Стивен Пинкер

Просвещение продолжается. В защиту разума, науки, гуманизма и прогресса

ENLIGHTENMENT NOW:

THE CASE FOR REASON, SCIENCE, HUMANISM, AND PROGRESS

STEVEN PINKER

Переводчики Галина Бородина, Светлана Кузнецова

Научный редактор Кирилл Мартынов, канд. филос. наук

Редактор Петр Фаворов

Издатель П. Подкосов

Руководитель проекта А. Тарасова

Корректоры О. Петрова, Е. Рудницкая, Е. Сметанникова

Арт-директор Ю. Буга

Компьютерная верстка М. Поташкин

© Steven Pinker, 2018

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2021

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Гарри Пинкеру (1928–2015), оптимисту Соломону Лопесу (2017–) и XXII веку

Эта книга издана в рамках программы «Книжные проекты Дмитрия Зимина» и продолжает серию «Библиотека «Династия». Дмитрий Борисович Зимин – основатель компании «Вымпелком» (Beeline), фонда некоммерческих программ «Династия» и фонда «Московское время». Программа «Книжные проекты Дмитрия Зимина» объединяет три проекта, хорошо знакомые читательской аудитории: издание научно-популярных переводных книг «Библиотека «Династия», издательское направление фонда «Московское время» и премию в области русскоязычной научно-популярной литературы «Просветитель».

Подробную информацию о «Книжных проектах Дмитрия Зимина» вы найдете на сайте ziminbookprojects.ru

Всякий, следующий добродетели, желает и другим людям того же блага, к которому сам стремится.

Бенедикт Спиноза

Все, что не противоречит законам природы, достижимо при наличии соответствующих знаний.

Дэвид Дойч

Список иллюстраций

Рис. 4–1. Эмоциональный настрой новостей, 1945–2010

Рис. 5–1. Ожидаемая продолжительность жизни, 1771–2015

Рис. 5–2. Детская смертность, 1751–2013

Рис. 5–3. Материнская смертность, 1751–2013

Рис. 5–4. Ожидаемая продолжительность жизни, Великобритания, 1701–2013

Рис. 6–1. Детская смертность от инфекционных заболеваний, 2000–2013

Рис. 7–1. Средняя энергетическая ценность дневного рациона, 1700–2013

Рис. 7–2. Задержка роста среди детей, 1966–2014

Рис. 7–3. Недоедание, 1990–2015

Рис. 7–4. Смертность из-за массового голода, 1860–2016

Рис. 8–1. Валовой мировой продукт, 1–2015

Рис. 8–2. ВВП на душу населения, 1600–2015

Рис. 8–3. Распределение доходов в мире, 1800, 1975 и 2015 годы

Рис. 8–4. Крайняя бедность (доля населения), 1820–2015

Рис. 8–5. Крайняя бедность (абсолютная численность), 1820–2015

Рис. 9–1. Международное неравенство, 1820–2013

Рис. 9–2. Всемирное неравенство, 1820–2011

Рис. 9–3. Неравенство в Великобритании и США, 1688–2013

Рис. 9–4. Социальные расходы бюджетов стран – членов Организации экономического сотрудничества и развития, 1880–2016

Рис. 9–5. Прирост доходов, 1988–2008

Рис. 9–6. Бедность в США, 1980–2016

Рис. 10–1. Население и рост населения Земли, 1750–2015 и прогноз до 2100 года

Рис. 10–2. Устойчивое развитие, 1955–2109

Рис. 10–3. Загрязнение, энергия и рост, США, 1970–2015

Рис. 10–4. Вырубка лесов, 1700–2010

Рис. 10–5. Разливы нефти, 1970–2016

Рис. 10–6. Охраняемые природные территории, 1900–2014

Рис. 10–7. Интенсивность выбросов углекислого газа (количество CO2 на один доллар ВВП), 1820–2014

Рис. 10–8. Выбросы углекислого газа, 1960–2015

Рис. 11–1. Войны великих держав, 1500–2015

Рис. 11–2. Смертность в результате боевых действий, 1946–2016

Рис. 11–3. Смертность в результате геноцида, 1956–2016

Рис. 12–1. Смертность в результате убийств, Западная Европа, США и Мексика, 1300–2015

Рис. 12–2. Смертность в результате убийств, 1967–2015

Рис. 12–3. Смертность в дорожно-транспортных происшествиях, США, 1921–2015

Рис. 12–4. Смертность пешеходов, США, 1927–2015

Рис. 12–5. Смертность в авиакатастрофах, 1970–2015

Рис. 12–6. Смертность в результате падений, пожаров, утоплений и отравлений, 1903–2014

Рис. 12–7. Смертность в результате несчастных случаев на рабочем месте, США, 1913–2015

Рис. 12–8. Смертность в результате стихийных бедствий, 1900–2015

Рис. 12–9. Смертность в результате удара молнии, США, 1900–2015

Рис. 13–1. Смертность в результате террористических актов, 1970–2015

Рис. 14–1. Демократия и авторитаризм, 1800–2015

Рис. 14–2. Права человека, 1949–2014

Рис. 14–3. Отмена смертной казни, 1863–2016

Рис. 14–4. Смертная казнь в США, 1780–2016

Рис. 15–1. Расистские, сексистские и гомофобные воззрения, США, 1987–2012

Рис. 15–2. Расистские, сексистские и гомофобные интернет-запросы, США, 2004–2017

Рис. 15–3. Преступления на почве ненависти, США, 1996–2015

Рис. 15–4. Изнасилования и бытовое насилие, США, 1993–2014

Рис. 15–5. Декриминализация гомосексуальности, 1791–2016

Рис. 15–6. Либеральные ценности во времени и по поколениям, развитые страны, 1980–2005

Рис. 15–7. Либеральные ценности в зависимости от времени (экстраполяция), культурные зоны мира, 1960–2006

Рис. 15–8. Насилие над детьми, США, 1993–2012

Рис. 15–9. Детский труд, 1850–2012

Рис. 16–1. Грамотность, 1475–2010

Рис. 16–2. Начальное образование, 1820–2010

Рис. 16–3. Средняя длительность обучения, 1875–2010

Рис. 16–4. Грамотность среди женщин, 1750–2014

Рис. 16–5. Прирост IQ, 1909–2013

Рис. 16–6. Благополучие в мире, 1820–2007

Рис. 17–1. Продолжительность рабочей недели, Западная Европа и США, 1870–2000

Рис. 17–2. Выход на пенсию, США, 1880–2010

Рис. 17–3. Удобства, бытовая техника и работа по дому, США, 1900–2015

Рис. 17–4. Стоимость освещения, Англия, 1300–2006

Рис. 17–5. Расходы на предметы первой необходимости, США, 1929–2016

Рис. 17–6. Свободное время, США, 1965–2015

Рис. 17–7. Стоимость авиаперелетов, США, 1979–2015

Рис. 17–8. Международный туризм, 1995–2015

Рис. 18–1. Удовлетворенность жизнью и доход, 2006

Рис. 18–2. Одиночество среди американских учащихся, 1978–2011

Рис. 18–3. Самоубийства, Англия, Швейцария и США, 1860–2014

Рис. 18–4. Счастье и увлекательность, США, 1972–2016

Рис. 19–1. Ядерное оружие, 1945–2015

Рис. 20–1. Поддержка популизма по поколениям, 2016

Предисловие

Вторая половина второго десятилетия третьего тысячелетия не кажется подходящим временем для публикации книги об исторической траектории прогресса и о том, что им движет. Когда я пишу эти строки, моей страной руководят люди, лелеющие весьма мрачный образ настоящего: «матери с детьми… не могут вырваться из нищеты; образовательная система… не дает нашим молодым замечательным учащимся необходимых знаний; преступность, банды и наркотики забирают много жизней»[1]. Мы находимся в состоянии «открытой войны», которая «расширяется и дает метастазы». Вина за этот кошмар возлагается на «глобальную систему власти», которая разъедает «духовные и нравственные основы христианства»[2].

По ходу повествования я покажу, что такая безрадостная оценка состояния дел в мире неверна. Не просто слегка неточна – она безнадежно ошибочна, как теория плоской земли, и полностью не соответствует действительности. Но эта книга – не о сорок пятом президенте США и его советниках. Я задумал ее за несколько лет до объявления Дональдом Трампом о своем намерении баллотироваться в президенты, и я надеюсь, что мой труд надолго переживет его администрацию. Идеи, подготовившие почву для избрания Трампа, на самом деле популярны среди интеллектуалов и обычных людей как правых, так и левых политических убеждений. Это и пессимизм относительно того направления, в котором движется мир, и циничное отношение к институтам модерна, и неспособность разглядеть высший смысл ни в чем, кроме религии. Я представлю другой взгляд на мир, взгляд, подкрепленный фактами и вдохновленный идеалами Просвещения: разумом, наукой, гуманизмом и прогрессом. Я надеюсь показать, что идеалы Просвещения не стареют и что сегодня они нужны нам, как никогда.

~

Социолог Роберт Мертон считал коллективизм, дух общего дела первостепенной научной добродетелью, наряду с универсализмом, бескорыстием и организованным скептицизмом[3]. Что ж, честь и хвала тем ученым, которые в духе общего дела делились со мною собранными ими данными, быстро и исчерпывающе отвечая на мои запросы. Прежде всего хочу поблагодарить Макса Роузера, основателя невероятно информативного сайта Our World in Data; без его великодушия и проницательности было бы невозможным обсуждение многих тем второй части книги, посвященной прогрессу. Хочу также выразить благодарность Мариану Тупи и сайту Human Progress, а также Оле Рослингу, Хансу Рослингу и сайту Gapminder – двум другим ресурсам, незаменимым для понимания того положения, в котором находится сейчас человечество. Ханс был для меня настоящим источником вдохновения, а его смерть в 2017 году стала трагедией для всех, кто верен разуму, науке, гуманизму и прогрессу.

Я благодарен всем специалистам по обработке и анализу данных, которым без конца надоедал, и организациям, собирающим и обновляющим эти данные. Это Карлин Боумэн, Дэниел Кокс (PRRI), Тамар Эпнер (Social Progress Index), Кристофер Фарисс, Челси Фоллетт (Human Progress), Эндрю Гелман, Яир Гитца, Эйприл Ингрэм (Science Heroes), Джилл Яноча (Bureau of Labor Statistics), Гейл Келч (US Fire Administration/FEMA), Алиана Колош (National Safety Council), Калев Литару (Global Database of Events, Language, and Tone), Монти Маршалл (Polity Project), Брюс Мейер, Бранко Миланович (World Bank), Роберт Мугга (Homicide Monitor), Пиппа Норрис (World Values Survey), Томас Ольшански (US Fire Administration/ FEMA), Эми Пирс (Science Heroes), Марк Перри, Тереза Петтерссон (Uppsala Conflict Data Program), Леандро Прадос да ла Эскосура, Стивен Рэйдлет, Ауке Рейпма (OECD Clio Infra), Ханна Ритчи (Our World in Data), Сет Стивенс-Давидовиц (Google Trends), Джеймс Салливан, Сэм Тауб (Uppsala Conflict Data Program), Кайла Томас, Дженнифер Трумен (Bureau of Justice Statistics), Джин Твендж, Бас Ван Ливен (OECD Clio Infra), Карлос Вилалта, Кристиан Вельцель (World Values Survey), Джастин Вулферс и Билли Вудворд (Science Heroes).

Дэвид Дойч, Ребекка Ньюбергер Голдстейн, Кевин Келли, Джон Мюллер, Розлин Пинкер, Макс Роузер и Брюс Шнайер прочли черновик книги и дали неоценимо полезные советы. Мне очень помогли эксперты, ознакомившиеся с отдельными главами или отрывками: Скотт Ааронсон, Леда Космидес, Джереми Инглэнд, Пол Эвальд, Джошуа Голдстейн, Энтони Грейлинг, Джошуа Грин, Сезар Идальго, Джоди Джексон, Лоуренс Краусс, Бранко Миланович, Роберт Мугга, Джейсон Немиров, Мэттью Нок, Тед Нордхаус, Энтони Пагден, Роберт Пинкер, Сьюзен Пинкер, Стивен Рэйдлет, Питер Скоблик, Мартин Селигман, Майкл Шелленбергер и Кристиан Вельцель.

Спасибо друзьям и коллегам, отвечавшим на мои вопросы или высказавшим важные замечания. В их числе Шарлин Адамс, Розалинд Арден, Эндрю Балмфорд, Николас Бомар, Брайан Боутвелл, Стюарт Бранд, Дэвид Бирн, Ричард Докинз, Дэниел Деннет, Грег Истербрук, Эмили-Роуз Истоп, Нильс Питер Гледич, Дженнифер Жакет, Барри Латцер, Марк Лилла, Карен Лонг, Эндрю Мак, Майкл Маккалоу, Хайнер Риндерманн, Джим Росси, Скотт Саган, Салли Сател и Майкл Шермер. Особая благодарность моим гарвардским коллегам Мазарину Банаджи, Мерсе Кросас, Джеймсу Энджеллу, Дэниелу Гилберту, Ричарду Макнолли, Кэтрин Сиккинк и Лоуренсу Саммерсу.

Я благодарю Рею Говард и Луз Лопес за их героические усилия по сбору, анализу и графическому отображению данных и Кихапа Йонга за выполненный им регрессионный анализ нескольких массивов данных. Я также благодарен Илавенил Суббиа за элегантный дизайн иллюстраций и за ее предложения по форме и содержанию книги.

Я глубоко благодарен моим редакторам, Венди Вульф и Томасу Пенну, и моему литературному агенту Джону Брокману за их рекомендации и поддержку на протяжении всей работы над книгой. Катя Райс осуществляет техническую редактуру уже восьмой моей книги, и я всякий раз учусь у нее секретам ремесла.

Особая благодарность моей семье: Розлин, Сьюзен, Мартину, Еве, Карлу, Эрику, Роберту, Крису, Джеку, Дэвиду, Яэль, Соломону, Даниэль и прежде всего Ребекке – моему наставнику и соратнику в защите идеалов Просвещения.

Часть I

Просвещение

Здравый смысл XVIII века, схвативший очевидные факты людских страданий и очевидные требования человеческой природы, подействовал на мир как душ морального очищения.

АЛЬФРЕД УАЙТХЕД

За те несколько десятков лет, что я выступаю с лекциями о языке, сознании и человеческой природе, мне задавали самые странные вопросы. Какой язык лучше всех? Мыслят ли устрицы и другие моллюски? Когда мы сможем загружать свое сознание в интернет? Разве ожирение – не форма насилия?

Но самый поразительный вопрос был задан мне после лекции, в которой я рассказывал об общепринятом среди ученых понимании мышления как упорядоченном процессе в тканях мозга. Одна студентка в аудитории подняла руку и спросила меня:

– Зачем мне жить?

По ее простодушному тону было понятно, что она не имеет суицидальных наклонностей и не иронизирует, но искренне хочет знать, как найти смысл и цель, если современная наука опровергла традиционные религиозные представления о бессмертной душе. Я вообще не считаю, что есть такая вещь, как глупые вопросы, и, к удивлению этой студентки, остальных слушателей и своему собственному в первую очередь, мне удалось сформулировать вполне достойный ответ. По моим воспоминаниям, несомненно неточным и приукрашенным задним числом, он был примерно таким.

Задавая этот вопрос, вы ищете рациональные основания для своих убеждений, а значит, пытаетесь найти и оправдать то, что для вас важно, следуя принципу разума. А разумных причин жить очень много!

Будучи разумным существом, вы обладаете способностью к процветанию. Вы можете развивать свое рациональное мышление, обучаясь и участвуя в спорах. Вы можете искать объяснения явлениям природы методами науки и пытаться понять человеческую природу через искусство и гуманитарное знание. Вы можете по максимуму использовать свою способность к удовлетворению и удовольствию, благодаря которой успешно размножались ваши предки и которой вы, таким образом, обязаны своим существованием. Вы можете посвятить себя постижению красоты и богатства мира природы и мира культуры. Вы – итог миллиардов лет, на протяжении которых жизнь воспроизводила саму себя, и теперь вы в свой черед можете заняться ее воспроизведением. Вы наделены способностью сопереживать: вы можете испытывать симпатию, любить, уважать, помогать, проявлять доброту – и наслаждаться взаимной благожелательностью с членами вашей семьи, друзьями и коллегами.

И поскольку разум подсказывает, что ничто из этого не свойственно исключительно вам, вы несете ответственность за то, чтобы обеспечить других тем, чего хотели бы для себя. Вы можете способствовать благополучию других разумных существ, трудясь на пользу жизни, здоровья, знаний, свободы, достатка, безопасности, красоты и мира. История показывает, что, когда мы сопереживаем другим и применяем свои способности для улучшения человеческой доли, мы видим прогресс в этом направлении, и вы можете способствовать этому прогрессу.

Рассуждения о смысле жизни не входят в типичные служебные обязанности профессора когнитивной науки, и я бы не осмелился ответить на вопрос этой студентки, если бы ответ основывался на моих узкоспециальных знаниях или на моем сомнительном жизненном опыте. Но тут я знал, что всего лишь воспроизвожу комплекс убеждений и ценностей, сформированных более чем за два века до меня и ныне актуальных как никогда, а именно идеалы Просвещения.

Принцип Просвещения, согласно которому рациональное мышление и сопереживание – это путь к процветанию человечества, может показаться очевидным, банальным и устаревшим. Я написал эту книгу, потому что понял, что это не так. Сейчас идеалы разума, науки, гуманизма и прогресса нуждаются в решительной защите как никогда прежде. Мы принимаем дары Просвещения как должное: новорожденных, которым предстоит прожить по восемьдесят лет, рынки, изобилующие едой, чистую воду, текущую по мановению руки, и по мановению же руки исчезающие отходы, таблетки против опасных инфекций, сыновей, которых не отправляют воевать, дочерей, которые могут спокойно гулять по улицам, критиков власти, которых не сажают в тюрьму и не расстреливают, знания и культуру всего мира в кармане рубашки. Но все это – достижения человечества, а не ниспосланные нам от рождения привилегии. В личных воспоминаниях многих читателей этой книги – как и в настоящем тех, кому выпало жить в менее благополучных уголках планеты, – война, нужда, болезни, невежество и угроза смерти естественным образом сопутствуют жизни. Нам известно, что страны могут легко скатиться обратно в это первобытное состояние, и потому мы пренебрегаем достижениями Просвещения на свой страх и риск.

За годы, прошедшие с тех пор, как я ответил на вопрос той девушки, жизнь часто напоминала мне о необходимости заново сформулировать идеалы Просвещения (которые еще называют идеалами гуманизма, «открытого общества», а также космополитического или классического либерализма). И дело не только в том, что я регулярно обнаруживал в своей почте схожие вопросы («Уважаемый профессор Пинкер, что бы вы посоветовали человеку, который руководствуется в жизни идеями из ваших книг и научных статей, воспринимая себя как собрание атомов, как механизм с ограниченными способностями к познанию, порожденный эгоистичными генами и существующий в пространственно-временном континууме?»), дело еще и в том, что, если мы забудем о масштабе человеческого прогресса, это грозит нам симптомами похуже, чем экзистенциальная тоска. Это может вызвать у людей циничное недоверие к институтам, вдохновленным Просвещением и служащим залогом прогресса, например к институту либеральной демократии или к организациям международного сотрудничества, и склонить их к атавистическим альтернативам.

Идеалы Просвещения – это продукт человеческого разума, но им всегда приходится бороться с другими компонентами человеческой природы: с преданностью своему племени, почитанием авторитетов, магическим мышлением, склонностью винить во всех бедах злоумышленников. Во втором десятилетии XXI века набрали силу политические движения, пророчащие своим обществам кошмарное антиутопическое будущее, уготованное для нас врагами, противостоять которым может только сильный лидер, способный повернуть свою страну вспять и сделать ее «снова великой». Этим движениям играют на руку идеи, которые разделяют с ними многие их самые ярые противники: идеи, что современные институты не оправдывают себя и что каждый аспект жизни находится во все более глубоком кризисе. Обе стороны сходятся в зловещем убеждении, что мир станет лучше, если избавится от этих институтов. Гораздо реже встречаются люди с позитивным взглядом, которые воспринимают мировые проблемы на фоне исторического прогресса и стремятся развивать его дальше, в свою очередь решая эти проблемы.

Если вы все еще не уверены, что гуманистическим идеалам Просвещения нужна решительная защита, вдумайтесь в слова Шираза Махера, исследователя радикальных исламистских движений: «Запад стесняется своих ценностей – он больше не выступает в защиту классического либерализма. Мы не уверены в этих ценностях. Нам за них неловко». Махер сравнивает такое отношение Запада с позицией ИГИЛ[4], которое «точно знает, за что борется», и эта уверенность «невероятно притягательна» – а уж ему-то виднее: раньше он был региональным руководителем джихадистской группировки «Хизб ут-Тахрир»[5][6].

Размышляя о либеральных идеалах в 1960-х годах вскоре после того, как они выдержали свое величайшее испытание, экономист Фридрих фон Хайек писал:

Чтобы старые истины сохраняли свое влияние на людские умы, их нужно формулировать заново, используя язык и понятия очередного поколения. Некогда яркие выражения постепенно изнашиваются и утрачивают конкретное значение. Стоящие за ними идеи могут оставаться такими же актуальными, как и прежде, но слова – даже если они описывают все еще существующие проблемы – утрачивают былую убедительность[7][8].

Эта книга – моя попытка заново сформулировать идеалы Просвещения, используя язык и понятия XXI века. Для начала я изложу общие принципы понимания человеческой природы в свете достижений современной науки: кто мы, откуда мы взялись, с какими трудностями сталкиваемся и как с ними справляемся. Большая часть книги посвящена защите этих идеалов методом, характерным для XXI века, – при помощи данных. Этот фактологический подход к изучению Просвещения как проекта показывает, что связываемые с ним надежды не были напрасными. Просвещение сработало – и это, возможно, величайшая из тех историй, о которых мы редко вспоминаем. А поскольку этот триумф настолько не воспет, лежащие в его основе идеалы разума, науки и гуманизма также не оценены по достоинству. Эти идеалы – отнюдь не навевающие скуку общие места. Напротив, современные интеллектуалы относятся к ним с равнодушием и скепсисом, а иногда даже с презрением. В этой книге я отстаиваю мнение, что, если их должным образом осмыслить, идеалы Просвещения оказываются волнующими, вдохновляющими и благородными, – что ради них стоит жить.

Глава 1

Имей мужество пользоваться собственным умом!

Что такое просвещение? Этим вопросом озаглавил свое эссе 1784 года Иммануил Кант. Просвещение для Канта – это «выход человека из состояния своего несовершеннолетия, в котором он находится по собственной вине»[9], его уход от «лености и трусости», от подчинения «положениям и формулам» религиозных или политических авторитетов[10]. Девизом просвещения он провозгласил фразу: «Имей мужество пользоваться собственным умом!», а его основополагающим принципом – свободу мысли и слова:

Никакая эпоха не может обязаться и поклясться поставить следующую эпоху в такое положение, когда для нее было бы невозможно расширить свои познания, избавиться от ошибок и вообще двигаться вперед в просвещении. Это было бы преступлением против человеческой природы, первоначальное назначение которой заключается именно в этом движении вперед[11].

В XXI веке схожую идею высказал физик Дэвид Дойч, выступив в защиту просвещения в своей книге «Начало бесконечности» (The Beginning of Infinity)[12]. Дойч утверждает, что, если мы будем иметь мужество пользоваться собственным умом, мы сможем достичь прогресса во всех областях науки, политики и морали:

Оптимизм (в том смысле, за который я выступаю) – это теория о том, что все неудачи, все зло обусловлено недостатком знаний… Проблемы неизбежны, потому что наши знания всегда будут бесконечно далеки от полноты. Некоторые проблемы трудны, но будет ошибкой путать сложные проблемы с теми, которые вряд ли кто-то решит. Проблемы можно решить, и каждое конкретное зло – это проблема, допускающая решение. Оптимистичная цивилизация открыта, ее не пугают новшества, а в ее основе лежат традиции критики. Ее институты продолжают совершенствоваться, а наиболее важные знания, которые они в себе несут, – это знания о том, как обнаруживать и устранять ошибки[13][14].

Что такое Просвещение?[15] На этот вопрос нет официального ответа, потому что эпоха, названная в эссе Канта, никогда не имела четких рамок вроде олимпийских церемоний открытия и закрытия, а ее постулаты не были перечислены в какой-нибудь клятве или символе веры. Традиционно эпохой Просвещения считают последние две трети XVIII века, хотя она логически вытекала из революции в науке и эпохи рационализма XVII века и перетекла в период расцвета классического либерализма в первой половине XIX века. Во времена, когда наука и географические открытия поставили под вопрос все общепринятые истины, память о кровопролитиях религиозных войн была еще свежа, а идеи и люди легко преодолевали государственные границы, мыслители Просвещения искали новое понимание человеческой природы. Для той эпохи было характерно поразительное изобилие порой противоречащих друг другу идей, но все они связывались воедино благодаря четырем темам: разуму, науке, гуманизму и прогрессу.

На первом месте всегда стоял разум. Рациональное мышление не подлежит сомнению. Как только вы начинаете рассуждать о том, зачем мы живем (или о любом другом вопросе), настаивая при этом, что ваши ответы – какими бы они ни были – разумны, или обоснованны, или истинны и потому другие люди тоже должны в них верить, вы автоматически соглашаетесь подчиниться требованиям рациональности и признаете, что ваши взгляды можно оценивать в соответствии с объективными стандартами[16]. Если что-то и объединяло всех мыслителей Просвещения, так это убеждение, что при познании мира нам необходимо активно применять критерии рациональности, а не прибегать к источникам заблуждений вроде веры, догмы, откровения, авторитета, благодати, харизмы, мистицизма, пророчества, видений, интуиции или толкования священных текстов.

Именно разум заставил большинство мыслителей Просвещения отказаться от веры в антропоморфного Бога, которого интересуют дела людей[17]. Путем рациональных рассуждений они выявили, что не существует надежных свидетельств реальности чудес, что авторам священных книг не было чуждо ничто человеческое, что природные явления происходят без оглядки на благополучие людей и что в разных культурах люди верят в разных, исключающих существование друг друга богов, которые с равной вероятностью могут оказаться плодом воображения. (Монтескье писал: «Если бы у треугольников был бог, они бы наделили его тремя сторонами».) Тем не менее не все мыслители Просвещения были атеистами. Некоторые были деистами (в противовес теистам) – они считали, что Бог запустил механизмы Вселенной, а затем отошел от дел, позволив ей развиваться в соответствии с законами природы. Другие были пантеистами – для них Бог был синонимом законов природы. Но мало кто из них верил в Бога-законодателя, чудотворца и отца из библейских преданий.

Многие современные писатели путают свойственную эпохе Просвещения веру в разум и нелепое утверждение, будто человек является абсолютно рациональным существом. Это не имеет ничего общего с исторической реальностью. Такие мыслители, как Кант, Спиноза, Томас Гоббс, Дэвид Юм и Адам Смит, были пытливыми психологами и хорошо отдавали себе отчет в иррациональности наших страстей и страхов. Они настаивали, что, только выставляя напоказ все обычные источники нашего безрассудства, мы можем надеяться победить его. Настойчивое применение разума необходимо именно потому, что привычные нам модели мышления не отличаются рациональностью.

Это подводит нас ко второму идеалу Просвещения – науке, способу отточить разум для познания мира. Революция в науке стала переворотом, масштабы которого сложно осознать сегодня, когда ее достижения стали повседневностью для большинства из нас. Историк Дэвид Вуттон напоминает о типичных представлениях образованного англичанина в 1600 году, накануне начала научной революции:

Он верит, что ведьмы способны вызвать бури, которые топят корабли в море… [Он] верит в оборотней, хотя в Англии они не водятся, – он знает, что их видели в Бельгии… Он не сомневается, что Цирцея действительно превратила спутников Одиссея в свиней. Он убежден, что мыши самопроизвольно зарождаются в скирдах соломы. Он верит в современных магов… Он видел рог единорога, но не самого единорога.

[Он] верит, что мертвое тело будет кровоточить в присутствии убийцы. Он верит в существование лезвийной мази – если смазать ею клинок, которым нанесена рана, эта рана заживет. Он верит, что форма, цвет и текстура растения определяют его лекарственные свойства, потому что Бог создал природу таким образом, чтобы ее могли истолковывать люди. Он верит, что можно превратить недрагоценный металл в золото, хотя сомневается в существовании человека, знающего, как это сделать. Он верит, что природа не терпит пустоты. Он верит, что радуга – это знамение Господа, а кометы предвещают беду. Он верит в существование вещих снов – нужно только правильно их истолковать. Разумеется, он верит, что Солнце и звезды делают один оборот вокруг Земли за двадцать четыре часа[18][19].

Через век и одну треть образованный потомок этого англичанина не будет верить ни во что из перечисленного. Это стало избавлением не только от невежества, но и от страха. Социолог Роберт Скотт отмечает, что в Средние века «вера во внешнюю силу, которая контролирует повседневную жизнь людей, вела к возникновению своего рода коллективной паранойи»:

Ливни, гром, молнии, порывы ветра, солнечные и лунные затмения, внезапные похолодания, периоды жары, засухи и землетрясения – все это виделось знаками и свидетельствами Божьего недовольства. Как следствие, суеверные страхи царили в любой области жизни. Море считалось обителью дьявола, а леса населяли хищные твари, людоеды, ведьмы, демоны и самые настоящие грабители и головорезы… С наступлением темноты мир тоже наполняли знамения всевозможных опасностей: кометы, метеоры, падающие звезды, лунные затмения, вой диких животных[20].

Этот отход от невежества и суеверий показал мыслителям Просвещения, насколько ошибочными могут быть общепринятые представления. Научные методы – скептицизм, фаллибилизм, открытость дискуссий и эмпирическая проверка – оказались парадигмой для получения надежных знаний.

Эти знания включают и наше понимание самих себя. Потребность в «науке о человеке» стала темой, объединившей мыслителей Просвещения, которые расходились во мнениях о многом другом, в том числе Монтескье, Юма, Смита, Канта, Николя де Кондорсе, Дени Дидро, Жана Д’Аламбера, Жан-Жака Руссо и Джамбаттисту Вико. Их вера в существование такого понятия, как универсальная человеческая природа, и в то, что ее можно изучать научными методами, сделала их пионерами наук, которым дадут названия только несколько веков спустя[21]. Они были когнитивными нейробиологами, пытавшимися объяснить мышление, эмоции и психопатию с точки зрения физических процессов в мозге. Они были эволюционными психологами, стремившимися понять жизнь в ее природном состоянии и выявить животные инстинкты, «присущие нашему естеству». Они были социальными психологами, писавшими о духовных переживаниях, которые нас сближают, и об эгоистичных страстях, которые отдаляют нас друг от друга, об ограниченности восприятия, из-за которой рушатся наши лучшие планы. Они были культурными антропологами, изучавшими свидетельства путешественников и первооткрывателей, накапливая данные и о человеческих универсалиях, и о различиях в традициях и нормах народов мира.

Идея универсальности человеческой природы подводит нас к третьей теме – гуманизму. Мыслители эпох рационализма и Просвещения видели острую необходимость в светском обосновании морали, поскольку их преследовала историческая память о веках религиозного насилия: о крестовых походах, деятельности инквизиции, охоте на ведьм и европейских религиозных войнах. Они заложили основу той системы взглядов, которую мы сейчас называем гуманизмом и которая ставит благополучие отдельно взятых мужчин, женщин и детей выше славы племени, расы, нации или конфессии. Именно индивидуумы, а не группы, обладают сознанием – способностью чувствовать радость и боль, счастье и горе. Как бы мы ни определяли гуманизм – как стремление к наибольшему благополучию для наибольшего числа людей или же как категорический императив воспринимать человека как цель, а не средство, – именно универсальная способность каждого человека страдать и процветать, считали мыслители Просвещения, требует от нас ответов на вопросы морали.

К счастью, человеческая природа подготовила нас к этим вопросам. Ведь мы наделены даром сопереживания, который в то время называли также благожелательностью, жалостью и состраданием. Раз мы вообще способны сопереживать другим, ничто не мешает нашему сопереживанию распространяться не только на семью или на племя, но и на все человечество, тем более что разум подсказывает нам, что ни у нас самих, ни у каких-либо групп, к которым мы принадлежим, не может быть никаких уникальных черт, делающих нас особо заслуживающими сопереживания[22]. Мы сталкиваемся с необходимостью принять космополитизм и признать себя гражданами мира[23].

Гуманистический склад ума привел мыслителей Просвещения к порицанию не только религиозного насилия, но и не связанной с религией жестокости своего времени, в том числе рабовладения, деспотизма, смертной казни за мелкие преступления вроде магазинных краж или браконьерства, а также садистских наказаний, таких как порка, отсечение рук, сажание на кол, выпускание кишок, колесование и сожжение на костре. Просвещение иногда называют гуманистической революцией, потому что оно положило конец варварским практикам, существовавшим в самых разных цивилизациях на протяжении тысячелетий[24].

Что, если не отмену рабства и жестоких наказаний, стоит называть прогрессом? Это подводит нас к четвертому идеалу Просвещения. Благодаря использованию науки для более глубокого понимания мира и расширению круга сопереживания с помощью рационального мышления и космополитизма, человечество оказалось способно к прогрессу в интеллектуальной и нравственной сфере. Оно больше не должно было ни мириться с бедствиями и иррациональностью настоящего, ни пытаться вернуться в утраченный золотой век.

Веру эпохи Просвещения в прогресс не стоит путать со свойственной романтизму XIX века верой в мистические силы и законы, в диалектические конфликты, логику событий, предначертанность судьбы, чередование эпох и силы эволюции, которые неуклонно ведут человечество выше и дальше по направлению к утопии[25]. Как следует из замечания Канта о расширении познаний и избавлении от ошибок, просвещенческое видение прогресса было куда более прозаичным и сочетало в себе рациональность и гуманизм. Если мы обращаем внимание на то, как работают наши законы и обычаи, ищем способы их улучшить, пробуем эти способы и продолжаем использовать те из них, которые идут на пользу людям, мы постепенно сможем сделать мир лучше. Сама наука точно так же ползет вперед, непрерывно чередуя выдвижение гипотез и их экспериментальную проверку, и это ее безостановочное движение, нивелирующее частные ошибки и неудачи, доказывает возможность прогресса.

Идеал прогресса также не стоит путать со стремлением XX века перестроить общество для удобства технократов и энтузиастов всеобщего планирования, которое политолог Джеймс Скотт называет «авторитарным высоким модернизмом»[26]. Это движение отрицало существование человеческой природы с ее неопрятными потребностями в красоте, природе, традиции и социальной близости[27]. Модернисты разрабатывали проекты по обновлению городской среды «с чистой скатерти», где на смену кипящим жизнью жилым кварталам приходили скоростные шоссе, многоэтажки, открытые всем ветрам площади и архитектура брутализма. «Человечество возродится, – предвещали они. – Каждый человек будет жить в упорядоченной взаимосвязи с целым»[28]. Иногда к подобным начинаниям применяли слово «прогресс», но употреблять его в этом контексте можно только с иронией: «прогресс», не ведомый гуманизмом, не есть прогресс.

С точки зрения Просвещения прогресс не имел целью изменить человеческую природу; главным образом он касался человеческих институтов. Созданные людьми системы, такие как правительство, законы, рынки и международные организации, – вот очевидная мишень для попыток улучшить долю человека при помощи разума.

При таком образе мышления правительство – это не самодержавная власть волею Божьей, не синоним «общества» и не зримое воплощение духа нации, религии или расы. Оно – изобретение человека, исподволь принимаемое всеми в соответствии с социальным контрактом и призванное улучшать благосостояние граждан путем координации их действий и противодействия эгоистическим решениям, которые кажутся заманчивыми отдельным членам общества, но при этом вредны для всех остальных. Как говорится в самом известном шедевре Просвещения, Декларации независимости США, для того чтобы обеспечить право человека на жизнь, свободу и стремление к счастью, людьми учреждаются правительства, черпающие свои законные полномочия из согласия управляемых.

В полномочия правительства входит и назначение наказаний, так что такие авторы, как Монтескье, Чезаре Беккариа и отцы-основатели США, по-новому взглянули на право правительства причинять вред своим гражданам[29]. Уголовное наказание, утверждали они, не имеет своей задачей вершить надмирное правосудие, но является частью стимулирующей структуры, которая препятствует антиобщественным поступкам, не причиняя большего страдания, чем то, от которого оно ограждает. Таким образом, причина, по которой наказание должно соответствовать преступлению, состоит не в уравновешивании неких мистических весов справедливости, но в том, чтобы остановить преступника на мелком преступлении прежде, чем он перейдет к более серьезным. Жестокие наказания, «заслужены» ли они в каком-то смысле или нет, не эффективнее в предотвращении ущерба, чем умеренная, но максимально неотвратимая санкция; кроме того, они снижают чувствительность посторонних наблюдателей к насилию и ожесточают общество, которое их практикует.

Деятели Просвещения первыми занялись и рациональным анализом достатка. В первую очередь их заинтересовало не распределение богатства среди населения, но предшествующий этому вопрос о том, откуда вообще берется богатство[30]. Адам Смит, развивая идеи французских, голландских и шотландских авторов, отмечал, что изобилие полезных товаров не может возникнуть благодаря усилиям отдельного крестьянина или ремесленника. Изобилие требует совместной работы целого сообщества специалистов, каждый из которых учится делать свое дело максимально эффективно, и все они дополняют друг друга, обмениваясь плодами своей изобретательности, навыков и усилий. В знаменитом примере Смит рассчитал, что отдельный работник может изготовить в лучшем случае одну булавку в день, тогда как на мануфактуре, где «один рабочий тянет проволоку, другой выпрямляет ее, третий обрезает, четвертый заостряет конец, пятый обтачивает один конец для насаживания головки»[31], каждый производит в день почти по пять тысяч.

Специализация работает только на рынке, который позволяет специалистам обмениваться своими товарами и услугами, и Смит объяснял, что экономическая деятельность – это форма взаимовыгодного сотрудничества (игра с положительной суммой, выражаясь современным языком): каждый получает нечто, что для него более ценно, чем то, что он отдает. В ходе добровольного обмена люди приносят пользу другим, получая при этом пользу сами; как писал Смит, «не от благожелательности мясника, пивовара или булочника ожидаем мы получить свой обед, а от соблюдения ими своих собственных интересов. Мы обращаемся не к их гуманности, а к их эгоизму». Он не имел в виду, что люди безнадежно эгоистичны или что им следует такими быть; напротив, он был одним из самых проницательных в истории исследователей человеческой способности к сопереживанию. Он имел в виду лишь то, что в условиях рынка любая склонность людей заботиться о своих семьях и себе самих может идти на пользу всем.

Обмен может сделать общество не только богаче, но и безопаснее, поскольку на эффективном рынке вещи дешевле покупать, чем воровать, а другие люди представляют для тебя большую ценность живыми, чем мертвыми. (Как несколько веков спустя писал экономист Людвиг фон Мизес, «если портной идет войной на пекаря, то с этого момента он должен печь себе хлеб самостоятельно»[32].) Многие мыслители Просвещения, в том числе Монтескье, Кант, Вольтер, Дидро и аббат Сен-Пьер, были сторонниками идеала doux commerce, «доброй торговли»[33]. Отцы-основатели США – Джордж Вашингтон, Джеймс Мэдисон и в особенности Александр Гамильтон – разрабатывали институты нового государства с расчетом создать условия для такой торговли.

Это подводит нас к еще одному идеалу Просвещения – миру. Войны были настолько обычным явлением в истории, что естественно было видеть их неотъемлемой частью человеческой природы, а всеобщий мир – возможным только после второго пришествия Христа. Но теперь войну начали воспринимать не как ненавистную божественную кару, которую нужно просто терпеть, и не как славное состязание, в котором необходимо одержать победу, а потом воспеть ее, но как практическую проблему, с которой можно бороться и однажды ее решить. В трактате «К вечному миру» Кант перечислил меры, которые могли бы помешать правителям втягивать свои страны в войны[34]. Помимо международной торговли, он видел решение в представительных республиках (или демократиях, как мы бы назвали их сейчас), взаимной открытости, международном праве, запрещающем вторжения и вмешательство во внутренние дела других стран, свободе путешествий и иммиграции, а также в создании федерации государств для урегулирования разногласий между ними.

При всей дальновидности отцов-основателей, мыслителей и философов, эта книга – не гимн эпохе Просвещения. Все эти люди были мужчинами и женщинами своего времени – XVIII века. Среди них попадались расисты, сексисты, антисемиты, рабовладельцы и дуэлянты. Некоторые волновавшие их вопросы мы почти не в состоянии понять, а помимо гениальных идей, им приходили в голову и весьма безумные. Что еще важнее в контексте этой книги, они родились слишком рано, чтобы оценить некоторые ключевые особенности современного видения реальности.

При этом они сами первыми бы это и признали. Если ты прежде всего ценишь разум, тебе важнее последовательность в мышлении, а не личности мыслителей. А если ты предан идее прогресса, ты понимаешь, что твои знания заведомо не полны. Заслуги мыслителей Просвещения нисколько не умаляет тот факт, что они не имели представления о некоторых известных нам важнейших идеях, касающихся судьбы человечества и природы прогресса. Я имею в виду идеи энтропии, эволюции и информации.

Глава 2

Энтро, эво, инфо

Первая ключевая особенность современного понимания судьбы человечества – это концепция энтропии, или беспорядка, которая впервые возникла в физике XIX века, а в современном виде была сформулирована физиком Людвигом Больцманом[35]. Второе начало термодинамики гласит, что в изолированной системе (то есть в той, которая не взаимодействует с окружающей средой) энтропия никогда не уменьшается. (Первое начало гласит, что энергия сохраняется; третье – что температура абсолютного нуля недостижима.) Изолированные системы неуклонно становятся менее упорядоченными, менее организованными, менее способными к достижению интересных или полезных результатов – до тех пор, пока не скатываются в серое, безликое и однородное равновесие, в котором и остаются.

В своей первоначальной формулировке второе начало описывало процесс, в котором полезная энергия в виде разницы температур между двумя телами неизбежно рассеивается в ходе перетекания тепла от более нагретого к более холодному телу. (Как пели Майкл Фландерс и Дональд Сванн, «от холодного к горячему тепла не передать – ты можешь попытаться, но лучше сил не трать».) Чашка кофе, если только не поставить ее на электроплитку, со временем остынет. Когда в топке парового двигателя заканчивается уголь, остывший пар под поршнем больше не сдвинет его с места, потому что нагревшийся пар и воздух с противоположной стороны будут давить с равной силой.

Как только стало понятно, что тепло – это не невидимая жидкость, а энергия движущихся молекул и что разница между температурами двух тел – это разница между средними скоростями их молекул, возникла более общая, статистическая версия и концепции энтропии, и самого второго начала. Теперь макроскопический порядок можно было охарактеризовать как набор всех различных микросостояний системы (в изначальном примере с теплом это все возможные скорости и положения всех молекул обоих тел). Среди этих состояний те, что мы обычно считаем полезными (например, состояния, когда одно из тел теплее другого, то есть средняя скорость молекул в одном теле выше средней скорости молекул в другом), составляют лишь малую часть из всех возможных, тогда как беспорядочные или бесполезные состояния (при которых тела имеют одинаковую температуру, то есть средние скорости их молекул равны) составляют подавляющее большинство. Отсюда следует, что любая пертурбация в системе, будь то случайное колебание ее частей или пинок из внешней среды, по теории вероятности сдвинет систему в сторону беспорядка и бесполезности – не потому, что природа стремится к беспорядку, но потому, что беспорядочных состояний гораздо больше, чем упорядоченных. Если вы оставите без присмотра замок из песка, назавтра его уже не будет, потому что ветер, волны, чайки и дети непрестанно двигают песчинки, а количество непохожих на замок комбинаций песчинок несравнимо больше количества похожих. Я буду часто ссылаться на эту статистическую версию второго начала, которая относится не только к выравниванию температур, но и в целом к возрастанию неупорядоченности, называя ее законом энтропии.

Какое отношение энтропия имеет к человеческим делам? Жизнь и счастье зависят от бесконечно малого количества упорядоченных комбинаций материи среди астрономического числа прочих возможностей. Наши тела – крайне маловероятные сочетания молекул, которые поддерживают свою упорядоченность благодаря другим крайне маловероятным явлениям: нас может питать ограниченный ряд веществ, ограниченное число материалов в ограниченном количестве форм могут служить нам одеждой, жилищем или топливом для перемещения предметов по нашему желанию. Гораздо больше встречающихся на Земле комбинаций материи не имеют для нас никакой практической пользы, поэтому, когда вещи меняются не по воле человека, скорее всего, они меняются к худшему. В повседневной жизни закон энтропии часто проскальзывает в выражениях вроде «рассыпаться в прах», «время все перемелет», «дерьмо случается», «все, что может пойти не так, пойдет не так» и (как говорил знаменитый конгрессмен от штата Техас Сэм Рэйберн) «любой болван может развалить сарай, а новый построить под силу только плотнику».

В глазах ученых второе начало объясняет отнюдь не только неурядицы повседневной жизни. Оно составляет основу нашего понимания Вселенной и места человека в ней. В 1928 году физик Артур Эддингтон писал:

Закон о возрастании энтропии, на мой взгляд, занимает главенствующее место среди законов природы. Если кто-то скажет вам, что ваша любимая теория строения Вселенной не согласуется с уравнениями Максвелла, тем хуже для уравнений Максвелла. Если окажется, что ваша теория не подтверждается наблюдениями, – что ж, экспериментаторы иногда ошибаются. Но, если ваша теория противоречит второму началу термодинамики, надежды больше нет: остается только признать унизительное поражение[36].

В своей знаменитой кембриджской лекции 1959 года, опубликованной под названием «Две культуры и научная революция», ученый и писатель Чарльз Перси Сноу так отзывался о презрительном отношении к науке среди образованных британцев того времени:

Множество раз мне приходилось бывать в обществе людей, которые по нормам традиционной культуры считаются высокообразованными. Обычно они с большим пылом возмущаются литературной безграмотностью ученых. Как-то раз я не выдержал и спросил, кто из них может объяснить, что такое второе начало термодинамики. Ответом было молчание или отказ. А ведь задать этот вопрос ученому значит примерно то же самое, что спросить у писателя: «Читали ли вы Шекспира?»[37][38]

Химик Питер Эткинс в своей книге «Четыре закона, которые движут Вселенной» (Four Laws That Drive the Universe) под одним из вынесенных в заголовок законов имел в виду второе начало термодинамики. В более близкой мне области недавняя статья эволюционных психологов Джона Туби, Леды Космидес и Кларка Барретта об основах науки о разуме получила название «Второе начало термодинамики – это первое начало психологии»[39].

Откуда столько благоговения перед вторым началом? С точки зрения космического порядка оно определяет судьбу Вселенной и главную цель жизни, сознания и человеческих усилий: использовать энергию и знания, чтобы бороться с натиском энтропии и создавать островки благотворного порядка. С более приземленной точки зрения ответ может быть поконкретнее, но сначала мне необходимо ввести две другие фундаментальные идеи.

~

На первый взгляд, закон энтропии предполагает обескураживающую картину прошлого и мрачные перспективы в будущем. В момент своего зарождения в Большом взрыве Вселенная находилась в состоянии низкой энтропии при немыслимо высокой концентрации энергии. C тех пор дело шло под гору: Вселенная понемногу превращается в разреженную кашицу из равномерно распределенных в пространстве частиц и продолжит делать это и в будущем. В реальности, разумеется, Вселенная, какой мы ее застали, отнюдь не однородная масса. Ее монотонность оживляют галактики, планеты, горы, облака, снежинки и самые разные формы флоры и фауны, включая нас с вами.

Одна из причин, почему во Вселенной так много всего интересного, заключается в так называемых процессах самоорганизации, которые позволяют возникать ограниченным областям порядка[40]. Когда в систему поступает энергия и эта система начинает рассеивать энергию, наращивая энтропию, она может на время задержаться в упорядоченной и даже красивой конфигурации вроде сферы, спирали, звезды, вихря, волны, кристалла или фрактала. Тот факт, что мы находим эти конфигурации красивыми, кстати сказать, наводит на мысль, что красота все же существует не только в глазах смотрящего. Такая эстетическая реакция мозга может быть признаком заложенной в нас природой восприимчивости к противостоящим энтропии факторам.

Однако в природе присутствует и иная требующая объяснения упорядоченность: не изящная симметрия и ритмичность материального мира, но функциональное устройство живых организмов. Они состоят из органов с их разнородными частями, которые невероятными образом сформированы и соединены между собой так, чтобы обеспечивать процессы, поддерживающие в организме жизнь (то есть потребление энергии и противодействие нарастанию энтропии)[41].

Обычно сложность биологических систем иллюстрируют примером глаза, но я хочу продемонстрировать ее на примере моего второго самого любимого органа чувств. В человеческом ухе есть эластичная перепонка, которая вибрирует под действием малейшего колебания воздуха, костяной рычаг, который увеличивает силу вибрации, поршень, который передает вибрации в жидкость в длинном канале (удачно закрученном так, чтобы умещаться в стенке черепа), сужающаяся мембрана, которая тянется вдоль всего канала и физически раскладывает звуковые волны на гармонические составляющие, а также совокупность клеток с крошечными волосками, которые выгибаются вперед и назад под действием вибрации, посылая череду электрических импульсов в мозг. Невозможно объяснить, почему все эти мембраны, кости, жидкости и волоски расположены таким маловероятным образом, не приняв во внимание, что именно такое устройство позволяет мозгу воспринимать упорядоченные звуки. Даже мясистое внешнее ухо (асимметричное и по вертикали, и по горизонтали, со всеми его складками и желобками) имеет именно ту форму, благодаря которой направляет проходящий через него звук таким образом, что мозг способен распознать, где находится то, что шумит, – внизу или вверху, спереди или сзади.

Организмы изобилуют этими маловероятными конфигурациями плоти вроде глаз, ушей, сердец и желудков, каждая из которых прямо-таки требует объяснения. До 1859 года, когда Чарльз Дарвин и Альфред Рассел Уоллес нашли такое объяснение, разумно было полагать, что все это – дело умелых рук всевышнего проектировщика. Возможно, в том числе и по этой причине многие мыслители Просвещения были скорее деистами, нежели рьяными атеистами. Дарвин и Уоллес сделали проектировщика ненужным. Как только физические и химические процессы самоорганизации порождают конфигурацию материи, которая способна воспроизводить саму себя, ее копии начинают копироваться, что, в свою очередь, ведет к появлению копий копий, и так далее по экспоненте. Самовоспроизводящиеся системы должны конкурировать между собой за материю для создания копий и энергию для процесса копирования. А поскольку по закону энтропии никакое копирование не совершенно, в его ходе будут возникать ошибки, и, хотя большинство таких ошибок-мутаций пойдут системе во вред (вновь энтропия), иногда слепая удача породит ошибку, с которой система сможет воспроизводиться более эффективно и вытеснит всех конкурентов. Поскольку ошибки, которые идут на пользу стабильности и скорости копирования, накапливаются от поколения к поколению, такая самовоспроизводящаяся система – мы называем их организмами – в итоге будет оставлять впечатление, будто она изначально проектировалась с расчетом на выживание и размножение в будущем, хотя на самом деле она лишь сохраняла те ошибки копирования, которые способствовали выживанию и размножению в прошлом.

Креационисты зачастую искажают смысл второго начала термодинамики, утверждая, что биологическая эволюция как возрастание упорядоченности со временем физически невозможна. Они опускают важное уточнение: «в изолированной системе». Организмы – открытые системы: они получают энергию от солнца, из пищи или глубинных гидротермальных источников и используют ее, чтобы создать в своих телах и жилищах временные очаги упорядоченности, в свою очередь выбрасывая в окружающую среду тепло и отходы, увеличивающие неупорядоченность в мире в целом. Использование организмами энергии для поддержания своей целостности под натиском энтропии – это современное толкование принципа конатуса (импульса или усилия), который Спиноза формулировал как «стремление к тому, чтобы утвердиться и совершенствоваться в своем бытии» и который в эпоху Просвещения стал основой для нескольких теорий жизни и сознания[42].

Неотменяемая необходимость высасывать энергию из окружающей среды является причиной одной из трагедий живых существ. В то время как растения могут нежиться в лучах солнца, а некоторые морские существа – питаться химическим бульоном, который извергается из трещин в дне океана, животные рождены эксплуататорами: им приходится тяжким трудом добывать энергию из тел растений и других животных, поедая их. Тем же самым заняты вирусы, бактерии и прочие патогены и паразиты, терзающие тела изнутри. За исключением плодов, все, что мы называем «едой», является частями тела или запасами энергии других организмов, которые с радостью оставили бы эти сокровища себе. Природа – это война, и многое из того, что привлекает наше внимание в природном мире, – это гонка вооружений. Животные-жертвы защищаются посредством раковин, иголок, клешней, рогов, ядовитых желез, камуфляжа, способности летать и просто постоять за себя; растения вооружены шипами, кожурой, корой и тканями, пропитанными раздражающими и ядовитыми веществами. Животные вырабатывают приемы нападения, способные преодолеть эти защитные приспособления: у плотоядных есть скорость, когти и орлиная зоркость, а у травоядных – приспособленные для измельчения зубы и печень, расщепляющая натуральные яды.

~

Мы подходим к третьей ключевой особенности – информации[43]. Информацию можно понимать как снижение энтропии; это тот компонент, который отличает упорядоченную, структурированную систему от огромного числа систем беспорядочных и бесполезных[44]. Представьте себе страницы случайных символов, набранные на пишущей машинке обезьяной, или помехи в динамике радиоприемника, настроенного на частоту между станциями, или россыпь пикселей на экране компьютера при открытии поврежденного графического файла. Каждый из этих объектов может принять триллионы различных форм, и каждая из этих форм будет такой же скучной, как предыдущая. А теперь представьте, что эти приборы контролирует некий сигнал, выстраивающий символы, звуковые волны или пиксели в последовательность, которая соответствует какому-то явлению реального мира: Декларации независимости США, первым тактам песни Hey, Jude или коту в темных очках. В таком случае мы говорим, что сигнал передает информацию о декларации, песне или коте[45].

Объем информации, содержащейся в некой последовательности, зависит от того, насколько детально наше восприятие мира. Если бы нас волновала точная очередность символов, напечатанных обезьяной, или точная разница между двумя шумовыми всплесками, или точное расположение пикселей на конкретном дисплее с помехами, тогда мы бы сказали, что каждая из этих последовательностей несет столько же информации, сколько остальные. Интересные последовательности в таком случае несли бы даже меньше информации, потому что, когда смотришь на одну их часть (например, запятую), ты можешь угадать и другие (например, следующий за ней пробел) без помощи сигнала. Однако чаще всего мы сваливаем в одну кучу огромное большинство невнятных комбинаций, считая их одинаково скучными, и отделяем от них те немногие, которые соответствуют чему-то еще. С этой точки зрения фотография кота несет больше информации, чем россыпь пикселей, поскольку ее дурацкий смысл выделяет редкую упорядоченную комбинацию из огромного числа в равной степени неупорядоченных. Когда мы говорим, что Вселенная упорядочена, а не хаотична, мы имеем в виду, что она содержит информацию именно в таком понимании. Некоторые физики возводят информацию в ранг одной из базовых составляющих Вселенной наряду с материей и энергией[46].

Информация – это именно то, что накапливается в геноме в процессе эволюции. Последовательность оснований в молекуле ДНК соответствует последовательностям аминокислот в белках, из которых состоит тело организма, и эта последовательность сложилась в процессе уменьшения энтропии предков данного организма – формирования тех маловероятных конфигураций, которые позволяли им поглощать энергию, расти и размножаться.

Кроме того, информацию на протяжении всей жизни организма собирает его нервная система. Когда ухо преобразует звуки в нервные импульсы, два этих физических процесса – вибрация воздуха и диффузия ионов – не имеют между собой ничего общего. Но, благодаря корреляции между ними, определенная активность нейронов в мозге животного содержит информацию об определенном звуке во внешнем мире. Далее информация может переходить из электрической формы в химическую и обратно, пересекая синапсы между соседними нейронами, но при всех этих физических трансформациях сама она сохраняется неизменной.

Важнейшее открытие теоретической нейробиологии XX века заключалось в том, что нейронная сеть может не только хранить информацию, но и преобразовывать ее так, что это позволяет нам объяснить интеллектуальные способности мозга. Два входных нейрона могут быть соединены с выходным нейроном таким образом, что соотношения между их импульсами будут соответствовать логическому оператору, например И, ИЛИ и НЕ, или статистическому решению, принятому с учетом значимости входных данных. Это дает нейронной сети способность к обработке информации, то есть вычислениям. При достаточно большом размере сети, построенной из таких логических и статистических контуров (а в мозге с его миллиардами нейронов есть где развернуться), мозг может вычислять сложные функции, что является первым условием для умственной деятельности. Мозг может обрабатывать получаемую им от органов чувств информацию об окружающем мире, копируя действие законов, по которым живет реальный мир, что позволяет нам выводить полезные суждения и прогнозы[47]. Внутренние образы, которые надежно коррелируют с состояниями реального мира и участвуют в формировании суждений, чаще всего позволяющих перейти от верных предположений к верным выводам, можно назвать знанием[48]. Мы говорим, что человек знает, что такое дрозд, если мысль «дрозд» возникает в его сознании, когда он видит дрозда, и если он способен прийти к умозаключению, что это такая птица, которая появляется по весне и таскает червей из земли.

Возвращаясь к эволюции: мозг, который благодаря информации в своем геноме способен обрабатывать информацию, поступающую от органов чувств, может оптимизировать поведение животного для поглощения энергии и сопротивления энтропии. Например, он может установить правило: «Если оно пищит, гонись; если оно лает, спасайся бегством».

Погоня и побег, однако, представляют собой не просто последовательность сокращений мышц – это целенаправленные действия. В ходе погони в зависимости от обстоятельств требуется бежать, карабкаться, перепрыгивать или лежать в засаде (главное – чтобы это повышало шансы схватить добычу), а спасаясь от кого-то – прятаться, замирать и лавировать. Это подводит нас к еще одной эпохальной идее XX века, которую называют кибернетикой, концепцией обратной связи или теорией управления. Эта идея объясняет, почему физическая система может производить впечатление телеологической, то есть направляемой определенной задачей или целью. Все, что ей для этого нужно, – это возможность оценивать собственное состояние и состояние окружающей среды, наличие представления о своем целевом состоянии (то, чего она «хочет», чего она «добивается»), способность вычислять разницу между текущим состоянием и целевым, а также набор доступных ей действий, каждому из которых сопоставлен его ожидаемый результат. Если система устроена так, что она выбирает действия, которые обычно уменьшают разницу между текущим состоянием и целевым, можно сказать, что она стремится к цели (а если мир оказывается достаточно предсказуемым, то и достигает ее). Естественный отбор открыл этот принцип в форме гомеостаза, благодаря которому наши тела, к примеру, регулируют свою температуру дрожью или потоотделением. Когда тот же принцип открыли люди, они применили его для разработки аналоговых систем вроде термостатов и круиз-контроля, а затем и цифровых систем вроде шахматных программ и автономных роботов.

Принципы информации, вычисления и управления перебрасывают мост через пропасть, отделяющую физический мир причины и следствия от интеллектуального мира знания, мышления и цели. Утверждение, что идеи могут менять мир, не просто риторическая фигура – это факт физического устройства человеческого мозга. Мыслители Просвещения догадывались, что мысль представляет собой некое материальное явление, – они сравнивали идеи с отпечатками на воске, колебаниями струны или волнами от проплывающей лодки. А некоторые, как Гоббс, предполагали, что «рассуждение есть не что иное, как подсчитывание», то есть вычисление. Однако до того, как концепции информации и вычисления прояснились, некоторым из них казалось разумным говорить о дуализме души и тела, приписывая интеллектуальную жизнь некой нематериальной душе (точно так же, как до прояснения концепции эволюции разумно было быть креационистом и приписывать устройство природы замыслу всевышнего проектировщика). Подозреваю, это еще одна причина, почему многие мыслители Просвещения были деистами.

Разумеется, вполне естественно сомневаться в том, что ваш телефон в самом деле «знает» ваш любимый номер, что ваш навигатор действительно «продумывает» наилучший маршрут или что ваш робот-пылесос искренне «старается» подмести пол. Однако по мере того, как системы обработки информации все совершенствуются, их представления о мире обогащаются, их цели выстраиваются во все более длинные иерархические цепочки из вложенных подцелей, а их направленные на достижение этих целей действия становятся все более разнообразными и все менее предсказуемыми – отказ это признавать начинает смахивать на человеческий шовинизм. (Вопрос о том, объясняют ли информация и вычисление сознание в дополнение к знанию, мышлению и цели, я рассмотрю в последней главе.)

Человеческий интеллект остается главным ориентиром для искусственного, а вид Homo sapiens отличает от других видов то, что наши предки вложились в развитие более крупного мозга, который собирал больше информации о мире, осмыслял его более сложным образом и совершал больше различных действий для достижения своих целей. Люди заняли когнитивную нишу, которую также называют культурной нишей и нишей охотников-собирателей[49]. Эта ниша подразумевала наличие нескольких новых механизмов адаптации, в том числе способность оперировать ментальными моделями мира и прогнозировать исход новых для особи поступков, способность сотрудничать с другими, что позволило группам людей добиваться того, что было не под силу одному, а также наличие языка, который дал людям возможность координировать свои действия и накапливать плоды общего опыта в виде наборов навыков и норм, именуемых культурой[50]. Такие вложения позволили ранним гоминидам преодолеть защиту широкого ряда растений и животных, пожав тем самым богатый урожай энергии для подпитки своего растущего мозга, а следовательно, получать еще больше знаний и добывать еще больше энергии. Хорошо изученное танзанское племя охотников-собирателей хадза живет в той же экосистеме, где впервые возникли современные люди, и, вероятно, ведет примерно тот же образ жизни; хадза извлекают около 3000 калорий на человека в день из более чем 880 видов растений и животных[51]. Они формируют свое меню с исключительно человеческой изобретательностью: убивают крупных животных при помощи отравленных стрел, собирают мед, выкуривая пчел из ульев, и увеличивают питательную ценность мяса и клубней посредством термической обработки.

Энергия, направляемая знанием, – это секрет нашего успешного противостояния энтропии, и новые достижения в добыче энергии означают новые достижения в улучшении человеческой доли. Изобретение земледелия и скотоводства примерно 10 000 лет назад во много раз увеличило доступную калорийность окультуренных растений и одомашненных животных, освободило некоторых членов общества от необходимости заниматься охотой и собирательством и в конечном итоге сделало возможной роскошь писать, мыслить и накапливать идеи. Примерно за 500 лет до нашей эры, в период, который философ Карл Ясперс назвал «осевым временем», несколько культур в разных концах света перешли от систем ритуалов и жертвоприношений, которые лишь оберегали от несчастий, к системам философских и религиозных убеждений, которые поощряли альтруизм и обещали вечную жизнь души[52]. Даосизм и конфуцианство в Китае, индуизм, буддизм и джайнизм в Индии, зороастризм в Персии, иудаизм Второго храма в Иудее и классическая греческая философия и драма возникли с разницей всего в несколько веков. (Конфуций, Будда, Пифагор, Эсхил и последние иудейские пророки ходили по земле примерно в одно время.) Не так давно группа ученых разных специальностей смогла убедительно объяснить этот факт[53]. Дело было не в ауре духовности, внезапно окутавшей планету, но в чем-то куда более прозаичном: в добыче энергии. Именно в «осевое время» аграрные и экономические достижения привели к резкому росту объема доступной энергии до 20 000 калорий в день на человека в виде еды, кормов, топлива и сырья. Благодаря этому всплеску такие цивилизации смогли позволить себе крупные города, отдельный класс интеллектуалов и жречества, а также смену приоритетов с краткосрочного выживания на долгосрочную гармонию. Как тысячелетия спустя скажет Бертольд Брехт, «сначала хлеб, а нравственность – потом»[54][55].

Когда промышленная революция высвободила поток пригодной к использованию энергии угля, нефти и падающей воды, она тем самым положила начало Великому побегу от нищеты, болезней, голода, неграмотности и преждевременной смертности – сначала на Западе, а потом и в остальном мире (об этом мы поговорим в главах 5–8). Следующий скачок в благополучии человека – исчезновение крайней нищеты и распространение достатка со всеми его нравственными преимуществами – будет зависеть от появления новых технологий, которые позволят нам добывать энергию приемлемой для всего мира экономической и экологической ценой (глава 10).

~

Энтро, эво, инфо. Эти концепции определяют канву человеческого прогресса: трагические обстоятельства, которые предначертаны нам от рождения, и те способы, которые позволяют нам улучшить свой удел.

В первую очередь они учат нас вот какой мудрости: у невзгод не всегда есть виновник. Крупный, вероятно, даже важнейший прорыв научной революции состоял в отказе от идеи, что Вселенная пронизана неким смыслом. Такое примитивное, но широко распространенное восприятие подразумевает, что все случается по какой-то причине, поэтому, когда происходят плохие вещи – несчастные случаи, болезни, голод, нищета, – это значит, что какая-то сущность этого хотела. Если в случившейся неприятности удается обвинить конкретного человека, его можно наказать или выбить из него компенсацию ущерба. Если такого человека нет, мы можем взвалить вину на ближайшее этническое или религиозное меньшинство, чьих членов можно линчевать или перебить в погромах. Если убедительную кандидатуру виновника совсем не получается найти среди смертных, можно выдумать ведьм, чтобы их жечь или топить. Если и это не выходит, человек начинает винить жестоких богов, которых нельзя наказать, но можно умилостивить молитвами и жертвами. Наконец, он обращается к бестелесным сущностям вроде кармы, судьбы, потусторонних посланий и вселенской справедливости, которые могут подтвердить догадку, что «всему есть причина».

Галилей, Ньютон и Лаплас заменили эту моральную драму космического масштаба на представление о Вселенной как о механизме, события в котором случаются из-за текущих условий, а не ради будущих целей[56]. Разумеется, у людей есть цели, но проецирование этих целей на устройство природы – лишь иллюзия. Вещи могут случаться вне зависимости от того, каким образом они отразятся на благополучии человека.

Этот вывод научной революции и Просвещения получил дальнейшее развитие благодаря открытию энтропии. Вселенной не только нет дела до наших желаний – при естественном ходе событий всегда будет казаться, что она стремится им помешать, потому что путей неблагоприятного развития ситуации гораздо больше, чем благоприятного. Сколько сгорело домов, сколько утонуло кораблей, сколько было проиграно битв – и все потому, что в кузнице не было гвоздя.

Осознать это безразличие Вселенной еще отчетливей нам помогло понимание эволюции. Хищники, паразиты и болезнетворные организмы постоянно пытаются нас съесть, а нашему имуществу все время угрожают вредители и гниение. Мы от этого страдаем, но им всем совершенно все равно.

Бедности тоже не требуется объяснений. В мире, которым правят энтропия и эволюция, это естественное состояние человечества. Материя не складывается сама по себе в жилье и одежду, а живые существа прилагают все усилия, лишь бы не стать нашей пищей. Как отмечал Адам Смит, если что и нужно объяснять, так это богатство. При этом даже сегодня, когда мало кто верит, что кто-то несет ответственность за несчастные случаи или болезни, обсуждение проблемы бедности в основном сводится к поиску виноватых.

Всем этим я вовсе не пытаюсь сказать, что мир природы лишен недобрых намерений. Напротив, эволюция обеспечивает их в изобилии. Естественный отбор состоит в конкуренции генов за присутствие в будущих поколениях, и сегодняшние организмы – потомки тех, кто оттеснил своих соперников в борьбе за сексуальных партнеров, еду и доминирование. Это не значит, что все существа стремятся исключительно к собственной выгоде; современная эволюционная теория объясняет, каким образом эгоистичные гены могут порождать неэгоистичные организмы. Но эта щедрость имеет меру. В отличие от клеток в теле или отдельных особей в колониальном организме, люди генетически уникальны: каждый из нас накопил и перетасовал в процессе рекомбинации собственный набор мутаций, сложившийся за поколения воспроизведения под влиянием энтропии. Генетическая индивидуальность наделяет нас разными вкусами и нуждами, что тоже создает почву для раздоров. Семьи, пары, друзья, союзники и общества постоянно сталкиваются с конфликтами интересов, которые приводят к напряжению, ссорам, а иногда и насилию. Еще одно следствие закона энтропии состоит в том, что сложная система вроде организма может быть легко выведена из строя, поскольку ее работоспособность зависит от большого числа маловероятных условий, выполняемых одновременно. Ударить камнем по голове, сдавить рукой шею, метко выстрелить отравленной стрелой – и конкуренция устранена. Для владеющего языком организма еще более привлекательна угроза насилия, которая также может вынудить соперника подчиниться и тем самым закладывает основу для угнетения и эксплуатации.

Эволюция обременила нас еще одной ношей: наши когнитивные, эмоциональные и нравственные способности нацелены на индивидуальное выживание и размножение в архаичной среде, а не на общее процветание в современных условиях. Чтобы осознать эту проблему, не нужно полагать, что мы пещерные люди, родившиеся не в свое время; просто скорость эволюции измеряется поколениями, и наш мозг никак не мог успеть приспособиться к современным технологиям и институтам. В наше время люди полагаются на когнитивные способности, которые неплохо подходили для жизни в традиционных обществах, но теперь мы видим, что они имеют много изъянов.

Люди от природы не умеют ни читать, ни считать; их количественные представления об окружающем мире сводятся к «один, два, много» и грубым интуитивным оценкам[57]. Им кажется, что в предметах материального мира есть скрытые сущности, которые подчиняются законам скорее симпатической магии или вуду, нежели физики и биологии: определенные объекты могут сквозь время и пространство воздействовать на вещи, которые на них похожи или с которыми они контактировали в прошлом (вспомните воззрения англичанина 1600 года)[58]. Люди думают, что слова и мысли в виде молитв и проклятий могут влиять на физическую реальность. Они недооценивают вероятность случайностей[59]. Они делают обобщенные выводы на основании крохотной выборки своего личного опыта и руководствуются стереотипами, проецируя типичные черты группы на индивидуумов, которые к ней принадлежат. Они подразумевают причинно-следственную связь при обнаружении корреляции. Они мыслят крупными категориями, деля мир на черное и белое, а еще в материальном ключе, представляя абстрактные связи как нечто конкретное. Они не столько интуитивные ученые, сколько интуитивные юристы и политики, которые оперируют свидетельствами, подтверждающими их правоту, и отметают те, которые ей противоречат[60]. Они переоценивают свои знания, интеллект, нравственность, компетентность и везение[61].

Человеческая моральная интуиция также может идти вразрез с нашим благополучием[62]. Люди демонизируют тех, с кем они не согласны, объясняя несовпадение мнений глупостью или нечестностью. Для каждой беды они ищут козла отпущения. Они воспринимают мораль как источник оснований для порицания соперников и возмущения в их адрес[63]. Причина для такого порицания может состоять как в том, что обвиняемый нанес кому-то вред, так и в том, что он насмехался над обычаями, сомневался в авторитетах, подрывал племенную солидарность или имеет нечистые сексуальные или пищевые привычки. Люди воспринимают насилие как нравственное, а не безнравственное явление: на протяжении всей истории человечества число убитых во имя справедливости неизменно превышало число убитых из алчности[64].

~

Но не во всем мы плохи. Человеческое мышление имеет две особенности, которые позволяют нам преодолеть его ограниченность[65]. Первая такая особенность – это абстрагирование. Люди применяют свое представление о некоем объекте в некоем месте для создания представления о некой сущности при неких обстоятельствах; так, мы берем мыслительный прием «Олень взбежал на холм» и применяем его к мысли «Ребенок пошел на поправку». Люди могут адаптировать свое представление об использовании физической силы для концептуализации других случаев действия, приводящего к результату; так, мы переходим от «Она приложила усилие, чтобы открыть дверь» к «Она приложила усилие, чтобы уговорить Лизу пойти вместе с ней» или «Она сделала над собой усилие, чтоб держаться вежливо». Такие приемы позволяют нам думать о переменной с ее величиной и о причине с ее результатом, то есть обеспечивают понятийный аппарат, необходимый для формулирования теорий и законов. Люди могут производить эти действия не только с отдельными мыслями, но и с более сложными конструкциями и благодаря этому использовать метафоры и проводить аналогии: тепло – это жидкость, сообщение – это пакет, общество – это семья, обязанности – это узы.

Вторая спасительная особенность мышления – это его комбинаторная, рекурсивная сила. Разум способен оперировать невероятным разнообразием идей благодаря своему умению соединять базовые концепции вроде объекта, места, способа, деятеля, причины и цели в утверждения. Разум порождает не только утверждения, но и утверждения об утверждениях и утверждения об утверждениях об утверждениях: тело содержит разные жидкости; болезнь – это нарушение баланса телесных жидкостей; я больше не верю в теорию, что болезнь – это нарушение баланса телесных жидкостей.

Благодаря языку идеи не только приобретают абстрактный характер и по-разному сочетаются в голове конкретной мыслящей личности, но и могут накапливаться в сообществе мыслителей. Томас Джефферсон рассуждал о силе языка при помощи аналогии: «Тот, с кем я делюсь своей идеей, обогащается знанием, не уменьшая при этом моего; тот, кто зажигает свою свечу от моей, не погружает меня во тьму»[66]. Мощь языка как самого первого приложения для обмена данными во много раз выросла после возникновения письменности (а в более поздние эпохи – в результате изобретения печатного станка, распространения грамотности и появления электронных носителей информации). Сети общающихся между собой мыслителей разрастались по мере того, как население росло, перемешивалось и концентрировалось в городах. А поскольку количество доступной энергии превосходило необходимый для выживания минимум, эти мыслители могли позволить себе роскошь размышлений и разговоров.

Когда крупные сообщества тесно связанных между собой людей сформировались, они нашли способы организовывать свое функционирование к общей выгоде своих участников. Хотя каждый хочет быть правым, как только люди начинают высказывать свои противоречивые мнения, становится понятно, что все не могут быть правы насчет всего. Кроме того, желание оказаться правым порой сталкивается со вторым желанием – узнать истину, – которое явно важнее всего для свидетелей спора, не заинтересованных в победе той или иной стороны. Таким образом, сообщества могут устанавливать правила, которые позволяли бы истинным выводам рождаться в хаосе дискуссий. Например: в пользу своих убеждений нужно приводить доводы, разрешается указывать на слабые места чужих убеждений, запрещается силой заставлять молчать несогласных. Добавьте сюда еще правило: окружающему миру необходимо дать возможность подтвердить или опровергнуть истинность ваших убеждений, – и мы уже можем называть эти правила наукой. При наличии верных правил сообщество не совсем рациональных мыслителей может взращивать рациональные идеи[67].

Мудрость толпы также способна совершенствовать наши моральные воззрения. Когда достаточно широкий круг людей пытается прийти к общему пониманию, как нужно относиться друг к другу, дискуссия неизбежно пойдет в определенном направлении. Если мое начальное предложение звучит как «Я буду грабить, избивать, порабощать и убивать вас и таких, как вы, но вы не будете грабить, избивать, порабощать и убивать меня и таких, как я», я не могу рассчитывать, что вы на него согласитесь, а третья сторона его утвердит, поскольку у меня нет никаких разумных оснований пользоваться привилегиями только потому, что я – это я, а вы – нет[68]. Со столь же малой вероятностью мы согласимся и на уговор «Я буду грабить, избивать, порабощать и убивать вас и таких, как вы, а вы будете грабить, избивать, порабощать и убивать меня и таких, как я», несмотря на его симметричность, ведь, какую бы выгоду мы ни получали от причинения вреда другим, ее все равно значительно перевесит ущерб, который мы понесем сами (еще одно следствие закона энтропии: ущерб нанести проще, чем получить выгоду, и последствия он имеет более серьезные). Мудрее было бы прийти к такому социальному контракту, который окажется беспроигрышным для всех: ни одна сторона не будет причинять вред другой и обе будут поощряться помогать друг другу.

Так что при всех недостатках человеческой натуры в ней заложены семена ее совершенствования; нужны лишь нормы и институты, которые будут направлять частные интересы так, чтобы они работали на всеобщую выгоду. К таким нормам относятся свобода слова, отказ от насилия, сотрудничество, космополитизм, права человека и признание, что человеку свойственно ошибаться, а к институтам – наука, образование, средства массовой информации, демократическое правление, международные организации и рынки. Совсем не случайно именно они стали основными изобретениями Просвещения.

Глава 3

Движения контрпросвещения

Кто может быть против разума, науки, гуманизма и прогресса? Эти слова – услада для слуха; эти идеалы непререкаемы. Они определяют смысл существования всех институтов современности – школ, больниц, благотворительных обществ, новостных агентств, демократических правительств, международных организаций. Неужели этим идеалам нужна защита?

Еще как нужна. Начиная с 1960-х годов доверие к этим институтам современности стало падать, а во втором десятилетии XXI века большое распространение получили популистские движения, которые открыто отвергают идеалы Просвещения[69]. Им ближе ценности племени, а не космополитизм, авторитарная власть, а не демократия; они скорее презирают экспертов, а не уважают знания; и они склонны ностальгировать по идиллическому прошлому, а не надеяться на светлое будущее. Однако подобное отношение ни в коем случае не свойственно исключительно политическому популизму XXI века (это движение мы рассмотрим в главах 20 и 23). Презрение к разуму, науке, гуманизму и прогрессу отнюдь не зародилось в народных низах и отнюдь не сводится к желанию невежд выплеснуть свою агрессию – его корни уходят глубоко в культуру интеллектуальной и творческой элиты.

Самая распространенная критика Просвещения как проекта – что это западное изобретение, неприменимое в масштабе планеты во всем ее разнообразии, – дважды ошибочна. Во-первых, всякая идея должна где-то возникнуть, и ее географическое происхождение никак не влияет на ее ценность. Пускай многие идеи Просвещения были наиболее наглядно сформулированы и получили наибольшее распространение именно в Европе и Америке XVIII века, они являются плодом разума и человеческой природы, поэтому любой рационально мыслящий человек способен ими оперировать. Именно поэтому идеалы Просвещения много раз на протяжении истории провозглашались и вне западных цивилизаций[70].

Но когда я слышу, что Просвещение – это главный идеал, которым руководствуется Запад, моя первая реакция: ах, если бы! Сразу за Просвещением последовало контрпросвещение, и с тех пор Запад так и не пришел к единству по этому вопросу[71]. Стоило людям выйти на свет, как им стали говорить, что в темноте было не так уж плохо, что хватит уже иметь мужество пользоваться собственным умом, что положениям и формулам стоит дать второй шанс и что первоначальное назначение человеческой природы заключается в движении не вперед, а к упадку.

Особенно сильно идеалам Просвещения противились мыслители романтизма. Руссо, Иоганн Гердер, Фридрих Шеллинг и другие отрицали, что разум отделим от эмоций, что личность можно рассматривать вне ее культуры, что люди должны выдвигать рациональные обоснования для своих поступков, что одни и те же ценности применимы в разное время и в разных местах, что мир и благополучие – это то, к чему нужно стремиться. Человек для них есть часть органического целого – культуры, расы, нации, религии, духа или исторической силы; люди должны творчески воплощать то вечное единство, к которому они относятся. Наивысшее благо представляет собой героическая борьба, а не решение проблем; насилие присуще природе, и подавлять его – значит лишать жизнь ее живой сути. «Лишь три существа достойны уважения, – писал Шарль Бодлер, – жрец, воин и поэт. Знать, убивать и творить»[72].

Звучит безумно, но и в XXI веке эти идеалы контрпросвещения продолжают поразительно часто встречаться среди представителей на удивление широкого спектра движений культурной и интеллектуальной элиты. Убеждение, что нам нужно прикладывать коллективный разум для поощрения процветания и уменьшения страдания, считается нелепым, наивным, непродуктивным, примитивным. Позвольте представить вам несколько популярных альтернатив разуму, науке, гуманизму и прогрессу; я буду упоминать их и в других главах, а в третьей части книги вступлю с ними в прямую дискуссию.

Самая очевидная из альтернатив – это религиозная вера. Взять что-то на веру означает принять это безо всякой разумной причины, так что вера в сверхъестественные сущности по определению противоречит принципу разума. Религия также часто идет вразрез с гуманизмом, ставя выше человеческого благополучия некую нравственную ценность, скажем существование божественного спасителя, истинность священных текстов, соблюдение ритуалов и запретов, обращение остальных в ту же веру, наказание или демонизацию тех, кто ее не разделяет. Кроме того, религия противоречит гуманизму, говоря, что души важнее жизней; это совсем не такое возвышенное утверждение, как может показаться на первый взгляд. Вера в загробную жизнь предполагает, что здоровье и счастье не так уж важны, ведь земная жизнь – лишь бесконечно малая часть бытия человека, что принудить человека к принятию спасения души – значит сделать ему одолжение и что мученичество – это, возможно, лучшее, что с вами может случиться. Что касается несовместимости религии с наукой, таким примерам нет числа как в истории, так и в новостях, начиная от Галилея и «обезьяньего процесса»[73] и заканчивая исследованиями стволовых клеток и глобальным потеплением.

Вторая идея контрпросвещения заключается в том, что люди – это взаимозаменяемые клетки некоего сверхорганизма: клана, племени, этнической группы, конфессии, расы, класса или нации. В таком случае первичной ценностью является величие этого сообщества, а не благополучие составляющих его личностей. Очевидным примером этой идеи служит национализм, в котором сверхорганизм представляет собой национальное государство, то есть этническую группу со своим правительством. Столкновение национализма и гуманизма мы видим в мрачных патриотических лозунгах вроде Dulce et decorum est pro patria mori («Честь и радость – пасть за отечество!»[74]) или «Счастливы те, кто с сияющей верой приняли разом смерть и победу»[75]. Даже не столь жуткое изречение Джона Кеннеди: «Не спрашивай, что может сделать для тебя твоя страна; спроси, что ты можешь сделать для своей страны» – наглядно демонстрирует эти противоречия.

Национализм не стоит путать с гражданскими ценностями, духом общественной солидарности, социальной ответственностью или гордостью за свою культуру. Люди – социальный вид, и благополучие каждой личности зависит от пронизывающих все общество установок на кооперацию и гармонию. Когда «нация» понимается как негласный общественный договор между людьми, проживающими на одной территории, – что-то вроде соглашения между обитателями многоквартирного дома, – она играет ключевую роль в улучшении жизни своих членов. И разумеется, поступок человека, который решит пожертвовать своими интересами ради интересов многих других, заслуживает искреннего восхищения. Совсем другое дело, когда человека заставляют идти на высшую жертву во имя харизматичного лидера, куска ткани или цветных пятен на карте. Нет ни чести, ни радости в том, чтобы принять смерть, лишь бы удержать провинцию в составе империи, расширить сферу влияния или «воссоединить исконные земли».

Религия и национализм – характерные идеи политического консерватизма, и они продолжают сказываться на судьбах миллиардов людей в тех странах, где имеют широкое распространение. Многие мои коллеги левых взглядов, узнав, что я собираюсь писать книгу о разуме и гуманизме, с воодушевлением поддерживали меня, предвкушая целый арсенал тезисов против правых. Но не так давно левые сами сочувствовали национализму, если только он был присущ марксистским освободительным движениям. Многие представители левых и теперь поддерживают сторонников политики идентичности и борцов за социальную справедливость, готовых ущемлять права личности ради выравнивания положения рас, классов или гендеров, которые, на их взгляд, вовлечены в конфликт с нулевой суммой.

У религии также имеются защитники в обеих частях политического спектра. Даже авторы, не готовые защищать буквальное содержание религиозных догматов, порой яростно отстаивают саму религию и не приемлют идею, что науке и разуму есть что сказать о нравственности (о существовании гуманизма многие из них как будто даже не слышали)[76]. Защитники религии утверждают, что она обладает исключительным правом на вопросы о том, что важно, а что нет. Или что нам, людям искушенным, религия, может, и не нужна для нравственной жизни, но вот широким массам без нее никак. Или что, даже если всем было бы лучше без религиозной веры, бессмысленно рассуждать о ее месте в мире, поскольку она является частью человеческой природы и потому, в насмешку над надеждами Просвещения, влиятельна в наше время, как никогда. В главе 23 я рассмотрю все эти утверждения.

Левые склонны симпатизировать еще одному движению, которое подчиняет интересы личности интересам трансцендентной сущности – экосистемы. Романтическое движение зеленых видит в добыче людьми энергии не способ сопротивления энтропии и улучшения человеческой доли, но чудовищное преступление против природы, чье суровое правосудие настигнет нас впоследствии в виде войн за ресурсы, отравленных воздуха и воды, а также ведущего к закату цивилизации глобального потепления. Единственное спасение для нас – раскаяться, отказаться от технологий и экономического роста и вернуться к более простому и естественному образу жизни. Разумеется, никакой осведомленный человек не станет отрицать урон, причиненный природным системам деятельностью человека, как и тот факт, что его последствия могут стать катастрофическими, если ничего не предпринимать. Вопрос в том, действительно ли сложное, технологически развитое общество обречено ничего не предпринимать. В главе 10 мы рассмотрим гуманистическое движение в защиту окружающей среды, близкое идеалам скорее Просвещения, нежели романтизма, которое иногда называют экомодернизмом или экопрагматизмом[77].

Левые и правые политические идеологии сами по себе превратились в светские религии: у их последователей есть сообщество единомышленников, катехизис священных догматов, густонаселенная демонология и блаженная уверенность в правоте своего дела. В главе 21 мы увидим, как политическая идеология вредит разуму и науке[78]. Она лишает людей способности к здравому рассуждению, пробуждает примитивный узкогрупповой подход и отвлекает от более четкого понимания того, как улучшить этот мир. Ведь, в конце концов, наши величайшие враги – не политические противники, но энтропия, эволюция (в форме эпидемий и изъянов человеческой природы) и – в первую очередь – невежество, нехватка знаний, как лучше всего решать наши проблемы.

Последние два движения контрпросвещения перекидывают мостик через пропасть, отделяющую правых от левых. Уже почти два столетия очень разные авторы провозглашают, что современная цивилизация отнюдь не пожинает плоды прогресса, но непрерывно переживает упадок и находится на грани полного краха. В своей книге «Идея упадка в западной истории» (The Idea Of Decline In Western History) историк Артур Херман перечисляет пессимистов последних двух веков, которые били тревогу из-за расовой, культурной, политической и экологической деградации. Судя по всему, мир уже довольно давно катится к апокалипсису[79].

Одна из форм такого упадничества заключается в сетованиях по поводу нашего вдохновленного Прометеем баловства с технологиями[80]. Отобрав огонь у богов, мы лишь снабдили свой биологический вид средствами самоистребления, которого мы и добьемся если не отравив окружающую среду, то утратив контроль за ядерным оружием, нанотехнологиями, кибертеррором, биотеррором, искусственным интеллектом и другими смертельно опасными для мира изобретениями (глава 19). И даже если нашей технологической цивилизации удастся избежать полного уничтожения, она неуклонно скатывается в антиутопию, полную насилия и несправедливости: дивный новый мир терроризма, дронов, потогонных фабрик, банд, торговли людьми, беженцев, неравенства, кибербуллинга, сексуального насилия и преступлений на почве ненависти.

Иной тип упадничества видит проблему в обратном: не в том, что современность сделала жизнь слишком тяжелой и опасной, но в том, что она слишком беззаботна и благополучна. Эти критики считают здоровье, мир и процветание буржуазными уловками для отвлечения внимания от того, что действительно имеет значение. Потакая этим мещанским утехам, технологический капитализм обрекает людей на существование в пустыне атомизированного, конформистского, потребительского, материалистичного, безликого, погрязшего в рутине, лишенного корней и души общества. В этом абсурдном существовании люди страдают от отчуждения, тревоги, морального разложения, апатии, ложных идеалов, уныния, неудовлетворенности и тошноты; мы лишь «полые люди, что едят свои голые завтраки на бесплодной земле в ожидании Годо»[81] (эти утверждения я разберу в главах 17 и 18). В сумерках декадентской, вырождающейся цивилизации истинное освобождение кроется не в стерильном рационализме или изнеженном гуманизме, но в аутентичном, героическом, целостном, органичном, священном, первичном для жизни бытии-в-себе и воле к власти. Если вам интересно знать, в чем же заключается этот священный героизм, Фридрих Ницше, автор термина «воля к власти», видит его в аристократичном насилии «белокурых германских бестий»[82], самураев, викингов и героев Гомера – «твердых, холодных, жестоких, бесчувственных и бессовестных, раздавливающих все и залитых кровью»[83]. (Эти моральные принципы мы подробнее рассмотрим в последней главе.)

Херман отмечает, что интеллектуалы и деятели искусства, которые предвидят конец цивилизации, реагируют на свои предчувствия в одном из двух ключей. У исторических пессимистов перспектива всеобщего краха вызывает ужас, при этом они переживают, что мы никак не можем его предотвратить. Культурные пессимисты ждут его с «омерзительным ехидством». Современность настолько исчерпала себя, говорят они, что ее невозможно улучшить – только оставить позади. Из ее руин восстанет новый порядок, который неизбежно превзойдет ее.

Последняя альтернатива гуманизму Просвещения порицает его опору на науку. Вслед за Чарльзом Перси Сноу мы можем назвать это мировоззрение многих высоколобых литераторов и критиков «второй культурой» – в противовес «первой культуре» науки[84]. Сноу говорил о вреде железного занавеса между этими двумя культурами и призывал к более плотной интеграции науки в интеллектуальную жизнь. И дело не только в том, что наука «по своей интеллектуальной глубине, сложности и гармоничности… является наиболее прекрасным и удивительным творением, созданным коллективными усилиями человеческого разума»[85][86]. Знание науки, утверждал он, – нравственный долг, поскольку наука может уменьшить страдания в глобальном масштабе: исцелить болезни, накормить голодных, спасти жизни младенцев и матерей, позволить женщинам контролировать свою репродуктивную функцию.

И хотя доводы Сноу кажутся сегодня провидческими, знаменитый ответ на его лекцию литературного критика Фрэнка Реймонда Ливиса был настолько резким, что для его публикации в 1962 году журналу The Spectator пришлось попросить у Сноу обещание не подавать в суд за клевету[87]. Заявив о «решительном отсутствии выдающихся интеллектуальных качеств и… постыдной вульгарности стиля» Сноу, Ливис высмеял систему ценностей, в которой «”уровень жизни” предстает высшим мерилом, а его рост – высшей целью»[88]. Об альтернативе этой этике он писал:

Соприкасаясь с великой литературой, мы открываем в себе нашу истинную веру. Для чего? В чем смысл? Зачем живет человек? – эти вопросы затрагивают то, что я не могу назвать иначе, как религиозной глубиной мысли и чувства.

(Любой, кому «глубина мысли и чувства» позволяет сопереживать женщине из третьего мира, которая смогла выжить в родах благодаря повышению уровня жизни, и кто способен после этого помножить это чувство сопереживания на сотни миллионов подобных случаев, задастся вопросом, почему «соприкосновение с великой литературой» превосходит «рост уровня жизни» как нравственный критерий «нашей истинной веры» и почему их вообще нужно противопоставлять друг другу.)

Как мы увидим в главе 22, в наши дни точку зрения Ливиса разделяет обширный круг представителей «второй культуры». Многие интеллектуалы и критики выражают свое презрение к науке, воспринимая ее не иначе как способ решения самых приземленных проблем. По их мнению, потребление элитарного искусства – вот высшее нравственное благо. Их метод поиска истины состоит не в выдвижении гипотез и приведении доказательств, но в провозглашении неких сентенций, построенных исключительно на широте их эрудиции и прочитанных за всю жизнь книгах. Интеллектуальные журналы регулярно осуждают «сциентизм» – вторжение науки на территорию таких гуманитарных сфер, как политика или искусство. Во многих колледжах и университетах наука преподносится не как поиск истинных объяснений, но как один из нарративов или мифов. Науку часто обвиняют в расизме, империализме, мировых войнах и Холокосте. Ее упрекают в том, что она отнимает у жизни ее очарование и отказывает людям в свободе и достоинстве.

Как мы видим, гуманизм Просвещения далеко не так популярен. Идея, что высшее благо заключается в использовании знаний для повышения благополучия человека, многих оставляет равнодушными. Глубокие объяснения загадок Вселенной, планеты, жизни, мозга? Если тут не задействована магия, нам такого не надо! Спасение миллиардов жизней, избавление от болезней, борьба с голодом? Тоска. Сопереживание всему человечеству? Ну нет! Мы хотим, чтобы законам природы было до нас дело. Долголетие, здоровье, понимание, красота, свобода, любовь? Не может быть, чтобы жизнь ограничивалась только этим!

Но прежде всего людям встала поперек горла идея прогресса. Даже те, кто в теории считает использование знаний для повышения благополучия человека неплохой идеей, настаивают, что на практике из этого ничего не выйдет. Новости, которые они слышат каждый день, только усугубляют их скептицизм: мир видится им юдолью скорби, печальной повестью, пучиной отчаяния. Поскольку любая защита разума, науки и гуманизма была бы бесполезной, если спустя двести пятьдесят лет после Просвещения мы все еще жили бы ничуть не лучше наших средневековых предков, нам нужно начать с оценки человеческого прогресса.

Часть II

Прогресс

Если бы вам пришлось выбирать, в какой момент истории родиться, не зная заранее, кем вы станете – родитесь ли вы в богатой или в бедной семье, в какой стране, будете вы мужчиной или женщиной, – если бы вам пришлось делать выбор вслепую, вы бы выбрали наше время.

БАРАК ОБАМА, 2016 ГОД

Глава 4

Прогрессофобия

Интеллектуалы ненавидят прогресс. Интеллектуалы, которые называют себя «прогрессивными», всей душой ненавидят прогресс. Заметьте, они ненавидят не плоды прогресса: большинство экспертов, критиков и их благонамеренных читателей, скорее всего, пользуются компьютерами, а не перьями и чернильницами и предпочтут операцию под наркозом операции без него. Класс профессиональных говорунов раздражает идея прогресса – просвещенческое убеждение, что путем понимания мира мы можем сделать человеческую судьбу лучше.

Для выражения их презрения сформировался целый словарь ругательств. Если вы считаете, что знания могут помочь решить проблемы, вами движут «квазирелигиозные убеждения» и «слепая вера» в «отжившие суеверия», «пустые обещания» и «миф» о «победном шествии» «неизбежного прогресса». Вы «пропагандист» «вульгарной американской уверенности в успехе», пропитанный духом «корпоративной идеологии», «Кремниевой долины» и «торговых палат». Вы приверженец «либерального взгляда на историю», Поллианна[89] и, конечно же, Панглос – современная версия философа из вольтеровского «Кандида», уверенного, что «все к лучшему в этом лучшем из возможных миров».

Профессора Панглоса на самом деле мы бы сейчас назвали пессимистом. Современный оптимист верит, что мир может быть гораздо, гораздо лучше, чем сейчас. Сатира Вольтера направлена не на веривших в прогресс деятелей Просвещения, а, напротив, на религиозную рационализацию страданий в форме доктрины теодицеи, которая гласит, что у Бога не было иного выбора, кроме как допустить эпидемии и кровопролития, поскольку без них мир метафизически невозможен.

Ругательства – это еще полбеды; идею того, что мир сейчас лучше, чем раньше, и может стать еще лучше в будущем, образованные круги не жалуют уже давно. В книге «Идея упадка в западной истории» Артур Херман демонстрирует, что роковой конец человечеству прочили все звезды гуманитарной программы американских университетов, в том числе Ницше, Артур Шопенгауэр, Мартин Хайдеггер, Теодор Адорно, Вальтер Беньямин, Герберт Маркузе, Жан-Поль Сартр, Франц Фанон, Мишель Фуко, Эдвард Саид, Корнел Уэст и целый хор экопессимистов[90]. Окидывая взором панораму интеллектуальной жизни конца XX века, Херман с горечью описывает «грандиозное прощание» со «светилами» гуманизма эпохи Просвещения – с теми, кто верил, что «раз люди создают конфликты и проблемы в обществе, они же могут их разрешать». В книге «Прогресс. История идеи» (History of the Idea of Progress) социолог Роберт Нисбет соглашается с ним: «Скептицизм в отношении прогресса, бывший в XIX веке уделом небольшой группы западных интеллектуалов, к последней четверти XX века широко распространился и сегодня разделяется не только огромным большинством интеллектуалов, но и миллионами обычных жителей Запада»[91][92].

Да, не только те, кто зарабатывает на жизнь интеллектуальным трудом, считают, что мир катится в тартарары. Так думают и обычные люди – когда они переключаются в режим философских рассуждений. Психологи давно отметили, что люди склонны смотреть на свою собственную жизнь сквозь розовые очки: мы все полагаем, что у нас меньше шансов столкнуться с разводом, сокращением, аварией, болезнью или насилием, чем у среднестатистического человека. Но стоит спросить нас не про нашу жизнь, но про наше общество, как мы из Поллианны сразу же превращаемся в ослика Иа.

Исследователи общественного мнения назвали это явление «разрывом в оптимизме»[93]. На протяжении более двух десятилетий европейцы, в какие бы периоды, плохие или хорошие, их ни опрашивали, всегда отвечали, что в следующем году они рассчитывают на улучшение своего финансового положения, но что экономическая ситуация в их стране, вероятнее всего, ухудшится[94]. Значительное большинство британцев считает иммиграцию, подростковые беременности, мусор, безработицу, преступность, вандализм и наркотики проблемами Великобритании в целом, но не проблемами своей округи[95]. Граждане многих стран также склонны полагать, что загрязненность окружающей среды выше в остальной стране, чем в их городе, и в остальном мире, чем в их стране[96]. Практически каждый год с 1992-го по 2015-й – в эпоху, когда число насильственных преступлений резко упало, – больше половины американцев отвечали социологам, что уровень преступности растет[97]. В конце 2015 года большинство жителей одиннадцати развитых стран считало, что «мир становится хуже», а почти все последние сорок лет подавляющее большинство американцев соглашалось, что их страна «движется в неверном направлении»[98].

Правы ли они? Верно ли придерживаться пессимистической точки зрения? Действительно ли мир устремляется все ниже и ниже, как полоски на вращающихся барабанах у дверей парикмахерских?[99] Легко понять, почему у людей возникает такое ощущение: каждый день они получают новости о войне, терроризме, преступлениях, загрязнении, неравенстве, наркомании и угнетении. И речь не только об актуальных заголовках, но и о редакционных колонках и о крупных работах репортажного жанра. Журнальные обложки предупреждают нас о грядущих беспорядках, бедствиях, эпидемиях и крахах, а также о таком количестве «кризисов» (будь то сфера сельского хозяйства, здравоохранения, пенсионного обеспечения, энергетики или бюджетного планирования), что редакторам приходится теперь прибегать к тавтологиям вроде «серьезного кризиса».

Вне зависимости от того, становится ли мир хуже или нет, сама природа новостей вкупе с природой нашего сознания гарантирует, что нам всегда так кажется. В новостях говорят о вещах, которые происходят, а не о тех, которые не происходят. Мы никогда не услышим, чтобы журналист сказал в камеру: «Я веду свой репортаж из страны, где не разразился военный конфликт», – или из города, по которому не нанесли авиаудар, или из школы, в которой не случилась стрельба. Пока плохие вещи не исчезнут с лица земли, всегда найдется достаточно происшествий, чтобы заполнить новостной эфир, тем более теперь, когда миллиарды мобильных телефонов превращают почти любого жителя планеты в репортера криминальной хроники или военного корреспондента.

А среди тех вещей, которые все же происходят, положительные и отрицательные совершенно по-разному развиваются во времени. Новости – отнюдь не «первый набросок истории»; по своей сути они ближе к комментарию во время спортивного матча. В них фигурируют отдельные события, обычно те, которые произошли с прошлого выпуска (раньше – за прошедший день, сейчас – за несколько последних секунд)[100]. Что-то плохое случается, как правило, очень быстро, а хорошее – совсем не сразу, и потому оно выпадает из новостного цикла. Исследователь проблем международного насилия Йохан Галтунг заметил, что, если бы газеты выходили раз в пятьдесят лет, в них бы не печатали сплетни о звездах и детали политических скандалов за полвека. Там бы сообщалось об исторических переменах глобального масштаба вроде увеличения ожидаемой продолжительности жизни[101].

Такая природа новостей легко искажает представления людей о мире из-за неудачной особенности нашего мышления, которую психологи Амос Тверски и Даниэль Канеман окрестили «эвристикой доступности»: люди оценивают вероятность события или частоту явления по тому, насколько легко им удается вспомнить соответствующие примеры[102]. Во многих сферах жизни это относительно эффективный метод оценки. Частые события сильнее отпечатываются в памяти, поэтому наиболее устойчивые воспоминания в целом указывают на наиболее частые события: не будет преувеличением сказать, что голубей в городах водится больше, чем иволог, хотя опираемся мы при этом исключительно на собственные воспоминания о встречах с ними, а не на результаты орнитологических наблюдений. Но стоит воспоминанию оказаться в первых строках результата мысленного поиска по причинам иным, нежели частота события, – например, это воспоминание очень свежее, или яркое, или жуткое, или из ряда вон выходящее, или травмирующее, – как люди начинают переоценивать вероятность, с которой такое событие случается в реальном мире. Каких слов в английском языке больше – тех, что начинаются с k, или тех, в которых k стоит третьей? Большинство людей выберут первый вариант. На самом деле слов с буквой k на третьем месте в три раза больше (ankle, ask, awkward, bake, cake, make, take…), но мы ранжируем слова по букве, с которой они начинаются, поэтому keep, kind, kill, kid и king всплывают в памяти быстрее.

Эвристика доступности часто оказывается причиной нелепых человеческих суждений. Студенты первых курсов медицинских институтов принимают любую сыпь за экзотическую болезнь, а отдыхающие боятся заходить в море, если они только что прочитали про нападение акулы или посмотрели фильм «Челюсти»[103]. О крушениях самолетов всегда сообщают в новостях, а об автокатастрофах, в которых погибает гораздо больше людей, – практически никогда. Неудивительно, что многие боятся летать, но почти никто не боится ездить на машине. Люди считают, что торнадо (в которых погибают примерно пятьдесят американцев в год) – более частая причина смерти, чем астма (от которой умирает более четырех тысяч американцев в год), – надо думать, оттого, что торнадо эффектнее выглядит на телеэкране.

Нетрудно понять, каким образом эвристика доступности, вкупе со страстью новостных медиа освещать насилие, может вызвать мрачное ощущение обреченности нашего мира. Исследователи СМИ, которые ведут подсчет сюжетов разного типа или предлагают редакторам на выбор несколько новостных историй, а потом наблюдают за тем, какие они в итоге выберут и как их подадут, подтверждают, что люди, ответственные за наполнение нашего эфира, при прочих равных всегда предпочтут негатив позитиву[104]. Это, в свою очередь, обеспечивает материал для пессимистичных редакционных колонок – нужно лишь составить список худших вещей, произошедших на планете за неделю, и вот уже у вас есть убедительные доказательства того, что мир еще никогда не находился в такой ужасной опасности.

Последствия негативных новостей негативны сами по себе. Активные потребители новостного контента вовсе не лучше осведомлены – вместо этого они перестают воспринимать вещи адекватно. Они беспокоятся из-за преступности, когда ее уровень снижается, а иногда и вовсе теряют связь с реальностью. Опрос 2016 года показал: огромное большинство американцев пристально следит за новостями об ИГИЛ и 77 % из них согласны с откровенно безумным утверждением, что «исламские боевики в Сирии и Ираке представляют серьезную угрозу дальнейшему существованию Соединенных Штатов»[105]. Настроение потребителей негативных новостей естественным образом становится все более мрачным: недавний обзор литературы на эту тему отмечал у них «неверное восприятие риска, тревожность, низкий уровень настроения, усвоенную беспомощность, презрение или враждебность к окружающим, падение способности сопереживать, а в некоторых случаях… полное избегание новостей»[106]. Кроме того, они превращаются в фаталистов, говоря, например: «Зачем мне голосовать? Это ничего не изменит» или «Да, я мог бы пожертвовать деньги, но на следующей неделе голодать будет уже другой ребенок»[107].

Зная, как привычки журналистов и наши собственные когнитивные искажения усиливают отрицательное воздействие друг друга, что же мы можем предпринять, чтобы надежно оценить нынешнее состояние мира? Ответ тут прост: считать. Какова доля жертв насилия среди общего числа ныне живущих людей? А больных, голодающих, нуждающихся, угнетенных, неграмотных, несчастных? Уменьшается ли эта доля или растет? Привычка все подсчитывать, как бы занудно это ни звучало, на самом деле свойство просвещенного в нравственном отношении образа мысли, поскольку так мы приписываем равную ценность каждой человеческой жизни, не выделяя наших близких или тех, кто обладает фотогеничной внешностью. Кроме того, она дает нам надежду, что мы сможем установить причины страданий, а значит, и понять, какие меры помогут их уменьшить.

Такова была задача моей книги «Лучшее в нас»[108] (The Better Angels of Our Nature), вышедшей в 2011 году, – я собрал там сотни графиков и карт, демонстрирующих, как на протяжении истории снижался уровень насилия и распространенность условий, ему способствующих. Чтобы подчеркнуть, что этапы снижения относились к разным периодам и имели под собой разные причины, я дал им названия. «Процесс умиротворения» в пять раз сократил смертность в племенных набегах и междоусобицах, что стало результатом установления эффективными государствами контроля над своими территориями. «Процесс цивилизации» в сорок раз сократил число убийств и других насильственных преступлений по мере укрепления верховенства права и норм самоконтроля в Европе раннего Нового времени. Гуманистическая революция – это другое название случившейся в эпоху Просвещения отмены рабства, жестоких наказаний и религиозных гонений. Термином «долгий мир» историки обозначают снижение числа межгосударственных войн, особенно войн с участием великих держав, после Второй мировой войны. После окончания холодной войны на планете наступил «Новый мир», когда стало меньше гражданских войн, случаев геноцида и стран с автократическими режимами. Также с 1950-х годов мир захлестнула череда «революций прав» – гражданских прав, прав женщин, геев, детей и животных.

Практически ни один из этих процессов не вызывает сомнений у знакомых с цифрами экспертов. Историки криминологии, например, согласны с тем, что с окончанием Средних веков уровень преступности резко снизился, а специалисты по международным отношениям единодушно свидетельствуют, что крупные войны сошли на нет после 1945 года. Но среди широкой публики многие из этих фактов вызывают изумление[109].

Я полагал, что череда графиков со временем по горизонтальной оси, числом жертв или другим показателем уровня насилия по вертикальной и линией, вихляющей из левого верхнего угла в правый нижний, избавит читателей от последствий эвристики доступности и убедит их, что хотя бы в этой сфере мир достиг прогресса. Но из тех вопросов и возражений, которые я получил после выхода книги, я сделал вывод, что отрицание прогресса вызвано причинами более глубокими, нежели незнание статистики. Разумеется, любой набор данных – это не идеальное отражение действительности, и поэтому вполне разумно интересоваться, насколько точны и репрезентативны приведенные цифры. Но эти возражения выявили не просто недоверие к данным, но в целом неготовность даже к возможности того, что судьба человечества может измениться к лучшему. У многих людей отсутствует понятийный аппарат, позволяющий уяснить для себя, имел ли место прогресс или нет; им чужда сама идея того, что положение вещей может меняться в лучшую сторону. Вот несколько утрированных вариантов диалогов, которые часто происходили между мной и теми, кто задавал мне вопросы.

Получается, уровень насилия линейно снижался на протяжении всей истории? Вот это да!

Нет, не «линейно» – было бы воистину поразительно, если бы при всем непостоянстве человеческого поведения какой-то его показатель опускался бы на одно и то же значение десятилетие за десятилетием и век за веком. Это снижение нельзя назвать и монотонным (что, вероятно, имел в виду мой собеседник) – это значило бы, что уровень насилия всегда снижался или оставался постоянным, но никогда не повышался. Реальные же исторические кривые могли вихлять, медленно ползти вверх, неожиданно подскакивать, а иногда пугающе взмывать ввысь. В качестве примеров можно привести две мировые войны, расцвет преступности в западных странах с середины 1960-х до начала 1990-х годов и пик гражданских войн в освободившихся от колониальной зависимости развивающихся странах в 1960-х и 1970-х годах. Прогресс выражается в общей тенденции изменения уровня насилия, на которую накладываются эти колебания, а именно в постепенном или резком снижении, в возвращении к прежним низким значениям после временного подъема. Прогресс не может быть неизменно монотонным, поскольку решения проблем создают новые проблемы[110]. Но прогресс продолжается, когда для новых проблем в свою очередь находятся решения.

К слову, немонотонность изменения показателей социальной статистики обеспечивает СМИ легкий способ привлекать внимание именно к негативной информации. Если игнорировать все те годы, когда некий индикатор снижается, но говорить о любом скачке вверх (ведь это же и есть «новость»), у читателей сложится впечатление, будто жизнь становится все хуже и хуже, хотя на самом деле она улучшается. За первые шесть месяцев 2016 года газета The New York Times провернула такой трюк трижды – с уровнем самоубийств, ожидаемой продолжительностью жизни и смертностью в автокатастрофах.

Если показатели насилия не всегда снижаются, то они, выходит, цикличны – даже если сейчас они низкие, однажды они все равно поползут вверх.

Нет. Изменения с течением времени могут быть статистическими и испытывать непредсказуемые колебания, но при этом не быть цикличными, то есть не колебаться между двумя крайностями, словно маятник. Таким образом, хотя откаты всегда возможны, это не значит, что они становятся более вероятными с течением времени. (Многие инвесторы остались без гроша, делая ставку на неудачно названные «экономические циклы», которые на самом деле являются непредсказуемыми скачками.) Прогресс происходит, когда откаты в положительной тенденции становятся менее частыми, а в некоторых случаях и вовсе прекращаются.

Как можно говорить, что насилия становится меньше? Разве в утренних новостях не сообщали про стрельбу в школе (или про террористический акт, артиллерийский обстрел, бесчинства футбольных фанатов или поножовщину в баре)?

Снижение не означает исчезновения. (Утверждение «x > y» отличается от утверждения «y = 0».) Что-то может сильно уменьшиться, не исчезнув при этом совсем. Это значит, что уровень насилия в конкретный день не имеет никакого отношения к вопросу, снизился ли уровень насилия на протяжении истории. Единственный способ на него ответить – это сравнить уровни насилия сейчас и в прошлом. А если вы посмотрите на уровень насилия в прошлом, вы увидите, что он был гораздо выше, хотя воспоминания об этом и не так свежи, как об утренних новостях.

Вся эта красивая статистика снижения уровня насилия ничего не будет значить, если ты сам окажешься жертвой.

Верно, но она значит, что у тебя меньше шансов оказаться жертвой. По этой причине она имеет огромное значение для миллионов людей, которые не стали жертвами, но могли бы ими стать, если бы уровень насилия оставался прежним.

То есть вы хотите сказать, что мы можем просто расслабиться и ничего не делать, что проблемы насилия решатся сами собой?

Где ваша логика? Если вы видите, что гора грязного белья уменьшилась, это не значит, что белье само себя постирало, – это значит, что его кто-то постирал. Если показатель насилия снизился, значит, некое изменение в социальной, культурной или материальной сфере стало тому причиной. Если эти условия сохранятся, уровень насилия может остаться низким или продолжить уменьшаться, если нет – то наоборот. Именно поэтому нам так важно найти эти причины, чтобы мы могли усилить их действие и расширить их область влияния, обеспечив таким образом дальнейшее снижение уровня насилия.

Если вы говорите, что уровень насилия снижается, вы наивный человек, сентиментальный идеалист, романтик, мечтатель, либерал, утопист, Поллианна, Панглос.

Нет, если посмотреть на данные, свидетельствующие о снижении уровня насилия, и сказать: «Насилия становится меньше» – это констатация факта. Если посмотреть на данные, свидетельствующие о снижении уровня насилия, и сказать: «Насилия становится больше» – это заблуждение. Если игнорировать данные об уровне насилия и твердить: «Насилия становится больше» – это просто проявление невежества.

Что до обвинений в романтизме, тут я могу ответить с уверенностью. Кроме прочего, я являюсь автором решительно неромантичной, антиутопической книги «Чистый лист»[111] (The Blank Slate), в которой показано, что эволюция наделила человека рядом разрушительных устремлений, в том числе жадностью, похотью, жаждой власти, мстительностью и способностью к самообману. Но я верю, что люди наделены также способностью сопереживать, анализировать свое положение, вынашивать и распространять новые идеи, – Авраам Линкольн называл эти свойства «добрыми ангелами человеческой природы». Только сопоставляя факты, мы можем понять, в какой мере наши ангелы справляются с нашими демонами в тот или иной момент и в том или ином месте.

Как вы можете прогнозировать, что уровень насилия продолжит снижаться? Если завтра начнется война, ваша теория окажется несостоятельной.

Утверждение, что некий показатель насилия снизился, не «теория», а результат наблюдения за фактами. И да, тот факт, что показатель изменился за некий период, сам по себе не служит достаточным основанием для прогноза, что он всегда будет меняться таким же образом. Как обязаны писать в своей рекламе паевые фонды, «эффективность работы в прошлом не служит гарантией результатов в будущем».

Тогда какой толк от всех этих графиков и выкладок? Разве научная теория не должна делать проверяемые прогнозы?

Научная теория предсказывает результаты экспериментов, где контролируются все факторы, способные повлиять на исход. Никакая теория не может делать прогнозы для мира в целом, где семь миллиардов людей распространяют вирусные идеи в глобальных сетях и взаимодействуют с хаотичными погодными и ресурсными циклами. Если мы возьмемся делать утверждения о том, что ждет в будущем неконтролируемый мир, не объясняя, почему события должны развиваться именно таким образом, это будет не прогноз, а пророчество. Дэвид Дойч писал об этом так:

Самое важное из всех ограничений на создание знаний – это то, что мы не пророки: мы не можем предсказывать содержание и последствия идей, которые еще только предстоит создать. Это ограничение не только согласуется с безграничным ростом знаний, но и следует из него[112][113].

Наша неспособность к пророчествам, конечно, не дает нам права игнорировать факты. Улучшение какого-либо показателя человеческого благополучия означает в общем и целом, что факторов, меняющих ситуацию в верном направлении, тут больше, чем в неверном. Рассчитывать ли нам на продолжение прогресса, зависит от того, знаем ли мы, какие это были факторы и как долго сохранится их действие. Ответы для разных показателей могут сильно отличаться друг от друга. Иногда тенденция может напоминать закон Мура (количество транзисторов на кристалле интегральной схемы удваивается за два года), и тогда мы можем с большой вероятностью (но не с абсолютной уверенностью) предполагать, что плоды человеческой изобретательности будут в этом случае накапливаться, а прогресс – идти все дальше. Иногда дело обстоит как с фондовым рынком: краткосрочные колебания сочетаются с долгосрочным ростом. Некоторые тенденции имеют статистическое распределение с «толстым хвостом», при котором невозможно исключить экстремальные, пусть и маловероятные, события[114]. Некоторые же тенденции имеют циклический или хаотический характер. В главах 19 и 21 мы рассмотрим рациональный подход к прогнозированию в непредсказуемом мире. Пока же нам стоит запомнить: позитивная тенденция предполагает (хотя и не доказывает), что мы что-то делаем правильно; нам нужно понять, что именно, и делать это еще активнее.

Когда все эти возражения исчерпаны, я часто вижу, как люди изо всех сил пытаются выдумать хотя бы какой-нибудь повод усомниться, что все на самом деле так хорошо, как свидетельствуют данные. В отчаянии они обращаются к семантике.

Разве троллинг в интернете – не форма насилия? Разве добыча ископаемых открытым способом – не форма насилия? Разве неравенство – не форма насилия? Разве загрязнение окружающей среды – не форма насилия? Разве нищета – не форма насилия? Разве консюмеризм – не форма насилия? Разве разводы – не форма насилия? Разве реклама – не форма насилия? Разве ведение статистики об уровне насилия – не форма насилия?

Каким бы прекрасным риторическим приемом ни была метафора, едва ли она поможет нам оценить истинное состояние человечества. Рассуждения о морали требуют соблюдения меры. Конечно, неприятно, когда кто-то пишет гадости в Твиттере, но это не идет ни в какое сравнение с работорговлей или Холокостом. Кроме того, нужно отделять риторику от реальности. Идти в центр поддержки жертв сексуального насилия и требовать отчета в том, что этот центр сделал для прекращения насилия над природой, ничем не поможет ни жертвам сексуального насилия, ни природе. Наконец, чтобы делать мир лучше, нам требуется понимание причин и следствий. Хотя простейшие интуитивные представления о морали часто побуждают нас сваливать все плохое в одну кучу и искать злодея, которого можно в нем обвинить, не существует целостного феномена «плохого», который мы могли бы попытаться понять и устранить. (Энтропия и эволюция плодят «плохие вещи» в избытке.) Война, преступность, загрязнение окружающей среды, нищета, болезни и невежливость – это беды, у которых может быть очень мало общего, и, если мы хотим их устранить, мы не можем играть словами, лишая себя возможности обсуждать их по отдельности.

~

Я прошелся по этим возражениям, чтобы подготовить почву для своего рассказа о других показателях человеческого прогресса. Недоверчивая реакция на книгу «Лучшее в нас» убедила меня, что не только эвристика доступности лишает людей веры в прогресс. Более того, пристрастие средств массовой информации к плохим новостям нельзя объяснить одной лишь циничной погоней за просмотрами и кликами. Нет, психологические корни прогрессофобии уходят глубже.

На самом глубоком уровне лежит предубеждение, которое можно обобщить девизом: «Зло сильнее добра»[115]. Эту идею легко выявить при помощи серии мысленных экспериментов, предложенных Амосом Тверски[116]. Если вы представите, что чувствуете себя максимально хорошо, насколько это состояние будет отличаться от вашего состояния сейчас? А какой будет эта разница, если вы представите, что чувствуете себя максимально плохо? Отвечая на первый вопрос, мы обычно способны вообразить разве что чуть больше легкости в походке и чуть больше блеска в глазах, но ответ на второй очевиден: эта разница может быть бесконечно огромной. Такая асимметрия в нашем отношении объясняется асимметрией нашей жизни (которая следует из закона энтропии). Сколько вещей может с вами случиться, чтобы ваша жизнь стала сегодня намного лучше? А сколько вещей – чтобы она стала намного хуже? И вновь, отвечая на первый вопрос, мы представляем себе, скажем, неожиданную удачу или свалившееся на голову состояние; ответ на второй вопрос: таких вещей бесчисленное множество. Но нам не нужно полагаться лишь на свое воображение. Исследования психологов подтверждают, что люди боятся потерь больше, чем ждут положительных изменений, что они переживают неудачи острее, чем наслаждаются успехом, и что критика ранит их куда сильнее, чем греет похвала. (Как психолингвист, я не могу не добавить, что в английском языке гораздо больше слов для негативных эмоций, чем для позитивных[117].)

Этому приоритету негативного не подвержена лишь наша автобиографическая память. Пускай мы помним и плохие, и хорошие события, отрицательная окраска несчастий со временем бледнеет, особенно тех, что случились с нами самими[118]. Устройство нашего сознания делает нас склонными к ностальгии: в человеческой памяти время лечит почти все раны. Еще две иллюзии заставляют нас считать, что теперь все не то, что раньше: груз взрослой жизни и родительских обязанностей мы принимаем за свидетельство того, что мир уже не так чист и невинен, а снижение наших физических и умственных способностей – за признаки общего упадка[119]. Как писал журналист Франклин Пирс Адамс, «старые добрые времена в первую очередь объясняются плохой памятью».

Интеллектуальная культура должна стремиться противостоять нашим когнитивным искажениям, но, увы, очень часто она их только закрепляет. От эвристики доступности нас могло бы исцелить количественное мышление, но литературовед Стивен Коннор метко заметил, что «искусство и гуманитарные науки безоговорочно сходятся в своем ужасе перед той областью жизни, где правят числа» и что эта «математическая безграмотность является скорее идеологической, нежели случайной»[120]. В итоге писатели, к примеру, видят войны в прошлом, видят войны сейчас и приходят к выводу, будто «ничего не изменилось», не осознавая тем самым разницы между эпохой, когда единичные войны суммарно уносят тысячи жизней, и эпохой, когда десятки войн суммарно уносили миллионы жизней. Из-за своей математической безграмотности они не могут оценить по достоинству те системные процессы, благодаря которым на протяжении долгого времени шаг за шагом накапливаются улучшения.

Интеллектуальная культура не приспособлена и для борьбы с приоритетом негативного. Наше неослабевающее внимание к плохому порождает устойчивый спрос на услуги профессиональных ворчунов, которые стараются не дать нам пропустить ни одного неприятного факта. Эксперименты показывают, что литературных критиков, которые ругают ту или иную книгу, воспринимают как более компетентных, чем тех, которые ее хвалят, и то же, вероятно, можно сказать и о критиках общественного уклада[121]. «Всегда предрекай худшее, и тебя провозгласят великим пророком», – советовал музыкант и сатирик Том Лерер. Как минимум со времен ветхозаветных пророков, которые сочетали социальную критику с обещаниями грядущей катастрофы, пессимизм всегда приравнивался к серьезности нравственных воззрений. Журналисты убеждены, что, делая акцент на негативе, они выполняют свои обязанности независимых наблюдателей, обличителей, борцов за правду и источников морального беспокойства. А интеллектуалы знают, что они могут мгновенно завоевать авторитет, указав на нерешенную проблему и предположив, что она служит симптомом болезни общества.

Верно и обратное: автор популярных текстов о финансах Морган Хаузел подметил, что пессимисты производят впечатление, будто они пытаются вам помочь, а оптимисты – будто они пытаются вам что-то продать[122]. Стоит кому-то предложить решение проблемы, критики сразу же заявят, что это не панацея, не серебряная пуля, не волшебная палочка и не универсальный выход для всех – это просто заплатка, временное техническое решение, которое не влияет на коренную причину и непременно повлечет за собой побочные эффекты и непредвиденные последствия. А поскольку ничто не панацея и у всего есть побочные эффекты (невозможно повлиять только на что-то одно), все эти изъезженные риторические приемы, по сути, не более чем неготовность принять даже возможность того, что положение вещей может улучшиться[123].

Типичный для интеллигенции пессимизм может быть и способом показать свое превосходство. Современное общество представляет собой конгломерат политических, промышленных, финансовых, технологических, военных и интеллектуальных элит, соревнующихся за престиж и влияние, а также имеющих разные роли в руководстве всем обществом. Критика сложившейся ситуации косвенным образом позволяет им обойти своих конкурентов: ученым почувствовать себя выше бизнесменов, бизнесменам – выше политиков, и так далее. Как писал в 1651 году Томас Гоббс, «соперничество в славе располагает к поклонению древним… ибо люди соперничают с живыми, а не с умершими»[124].

Пессимизм, несомненно, имеет и светлую сторону. Расширение круга сопереживания приводит к тому, что мы начинаем беспокоиться о вреде, который остался бы не замеченным в более бесчеловечные времена. Сегодня мы понимаем, что гражданская война в Сирии – это гуманитарная трагедия. Конфликты прошлых десятилетий вроде гражданской войны в Китае, раздела Индии или Корейской войны редко вспоминаются в этом ключе, хотя они стоили жизни и крова большему числу людей. Когда я был ребенком, издевательства в школе считались естественной частью взросления настоящего мужчины. С большим трудом можно было бы представить, что президент Соединенных Штатов произнесет однажды речь об их пагубном влиянии, как это сделал в 2011 году Барак Обама. По мере того как мы начинаем переживать за все большую долю человечества, мы все чаще ошибочно принимаем негативные явления вокруг нас за знак того, как низко мы пали, а не того, насколько поднялись наши стандарты.

Однако исключительно негативное видение само может повлечь за собой непредвиденные последствия, и журналисты замечают их все чаще. После выборов президента США в 2016 году авторы The New York Times Дэвид Борнстейн и Тина Розенберг размышляли о роли средств массовой информации в шокирующих итогах голосования:

Трамп оказался тем, кто выиграл от убеждения – практически повсеместного в американской журналистике, – что «серьезные новости» сводятся к формуле «что у нас не так»… Десятилетиями упорная сосредоточенность журналистов на проблемах и как будто бы неизлечимых болячках готовила почву для того, чтобы посеянные Трампом зерна недовольства и уныния пустили корни… Среди прочего это привело к тому, что многие американцы больше не могут себе представить поступательные изменения системы, не ценят их и даже не верят в них, что ведет к росту привлекательности революционных, радикальных решений[125].

Борнстейн и Розенберг не возлагают ответственность на тех, кого принято винить в подобном случаях (кабельное телевидение, социальные сети, комиков из вечерних шоу), но вместо этого обнаруживают истоки явления во временах Вьетнамской войны и Уотергейтского скандала, когда произошел переход от восхваления лидеров к ограничению их власти, а дальше – уже ненароком – к повальному скептицизму, в рамках которого любой аспект общественной жизни Америки воспринимается как идеальная мишень для агрессивной критики.

Если корни прогрессофобии таятся в человеческой природе, не является ли само предположение, что она растет, примером искажения, вызванного эвристикой доступности? Предвосхищая методы, которыми я буду пользоваться в этой книге, давайте взглянем на объективные показатели. Специалист по обработке данных Калев Леетару применил методику, называемую анализом настроений, к каждой статье, напечатанной в газете The New York Times с 1945 по 2005 год, а также к архиву переводных статей и передач из 130 стран за 1979–2010 годы. Анализ настроений оценивает эмоциональный настрой текста при помощи подсчета слов и фраз с положительной и отрицательной окраской, например «хороший», «приятный», «ужасный» и «чудовищный». Результаты показаны на рис. 4–1. Если не обращать внимания на скачки и колебания, которые отражают сиюминутные кризисы, мы увидим, что новости и вправду со временем стали более негативными. The New York Times стабильно погружалась во мрак с начала 1960-х до начала 1970-х, затем немного (но только немного) воспряла духом в 1980-е и 1990-е, а потом провалилась еще глубже в негативные настроения в первом десятилетии нового века. Новостные издания в остальном мире также постепенно теряли оптимизм с конца 1970-х и до наших дней.

Но действительно ли мир все эти десятилетия катился под откос? Не забывайте про рис. 4–1, пока мы будем изучать состояние человечества в следующих главах.

РИС. 4–1. Эмоциональный настрой новостей, 1945–2010

Источник: Leetaru 2011

~

Что такое прогресс? Вам может показаться, что этот вопрос настолько субъективен и специфичен для каждой культуры, что ответ на него дать невозможно. На самом деле это как раз один из относительно легких вопросов.

Большинство людей сходятся во мнении, что жизнь лучше смерти. Здоровье лучше болезни. Полный желудок лучше голода. Изобилие лучше нищеты. Мир лучше войны. Безопасность лучше жизни под угрозой. Свобода лучше тирании. Равные права лучше нетерпимости и дискриминации. Грамотность лучше безграмотности. Знание лучше невежества. Интеллектуальное развитие лучше ограниченности. Счастье лучше несчастья. Возможность получать удовольствие от общения со своей семьей и друзьями, от культуры и природы лучше тяжелого и монотонного труда.

Все эти вещи можно измерить. И если со временем их стало больше, значит, произошел прогресс.

Очевидно, не все согласны с приведенным выше списком. Это откровенно гуманистические ценности, и тут не учтены религиозные, романтические и аристократические моральные критерии вроде спасения души, благодати, святости, героизма, чести, славы и аутентичности. Но почти все согласятся, что это то, с чего необходимо начать. Легко превозносить вечные ценности в отрыве от реальности, но большинство людей поставит на первое место жизнь, здоровье, безопасность, грамотность, сытость и удовольствие по той очевидной причине, что наличие этих благ необходимо для всего остального. Если вы читаете эти слова, вы не мертвы, не голодаете, не нищенствуете, не живете в вечном страхе, не находитесь в рабстве и не безграмотны, а это значит, что вы не имеете права смотреть на эти ценности свысока или утверждать, что другие люди не заслуживают того же самого.

В действительности мир вполне единодушен в этом вопросе. В 2000 году все 189 членов ООН и еще пара дюжин международных организаций согласовали восемь Целей развития тысячелетия на 2015 год, которые полностью соответствуют приведенному мной перечню[126].

И вот вам первая сенсация: мир достиг выдающегося прогресса в каждом отдельном показателе человеческого благополучия. А вот вторая: почти никто об этом не знает.

Информация о человеческом прогрессе, хотя ее не встретишь в основных СМИ и на главных интеллектуальных форумах планеты, достаточно доступна. Эти данные не похоронены в сухих докладах, но представлены на великолепных веб-сайтах, в частности на Our World in Data Макса Роузера, Human Progress Мариана Тупи и Gapminder Ханса Рослинга. (Как показало выступление Рослинга на конференции TED в 2007 году, чтобы привлечь к этим цифрам внимание мира, недостаточно даже проглотить шпагу.) О прогрессе написано – в том числе нобелевскими лауреатами – множество замечательных книг, и свое послание они гордо несут уже в названиях: «Прогресс» (Progress), «Парадокс прогресса» (The Progress Paradox), «Бесконечный прогресс» (Infinite Progress), «Неисчерпаемый ресурс» (The Infinite Resource), «Рациональный оптимист» (The Rational Optimist), «В защиту рационального оптимизма» (The Case for Rational Optimism), «Утопия для реалистов» (Utopia for Realists), «Массовое процветание» (Mass Flourishing), «Изобилие» (Abundance), «Улучшающееся состояние мира» (The Improving State of the World), «Все к лучшему» (Getting Better), «Конец конца света» (The End of Doom), «Моральная дуга» (The Moral Arc), «Движение по нарастающей» (The Big Ratchet), «Великий побег» (The Great Escape), «Великий рывок» (The Great Surge) и «Великая конвергенция» (The Great Convergence)[127]. (Ни одна из них не удостоилась крупной литературной премии, но в эти же годы Пулитцеровскую премию за нехудожественное произведение дали четырем книгам о геноциде, трем о терроризме, двум о раке, двум о расизме и одной о массовом вымирании видов.) Для тех, кому нравятся факты, собранные в нумерованные списки, за последние годы вышли, скажем, такие публикации: «5 отличных новостей, о которых никто не говорит», «5 причин, почему 2013-й был лучшим годом в истории человечества», «7 причин, почему мир кажется хуже, чем он есть на самом деле», «26 графиков и карт, которые доказывают, что мир становится гораздо, гораздо лучше», «40 показателей того, что мир становится лучше» и моя любимая – «50 причин, почему мы живем в лучший период мировой истории». Давайте взглянем на некоторые из этих причин.

Глава 5

Жизнь

Борьба за выживание – первичное стремление всех живых существ, и люди применяют всю свою изобретательность и упорство, чтобы отложить смерть на как можно более поздний срок. «Избери жизнь, дабы жил ты и потомство твое», – велел ветхозаветный Бог. «Бунтуй, бунтуй, когда слабеет свет», – заклинал Дилан Томас. Долгая жизнь – это высшее благо.

Как вы думаете, какова сегодня ожидаемая продолжительность жизни среднестатистического жителя планеты? Учтите, что средний показатель по миру снижают преждевременные смерти от голода и болезней в густонаселенных развивающихся странах, в частности смерти младенцев, которые добавляют в эту статистику много нулей.

В 2015 году ответ был таким: 71,4 года[128]. Точным ли было ваше предположение? Недавнее исследование Ханса Рослинга показало, что менее чем один швед из четырех называл такое большое число, и этот показатель не слишком отличается от результатов других опросов, в ходе которых жителей разных стран спрашивали об их предположениях относительно продолжительности жизни, а также уровней грамотности и нищеты. Все эти опросы Рослинг проводил в рамках своего проекта Ignorance («Невежество»), на логотипе которого изображена шимпанзе, что сам он объяснял так: «Если бы для каждого вопроса я писал варианты ответов на бананах и просил шимпанзе в зоопарке выбрать из них правильный, они бы справились лучше, чем мои респонденты». Эти респонденты, среди которых были студенты и профессора факультетов глобального здравоохранения, проявляли не столько невежество, сколько порочный пессимизм[129].

Приведенный на рис. 5–1 график, составленный Максом Роузером, показывает изменение ожидаемой продолжительности жизни на протяжении веков и выявляет общую тенденцию в мировой истории. В самой левой части рисунка, то есть в середине XVIII века, ожидаемая продолжительность жизни в Европе и обеих Америках составляла около 35 лет, и этот показатель почти не менялся все те предшествующие 225 лет, для которых у нас имеются данные[130]. В целом по миру ожидаемая продолжительность жизни была тогда 29 лет. Похожие значения характерны для практически всей истории человечества. Охотники-собиратели жили в среднем по 32,5 года, а среди народов, первыми занявшихся сельским хозяйством, этот срок, вероятно, уменьшился из-за богатой крахмалом диеты и болезней, которые люди подхватывали от своего скота и друг от друга. В бронзовом веке ожидаемая продолжительность жизни вернулась к тридцати с небольшим и оставалась такой на протяжении тысячелетий с небольшими колебаниями в отдельные столетия и в отдельных регионах[131]. Этот период человеческой истории, который можно назвать Мальтузианской эрой, – время, когда эффект от любого прогресса в сельском хозяйстве и медицине быстро сводился на нет последующим резким ростом населения, хотя слово «эра» едва ли уместно для 99,9 % срока существования нашего вида.

РИС. 5–1. Ожидаемая продолжительность жизни, 1771–2015

Источники: Our World in Data, Roser 2016n, на основании данных Riley 2005 (до 2000 года) и Всемирной организации здравоохранения и Всемирного банка (последующие годы). Обновлено с учетом данных, предоставленных Максом Роузером

Но с XIX века мир начал свой Великий побег – этот термин ввел Ангус Дитон, описывая избавление человечества от наследия нищеты, болезней и ранней смерти. Ожидаемая продолжительность жизни начала расти, а в XX веке скорость этого роста увеличилась и до сих пор не подает никаких признаков снижения. Специалист по истории экономики Йохан Норберг отмечает, что нам кажется, будто «с каждым годом жизни мы приближаемся к смерти на год, но на протяжении XX века среднестатистический человек за год приближался к смерти лишь на семь месяцев». Особенно отрадно, что дар долгой жизни становится доступным всем людям, в том числе и жителям беднейших регионов мира, где это происходит с гораздо большей скоростью, чем когда-то в богатых странах. Норберг пишет:

Ожидаемая продолжительность жизни в Кении возросла почти на десять лет с 2003 до 2013 года. Живя, любя и борясь на протяжении целого десятилетия, среднестатистический кениец в итоге не потерял ни единого года жизни. Все стали на десять лет старше, но смерть при этом не приблизилась ни на шаг[132].

В результате неравенство в ожидаемой продолжительности жизни, которое возникло во время Великого побега, когда несколько наиболее благополучных держав вырвались вперед, стирается по мере того, как их догоняют остальные страны. В 1800 году ни в одной стране мира ожидаемая продолжительность жизни не превышала 40 лет. В Европе и обеих Америках к 1950 году она выросла до 60 лет, оставив Африку и Азию далеко позади. Но с тех пор в Азии этот показатель начал расти со скоростью в два раза большей, чем в Европе, а в Африке – в полтора раза большей. Родившийся сегодня африканец будет в среднем жить столько же, сколько человек, родившийся в Северной или Южной Америке в 1950-х или в Европе в 1930-х. Этот показатель был бы больше, если бы не катастрофическая эпидемия СПИДа, вызывавшая чудовищный спад продолжительности жизни в 1990-е годы, – до тех пор, пока болезнь не научились контролировать при помощи антиретровирусных препаратов.

Этот вызванный африканской эпидемией СПИДа спад служит напоминанием, что прогресс – не эскалатор, который непрерывно поднимает качество жизни всех людей во всем мире. Это было бы волшебством, а прогресс является результатом решения проблем, а не применения магии. Проблемы неизбежны, и в разные периоды отдельные части человечества сталкивались с кошмарными откатами назад. Так, помимо эпидемии СПИДа в Африке, ожидаемая продолжительность жизни сокращалась среди молодежи всего мира во время эпидемии испанского гриппа 1918–1919 годов и среди белых американцев нелатиноамериканского происхождения и среднего возраста без высшего образования в начале XXI века[133]. Но у проблем есть решения, и тот факт, что во всех остальных демографических категориях западных обществ продолжительность жизни продолжает увеличиваться, показывает, что устранимы и проблемы, стоящие перед непривилегированными белыми американцами.

Ожидаемая продолжительность жизни больше всего увеличивается за счет сокращения смертности среди новорожденных и детей – во-первых, из-за хрупкости детского здоровья, а во-вторых, потому, что смерть ребенка снижает средний показатель сильнее, чем смерть 60-летнего. Рис. 5–2 показывает, что происходило с детской смертностью начиная с эпохи Просвещения в пяти странах, которые можно считать более или менее типичными для своих континентов.

Взгляните на числа на вертикальной оси: это процент детей, не доживших до возраста 5 лет. Да, в середине XIX века в Швеции, одной из богатейших стран мира, от четверти до трети всех детей умирали до своего пятого дня рождения, а в некоторые годы эта доля приближалась к половине. В истории человечества такие цифры, судя по всему, являются чем-то заурядным: пятая часть детей охотников-собирателей умирала в первый год жизни, а примерно половина – до достижения половой зрелости[134]. Скачки кривой до начала XX века отражают не только случайные колебания данных, но и непредсказуемость тогдашней жизни: внезапный визит старухи с косой мог быть вызван эпидемией, войной или голодом. Трагедии не обходили стороной и вполне зажиточные семьи: Чарльз Дарвин потерял двух детей в младенчестве, а свою любимую дочь Энни в возрасте 10 лет.

РИС. 5–2. Детская смертность, 1751–2013

Источники: Our World in Data, Roser 2016a, на основании данных ООН о детской смертности, http://www.childmortality.org/ и Базы данных по человеческой смертности, http://www.mortality.org/.

А затем случилась удивительная вещь. Уровень детской смертности упал в сотню раз, до долей процента в развитых странах, откуда эта тенденция распространилась на весь мир. Дитон писал в 2013 году: «Сегодня в мире нет ни одной страны, где уровень младенческой и детской смертности не был бы ниже, чем в 1950 году»[135]. В Африке к югу от Сахары уровень детской смертности упал от одного из четырех в 1960-х до менее чем одного из десяти в 2015 году, а общемировой показатель снизился с 18 % до 4 % – это все еще слишком много, но эта цифра непременно станет меньше, если сохранится текущий тренд на улучшение качества здравоохранения во всем мире.

За этими числами стоят два важнейших факта. Первый – демографический: чем меньше детей умирает, тем меньше детей заводят семейные пары, которым больше не нужно перестраховываться на случай потери всего своего потомства. Поэтому беспокойство, что сокращение детской смертности приведет к «демографическому взрыву» (главная причина экологической паники в 1960-х и 1970-х годах, когда звучали призывы ограничивать медицинскую помощь в развивающихся странах), как показало время, не имеет под собой оснований – дело обстоит как раз противоположным образом[136].

Второй факт – личный. Потеря ребенка – одно из тяжелейших переживаний, какое может выпасть на долю человека. Вообразите себе одну такую трагедию; а теперь попробуйте представить ее еще миллион раз. Это будет четверть тех детей, которые не умерли за один прошлый год, но умерли бы, если бы родились на пятнадцать лет раньше. А теперь повторите это упражнение еще около двухсот раз – по числу лет, когда детская смертность идет на спад. Графики вроде приведенных на рис. 5–2 показывают триумф человеческого процветания, масштаб которого заведомо не поддается осознанию.

РИС. 5–3. Материнская смертность, 1751-2013

Источник: Our World in Data, Roser 2016p, на основании данных, предоставленных Клаудией Хэнсон с сайта Gapminder, https://www.gapminder.org/data/documentation/gd010/

Так же сложно по достоинству оценить грядущую победу человека над другим примером жестокости природы – над материнской смертностью. Неизменно милосердный Бог Ветхого Завета говорил первой женщине так: «Умножая умножу скорбь твою в беременности твоей; в болезни будешь рождать детей». До недавнего времени примерно 1 % женщин умирал при родах; век назад беременность представляла для американской женщины примерно такую же опасность, как сейчас – рак груди[137]. Рис. 5–3 показывает изменение материнской смертности с 1751 года в четырех странах, типичных для своих регионов.

С конца XVIII века уровень такой смертности в Европе снизился в триста раз, с 1,2 % до 0,004 %. Этот спад распространился и на другие части света, в том числе и на самые бедные страны, где уровень материнской смертности снижался еще стремительней, но из-за позднего старта на протяжении более короткого времени. Для всего мира этот показатель, упав за последние 25 лет почти в два раза, теперь равен 0,2 % – примерно как в Швеции в 1941 году[138].

Возможно, вы сейчас задумались, не объясняет ли падение детской смертности абсолютно весь рост ожидаемой продолжительности жизни, показанный на рис. 5–1. Действительно ли мы живем дольше или просто гораздо чаще выживаем в младенческом возрасте? Ведь одно то, что до начала XIX века ожидаемая продолжительность жизни составляла 30 лет, не означает, что все падали замертво в свой тридцатый день рождения. Большое количество детских смертей тянуло статистику вниз, перекрывая вклад тех, кто умирал от старости, – но ведь пожилые люди есть в любом обществе. По Библии, «дней лет наших – семьдесят лет», и столько же было Сократу в 399 году до н. э., когда он принял смерть – не от естественных причин, но выпив чашу цикуты. В большинстве племен охотников-собирателей есть достаточно стариков за семьдесят и даже за восемьдесят. При рождении женщина племени хадза имеет ожидаемую продолжительность жизни в 32,5 года, но, дожив до сорока пяти, она может рассчитывать еще на 21 год[139].

Так действительно ли те из нас, кто пережил испытания младенчества и детства, живут дольше, чем те, кому удавалось то же самое в предшествующие эпохи? Да, гораздо дольше. Рис. 5–4 показывает ожидаемую продолжительность жизни британца при рождении и в разных возрастах от 1 года до 70 лет на протяжении последних трех веков.

РИС. 5–4. Ожидаемая продолжительность жизни, Великобритания, 1701–2013

Источники: Our World in Data, Roser 2016n. Данные до 1845 года относятся к Англии и Уэльсу и собраны проектом Clio Infra, van Zanden et al. 2014. Начиная с 1845 года данные представлены за середину каждого десятилетия и взяты из Базы данных по человеческой смертности, http://www.mortality.org/

Неважно, какого вы возраста – все равно у вас впереди больше лет, чем у ваших ровесников прошлых десятилетий и веков. Ребенок, переживший опасный первый год, жил бы в среднем до 47 лет в 1845 году, до 57 лет в 1905-м, до 72 лет в 1955-м и до 81 года в 2011-м. Тридцатилетний человек мог ожидать прожить еще 33 года в 1845 году, 36 лет в 1905-м, 43 года в 1955-м и 52 года в 2011-м. Если бы Сократа помиловали в 1905 году, он мог бы рассчитывать еще на девять лет жизни, в 1955-м – на десять, в 2011-м – на шестнадцать. В 1845 году восьмидесятилетний человек имел в запасе еще пять лет, в 2011-м – девять.

Похожие тенденции, хотя и (пока что) не с такими большими показателями, можно наблюдать во всех регионах мира. Например, десятилетний эфиопский мальчик, родившийся в 1950 году, в среднем должен был дожить до 44 лет; сегодня десятилетний эфиопский мальчик может рассчитывать умереть в 61 год. Экономист Стивен Рэйдлет писал:

Улучшение здоровья бедного населения планеты за несколько последних десятилетий было настолько велико по масштабу и охвату, что его можно назвать одним из величайших достижений человечества. Очень редко базовое благополучие такого большого числа людей во всем мире повышается так сильно и быстро. И тем не менее очень немногие хотя бы осознают, что это происходит[140].

И нет, эти дополнительные годы даны нам не для бессильного просиживания в кресле-качалке. Конечно, чем дольше мы живем, тем больше времени проводим в состоянии старости со всеми ее неизбежными болячками и тяготами. Но тела, у которых лучше получается бороться с натиском смерти, лучше справляются и с менее страшными напастями вроде болезней, травм и общего износа. Чем длиннее наша жизнь, тем дольше мы остаемся энергичными, пускай размер этих выигрышей и не совпадает. Героическим проектом под названием «Глобальное бремя болезней» (Global Burden of Disease) была предпринята попытка измерить это улучшение путем подсчета не только количества людей, умирающих от каждого из 291 недугов, но и числа лет здоровой жизни, потерянных пациентами с учетом того, насколько та или иная болезнь сказывается на их состоянии. По оценке проекта, в 1990 году в среднем по миру человек мог рассчитывать на 56,8 года здоровой жизни из 64,5 в целом. К 2010 году, по крайней мере в развитых странах, для которых уже доступна такая статистика, из 4,7 года, что мы прибавили за эти два десятилетия, 3,8 были здоровыми[141]. Подобные цифры показывают, что сегодня люди живут в добром здравии дольше, чем наши предки в общей сложности. В перспективе очень долгой жизни наиболее пугающей выглядит угроза деменции, но и тут нас ждет приятное открытие: с 2000 до 2012 года вероятность этого заболевания среди американцев старше 65 лет снизилась на четверть, а средний возраст постановки такого диагноза поднялся с 80,7 до 82,4 года[142].

Хорошие новости на этом не заканчиваются. Кривые на рис. 5–4 – не нити вашей жизни, которые две мойры размотали и отмерили, а третья однажды обрежет. Скорее, это проекция сегодняшней статистики, основанная на предположении, что знания в области медицины застынут в текущем состоянии. Не то чтобы кто-то действительно в это верил, но, поскольку мы не имеем возможности предсказывать будущее здравоохранения, нам не остается ничего иного. Это значит, что вы, скорее всего, можете рассчитывать дожить до более солидного возраста – возможно, куда более солидного, – чем тот, что вы видите на вертикальной оси координат.

Люди во всем найдут причину для недовольства, и в 2001 году Джордж Буш-младший создал Совет по биоэтике, призванный справиться с угрозой, увиденной президентом в достижениях биологии и медицины в области здоровья и долголетия[143]. Председатель совета – врач и публичный интеллектуал Леон Касс – заявил, что «стремление продлить молодость – это выражение инфантильного и нарциссического желания, несовместимого с заботой о благе будущих поколений» и что добавленные к нашей жизни годы не будут того стоить. («Действительно ли профессиональный теннисист будет рад сыграть за жизнь на четверть больше матчей?» – спрашивал он.) Большинство людей предпочтут решить это для себя сами, и даже если Касс прав в том, что «благодаря своей конечности жизнь имеет значение», долголетие вовсе не подразумевает бессмертия[144]. Однако тот факт, что утверждения экспертов о максимально возможной ожидаемой продолжительности жизни раз за разом оказывались опровергнуты (в среднем спустя пять лет после публикации), заставляет задуматься, не будет ли срок человеческой жизни расти неограниченно и не выскользнет ли он однажды за сумрачную грань нашего смертного удела[145]. Стоит ли нам заранее переживать по поводу мира, населенного нудными стариками возрастом в несколько веков, недовольных нововведениями девяностолетних выскочек и готовых вовсе запретить рожать на свет этих назойливых детей?

Несколько визионеров из Кремниевой долины пытаются приблизить этот мир будущего[146]. Они финансируют исследовательские институты, которые стремятся не постепенно бороться со смертью, побеждая одну болезнь за другой, но обратить вспять сам процесс старения, обновить наше клеточное оборудование до версии без этого бага. В результате они надеются увеличить срок человеческой жизни на пятьдесят, сто, а то и тысячу лет. В своем бестселлере 2005 года «Сингулярность уже близка» (The Singularity Is Near) Рэй Курцвейл предсказывает, что те из нас, кто доживет до 2045 года, будут жить вечно благодаря достижениям генетики, нанотехнологий (например, наноботам, которые будут циркулировать по нашей кровеносной системе и восстанавливать организм изнутри) и искусственного интеллекта, который не только сообразит, как всего этого добиться, но и будет рекурсивно и бесконечно развивать сам себя.

Для читателей медицинских журналов и прочих ипохондриков перспективы бессмертия выглядят заметно иначе. Мы, конечно же, радуемся отдельным постепенным улучшениям вроде сокращения смертности от рака примерно на 1 % в год в течение последних двадцати пяти лет, что в одних только Соединенных Штатах спасло жизнь миллиону человек[147]. Но при этом мы регулярно разочаровываемся в чудо-препаратах, работающих не лучше плацебо, методах лечения с побочными эффектами хуже, чем сама болезнь, и нашумевших достижениях, которые рассыпаются в прах при проведении метаанализа. Медицинский прогресс в наше время больше напоминает сизифов труд, а не сингулярность.

Не имея дара пророчества, мы не можем сказать, найдут ли однажды ученые лекарство от смерти. Но эволюция и энтропия делают такое развитие событий маловероятным. Старение встроено в наш геном на каждом уровне организации, потому что естественный отбор отдает предпочтение тем генам, которые делают нас энергичными в молодости, а не тем, благодаря которым мы дольше живем. Этот дисбаланс обусловлен асимметрией времени: в любой момент существует определенная вероятность, что мы станем жертвой неотвратимого несчастного случая вроде удара молнии или лавины, что обнулит полезность любого дорого обходящегося гена долголетия. Чтобы открыть нам путь в бессмертие, биологам пришлось бы перепрограммировать тысячи генов или молекулярных путей, каждый из которых обладает малым и неточно определенным воздействием на продолжительность жизни[148].

И даже если бы мы обладали таким идеально отстроенным биологическим оборудованием, натиск энтропии все равно подтачивал бы его. Как сказал физик Питер Хоффман, «жизнь – это смертельная схватка биологии и физики». В своем беспорядочном мельтешении молекулы постоянно портят механизмы наших клеток, включая те самые механизмы, которые борются с энтропией, исправляя ошибки и устраняя ущерб. По мере того как повреждения накапливаются в различных системах, призванных контролировать повреждения, риск коллапса нарастает экспоненциально. Рано или поздно это приводит к тому, что сбой дает любая изобретенная биомедицинскими науками защита против постоянно нависающих над нами опасностей вроде рака или органной недостаточности[149].

На мой взгляд, исход нашей многовековой войны со смертью лучше всего предсказывает закон Стайна: «То, что не может длиться вечно, рано или поздно закончится», но с дополнением Дэвиса: «То, что не может длиться вечно, может длиться гораздо дольше, чем вам кажется».

Глава 6

Здоровье

Как объяснить тот факт, что начиная с конца XVIII века дар жизни доступен все большему числу представителей нашего вида? Угадать ответ помогает сама хронология. В книге «Великий побег» (The Great Escape) Ангус Дитон пишет: «С тех пор как во времена Просвещения люди взбунтовались против авторитетов и начали использовать силу разума для улучшения своей жизни, у них всегда получалось добиться успеха, и едва ли есть сомнения, что они продолжат одерживать победу за победой над силами смерти»[150]. Растущая продолжительность жизни, которой мы уже успели порадоваться в предыдущей главе, – это трофей, отбитый при разгроме нескольких из этих сил: болезней, голода, войны, насильственных смертей и несчастных случаев. В этой и последующих главах я расскажу историю каждой из этих битв.

На протяжении большей части истории человечества главной силой смерти были инфекционные заболевания – гнусное порождение эволюции в виде крошечных и очень быстро размножающихся организмов, которые обеспечивают свое существование за наш счет, мигрируя от тела к телу благодаря насекомым, червям и телесным выделениям. Эпидемии убивали людей миллионами, стирая с лица земли целые цивилизации, и обрушивались внезапным бедствием на отдельные деревушки. Взять, к примеру, желтую лихорадку – эта переносимая комарами вирусная инфекция получила свое имя по цвету, который приобретала кожа ее жертв незадолго до мучительной смерти. По свидетельству очевидца эпидемии 1878 года в Мемфисе, больные «заползали в щели в нечеловеческих корчах, и тела их находили лишь по смраду гниющей плоти…Тело мертвой матери было распростерто на кровати… все в черной рвоте, напоминающей кофейную гущу… а ее дети катались по полу и стонали»[151].

Болезни не щадили богатых: в 1836 году обладатель самого большого в мире состояния Натан Майер Ротшильд умер от инфекционного абсцесса. Как и власть имущих: целую череду британских монархов скосили дизентерия, оспа, пневмония, тиф, туберкулез и малярия. Подвластны болезням были и американские президенты: Уильям Генри Гаррисон заболел вскоре после своей инаугурации в 1841 году и умер от септического шока спустя тридцать один день, а Джеймс Полк пал жертвой холеры через три месяца после ухода с поста в 1849-м. Еще совсем недавно, в 1924 году, шестнадцатилетний сын действующего тогда президента Калвина Кулиджа умер от воспаления мозоли, которую он заработал во время игры в теннис.

Неизменно изобретательный Homo sapiens долго пытался бороться с заболеваниями посредством разных форм шарлатанства: он молился, приносил жертвы, пускал кровь, ставил банки, употреблял токсичные металлы и гомеопатию, а также насмерть давил куриц о больные части тела. Но начиная с конца XVIII века, когда была изобретена вакцинация, и все быстрее в XIX веке, с распространением микробной теории заболеваний, ход битвы начал меняться. Мытье рук, акушерство, истребление комаров и особенно защита питьевой воды путем создания городских канализационных систем и хлорирования водопроводной воды привели в итоге к спасению миллиардов жизней. До начала XX века города утопали в экскрементах, вода в их реках и озерах была густой от нечистот, а их жители пили и использовали для стирки вонючую коричневую жидкость[152]. Причиной эпидемий считались «миазмы» – зловонный воздух, до тех пор пока первый в мире эпидемиолог Джон Сноу (1813–1858) не установил, что заболевшие холерой лондонцы брали воду из трубы, которая начиналась ниже по течению от места, где сливали нечистоты. Сами доктора были в прошлом огромной угрозой здоровью: они переходили из прозекторской прямо в смотровой кабинет в черных халатах, покрытых засохшей кровью и гноем, осматривали раны пациентов немытыми руками и зашивали их нитками, которые держали в петлицах, пока Игнац Земмельвейс (1818–1865) и Джозеф Листер (1827–1912) не обучили их дезинфицировать руки и инструменты. Антисептика, анестезия и переливание крови позволили хирургии начать лечить, вместо того чтобы мучить и калечить, а антибиотики, антитоксины и прочие бессчетные достижения медицины еще дальше отбросили натиск заразы.

Грех неблагодарности, может, и не попал в семь верхних строчек хит-парада, но, по Данте, он все же обрекает грешника на девятый круг ада. Там и рискует оказаться интеллектуальная культура периода после 1960-х годов, напрочь забывшая имена победителей болезней. Причем так было не всегда. В моем детстве популярным жанром детской литературы были героические биографии таких пионеров медицины, как Эдвард Дженнер, Луи Пастер, Джозеф Листер, Фредерик Бантинг, Чарльз Бест, Уильям Ослер или Александр Флеминг. 12 апреля 1955 года группа ученых объявила о том, что созданная Джонасом Солком вакцина против полиомиелита – недуга, который уносил тысячи жизней каждый год, парализовал будущего президента Франклина Рузвельта и заточил множество детей в аппараты искусственного дыхания, известные как «стальные легкие», – доказала свою безопасность. В посвященной истории этого открытия книге Ричард Картер пишет, что в тот день «люди соблюдали минуты молчания, звонили в колокола, сигналили клаксонами, включали заводские гудки, запускали фейерверки… уходили раньше с работы, закрывали школы или устраивали в них шумные собрания, произносили тосты, обнимали детей, посещали церковные службы, улыбались незнакомцам и прощали врагов». Мэрия Нью-Йорка предложила Солку провести по улицам города торжественный парад в его честь, но тот вежливо отказался[153].

Как часто вы в последнее время вспоминали имя Карла Ландштейнера? Кого-кого? Он один спас миллиард жизней, открыв группы крови. А как насчет героев, перечисленных ниже?

Исследователи, давшие эти осторожные оценки, говорят о более чем пяти миллиардах жизней, спасенных в общей сложности (на данный момент) примерно сотней выбранных ими ученых[154]. Разумеется, истории о героях не дают должного представления о том, как на самом деле работает наука. Ученые стоят на плечах гигантов, сотрудничают большими группами, трудятся в безвестности и постепенно накапливают идеи благодаря международным сетям обмена информацией. Однако вне зависимости от того, игнорируем ли мы в таких случаях ученых или саму науку, тот факт, что мы забываем открытия, изменившие нашу жизнь к лучшему, говорит о некой неспособности адекватно оценивать современное состояние человечества.

Поскольку я психолингвист и автор целой книги о прошедшем времени, мой любимый пример относится к области истории английского языка[155]. Это первое предложение одной из статей «Википедии»: «Натуральная оспа была инфекционным заболеванием, которое вызывалось вирусами Variola major и Variola minor».

Да, «оспа была». Эта болезнь получила свое название из-за болезненных пустул, которые покрывали кожу, рот и глаза пациента, и только в XX веке от нее умерло более трехсот миллионов человек – но теперь она прекратила свое существование. (Последний случай заражения был зарегистрирован в Сомали в 1977 году.) За этот невероятный моральный триумф нам нужно поблагодарить, среди прочих, Эдварда Дженнера, который изобрел вакцинацию в 1796 году, Всемирную организацию здравоохранения, которая в 1959 году поставила перед собой смелую цель искоренить болезнь, и Уильяма Фэйги, который догадался, что для достижения этого результата достаточно вакцинировать небольшие, но тщательно отобранные группы уязвимого населения. В книге «Все к лучшему» (Getting Better) экономист Чарльз Кенни пишет:

Общая стоимость программы за десять лет… составила примерно 312 млн долларов – около 32 центов на каждого жителя тех стран, где встречалась болезнь. Программа искоренения оспы стоила примерно столько же, сколько пять современных голливудских блокбастеров, или крыло бомбардировщика B-2, или чуть меньше одной десятой стоимости недавно построенного в Бостоне грандиозного автомобильного тоннеля. Как бы мы ни восхищались преображением бостонской набережной, формами бомбардировщика-невидимки и актерской игрой Киры Найтли в «Пиратах Карибского моря» или даже гориллы в «Кинг-Конге», – кажется, вложения в борьбу с оспой все-таки стоили того[156].

Хоть я и живу на набережной Бостона, я вынужден с ним согласиться. Но это колоссальное достижение было только началом. «Википедия» пишет в прошедшем времени и про чуму крупного рогатого скота, которая обрекала на голод миллионы крестьян и кочевников-скотоводов на всем протяжении истории. Еще четырем источникам бедствий в развивающихся странах вот-вот придет конец. Джонас Солк не дожил до того момента, когда Глобальная инициатива по ликвидации полиомиелита достигла своей цели: в 2016 году число случаев заболевания составило всего тридцать семь в трех странах (Афганистан, Пакистан и Нигерия). Это самый низкий показатель в истории, а в 2017 году он пока что еще ниже[157]. Дракункулез – болезнь, вызываемая червем-паразитом длиной до 90 сантиметров, который селится в нижних конечностях жертвы и с дьявольской хитростью образует болезненный гнойник. Когда страдалец опускает ногу в водоем в надежде на облегчение, гнойник прорывается, червь высовывается наружу и выпускает в воду тысячи личинок. Потом эту воду пьют другие люди, и таким образом цикл замыкается. Единственный метод лечения заключается в постепенном вытягивании червя наружу, что занимает от нескольких дней до нескольких недель. Однако благодаря тридцатилетней кампании Центра Картера, который распространяет информацию о болезни и борется за чистоту питьевой воды, число случаев дракункулеза сократилось с 3,5 миллиона в двадцати одной стране в 1986 году до всего двадцати пяти в трех странах в 2016-м (и всего трех в одной стране в первой четверти 2017-го)[158]. Слоновой болезни, речной слепоте и ослепляющей трахоме – уже по названиям можно догадаться, какие жуткие у них симптомы, – к 2030 году с большой вероятностью тоже будут давать определения в прошедшем времени. Под прицелом эпидемиологов сейчас находятся корь, краснуха, тропический сифилис, сонная болезнь и анкилостомоз[159]. (Отметят ли какую-нибудь из этих побед минутами молчания, звоном колоколов, сигналами клаксонов, улыбками незнакомцам и прощением врагов?)

Резко сокращается распространенность даже тех болезней, которые пока не поддаются полной ликвидации. В период с 2000 по 2015 год число смертей от малярии (которая в прошлом убила каждого второго из когда-либо живших людей) уменьшилось на 60 %. Всемирная организация здравоохранения поставила задачу снизить этот показатель еще на 90 % к 2030 году и сократить число стран, в которых заболевание имеет эндемический характер, с девяноста семи до тридцати пяти (как это произошло, например, в США, где малярия до 1951 года была эндемической болезнью)[160]. Фонд Билла и Мелинды Гейтс планирует и вовсе искоренить это заболевание[161]. Как мы видели в главе 5, в 1990-е эпидемия СПИДа в Африке серьезно отбросила назад прогресс в увеличении ожидаемой продолжительности жизни, но уже в следующем десятилетии ситуация изменилась. Общемировая детская смертность от этого заболевания снизилась вдвое, вдохновив ООН в 2016 году принять план по прекращению эпидемии СПИДа к 2030 году (хотя ВИЧ, вирус иммунодефицита человека, не обязательно будет искоренен)[162]. Рис. 6–1 показывает, что в период с 2000 по 2013 год в мире значительно сократилось число детей, умирающих от пяти наиболее смертоносных инфекционных заболеваний. В общей сложности с 1990 года успехи в борьбе с эпидемиями сохранили жизни более чем ста миллионам детей[163].

А самый амбициозный план разработала группа экспертов по общественному здоровью под руководством экономистов Дина Джемисона и Лоуренса Саммерса: их «великая конвергенция в глобальном здравоохранении» должна привести к 2035 году к тому, что смертность от инфекционных заболеваний, а также материнская и детская смертность во всем мире снизятся до нынешнего уровня самых здоровых стран со средним уровнем дохода[164].

РИС. 6–1. Детская смертность от инфекционных заболеваний, 2000–2013

Источник: Справочная группа по детской эпидемиологии Всемирной организации здравоохранения, Liu et al. 2014, дополнительное приложение

Какими бы блистательными ни были победы над инфекционными заболеваниями в Европе и Америке, наблюдаемый нами сегодня прогресс в охране здоровья беднейших слоев населения земного шара еще более поразителен. Отчасти это объясняется экономическим развитием (глава 8), поскольку более богатый мир – это мир более здоровый. Другая причина – расширение круга сопереживания; именно сопереживание побуждает мировых лидеров вроде Билла Гейтса, Джимми Картера и Билла Клинтона стремиться оставить будущим поколениям здоровье бедного населения далеких стран, а не роскошные сооружения у себя на родине. Даже самые ярые критики Джорджа Буша-младшего хвалили его политику, направленную на борьбу со СПИДом в Африке, которая спасла миллионы жизней.

Но самым главным фактором стала наука. «Знания первостепенны, – пишет Дитон. – Доход, хотя он важен и сам по себе, и как компонент благополучия… не является залогом благополучия»[165]. Плоды науки включают не только высокотехнологичные медикаменты вроде вакцин, антибиотиков, антиретровирусных препаратов и таблеток для дегельминтизации. Среди них есть и идеи – эти идеи могут внедряться за гроши или казаться очевидными по прошествии времени, но при этом спасать миллионы жизней. К примеру, это кипячение, фильтрация и хлорирование воды, мытье рук, добавление йода в рацион беременных женщин; грудное вскармливание и тактильный контакт с младенцами; испражнение в уборных, а не на улицах, в полях и у водоемов; защита спящих детей пропитанными инсектицидами москитными сетками и лечение диареи раствором соли и сахара в чистой воде. В то же самое время плохие идеи поворачивают прогресс вспять – так, организации «Талибан»[166] и «Боко харам» (запрещена в РФ) распространяют конспирологическую теорию, что вакцинация делает бесплодными девочек-мусульманок, а влиятельные американские активисты отстаивают идею, что прививки вызывают аутизм. Дитон замечает, что даже та идея, которая легла в основу Просвещения – знания могут улучшать нашу жизнь, – может сойти за настоящее откровение в тех регионах мира, где люди смирились со своим плохим самочувствием и не подозревают, что изменения в сфере институтов и норм способны его поправить[167].

Глава 7

ЕДА

Помимо старения, деторождения и инфекционных заболеваний, у эволюции и энтропии нашлась для нас еще одна злая шутка: постоянная потребность в энергии. Массовый голод издавна был частью человеческой судьбы. Ветхий Завет рассказывает о семи годах голода в Египте; в Новом Завете Голод – один из четырех всадников Апокалипсиса. Даже в середине XIX века неурожай мог обернуться внезапной катастрофой для самых благополучных уголков планеты. Йохан Норберг цитирует детские воспоминания современника одного из своих предков о зиме 1868 года в Швеции:

Мы то и дело замечали, что мать тайком плачет – для матери это непростое испытание, когда ей нечем накормить собственных детей. Часто можно было видеть, как исхудавшая, измученная голодом детвора бродила от фермы к ферме, выпрашивая хотя бы пару хлебных корочек. Однажды к нам пришло трое; они плакали и молили дать им что-нибудь, лишь бы утолить муки голода. Нашей матери со слезами на глазах пришлось сказать им, что у нас есть только крохи хлеба, которые нужны нам самим. Когда мы, дети, увидели страдание в их молящих глазах, мы разревелись и стали просить мать поделиться с ними хотя бы этими крохами. Она неохотно согласилась, и чужие дети, с жадностью проглотив еду, направились к следующей ферме, до которой было неблизко. Назавтра всех троих нашли мертвыми между нашей фермой и соседской[168].

Историк Фернан Бродель документально показал, что до начала Нового времени Европа страдала от голода каждые несколько десятилетий[169]. В отчаянии крестьяне собирали недозревшее зерно, ели траву и человеческую плоть или стекались в города, где попрошайничали на улицах. Даже в лучшие времена многие получали большую часть калорий из хлеба и жидкой каши, и едва ли в достатке: экономист Роберт Фогель писал в книге «Избавление от голода и преждевременной смерти, 1700–2100» (The Escape from Hunger and Premature Death, 1700–2100), что «энергетическая ценность среднего рациона во Франции начала XVIII века была такой же, как в 1965 году в Руанде – на тот момент самой голодающей стране мира»[170]. Многие из тех, кто не голодал, были слишком слабы для работы, что обрекало их на нищету. Голодные европейцы тешили себя кулинарной порнографией, вроде рассказов о стране Кокань, где на деревьях растут блины, улицы вымощены булками, жареные поросята разгуливают с воткнутыми в спину ножами, чтобы их было легче резать, а вареная рыба сама выпрыгивает из воды людям под ноги.

Сегодня мы сами живем в Кокани и наша проблема – не недостаток, а избыток калорий. Как подметил комик Крис Рок, «это первое в истории общество, в котором толстеют бедняки». С типичной для «первого мира» неблагодарностью критики современного общества (когда они не заняты борьбой с фэтшеймингом, стандартами худобы в модельном бизнесе или расстройствами пищевого поведения) возмущаются эпидемией ожирения с пылом, более уместным в случае массового голода. Ожирение, несомненно, проблема общественного здравоохранения, но по историческим меркам иметь такую проблему довольно приятно.

Что же происходит в остальном мире? Массовый голод, который на Западе часто ассоциируют с Африкой и Азией, определенно перестал быть приметой современности. Индия и Китай испокон веков были уязвимы для голода, поскольку основным продуктом питания для миллионов людей там был рис, полив которого зависел от переменчивых муссонов и ненадежных оросительных систем; кроме того, его нужно было перевозить на огромные расстояния. Бродель цитирует воспоминания голландского купца, который оказался в Индии во время голода 1630–1631 годов:

«Люди бродят тут и там, – пишет он, – не имея пристанища, покинув свой город или свою деревню. Их состояние видно сразу же: глубоко запавшие глаза, бесцветные губы, покрытые пеной, иссохшая кожа, под которой проступают кости, живот, висящий словно пустой мешок. Иные плачут или воют от голода. Другие в агонии валяются на земле». К этому добавляются обычные драмы: оставление жен и детей, продажа детей родителями, или же родители, чтобы выжить, продают себя сами, коллективные самоубийства… Изголодавшиеся люди вскрывают животы мертвых или умирающих «и поедают их внутренности». Наш купец продолжает: «Сотни и сотни тысяч людей умирали, так что страна была вся покрыта трупами, остававшимися без погребения. От них шло такое зловоние, что воздух был наполнен и заражен им… в одной деревне человечина продавалась на рынке»[171][172].

Однако за последнее время мир добился еще одного удивительного и мало кем замеченного достижения: несмотря на бурный рост населения, развивающиеся страны теперь способны себя прокормить. Самый очевидный пример – Китай, где 1,3 миллиарда населения в среднем имеет доступ к 3300 килокалориям на человека в день, что по нормам правительства США соответствует потребностям высокоактивного молодого мужчины[173]. Миллиард жителей Индии получает в среднем по 2400 килокалорий в день – это норма для высокоактивных молодых женщин и активных мужчин среднего возраста. В Африке средний для континента показатель находится посередине – 2600 килокалорий[174]. Рис. 7–1, на котором представлено количество килокалорий, доступных населению очень разных развитых и развивающихся стран, а также мира в целом, демонстрирует тенденцию, знакомую нам по предыдущим графикам: повсеместная нужда до XIX века, затем стремительный рост в Европе и Соединенных Штатах на протяжении последующих двух веков и, наконец, последние десятилетия, когда развивающиеся страны сокращают разрыв.

РИС. 7–1. Средняя энергетическая ценность дневного рациона, 1700–2013

Источники: США, Англия и Франция: Our World in Data, Roser 2016d, на основании данных Fogel 2004. Китай, Индия и мир: Продовольственная и сельскохозяйственная организация ООН, www.fao.org/faostat/en/#data

Показатели на рис. 7–1 представляют собой среднее арифметическое, и они могли бы давать неверное представление о человеческом благополучии, если бы росли только за счет богатых людей, которые едят все больше и больше (если бы не толстел никто, кроме Мамы Касс[175]). К счастью, эти цифры отражают рост доступности продовольствия для представителей самых разных социальных слоев, в том числе и беднейших. Когда недоедают дети, замедляется их физическое развитие, и на протяжении жизни они больше других подвержены риску заболеваний и смерти. Рис. 7–2 показывает долю детей с задержкой роста в нескольких характерных для своих регионов странах, для которых мы имеем данные за наиболее длительный период. Хотя доля таких детей в бедных странах вроде Кении или Бангладеш все еще чудовищно велика, мы видим, что за последние два десятилетия она сократилась вдвое. Еще больших успехов добились такие страны, как Колумбия и Китай, где не так давно доля детей с задержкой роста тоже была довольно высока.

РИС. 7–2. Задержка роста среди детей, 1966–2014

Источник: Our World in Data, Roser 2016j, на основании данных Всемирной организации здравоохранения, http://www.who.int/nutrition/nlis/en/

Рис. 7–3 предлагает еще один взгляд на то, как мир накормил голодающих. Там показана доля недоедающих (то есть получающих недостаточно еды на протяжении года или более) в пяти регионах третьего мира и в развивающихся странах в целом. В развитых странах, данные по которым не представлены, эта доля не поднималась выше 5 % за весь рассматриваемый период, что статистически неотличимо от нуля. Хотя 13 % недоедающих людей в развивающихся странах – это все еще слишком много, но это уже не 35 %, как было сорок пять лет назад, и не 50 % – а именно таким был усредненный показатель для всего мира в 1947 году (который тут тоже не показан)[176]. Учтите, что эти цифры – лишь выраженные в процентах доли. Население земного шара за эти семьдесят лет выросло на почти пять миллиардов человек, то есть мир не только сокращал долю голодающих, но и обеспечивал продовольствием миллиарды новых ртов.

РИС. 7–3. Недоедание, 1990–2015

Источник: Our World in Data, Roser 2016j, на основании данных Продовольственной и сельскохозяйственной организации ООН, http://www.fao.org/economic/ess/ess-fs/ess-fadata/en/

Все реже встречается не только хроническое недоедание, но и массовый голод – бедствие, которое уносит людские жизни в огромных количествах и приводит к многочисленным случаям истощения (состояния, при котором вес больного опускается на два стандартных отклонения ниже среднего) и квашиоркора (недостатка белков, от которого вздувается живот, как у детей на фотографиях, ставших символами голода)[177]. На рис. 7–4 показана смертность среди населения Земли в результате массового голода для каждого десятилетия за последние 150 лет.

В 2000 году экономист Стивен Деверо так охарактеризовал прогресс, достигнутый человечеством в XX веке:

Уязвимость к массовому голоду была фактически устранена во всех регионах, кроме Африки… В Азии и Европе голод как проблема эндемического характера остался в прошлом. От мрачного клейма «голодного края» избавились Китай, Россия, Индия и Бангладеш. С 1970-х годов эта проблема существует только в Эфиопии и Судане.

[Кроме того,] была разорвана связь между неурожаем и голодом. Все недавние продовольственные кризисы, связанные с засухами или наводнениями, были оперативно разрешены совместными усилиями местных властей и международных гуманитарных организаций…

Если эта тенденция сохранится, то XX век станет последним столетием, когда десятки миллионов людей гибли от отсутствия доступа к продовольствию[178].

РИС. 7–4. Смертность из-за массового голода, 1860–2016

Источники: Our World in Data, Hasell & Roser 2017, на основании данных Devereux 2000; Ó Gráda 2009; White 2011, Международная база данных о стихийных бедствиях, http://www.emdat.be/; и другие источники. Определение понятия «массовый голод» взято из Ó Gráda 2009

Пока что эта тенденция в самом деле сохраняется. Голод все еще встречается (в том числе среди беднейшего населения развитых стран), а массовый голод имел место в 2011 году в Восточной Африке, в 2012 году в Сахеле и в 2016 году в Южном Судане, наряду с близкими к массовому голоду ситуациями в Сомали, Нигерии и Йемене. Но по числу жертв эти кризисы несравнимы с регулярными бедствиям предыдущих веков.

Всего этого не должно было произойти. В 1798 году Томас Мальтус объяснил, что частые в его эпоху случаи массового голода неизбежны и что дальше будет только хуже:

Если численность населения не контролировать, она растет в геометрической прогрессии. Средства существования увеличиваются только в арифметической прогрессии. Даже поверхностное знание математики покажет превосходство первой силы над второй.

Тем самым он хотел сказать, что попытки накормить голодных приведут к еще большей беде, поскольку те народят еще больше детей, которые в свою очередь будут обречены на голод.

Не так давно мальтузианский подход казался влиятельным, как никогда. В 1967 году Уильям и Пол Пэддоки выпустили книгу «Голод 1975!» (Famine 1975!), а в 1968-м Пол Эрлих написал труд под названием «Популяционная бомба» (The Population Bomb), в котором провозгласил, что «битва за то, чтобы накормить все человечество, окончена», и предсказал, что к 1980 году от голода умрут шестьдесят пять миллионов американцев и четыре миллиарда прочих жителей планеты. Читатели журнала The New York Times Magazine познакомились с военно-медицинским термином «триаж» (экстренная сортировка раненых на тех, кого можно спасти, и тех, кто обречен) и достойными философского семинара рассуждениями на тему того, допустимо ли с моральной точки зрения выбросить кого-то за борт с переполненной шлюпки, чтобы она не перевернулась и не погибли все[179]. Эрлих и прочие защитники окружающей среды требовали прекращения продовольственной помощи безнадежным, по их мнению, странам[180]. Роберт Макнамара, президент Всемирного банка с 1968 по 1981 год, препятствовал финансированию любых инициатив в области здравоохранения, «если вопрос не касался непосредственно контроля над численностью населения, поскольку медицина способствует снижению смертности и, как следствие, бесконтрольному демографическому росту». Программы по ограничению рождаемости в Индии и Китае (особенно китайская политика «одна семья – один ребенок») подталкивали женщин к стерилизации, абортам и болезненной установке внутриматочных спиралей, которые увеличивают риск инфекционного воспаления[181].

Где же в математику Мальтуса вкралась ошибка? Если посмотреть на первую кривую из его утверждения, то, как мы уже знаем, она не обязательно бесконечно растет в геометрической прогрессии, так как при повышении своего достатка люди заводят меньше детей, не опасаясь за их выживание. В то же время массовый голод не очень надолго замедляет рост населения. В такие периоды в первую очередь гибнут дети и старики, а когда условия нормализуются, выжившие быстро восстанавливают демографическую ситуацию[182]. Как говорил Ханс Рослинг, «нельзя остановить рост населения, позволив умереть бедным детям»[183].

Если же мы посмотрим на вторую кривую, выяснится, что производство продуктов питания может расти в геометрической прогрессии, если мы применяем знания, чтобы увеличить полезную отдачу от каждого участка земли. С момента зарождения сельского хозяйства десять тысяч лет назад люди с помощью селекции генетически модифицировали растения и животных так, чтобы их было как можно проще разводить и употреблять в пищу и чтобы нам доставалось как можно больше калорий и как можно меньше токсинов. Дикий предшественник кукурузы был травой с несколькими жесткими зернами; дикая морковь на вид и на вкус напоминала корень одуванчика; дикие предшественники многих фруктов были горькими, едкими и твердыми как камень. Сообразительные крестьяне совершенствовали ирригацию, сельскохозяйственные орудия и органические удобрения, но последнее слово все равно оставалось за Мальтусом.

Только в эпоху Просвещения и промышленной революции люди поняли, как выгнуть эту кривую резко вверх[184]. В «Путешествиях Гулливера» Джонатана Свифта (1726) король Бробдингнега в разговоре с главным героем так описывает этот моральный императив: «…всякий, кто вместо одного колоса или одного стебля травы сумеет вырастить на том же поле два, окажет человечеству и своей родине большую услугу, чем все политики, взятые вместе»[185]. Вскоре после этого, как видно на рис. 7–1, колосьев в самом деле стали выращивать больше – это стало результатом так называемой аграрной революции в Британии[186]. Вслед за севооборотом и усовершенствованием плугов и сеялок пришла механизация, когда ископаемое топливо заменило мышечную силу человека и животных. В середине XIX века двадцать пять работников могли собрать и вымолотить тонну зерна в день; сегодня один человек за рулем зерноуборочного комбайна делает это за шесть минут[187].

Машины решают и другую проблему, по определению присущую продовольствию. Как знает любой садовод, в августе созревает одновременно много кабачков, но потом они быстро гниют или их съедают вредители. Железные дороги, каналы, грузовики, зернохранилища и холодильники сглаживают пики и провалы в предложении, а информация, заложенная в ценах, помогает добиться его равновесия со спросом. Но поистине колоссальный прорыв совершила химия. Буква N в слове SPONCH – акрониме, по которому в американских школах учат запоминать химические элементы в составе наших тел, – соответствует азоту, важнейшему ингредиенту белков, ДНК, хлорофилла и молекулярного аккумулятора энергии АТФ. Атомы азота в огромном количестве присутствуют в воздухе, но там они связаны по два (отсюда химическая формула N_2), и их сложно разделить, чтобы растения могли их использовать. В 1909 году Карл Бош доработал изобретенный Фрицем Габером процесс по вытягиванию азота из воздуха при помощи метана и водяного пара. В результате в промышленных масштабах получаются удобрения, которые можно использовать вместо огромного количества птичьего помета, ранее требовавшегося для возвращения азота в истощенную почву. Два этих химика возглавляют список ученых XX века, спасших наибольшее число жизней в истории, с показателем 2,7 миллиарда человек[188].

Так что забудьте про арифметическую прогрессию: за прошедший век урожайность зерна на гектар шла резко вверх, тогда как реальные цены на него резко падали. Уму непостижимо, как много мы сэкономили. Если бы сегодняшние объемы продовольствия нам приходилось выращивать по технологиям эпохи до изобретения азотных удобрений, дополнительно распахана была бы территория размером с Россию[189]. В 1901 году в США на среднее часовое жалованье можно было купить меньше трех литров молока; век спустя за час уже можно заработать на пятнадцать литров. Количество прочих продуктов питания, которое можно купить на часовое жалованье, также выросло во много раз: с полукилограмма сливочного масла до почти двух с половиной килограммов, с дюжины яиц до двенадцати дюжин, с килограмма свиной вырезки до почти двух с половиной килограммов и с четырех килограммов муки до двадцати двух[190].

В 1950-х и 1960-х годах еще один спаситель миллиардов жизней, Норман Борлоуг, перехитрил эволюцию и положил начало Зеленой революции в развивающихся странах[191]. В природе растения тратят много энергии и питательных веществ на формирование деревянистого стебля, который поднимает их листья и соцветия выше тени от соседних сорняков и друг друга. Как фанаты на рок-концерте, они стараются высунуться повыше, но лучше видно все равно никому не становится. Так всегда работает эволюция: недальновидная цель ее отбора – благополучие индивидуума, а не вида в целом, не говоря уже о каких-то других видах. С точки зрения крестьянина, высокая пшеница мало того что расходует энергию на несъедобные стебли – при использовании удобрений колос тяжелеет настолько, что стебли все равно ломаются. Борлоуг взял эволюцию в свои руки: он скрестил тысячи образцов пшеницы и отобрал потомство с короткими стеблями и высокой урожайностью, устойчивое к ржавчине злаков и нечувствительное к продолжительности светового дня. После нескольких лет «немыслимо монотонного труда» Борлоуг вывел сорта пшеницы (а позже кукурузы и риса), во много раз более урожайные, чем их предшественники. Благодаря выращиванию этих сортов с применением современных методов орошения, удобрения и возделывания культур, Борлоуг практически в одночасье превратил Мексику, а затем Индию, Пакистан и прочие подверженные массовому голоду страны в крупнейших экспортеров пшеницы. Зеленая революция продолжается – теперь ее называют «самым тщательно охраняемым секретом Африки» – в форме совершенствования сортов сорго, проса, маниока и клубнеплодов[192].

Благодаря Зеленой революции миру теперь нужно меньше трети площадей, которые раньше требовались для производства того или иного объема продовольствия[193]. Еще одним свидетельством изобилия является тот факт, что с 1961 до 2009 года территория под посевами увеличилась на 12 %, тогда как объем произведенного продовольствия – на 300 %[194]. Наша способность выращивать больше еды на меньшей площади не только помогла нам побороть голод, но и в целом положительно сказалась на планете. Несмотря на свое буколическое очарование, фермы – это биологические пустыни, которые отнимают место у лесов и лугов. Теперь, когда в некоторых регионах мира возделанных земель стало меньше, площадь лесов умеренной зоны заново начала расти – об этом явлении мы еще поговорим в главе 10[195]. Если бы эффективность сельского хозяйства оставалась неизменной на протяжении последних пятидесяти лет, для производства сегодняшнего объема продовольствия пришлось бы расчистить и распахать территорию размером с США, Канаду и Китай[196]. Ученый-эколог Джесси Осубел пришел к выводу, что мир сейчас достиг пиковой площади сельскохозяйственных угодий: возможно, нам уже никогда не понадобится столько земли, сколько мы обрабатываем[197].

Как и все достижения прогресса, Зеленая революция с самого своего начала попала под шквал критики. Высокотехнологичное агропроизводство, говорили недовольные, расходует ископаемое топливо и грунтовые воды, использует гербициды и пестициды, подрывает традиционное натуральное сельское хозяйство, биологически противоестественно и приносит деньги корпорациям. Учитывая, что им были спасены жизни миллиарда людей и что благодаря ему массовый голод отправился на свалку истории, мне кажется, цена эта вполне разумна. Более того, нам необязательно придется платить ее вечно. Прелесть научного прогресса в том, что он никогда не обрекает нас на использование одной-единственной технологии, но постоянно разрабатывает новые, которые создают меньше проблем (к этой динамике мы обратимся в главе 10).

Генная инженерия сейчас может за несколько дней достичь того, на что у крестьян прошлого уходили тысячелетия и на что Борлоуг потратил годы «немыслимо монотонного труда». Генно-модифицированные культуры имеют более высокую урожайность и содержат больше жизненно необходимых витаминов, они устойчивы к засухам, засолению почв, болезням, вредителям и гниению, им нужно меньше земли, удобрений и трудовых затрат. Сотни исследований, все крупнейшие научные и медицинские организации мира, а также более сотни нобелевских лауреатов засвидетельствовали их безопасность (что неудивительно, ведь не генно-модифицированных культур не бывает)[198]. Однако традиционные защитники окружающей среды с их, как выразился эколог Стюарт Бранд, «привычным равнодушием к голодающим», затеяли крестовый поход против генно-модифицированных растений во имя защиты людей – не только сытых гурманов в богатых регионах мира, но и бедных крестьян в развивающихся странах[199]. Этот протест исходит из священного, хотя и бессмысленного понятия «естественности», в результате чего его адепты осуждают «генетическое загрязнение» и «игры с природой», восхваляя «настоящую еду», которая производится «экологичными методами». Таким образом они наживаются на примитивных представлениях о врожденности и загрязнении, царящих среди несведущей в науке публики. Удручающие опросы показывают, что примерно половина из нас верит, что у обычных помидоров нет генов, а у генно-модифицированных есть, что ген, внедренный в растение, может попасть в геном съевшего это растение человека и что если поместить один из генов шпината в апельсин, то апельсин станет на вкус как шпинат. 80 % опрошенных высказались в поддержку закона, обязывающего производителей указывать на этикетках, что их продукция «содержит ДНК»[200]. Бранд пишет:

Осмелюсь предположить, что движение в защиту окружающей среды нанесло своим противостоянием генной инженерии больше вреда, чем любое иное наше заблуждение. Мы лишаем людей еды, препятствуем развитию науки, причиняем ущерб природе и отнимаем важнейший инструмент у наших врачей[201].

Столь резкое высказывание Бранда обусловлено, в частности, тем, что сопротивление выращиванию генно-модифицированных культур произвело наиболее губительный эффект в той части мира, которая могла больше всего от них выиграть. Природа немилосердно наделила Африку к югу от Сахары бесплодными почвами, переменчивой интенсивностью осадков и малым числом удобных бухт и судоходных рек; исторически там так и не сформировалась достаточно широкая сеть автомобильных шоссе, железных дорог и каналов[202]. Как и в случае всех прочих аграрных регионов, почва там была истощена, но, в отличие от остального мира, в Африке ее не восстановили при помощи искусственных удобрений. Выращивание генно-модифицированных культур, как уже имеющихся, так и выведенных специально для этого района, в сочетании с современными технологиями вроде беспахотного земледелия и капельного орошения могло бы позволить Африке обойтись без использования более инвазивных методов первой Зеленой революции и в то же время полностью устранить пока сохраняющийся там дефицит продовольствия.

При всей важности сельского хозяйства продовольственная безопасность зависит не только от него. Массовый голод случается не только когда еды мало, но и когда люди не могут ее себе позволить, когда армии лишают их доступа к ней или когда правительству все равно, сыто население или нет[203]. Пики и провалы на графике с рис. 7–4 показывают, что победа над голодом не была чередой уверенных подъемов эффективности сельского хозяйства. В XIX веке массовый голод обычно вызывали засухи и болезни растений, но в колониальных Индии и Африке его усугубляли бездушие, некомпетентность, а иногда и намеренные действия чиновников, не испытывавших филантропической заинтересованности в благополучии подданных[204]. К началу XX века колониальная политика стала более чуткой к продовольственным кризисам, а достижения в области сельского хозяйства нанесли значительный удар по голоду[205]. Однако позже кошмарная череда политических катастроф приводила к отдельным случаям массового голода на протяжении всего оставшегося столетия.

Из семидесяти миллионов людей, погибших в результате массового голода в XX веке, 80 % стали жертвами насильственной коллективизации, карательной конфискации и тоталитарного центрального планирования при коммунистических режимах[206]. Речь идет о периодах голода в СССР после Октябрьской революции, Гражданской войны и Второй мировой войны, сталинском Голодоморе на Украине в 1932–1933 годах, «Большом скачке» Мао Цзэдуна в 1958–1961 годах, «нулевом годе» Пол Пота в 1975–1979 годах и совсем недавнем «Трудном походе» Ким Чен Ира в 1990-е. Первые постколониальные правительства стран Африки и Азии часто принимали модные в идеологическом отношении, но катастрофические с точки зрения экономики решения о массовой коллективизации сельского хозяйства, ограничении импорта с целью развития «самодостаточности» и искусственном занижении цен на продукты питания, от которого выигрывали оказывающие большое влияние на политику горожане, но страдали крестьяне[207]. Когда в этих странах начинались гражданские войны, а это случалось часто, в дополнение к разрушению системы продовольственного снабжения обе стороны могли использовать голод как оружие, иногда при пособничестве покровительствовавших им сверхдержав.

К счастью, с начала 1990-х необходимые для изобилия предварительные условия начали складываться на все большей части планеты. Когда секреты производства огромного количества еды уже раскрыты, а инфраструктура, необходимая для его транспортировки, уже создана, для победы над голодом нам остается побороть бедность, войны и автократические режимы. Давайте взглянем, какого прогресса мы достигли в противодействии каждому из этих бичей человечества.

Глава 8

Достаток

«У нищеты нет причин, – писал экономист Питер Бауэр. – Причины есть у достатка». В мире, где правят энтропия и эволюция, улицы не вымощены булками, а вареная рыба не прыгает нам под ноги. Однако эту прописную истину легко забыть, решив, будто богатство было у нас всегда. Историю пишут не столько победители, сколько богачи – та крупица человечества, которая обладает временем и образованием, чтобы ее писать. Экономист Натан Розенберг и правовед Лютер Бердзелл напоминают:

О подавляющем преобладании нужды в прошлые времена мы забываем в первую очередь по милости литературы, поэзии, рыцарских романов и легенд, героями которых становятся те, кто прекрасно жил, тогда как прозябавшие в нищете оказываются забыты. В итоге у нас складывается мифологизированное представление о нищих эпохах – иногда они даже кажутся золотыми временами идиллической простоты. Это неправда[208].

Норберг позаимствовал у Броделя картины той эпохи, когда определение бедности было простым: «Если ты можешь купить хлеба, чтобы прожить еще один день, ты не бедный»:

В богатой Генуе бедняки каждую зиму продавали себя в рабство на галеры. В Париже самых нищих заковывали в цепи по двое и заставляли выгребать сточные канавы. В Англии беднота искала спасения в работных домах, где они трудились целыми днями практически задаром. Иногда им поручали дробить на удобрения кости собак, лошадей и скота, пока в 1845 году инспекторы не обнаружили, что голодные работники дрались за право высасывать костный мозг из тухлых костей[209].

Другой историк, Карло Чиполла, писал:

В доиндустриальной Европе покупка одежды или ткани для одежды оставалась роскошью, которую обычные люди могли себе позволить несколько раз в жизни. Одной из главных забот работников больниц было следить, чтобы одежда усопших доставалась их законным наследникам, а не была украдена. Во время эпидемий чумы городским властям приходилось силой изымать и сжигать одежду умерших: люди дожидались смерти зараженных, чтобы забрать их платье, что обычно приводило к дальнейшему распространению болезни[210].

Необходимость объяснять возникновение достатка неочевидна для нас и из-за кипящих в современных обществах политических дебатов о способах распределения богатств, что подразумевает, будто подходящее для распределения богатство есть у нас по умолчанию. Экономисты говорят о «заблуждении о неизменном объеме», или «физическом заблуждении», – предположении, что ограниченный объем богатств существовал в мире с начала времен, словно золотая жила, и все это время люди только и делали, что пытались его между собой поделить[211]. Одно из достижений Просвещения как раз и заключается в осознании, что богатство создается[212]. Главным образом оно создается за счет знаний и сотрудничества: целые сети людей организуют материю в маловероятные, но полезные конфигурации, объединяя плоды своего труда и изобретательности. Отсюда следует не менее радикальный вывод: мы можем разобраться, как создавать больше богатства.

Огромную продолжительность периода господства бедности и переход к современному изобилию можно проиллюстрировать простым, но поражающим воображение графиком. Он показывает, как на протяжении двух тысяч лет менялся валовой мировой продукт – стандартный показатель создания богатства – в международных долларах 2011 года. (Международный доллар – условная валюта, равная доллару США за определенный год, с поправкой на инфляцию и паритет покупательной способности. Последний отвечает за соотношение цен на сопоставимые товары и услуги в разных странах, например за тот факт, что постричься в Дакке дешевле, чем в Лондоне.)

Рост благосостояния на протяжении человеческой истории, показанный на рис. 8–1, можно описать так: ничего… ничего… ничего… (повторять несколько тысяч лет)… бабах! Спустя тысячелетие после первого года нашей эры мир был едва ли богаче, чем во времена Христа. Потребовалось еще полтысячелетия, чтобы мировой продукт удвоился. В некоторых регионах периодически происходили всплески, но они не приводили к стабильному, кумулятивному росту. И только с XIX века начался невиданный подъем. С 1820 до 1900 года мировой доход увеличился в три раза. Еще в три раза – за следующие пятьдесят с небольшим лет. И еще в три – за следующие двадцать пять, и еще в три – за следующие тридцать три. На данный момент валовой мировой продукт вырос почти в сто раз со времен промышленной революции и почти в двести раз – с начала эпохи Просвещения. В дебатах о распределении богатств часто используется образ пирога: делить ли нам пирог или печь пирог побольше (как невпопад сформулировал Джордж Буш-младший, «повышать пирог»). Так вот, если пирог, который делили в 1700 году, был испечен в стандартной 22-сантиметровой форме, то сегодняшняя форма имеет больше трех метров в диаметре. Если бы мы с хирургической сноровкой отрезали от этого пирога наименьший возможный кусочек, скажем в пять сантиметров в самом широком месте, он был бы равен по весу всему пирогу 1700 года.

РИС. 8–1. Валовой мировой продукт, 1–2015

Источник: Our World in Data, Roser 2016с, на основании данных Всемирного банка и Ангуса Мэддисона, Maddison Project 2014

На самом деле валовой мировой продукт как показатель сильно недооценивает рост благосостояния[213]. Каким образом можно на протяжении многих веков учитывать суммы в некой валюте вроде доллара или фунта так, чтобы построить единую кривую на графике? Сто долларов в 2000 году – это больше или меньше одного доллара в 1800-м? Это просто куски бумаги с цифрами; их ценность определяет то, что на них можно купить, а это зависит от инфляции и ревальваций. Единственный способ сравнить один доллар в 1800 году и один доллар в 2000 году – это посмотреть, во сколько человеку обходилась стандартная корзина товаров: фиксированное количество еды, одежды, медицинских услуг, топлива и так далее. Именно таким образом приведены к единому показателю вроде «международных долларов 2011 года» цифры на рис. 8–1 и на всех прочих графиках, где в качестве единицы измерения выступает доллар или фунт.

Проблема в том, что развитие технологий обессмысливает саму идею неизменной стандартной корзины. Для начала: качество товаров в этой корзине со временем растет. Один «предмет одежды» в 1800 году мог представлять собой накидку из жесткой, тяжелой и протекающей промасленной ткани; в 2000 году это был бы дождевик на молнии из легкой дышащей синтетики. «Стоматологические услуги» в 1800 году подразумевали клещи и деревянные протезы; в 2000-м – новокаин и имплантаты. Таким образом, неверно говорить, что те 300 долларов, которые мы бы потратили на одежду и медицинское обслуживание в 2000 году, соответствуют 10 долларам, которые мы бы заплатили за «то же самое» в 1800-м.

Кроме того, технологии не только улучшают старые вещи – они порождают новые. Сколько в 1800 году стоили холодильник, музыкальная запись, велосипед, мобильный телефон, «Википедия», фотография вашего ребенка, ноутбук с принтером, противозачаточная таблетка, доза антибиотиков? Ответ тут прост: в мире нет таких денег. Сочетание улучшенных вещей и новых вещей практически полностью лишает нас возможности сопоставлять материальное благополучие людей в разные десятилетия и века.

Падение цен еще больше усложняет задачу. Холодильник стоит сегодня порядка 500 долларов. За сколько вы бы вовсе отказались от возможности хранить еду в таких устройствах? Явно не за 500 долларов! Адам Смит называл это парадоксом ценности: когда важный товар доступен в избытке, он начинает стоить гораздо меньше, чем люди готовы за него платить. Эта разница называется потребительским излишком, и ее стремительный рост со временем невозможно отразить в цифрах. Экономисты сами первыми признают, что измеряемые ими показатели напоминают описанного Оскаром Уайльдом циника: они знают цену всему, но не видят ценности ни в чем[214].

Это не значит, что сопоставление благосостояния в разные времена и в разных местах в единой валюте с учетом инфляции и покупательной способности не имеет смысла, – лучше уж так, чем не знать ничего или строить догадки, – однако адекватной оценки прогресса человечества оно нам не дает. Наш современник, у которого в кошельке лежит сто международных долларов 2011 года в наличном эквиваленте, невообразимо богаче своего предка с таким же кошельком двести лет назад. Как мы увидим дальше, это также влияет на нашу оценку благосостояния в развивающихся странах (эта глава), имущественного неравенства в развитых странах (следующая глава) и будущего экономического роста (глава 19).

~

С чего начался Великий побег? Самая очевидная его причина – применение науки для улучшения материальной жизни и, как следствие, возникновение, по выражению специалиста по экономической истории Джоэля Мокира, «просвещенной экономики»[215]. Станки и мануфактуры промышленной революции, высокоурожайные фермы аграрной революции и водопровод санитарной революции могли обеспечивать людям больше одежды, инструментов, средств передвижения, книг, мебели, калорий, чистой воды и прочих нужных вещей, чем ремесленники и фермеры за век до того. Многие ранние усовершенствования в областях вроде паровых двигателей, ткацких станков, прядильных машин и литейного производства были сделаны в мастерских и на задних дворах незнакомых с теорией самоучек[216]. Проблема состояла в том, что метод проб и ошибок порождает чересчур раскидистое дерево возможностей, многие из ветвей которого ведут в никуда; зато их можно подрезать посредством применения науки, ускоряя тем самым темп прогресса. Мокир замечает:

После 1750 года познавательная база технологии начала понемногу расширяться. Мало того что появлялись новые продукты и методы, – становилось понятно, как и почему работали старые, и теперь их можно было совершенствовать, дорабатывать, улучшать, по-новому сочетать с другими и адаптировать для новых целей[217].

Изобретение в 1643 году барометра, доказавшее существование атмосферного давления, в конце концов привело к изобретению парового двигателя, который в то время называли «атмосферным двигателем». Среди других примеров двустороннего обмена между наукой и технологией можно назвать синтез удобрений посредством применения химических знаний, полученных в результате изобретения гальванического элемента, и сделанное при помощи микроскопа открытие микробной природы заболеваний, благодаря которой мы оградили питьевую воду, а также руки и инструменты врачей от болезнетворных организмов.

Деятели прикладной науки не имели бы мотивации применять свою изобретательность для облегчения тягот повседневной жизни, а их разработки остались бы в стенах лабораторий и гаражей, если бы не еще два новых явления.

Одно из них – развитие институтов, которые упрощали обмен товарами, услугами и идеями; именно этот процесс Адам Смит выделил как главный генератор богатства. По мнению экономистов Дугласа Норта, Джона Уоллиса и Барри Уэйнгаста, пример прошлых веков, как и многих регионов мира в наши дни, показывает, что наиболее естественным для государства устройством является то, при котором представители элит договариваются не грабить и не убивать друг друга, а в обмен получают вотчины, льготы, привилегии, монополии, сферы влияния или сети покровительства, которые позволяют им контролировать какой-либо сектор экономики и жить за счет ренты (то есть дохода, полученного благодаря исключительному доступу к ресурсу)[218]. В Англии XVIII века на смену этой системе кумовства пришла открытая экономика, при которой кто угодно может торговать с кем угодно, а их действия при этом защищены законом, правами собственности, юридически обязывающими контрактами и институтами вроде банков, корпораций и государственных органов, работа которых основана не на личных связях, а на общественном доверии. Теперь предприимчивые люди могли выводить на рынок новые продукты, или продавать старые по цене ниже, чем у других продавцов, или получать деньги за что-то, что они выполнят лишь через определенное время, или вкладываться в оборудование или землю, которые принесут прибыль только спустя годы. Сегодня я воспринимаю как должное тот факт, что, если я захочу молока, я могу пойти в продуктовый магазин, и там на полках будут стоять литровые пакеты неразбавленного и неиспорченного молока по доступной мне цене, а продавец позволит мне уйти с таким пакетом сразу после того, как я считаю терминалом свою карту, хотя мы никогда раньше не встречались, возможно, никогда больше не увидимся и у нас нет общих знакомых, которые могли бы поручиться за нашу добропорядочность. В магазинах по соседству я могу проделать то же самое с джинсами, электродрелью, компьютером или автомобилем. Только наличие многочисленных институтов делает такими простыми эти и миллионы других анонимных транзакций, из которых состоит современная экономика.

Третье после науки и институтов новое явление заключалось в смене ценностей – в становлении того, что историк экономической мысли Дейдра Макклоски назвала буржуазной добродетелью[219]. В аристократических, религиозных и воинских культурах на торговлю было принято смотреть сверху вниз, как на сферу низменного и корыстного. Однако в Англии и Нидерландах XVIII века эта деятельность начала восприниматься как высоконравственная и вдохновляющая. Вольтер и другие философы Просвещения превозносили дух коммерции за его способность преодолевать междоусобную ненависть:

Если вы придете на лондонскую биржу – место, более респектабельное, чем многие королевские дворы, – вы увидите скопление представителей всех народов, собравшихся там ради пользы людей: здесь иудеи, магометане и христиане общаются друг с другом так, как если бы они принадлежали одной религии, и называют «неверными» лишь тех, кто объявляет себя банкротом; здесь пресвитерианин доверяется анабаптисту и англиканин верит на слово квакеру… – и все без исключения довольны[220][221].

В комментарии к этому отрывку историк Рой Портер пишет:

Говоря о гармоничном сосуществовании этих людей и их готовности сосуществовать в гармонии – не соглашаясь, но соглашаясь не соглашаться, – философ указывает нам на переосмысление высшего блага, на переход от богобоязненности к самосознанию, в большей мере ориентированному на психологические аспекты жизни. Таким образом, Просвещение превратило прежний главный вопрос бытия: «Как мне спасти свою душу?» – в более прагматичный: «Как мне стать счастливым?», тем самым провозгласив новую модель личного и социального взаимодействия[222].

Эта модель включала в себя нормы приличий, бережливости и сдержанности, ориентацию скорее на будущее, нежели на прошлое, и признание достоинства и престижа за торговцами и изобретателями, а не только за солдатами, священниками и придворными. Наполеон, образцовый носитель воинской культуры, пренебрежительно называл англичан «нацией лавочников». Однако британцы в то время зарабатывали на 83 % больше французов и потребляли на треть больше калорий – и мы знаем, чем все закончилось при Ватерлоо[223].

За Великим побегом Великобритании и Нидерландов вскоре последовали побеги германских и скандинавских стран, а также бывших британских колоний в Австралии, Новой Зеландии и Северной Америке. В 1905 году социолог Макс Вебер предположил, что капитализм невозможен без «протестантской этики» (гипотеза, из которой следует любопытный вывод, что евреям никак не добиться успеха в капиталистическом обществе). Как бы то ни было, католические страны Европы вскоре тоже вырвались из оков бедности, а череда прочих побегов, показанная на рис. 8–2, опровергла разнообразные теории о том, почему буддизм, конфуцианство, индуизм или в целом «азиатские» или «латинские» ценности несовместимы с динамично развивающейся рыночной экономикой.

РИС. 8–2. ВВП на душу населения, 1600–2015

Источник: Our World in Data, Roser 2016c, на основании данных Всемирного банка и Maddison Project 2014

Те кривые с рис. 8–2, которые не относятся к Великобритании и США, открывают для нас вторую поразительную главу истории процветания: со второй половины XX века бедные страны в свою очередь начали побег из бедности. Великий побег стал превращаться в Великую конвергенцию[224]. Страны, до недавних пор удручающе нищие, достигли уровня комфортного богатства – так, например, произошло в Южной Корее, на Тайване и в Сингапуре. (Моя бывшая свекровь, выросшая в Сингапуре, вспоминала, как в ее детстве семья за ужином делила на четверых одно яйцо.) С 1995 года в 30 из 109 развивающихся стран – в том числе в таких несхожих государствах, как Бангладеш, Сальвадор, Эфиопия, Грузия, Монголия, Мозамбик, Панама, Руанда, Узбекистан и Вьетнам, – отмечается такой экономический рост, при котором доходы удваиваются каждые восемнадцать лет. Еще в сорока странах темпы развития позволяют удваивать доходы раз в тридцать пять лет, что сравнимо с исторической скоростью роста экономики США[225]. Достаточно примечательно уже то, что в 2008 году в Китае и Индии доход на душу населения был таким же, как в Швеции в 1950-м и 1920-м соответственно, но это еще более поразительно, если вспомнить, сколько там было этих душ: 1,3 и 1,2 миллиарда. К 2008 году население мира, все 6,7 миллиардов, имели средний доход, эквивалентный доходу жителя Западной Европы в 1964 году. И нет, это происходит не только потому, что богатые люди становятся все богаче (хотя, разумеется, это тоже имеет место, о чем мы поговорим в следующей главе). Крайняя бедность уходит в прошлое, и все жители планеты становятся средним классом[226].

РИС. 8–3. Распределение доходов в мире, 1800, 1975 и 2015 годы

Источник: Gapminder, Ола Рослинг http://www.gapminder.org/tools/mountain

Статистик Ола Рослинг (сын Ханса) представил мировое распределение доходов в виде гистограмм, где высота кривых соответствует доле людей с определенным уровнем дохода в три разных момента истории (рис. 8–3)[227]. В 1800 году, на заре промышленной революции, большинство людей во всем мире были очень бедны. Их средний доход был тогда таким же, как сейчас в беднейших странах Африки (около 500 международных долларов в год), и почти 95 % из них жили за чертой того, что сегодня называют «крайней бедностью» (менее 1,9 доллара в день). К 1975 году Европа, США и британские доминионы завершили Великий побег, оставив остальной мир позади с одной десятой от своего дохода, в первом из двух верблюжьих горбов этой кривой[228]. В XXI веке верблюд стал одногорбым; при этом главный горб сместился вправо, а хвост слева опустился еще ниже: мир стал богаче и в нем стало больше равенства[229].

Зоны слева от пунктирной линии заслуживают отдельной иллюстрации. На рис. 8–4 показан процент населения, живущего в крайней бедности. Очевидно, что для этого состояния нельзя установить какой-то единый объективный порог, но ООН и Всемирный банк стараются как могут, сводя воедино принятые в разных развивающихся странах определения черты бедности, которые, в свою очередь, рассчитаны на основании дохода типичной семьи, способной себя прокормить. В 1996 году этот порог определялся звонким словосочетанием «доллар в день» на человека; сейчас он составляет 1,9 доллара в день в международных долларах 2011 года[230]. (Кривые, где этот порог назначен с большей щедростью, проходят повыше и снижаются помедленнее, но тоже в целом неуклонно скользят вниз[231].) Отметьте не только форму этой кривой, но и то, как низко она опустилась – до 10 %. За две сотни лет доля населения планеты, живущего в крайней бедности, упала с 90 % до 10 %, причем большая часть этого падения произошла за последние тридцать пять лет.

РИС. 8–4. Крайняя бедность (доля населения), 1820–2015

Источники: Our World in Data, Roser & Ortiz-Ospina 2017, на основании данных Bourguignon & Morrisson 2002 (1820–1992) с усреднением показателей «крайней бедности» и «бедности» для соразмерности с данными Всемирного банка о «крайней бедности» за 1981–2015 годы, World Bank 2016g

Прогресс во всем мире можно оценивать двумя способами. С одной стороны, те показатели на душу населения и доли, которыми я оперирую выше, служат нравственно адекватным мерилом прогресса, поскольку удовлетворяют мысленному эксперименту с «занавесом неведения», предложенному Джоном Ролзом для определения справедливого общества: приведите картину мира, в котором вы бы согласились родиться случайным жителем, то есть без предварительного знания о своих жизненных обстоятельствах[232]. Мир с более высоким процентом здоровых, сытых, обеспеченных, живущих долгую жизнь людей – это мир, в котором мы бы с большей готовностью согласились сыграть в такую лотерею. С другой стороны, абсолютные числа тоже важны. Каждый здоровый, сытый, обеспеченный, живущий долгую жизнь человек – это разумное существо, способное испытывать счастье, и мир становится лучше от того, что в нем живет больше таких существ. К тому же рост числа людей, которым удается выстоять в борьбе с энтропией и эволюцией, – это свидетельство невероятной эффективности благих сил науки, рынков, достойного правления и других институтов современности. Нижний слой составного графика на рис. 8–5 отражает количество людей, живущих в крайней бедности, а верхний – не живущих в ней; общая высота графика соответствует мировому населению в определенный момент времени. Мы видим, что число бедных уменьшалось параллельно с тем, как стремительно росло население – с 3,7 миллиарда в 1970 году до 7,3 миллиарда в 2015-м. (Как заметил Макс Роузер, если бы новостные издания ставили перед собой задачу объективно освещать перемены в мире, последние двадцать пять лет заголовки на их первых полосах оставались бы неизменными: «СО ВЧЕРАШНЕГО ДНЯ ЧИСЛО ЖИВУЩИХ В КРАЙНЕЙ БЕДНОСТИ СОКРАТИЛОСЬ НА 137 ТЫСЯЧ ЧЕЛОВЕК».) Мы живем в мире, где снижается не только доля бедных людей, но и их количество, где 6,6 миллиарда человек живут вне черты крайней бедности.

РИС. 8–5. Крайняя бедность (абсолютная численность), 1820–2015

Источники: Our World in Data, Roser & Ortiz-Ospina 2017, на основании данных Bourguignon & Morrisson 2002 (1820–1992) и World Bank 2016g (1981–2015)

Большинство сюрпризов в истории неприятные, но эта новость приятно удивит даже оптимистов. В 2000 году ООН поставила перед собой восемь Целей развития тысячелетия, взяв за стартовую линию ситуацию 1990 года[233]. На тот момент скептически относящиеся к этой не самой эффективной организации наблюдатели считали, что столь амбициозные задачи были сформулированы исключительно для проформы. Сократить мировой уровень бедности вдвое, вызволив из нужды миллиард человек, за двадцать пять лет? Конечно, конечно. Однако мир выполнил эту цель на пять лет раньше срока. Эксперты в области развития все еще протирают глаза от изумления. Дитон пишет: «Это, вероятно, самый важный факт о благополучии человечества со времен Второй мировой войны»[234]. Экономист Роберт Лукас (как и Дитон, нобелевский лауреат) говорил так: «Если понять эти механизмы [быстрого экономического развития], последствия для человеческого благосостояния оказываются совершенно ошеломительными: как только вы начинаете их осознавать, вы уже не можете думать ни о чем другом»[235].

Давайте подумаем о завтрашнем дне. Исторические тенденции всегда опасно экстраполировать в будущее, но что, если мы все же попробуем? Приложив линейку к кривой данных Всемирного банка на рис. 8–4, мы увидим, что она пересечет ось x (что означает нулевой уровень бедности) в 2026 году. ООН немного состорожничала и в своих Целях устойчивого развития 2015 года (пришедших на смену Целям развития тысячелетия) поставила задачу «повсеместной ликвидации нищеты во всех ее формах» к 2030 году[236]. Повсеместная ликвидация нищеты во всех ее формах! Вот бы дожить до этого дня. (Даже Иисус не был таким оптимистом, когда говорил ученикам: «Нищих всегда имеете с собою».)

Разумеется, этот день наступит еще не скоро. Сотни миллионов людей по-прежнему живут в крайней бедности, и, чтобы покончить с этим, потребуются усилия куда большие, нежели просто приложить линейку к кривой. В Индии и Индонезии доля бедных снижается, но в самых нищих странах, таких как Конго, Гаити и Судан, она растет, и эти последние островки бедности устранить будет сложнее всего[237]. Кроме того, по мере приближения к цели нам необходимо пересматривать и саму цель, ведь «не совсем крайняя» бедность – все равно бедность. Рассказывая о концепции прогресса, я говорил, что важно не питать иллюзии, будто это процесс, который волшебным образом случается сам собой, тогда как на самом деле движение вперед требует огромных усилий. Смысл привлечения внимания к прогрессу не в том, чтобы порадоваться, какие мы молодцы, а в том, чтобы понять, в чем его причины и как мы можем усилить действие тех факторов, которые к нему привели. И поскольку мы знаем, что такие факторы существуют, нет никакой нужды представлять состояние развивающихся стран как безнадежное, лишь бы вывести людей из апатии – так мы рискуем только вселить в них мысль, будто дополнительная помощь окажется бесполезной тратой денег[238].

Так что же мир делает правильно? Как и в случае прогресса во многих других областях, много положительных факторов действуют тут одновременно, дополняя друг друга, поэтому первую костяшку домино выявить сложно. Циничные объяснения вроде того, что снижение доли бедных – это разовое последствие роста цен на нефть и другие природные ископаемые или что статистику раздувает взлет Китая с его гигантским населением, были изучены и отметены. Рэйдлет и другие эксперты в области развития указывают на пять причин[239].

«В 1976 году, – пишет Рэйдлет, – Мао единолично и решительно изменил будущее мировой бедности одним простым действием: он умер»[240]. Хотя к Великой конвергенции привел не только подъем Китая, сами масштабы этой страны неизбежно влияют на суммарные показатели, а объяснения ее прогресса приложимы и к другим государствам мира. Смерть Мао Цзэдуна можно считать символом трех важнейших причин Великой конвергенции.

Первая из них – упадок коммунизма (а вместе с ним и активно вмешивающегося в жизнь граждан социализма). По уже рассмотренным нами причинам рыночная экономика способна очень успешно генерировать благосостояние, тогда как тоталитарная плановая экономика приводит к дефициту, застою, а зачастую и массовому голоду. Мало того, что рыночная экономика пожинает плоды специализации и поощряет людей производить нужные другим товары, она еще и решает проблему координации усилий сотен миллионов человек, повсеместно распространяя информацию о спросе и предложении в виде цен. Даже самый гениальный специалист по планированию не способен решить эту вычислительную задачу, сидя в своем центральном бюро[241]. Переход от коллективизации, централизованного управления, правительственных монополий и удушающей бюрократической волокиты (в Индии ее называли «лицензионный радж») к открытой экономике происходил сразу на нескольких фронтах начиная с 1980-х годов. Это и движение Китая под руководством Дэн Сяопина в сторону капитализма, и распад СССР вместе с крахом его господства в Восточной Европе, и либерализация экономик Индии, Бразилии, Вьетнама и других стран.

Хотя интеллектуалы не упустят возможности нарочито поперхнуться, услышав, как кто-то защищает капитализм, его экономические преимущества настолько очевидны, что их не нужно иллюстрировать цифрами. Их в буквальном смысле видно из космоса. Спутниковое фото, на котором капиталистический юг Кореи светится яркими огнями, а коммунистический север утопает в темноте, и это при общих географии, истории и культуре, наглядно демонстрирует разницу в способности к созданию богатств между этими двумя экономическими системами. Другие пары государств, из которых одна – «экспериментальная», а другая – «контроль», показывают те же результаты: разделенные железным занавесом Западная и Восточная Германии, Ботсвана и Зимбабве под управлением Роберта Мугабе, Чили и Венесуэла под управлением Уго Чавеса и Николаса Мадуро. В последнем случае некогда процветающая страна с огромными запасами нефти страдает теперь от массового голода и распада системы здравоохранения[242]. Важно отметить, что рыночные экономики, расцветшие в более удачливых из развивающихся стран, вовсе не походили на анархические оплоты свободной торговли, о которых так мечтают правые и которых так боятся левые. Хотя и в разной степени, их правительства инвестировали средства в образование, здравоохранение, инфраструктуру, развитие сельского хозяйства и повышение квалификации работников, а также в социальное обеспечение и программы по борьбе с бедностью[243].

Вторая причина Великой конвергенции, по Рэйдлету, – это лидеры. Мао не просто обрек Китай на коммунизм. Он явно страдал манией величия и по своей прихоти навязывал стране сумасбродные проекты вроде Большого скачка (с его огромными коммунами, бесполезными кустарными домнами во дворах и нелепыми экспериментами в сельском хозяйстве) и «культурной революции» (превратившей молодое поколение в банды отморозков, которые терроризировали преподавателей, управленцев и потомков «кулаков»)[244]. В период стагнации с 1970-х до начала 1990-х годов многими другими развивающимися странами управляли неуравновешенные самодуры с идеологическими, религиозными, племенными, параноидальными или эгоцентричными фантазиями, за которыми на второй план отходила обязанность повышать благосостояние граждан. В зависимости от степени сочувствия коммунизму их брали под свое крыло либо Советский Союз, либо Соединенные Штаты, руководствовавшиеся принципом «может, он и сукин сын, но он наш сукин сын»[245]. В 1990-х и 2000-х наметилась тенденция к распространению демократии (глава 14) и все чаще стали встречаться лидеры вменяемых, гуманистических взглядов – не только выдающиеся государственные деятели вроде Нельсона Манделы, Корасон Акино или Элен Джонсон-Серлиф, но и местные религиозные и гражданские активисты, работающие на благо своих соотечественников[246].

Третья причина заключалась в окончании холодной войны. Ее прекращение не только выдернуло ковер из-под ног у мелких диктаторов, но и свело на нет многие гражданские войны, от которых развивающиеся страны страдали с момента обретения независимости в 1960-е годы. Гражданская война – это гуманитарная и экономическая катастрофа: она разрушает промышленные объекты, растрачивает ресурсы, не дает детям ходить в школу, а менеджеров и рабочих лишает работы или жизни. Экономист Пол Кольер называет войну «развитием наоборот»: по его подсчетам, среднестатистическая гражданская война обходится стране в 50 миллиардов долларов[247].

Четвертая причина – глобализация, в частности резкий рост торговли, который стал возможен благодаря судам-контейнеровозам и реактивным самолетам, а также снижению пошлин и других барьеров на пути инвестиций и торговли. Классическая экономика и здравый смысл говорят об одном: чем шире сеть торговых связей, тем лучше в среднем живут люди. Поскольку страны специализируются на разных товарах и услугах, они могут производить их более эффективно, так что им не стоит слишком больших дополнительных усилий обеспечивать ими миллиарды людей вместо тысяч. В то же время покупатели, находя на всемирном базаре наилучшие цены, могут получать больше того, что им нужно. (Менее очевидна с точки зрения здравого смысла концепция «сравнительного преимущества», согласно которой все в среднем выигрывают больше, если каждая из стран будет продавать те товары и услуги, на которых она специализируется, даже если покупатели могли бы сами их производить еще более эффективно.) Несмотря на тот ужас, который это слово вызывает у представителей многих частей политического спектра, глобализация, по мнению экспертов по развитию, стала для бедного населения планеты настоящей манной небесной. Дитон пишет:

Некоторые полагают, будто глобализация – это неолиберальный заговор с целью обогатить избранное меньшинство за счет большинства. Если так, то заговор обернулся полным провалом – или, как минимум, от его непредвиденных последствий стали лучше жить больше миллиарда людей. Вот бы все непредвиденные последствия оказывались такими благотворными[248].

Вне всяких сомнений, индустриализация развивающихся стран, подобно промышленной революции за два века до нее, привела к появлению условий труда, суровых по стандартам современных богатых стран, и вызвала бурю негодования. Романтическое движение XIX века отчасти возникло как реакция на «темные фабрики сатаны»[249] (как их нарек Уильям Блейк), и с тех пор ненависть к промышленности оставалась непреложной ценностью «второй культуры» интеллектуалов-литераторов, о которой говорил Чарльз Перси Сноу[250]. Больше всего в эссе Сноу его оппонента Фрэнка Реймонда Ливиса возмутил следующий абзац:

Хорошо нам, располагая всеми жизненными благами, рассуждать о том, что материальные ценности не имеют такого уж большого значения. Если кто-нибудь по доброй воле решил отречься от цивилизации – пожалуйста, никто не воспрещает ему повторить идиллию на берегах Уолдена. Если этот человек согласен довольствоваться скудной пищей, видеть, как его дети умирают в младенчестве, готов презреть удобства грамотности и жить на двадцать лет меньше, чем ему положено, я в состоянии отнестись к его эстетическому бунту с уважением. Но к людям, которые – пусть только пассивно – пытаются навязать этот путь тем, кто лишен выбора, я не могу относиться с уважением. Потому что на самом деле выбор известен. С редким единодушием в любом месте, где представляется возможность, бедняки бросают землю и уходят на фабрики, уходят с той быстротой, с которой фабрики успевают их принимать[251][252].

Как мы уже убедились, Сноу не ошибался, говоря о повышении уровня жизни и развитии здравоохранения, и он был также прав в том, что для адекватных рассуждений о положении бедноты в индустриализующихся странах необходимо исходить из тех возможностей, которые были доступны им там и тогда. Доводы Сноу спустя пятьдесят лет повторяют специалисты по развитию, в том числе Рэйдлет:

Работу на заводах часто считают потогонным трудом, но в большинстве случаев это лучше, чем прообраз любого потогонного труда – работа батрака в поле… В начале 1990-х годов я переехал в Индонезию с несколько романтическими представлениями о красоте труда людей на рисовых плантациях и скептическим отношением к стремительному росту числа рабочих мест на фабриках. Чем дольше я там жил, тем больше осознавал, насколько тяжела работа на рисовых полях. Это изнурительный и монотонный труд; чтобы заработать на самое скудное существование, людям приходится часами гнуть спину под палящим солнцем: выкапывать террасы, сажать семена, выпалывать сорняки, пересаживать ростки, бороться с вредителями и собирать зерно. Стоя прямо в воде, они страдают от пиявок и постоянно рискуют подхватить малярию, энцефалит и прочие болезни. И, конечно же, им все время очень жарко. Неудивительно, что, когда на фабриках появлялись рабочие места с окладом два доллара в день, сотни людей с готовностью выстраивались в очереди, лишь бы хоть попытаться подать заявление[253].

Преимущества занятости в промышленности не ограничиваются материальным благосостоянием. Для женщины такая работа может стать дорогой к освобождению. В своей статье «Феминистский аспект потогонного труда» (The Feminist Side of Sweatshops) Челси Фоллетт (ответственный редактор портала Human Progress) пишет, что в XIX веке заводской труд позволил женщинам отбросить традиционные гендерные роли в сельском хозяйстве и деревенской жизни, и потому многие мужчины-современники придерживались мнения, что такой труд «обрекает на бесчестье самых порядочных и благонравных девиц». Сами девушки видели ситуацию иначе. Работница текстильной фабрики в Лоуэлле, штат Массачусетс, писала в 1840 году:

Мы полны решимости… зарабатывать деньги, как можно больше и как можно быстрее… Было бы странно, если бы в жадной до денег Новой Англии женщины отказались от одной из самых прибыльных профессий только потому, что она для них слишком тяжела, или потому, что против нее кто-то имеет предубеждения. Девушки-янки для этого слишком независимы[254].

И вновь опыт промышленной революции предвосхищает ситуацию в развивающихся странах в наше время. Кавита Рамдас, глава Глобального фонда для женщин, в 2001 году говорила:

В индийской деревне удел женщины – это слушаться мужа и родственников, толочь зерно и петь. Если же она переедет в город, она сможет устроиться на работу, открыть собственный бизнес и дать образование своим детям[255].

Исследование в Бангладеш подтвердило, что женщины, занятые в швейной промышленности (как и мои бабушки в Канаде 1930-х годов), зарабатывают больше денег, позже выходят замуж, имеют меньше детей и дают им более качественное образование[256]. На протяжении жизни одного поколения трущобы, баррио и фавелы могут превратиться в пригороды, а рабочий класс стать средним[257].

Чтобы осознать долгосрочную выгоду индустриализации, необязательно принимать сопутствующую ей жестокость. Можно вообразить альтернативную историю промышленной революции: что было бы, если б современные критерии гуманности возникли раньше, фабрики не эксплуатировали бы детский труд, а взрослые работали бы в лучших условиях. Несомненно, в наше время в развивающихся странах есть предприятия, которые могли бы обеспечивать такую же занятость и оставаться в прибыли, но при этом обращаться с трудящимися более человечно. Давление со стороны партнеров по торговым переговорам и протесты потребителей во многих случаях уже значительно улучшили условия труда, да этот процесс идет и сам собой по мере роста благосостояния стран и их интеграции в глобальное сообщество (как мы увидим в главах 12 и 17, когда займемся историей охраны труда в нашем собственном обществе)[258]. Прогресс заключается не в принятии любой перемены как части неделимого набора. Нам не нужно однозначно решить, хороши ли промышленная революция и глобализация или плохи, с учетом всего, что им сопутствует. Суть прогресса – рассматривать каждый аспект некоего социального процесса по отдельности, чтобы понять, как нам максимально улучшить человеческую жизнь и при этом минимизировать негативные последствия.

Последняя и, как согласны многие исследователи, самая важная причина Великой конвергенции – это развитие науки и технологий[259]. Жизнь становится все дешевле, причем в хорошем смысле. Благодаря достижениям в производственных методах, час труда теперь может окупить больше, чем раньше, еды, здоровья, образования, одежды и стройматериалов, вещей первой необходимости и предметов роскоши. Менее дорогими становятся не только продукты и лекарства; дети теперь могут ходить в дешевых пластиковых сандалиях, а не босиком, а взрослые – совместно проводить досуг в парикмахерской или за просмотром футбольного матча, для чего им нужны только дешевые солнечные батареи и бытовые приборы. Что касается знаний в области здравоохранения, сельского хозяйства и бизнеса, тут новости еще лучше: они не просто дешевеют – они бесплатны.

Примерно половина взрослых во всем мире имеет сегодня смартфоны, а число абонентов сотовых сетей не уступает численности населения. В тех регионах, где нет дорог, городских телефонов, почтового сообщения, газет или банков, мобильные телефоны служат не только для того, чтоб делиться сплетнями и фотографиями котиков, – они важнейший источник достатка. Они позволяют людям переводить друг другу деньги, заказывать продовольствие, следить за погодой и рынками, искать работу, находить полезную информацию из области медицины или агрономии и даже получать начальное образование[260]. Исследование экономиста Роберта Дженсена с подзаголовком «Микро- и макрель-экономика информации» (The Micro and Mackerel Economics of Information) показало, как рыбаки в Южной Индии увеличили свою прибыль и снизили местные цены на рыбу, используя в море мобильные телефоны для поиска рынков с самыми высокими на текущий момент ценами, что избавило их от необходимости разгружать свой скоропортящийся улов в городках, где рыбы уже в избытке, тогда как другие окрестные городки оставались вовсе без рыбы[261]. В этом смысле мобильные телефоны превращают сотни миллионов мелких фермеров и рыбаков во всезнающих рациональных игроков на идеально работающих рынках из учебников по экономике. По некоторым оценкам, каждый мобильный телефон добавляет 3000 долларов к годовому ВВП развивающейся страны[262].

Благотворная сила знаний изменила правила мирового развития. Эксперты в этой области расходятся во мнениях по поводу целесообразности международной помощи. Кто-то считает, что она наносит больше вреда, чем приносит пользы, обогащая коррумпированные правительства и составляя конкуренцию местному бизнесу[263]. Другие приводят цифры, которые свидетельствуют, что разумно направленная помощь дает потрясающие результаты. Но, если эффективность передачи продуктов и денег вызывает разногласия, все единодушны в том, что передача технологий – лекарств, электронных устройств, семян и новых методик в сельском хозяйстве, бизнесе и здравоохранении – оказывается безусловным благом[264]. (Как говорил Джефферсон, «тот, с кем я делюсь своей идеей, обогащается знанием, не уменьшая при этом моего».) И хотя я уже много раз подчеркивал значимость ВВП на душу населения, ценность знаний сделала этот показатель менее пригодным для оценки того, что нам на самом деле важно, а именно качества жизни. Если бы в нижний правый угол рис. 8–2 я втиснул кривую Африки, она бы смотрелась не особо внушительно: конечно, она бы тоже шла вверх, но без экспоненциального взлета кривых стран Европы и Азии. Чарльз Кенни подчеркивает, что пологий подъем этой кривой не отражает реального прогресса Африки, поскольку здоровье, долгая жизнь и образование сейчас гораздо доступнее, чем раньше. И хотя в целом продолжительность жизни в более богатых странах больше (это соотношение называется кривой Престона в честь открывшего его экономиста), весь этот график постоянно сдвигается выше и выше, потому что все мы живем дольше вне зависимости от уровня своего дохода[265]. Два века назад в самой богатой стране мира (Нидерландах) ожидаемая продолжительность жизни составляла сорок лет, и ни в одной другой стране она не превышала сорока пяти. В наше время ожидаемая продолжительность жизни в самой бедной стране мира (Центрально-Африканской Республике) составляет пятьдесят четыре года, и ни в одной другой она не ниже сорока пяти[266].

Национальный доход можно снисходительно считать слишком поверхностным и материалистичным критерием, но он напрямую связан с каждым показателем процветания, в чем мы еще не раз убедимся в следующих главах. Самым очевидным образом ВВП коррелирует с продолжительностью жизни, здоровьем и питанием[267]. Менее очевидна его связь с этическими ценностями, такими как мир, свобода, права человека и толерантность[268]. Богатые страны в среднем реже воюют друг с другом (глава 11), реже переживают гражданские войны (глава 11), с большей вероятностью приходят к демократии (глава 14) и выше ставят права человека (глава 14 – в среднем это так, хотя обладающие большими запасами нефти арабские страны несвободны, несмотря на свое богатство). Граждане богатых стран больше уважают «эмансипационные» или либеральные ценности вроде прав женщин, свободы слова, прав сексуальных меньшинств, прямой демократии и защиты окружающей среды (главы 10 и 14). Чем богаче страна, тем счастливее живущие там люди (глава 18), – в этом факте нет ничего удивительного; удивительнее то, что чем богаче страна, тем она умнее (глава 16)[269].

Объясняя разнообразие стран «от Сомали до Швеции», то есть от несчастливых стран с высоким уровнем бедности, насилия и репрессий до стран богатых, мирных, либеральных и счастливых, важно не путать корреляцию с причинно-следственной связью; свою роль тут также могут играть и другие факторы, такие как качество образования, география, история и культура[270]. Но когда специалисты по количественному анализу пытаются рассмотреть их в изоляции, все же выясняется, что экономическое развитие является важнейшим фактором человеческого благополучия[271]. В научных кругах ходит старый анекдот: декан ведет ученый совет, и вдруг перед ним возникает джинн, который предлагает ему на выбор одно желание из трех – славу, деньги или мудрость. Декан отвечает: «Ну, это просто. Я ученый. Я всю жизнь посвятил пониманию мира. Конечно, я выберу мудрость». Джинн взмахивает рукой и исчезает в облаке дыма. Дым рассеивается; декан стоит в глубоком раздумье, обхватив голову руками. Проходит минута. Десять. Пятнадцать. В конце концов один профессор не выдерживает: «Ну? Ну что?» Декан бормочет: «Надо было брать деньги».

Глава 9

Неравенство

«Но станет ли богатым весь мир?» Этот вопрос неизбежно возникает в развитых странах во втором десятилетии XXI века, когда экономическое неравенство стало предметом массовой одержимости. Папа римский Франциск назвал его «корнем всех зол», Барак Обама – «определяющим вызовом нашего времени». С 2009 до 2016 года доля статей в The New York Times, содержащих слово «неравенство», выросла в десять раз и достигла одной из каждых семидесяти трех[272]. Широко распространено мнение, что от экономического роста последних десятилетий выиграл только один самый богатый процент населения, а все остальные топчутся на месте или медленно идут ко дну. Если это так, то тот взрыв богатства, который мы задокументировали в прошлой главе, не был бы поводом для радости, поскольку ничем не способствовал бы росту благосостояния человечества в целом.

Для левых всегда было характерно внимание к проблеме экономического неравенства, а с начала Великой рецессии в 2007 году она приобрела дополнительную актуальность. В 2011 году это дало толчок движению Occupy Wall Street («Захвати Уолл-стрит»), а в 2016-м привело к выдвижению в кандидаты в президенты США называющего себя социалистом Берни Сандерса, который провозгласил: «Нация не может выжить ни морально, ни экономически, когда у столь малого числа людей есть так много, а у столь многих – так мало»[273]. Однако в тот год революция пожрала своих детей и вознесла в президентское кресло Дональда Трампа, считающего, что Соединенные Штаты стали «страной третьего мира», и обвиняющего в ухудшении материального положения рабочего класса не Уолл-стрит и тот самый один процент богатых, но иммиграцию и внешнюю торговлю. Правый и левый фланги политического спектра, по разным причинам возмущенные неравенством, нашли точку соприкосновения, и разделяемое ими неверие в современную экономику подготовило почву для избрания самого радикально настроенного американского президента за многие годы.

Действительно ли углубление неравенства привело к обеднению большинства граждан? Экономическое неравенство, несомненно, выросло по сравнению с минимумом, достигнутым в 1980-е годы, в большинстве стран Запада, и в частности в США и других англоговорящих странах, причем особенно это касается контраста между самыми богатыми и всеми остальными[274]. Экономическое неравенство обычно измеряется коэффициентом Джини – показателем, который варьируется от 0, когда у всех всего поровну, до 1, когда у одного человека есть все, а у остальных – ничего. (В реальности разброс коэффициента Джини составляет от 0,25 в странах с самым эгалитарным распределением доходов, например в Скандинавии после выплаты налогов и пособий, до 0,7 в странах с самым неравномерным распределением, например в Южной Африке.) В США коэффициент Джини для рыночного дохода (то есть без учета налогов и пособий) вырос с 0,44 в 1984 году до 0,51 в 2012-м. Неравенство также можно измерить по доле национального дохода, получаемой той или иной частью (квантилем) населения. В США доля дохода, которая достается богатейшему одному проценту, выросла с 8 % в 1980 году до 18 % в 2015-м, тогда как доля, которая достается десятой части этого одного процента, выросла с 2 % до 8 %[275].

Несомненно, некоторые из явлений, которые относятся к широкой теме неравенства (а таких явлений много), представляют собой серьезные проблемы, которые требуют решения хотя бы потому, что подталкивают общество к пагубным идеям вроде отказа от рыночной экономики, технологического прогресса и международной торговли. Неравенство дьявольски сложно анализировать (при населении в один миллион человек имеется 999 999 вариантов, каким именно образом они могут быть не равны), и о нем написано огромное количество книг. Мне специально посвященная этой теме глава понадобилась из-за того, что связанная с неравенством антиутопическая риторика увлекла слишком много людей, которые видят в нем знак того, что современность оказалась неспособной улучшить удел человека. Как мы увидим, это не так, причем по многим причинам.

~

Для понимания неравенства в контексте прогресса человечества необходимо сначала принять тот факт, что имущественное равенство не относится к фундаментальным составляющим благополучия. В этом смысле оно отличается от здоровья, достатка, знаний, безопасности, мира и других аспектов прогресса, которые я рассматриваю в соседних главах этой книги. Причина этого очень точно выражена в старом советском анекдоте. Нищие крестьяне Игорь и Борис едва выращивают на своих клочках земли достаточно хлеба, чтобы прокормить домочадцев. Единственное различие между ними состоит в том, что у Бориса есть костлявая коза. Однажды Игорю является фея, которая обещает выполнить любое его желание. Игорь просит: «Хочу, чтоб у Бориса коза сдохла».

Суть шутки, разумеется, в том, что равенство между персонажами выросло, но никому не стало лучше – разве что мстительному Игорю теперь не так завидно. Более тонко проблему описал философ Гарри Франкфурт в своей книге «О неравенстве» (On Inequality, 2015)[276]. Франкфурт отмечает, что неравенство как таковое не представляет собой нежелательное в моральном плане явление; нежелательное явление – это бедность. Если человеку дана долгая, здоровая, счастливая, полная возможностей жизнь, то с точки зрения морали не имеет значения, сколько зарабатывают его соседи, какой у них дом и сколько машин. Франкфурт пишет: «С нравственной позиции не столь важно, чтобы у всех всего было поровну. Важно, чтобы у всех всего было достаточно»[277]. Зацикленность на экономическом неравенстве может иметь губительные последствия, если мы вдруг отвлечемся, чтобы убить козу Бориса, вместо того чтобы думать, как дать козу Игорю.

Ошибочное отождествление неравенства и бедности напрямую вытекает из заблуждения о неизменном объеме, то есть из веры, что богатство – это ограниченный ресурс, как туша антилопы, которую нужно делить по принципу «одному досталось меньше – другому больше». Как мы уже убедились, богатство работает не так: начиная с промышленной революции оно растет по экспоненте[278]. Это значит, что, пока богатые богатеют, бедные тоже могут стать богаче. Даже специалисты иногда впадают в заблуждение о неизменном объеме, хотя скорее в пылу риторики, чем от ошибочности своих представлений. Тома Пикетти, чей вышедший в 2014 году бестселлер «Капитал в XXI веке» (Le Capital au XXI siècle) стал символом всемирной волны возмущения неравенством, писал: «Что касается нижней половины населения, то сегодня она так же бедна в имущественном отношении, как и вчера: в 2010-м, как и в 1910 году, она располагала всего 5 % имущества»[279][280]. Однако суммарное богатство сейчас несоизмеримо больше, чем в 1910 году, так что, если половина населения владеет той же его долей, она гораздо богаче, а не «так же бедна».

Заблуждение о неизменном объеме имеет и еще более пагубное последствие: люди верят, что, если кто-то становится богаче, он наверняка отнял больше положенного у всех остальных. Знаменитый пример философа Роберта Нозика, переложенный на реалии XXI века, показывает, почему это не так[281]. Джоан Роулинг, автор романов о Гарри Поттере, входит в число миллиардеров планеты; она продала более 400 миллионов копий своих книг и адаптировала их для серии фильмов, которые посмотрело примерно столько же народу[282]. Предположим, что миллиард человек отдали по 10 долларов за книгу или билет в кинотеатр, а 10 % выручки при этом достались Роулинг. Она стала миллиардером, увеличив тем самым неравенство, но она улучшила жизнь людей, а не ухудшила ее (хотя я не хочу этим сказать, что каждый богатый человек делает то же самое). Это не значит, что огромное состояние Роулинг – справедливая плата за ее труды и таланты или что это награда за грамотность и радость, которые она привнесла в мир; никакой комитет не решал, что она заслужила быть настолько богатой. Ее богатство возникло как побочный эффект добровольных решений миллионов покупателей книг и посетителей кинотеатров.

Конечно же, есть много причин волноваться по поводу самого неравенства, а не только по поводу бедности. Не исключено, что большинство людей солидарны с Игорем: счастье для них определяется не абсолютными показателями их благосостояния, а тем, насколько оно велико в сравнении с их согражданами. Когда богатые становятся слишком богатыми, все остальные чувствуют себя слишком бедными, и тогда неравенство снижает благополучие, даже если все при этом богатеют. Это давно известная в социальной психологии идея, которую называют то теорией социального сравнения, то учением о референтных группах, то относительной депривацией[283]. Однако эту идею нельзя рассматривать в отрыве от контекста. Представьте себе Саиду, неграмотную женщину из бедной страны; ее жизнь ограничена ее деревней, половина ее детей умерли от болезней, а она сама скончается в пятьдесят лет, как большинство ее знакомых. Потом представьте Салли, образованную женщину из богатой страны, которая побывала в нескольких крупных городах и национальных парках, увидела, как повзрослели все ее дети, и доживет до восьмидесяти, но при этом навсегда останется в нижнем слое среднего класса. Мы можем предположить, что Салли деморализована окружающим ее богатством, которого ей никогда не достичь, что она не особенно счастлива и даже, вероятно, менее счастлива, чем Саида, которая рада тем крохам, что имеет. Тем не менее нелепо утверждать, что Салли живется хуже, и просто преступно – что жизнь Саиды не стоит улучшать, потому что у ее соседей дела могут пойти успешнее, чем у нее, и она в итоге не станет счастливее[284].

В любом случае этот мысленный эксперимент не имеет смысла, поскольку в реальности Салли почти наверняка счастливее Саиды. В противовес бытовавшему ранее мнению, что осознание богатства соотечественников заставляет людей постоянно обнулять показания своего внутреннего измерителя счастья вне зависимости от того, как хорошо живется лично им, в главе 18 мы увидим, что богатые люди и люди из богатых стран (в среднем) счастливее, чем бедные люди и люди из бедных стран[285].

Но даже если люди делаются счастливее, когда возрастает их личное богатство и богатство их страны, не становятся ли они несчастнее от того, что окружающие все равно богаче их, то есть от того, что растет экономическое неравенство? В своей нашумевшей книге «Дух равенства: почему более высокий уровень равенства делает общества сильнее» (The Spirit Level: Why Greater Equality Makes Societies Stronger) эпидемиологи Ричард Уилкинсон и Кейт Пикетт утверждают, что в странах c более высоким неравенством выше показатели убийств, численности заключенных, подростковых беременностей, детской смертности, физических и психических заболеваний, социального недоверия, ожирения и употребления наркотиков[286]. Экономическое неравенство – причина всех этих бед, пишут они: неравенство в обществе заставляет людей чувствовать себя так, будто они участвуют в состязании, где победителю достается все, а проигравшему – ничего. Этот стресс расшатывает психику и склоняет к саморазрушению.

Теорию духа равенства называют «новой левой теорией всего», и она так же сомнительна, как и любая другая теория, которая перескакивает от клубка корреляций к единой причинно-следственной связи. Для начала: неочевидно, что в состояние конкурентной тревоги людей вводит факт существования Джоан Роулинг или Сергея Брина, а не реальных соперников в частной борьбе за профессиональный, любовный или социальный успех. Хуже того, экономически эгалитарные страны, такие как Швеция или Франция, отличаются от стран с сильным расслоением вроде Бразилии или Южной Африки по многим другим показателям, помимо характера распределения доходов. В эгалитарных странах среди прочего выше уровень богатства и образования, лучше работают правительства и более однородна культура, поэтому приближенная корреляция между неравенством и счастьем (или любым другим социальным благом) может свидетельствовать лишь о том, что существует много причин, по которым в Дании жить лучше, чем в Уганде. В своем анализе Уилкинсон и Пикетт ограничились только развитыми странами, но даже внутри этой группы корреляция оказывается очень зыбкой и зависит от выбора конкретных стран[287]. Богатые государства с глубоким расслоением, например Сингапур и Гонконг, часто социально здоровее более бедных стран с меньшим уровнем неравенства, в частности бывших коммунистических стран Восточной Европы.

Самый большой урон теории духа равенства нанесли социологи Джонатан Келли и Мэрайя Эванс, которые опровергли причинно-следственную связь между неравенством и счастьем в своем ведшемся на протяжении трех десятилетий исследовании 200 000 человек из 69 стран[288]. (В главе 18 мы рассмотрим, как измеряются счастье и удовлетворенность жизнью.) Келли и Эванс следили за неизменностью факторов, достоверно влияющих на уровень счастья, таких как ВВП на душу населения, возраст, пол, образование, семейный статус и религиозная принадлежность; в итоге они установили, что теория о несчастье как следствии неравенства «терпит крушение, натолкнувшись на факты». В развивающихся странах неравенство не погружает людей в уныние, а, наоборот, воодушевляет: чем выше уровень неравенства, тем люди счастливее. Авторы предполагают, что, сколько бы люди ни испытывали зависти, тревоги по поводу своего статуса и относительной депривации, в бедных странах с высоким уровнем неравенства эти чувства с лихвой перекрывает надежда. Неравенство видится жителям этих стран символом возможностей, знаком того, что образование и другие способы продвинуться выше по социальной лестнице могут привести к успеху их самих или их детей. В развитых же странах (кроме бывших коммунистических) неравенство вовсе не сказывается на счастье. (В бывших коммунистических странах ситуация двойственная: неравенство тяжело переносится старшим поколением, которое выросло при коммунизме, но помогает молодым или же безразлично им.)

Такая неоднозначность влияния неравенства на человеческое благополучие подводит нас к еще одному заблуждению, характерному для участников этой дискуссии, – смешению неравенства и несправедливости. Многие психологические исследования показывают, что люди, в том числе дети, предпочитают, чтобы неожиданная выгода равномерно распределялась между всеми причастными, даже если в сумме всем достанется меньше. Такие результаты заставили некоторых психологов предположить существование некоего синдрома, названного ими «неприятием неравенства», – стремления к распределению богатства. Однако в своей недавней статье «Почему люди предпочитают неравные общества» (Why People Prefer Unequal Societies) психологи Кристина Старманс, Марк Шескин и Пол Блум по-другому взглянули на эти исследования и обнаружили, что людям больше по душе неравное распределение, как среди участников эксперимента, так и среди граждан своей страны, если им кажется, что это распределение справедливо: если дополнительные надбавки достаются самым усердным работникам, самым заботливым помощникам или даже случайным победителям честной лотереи[289]. «Пока что нет доказательств, – заключают авторы статьи, – что дети или взрослые однозначно склонны к неприятию неравенства». Людей устраивает экономическое неравенство, когда их страна представляется им меритократической, и они возмущаются, если им кажется, что это не так. Различные версии причин экономического неравенства волнуют их больше, нежели сам факт его существования. Это позволяет политикам легко стравливать людей друг с другом, просто указав пальцем на тех, кто нечестно получает больше положенного: жирующих на социальных пособиях, иммигрантов, внешних врагов, банкиров или богатых, причем нередко эти группы ассоциируются с определенными этническими меньшинствами[290].

В дополнение к гипотезам, что экономическое неравенство оказывает воздействие на психологию отдельно взятых людей, его связывали с еще несколькими общественными проблемами, такими как экономическая стагнация, финансовая нестабильность, отсутствие межпоколенной мобильности и продажность политической системы. Эти отрицательные явления требуют к себе самого серьезного внимания, однако и здесь можно усомниться, что с неравенством их связывает не корреляция, а отношения причины и следствия[291]. Как бы то ни было, я полагаю, что стремиться изменить коэффициент Джини как корень множества социальных бед куда менее эффективно, чем искать решение каждой проблемы по отдельности: инвестировать в исследования и инфраструктуру для выхода из экономической стагнации, упорядочивать финансовый сектор для уменьшения нестабильности, увеличивать доступность образования для поощрения экономической мобильности, повышать прозрачность избирательного процесса, реформировать финансирование предвыборных кампаний для борьбы с излишним политическим влиянием богатых и так далее. Воздействие денег на политику особенно опасно, поскольку оно способно извратить любой правительственный курс, но это не та же самая проблема, что экономическое неравенство. В конце концов, при отсутствии реформы избирательной системы самые богатые жертвователи будут иметь свободный доступ к политикам вне зависимости от того, достается ли им 2 % национального дохода или 8 %[292].

Таким образом, экономическое равенство само по себе не является одним из аспектов человеческого благополучия. Кроме того, неравенство не стоит путать с несправедливостью или бедностью. Теперь от моральной оценки неравенства обратимся к вопросу, почему оно менялось со временем.

~

Глядя на историю неравенства, проще всего заявить, что оно является порождением эпохи модерна. Наверняка сначала мы находились в состоянии естественного равенства, поскольку богатства не было в принципе, и все имели равные доли от ничего, а затем, когда возникло богатство, у некоторых его оказалось больше, чем у других. В таком изложении неравенство изначально находилось на нулевом уровне и росло по мере накопления капитала. Но это не совсем верно.

Охотники и собиратели на первый взгляд представляют собой очень эгалитарное общество, и именно это подтолкнуло Маркса и Энгельса к идее «первобытного коммунизма». Однако этнографы отмечают, что образ равенства, царящего в таких группах, обманчив. Во-первых, современные племена охотников и собирателей, за которыми мы имеем возможность наблюдать, не живут той же жизнью, что их древние предшественники: они вытеснены на маргинальные земли и потому вынуждены кочевать, что делает невозможным накопление какого-либо богатства, хотя бы потому, что его не так-то легко носить на себе. Но оседлые охотники и собиратели, например коренные жители обильного лососем, ягодами и пушным зверем северо-западного побережья Северной Америки, были отнюдь не эгалитаристами. Они имели потомственную знать, которая владела рабами, копила предметы роскоши и гордо демонстрировала свое богатство в ходе потлачей. Кроме того, хотя кочевые охотники и собиратели действительно делят между собой мясо (поскольку охота – это в значительной мере дело удачи, и поделиться в день богатой добычи – значит обезопасить себя на тот случай, когда ее не будет совсем), растительную пищу они делят куда реже. Собирательство – это вопрос усердия; если делить собранное поровну на всех, кто-то сможет получать свою долю, ничего при этом не делая[293]. Любому обществу свойствен определенный уровень неравенства, как и осознание его существования[294]. Недавнее исследование неравенства в обладании теми формами богатства, которые доступны охотникам и собирателям (домами, лодками, добычей), показало, что они далеки от состояния «первобытного коммунизма»: коэффициент Джини в таких обществах составляет 0,33, что близко к показателю для располагаемого дохода американцев в 2012 году[295].

Что происходит, когда общество начинает производить богатство в значительном объеме? Рост абсолютного неравенства (разницы между самыми богатыми и самыми бедными) оказывается почти что математической неизбежностью. При отсутствии некоего Управления по перераспределению дохода, которое раздавало бы всем равные доли, одни члены общества непременно – будь то благодаря удаче, умению или усердию – будут извлекать из новых возможностей больше преимуществ, чем другие, и получать непропорциональную выгоду.

Рост относительного неравенства (измеряемого коэффициентом Джини или долей от общего дохода, получаемой определенным квантилем) не неизбежен математически, но тоже весьма вероятен. Согласно известной гипотезе экономиста Саймона Кузнеца, по мере того как страна богатеет, неравенство в ней должно расти, поскольку часть жителей оставляет сельское хозяйство и выбирает более высокооплачиваемые сферы деятельности, тогда как другие остаются в нищете деревенской жизни. Однако в конечном итоге прилив поднимает все лодки. С ростом процента населения, живущего в условиях современной экономики, неравенство должно начать снижаться, описывая траекторию, похожую на перевернутую букву U. Эта гипотетическая дуга изменения неравенства во времени называется кривой Кузнеца[296].

В предыдущей главе мы видели намеки на кривую Кузнеца в динамике неравенства среди разных стран. По мере того как промышленная революция набирала ход, европейские страны совершали Великий побег из всеобщей бедности, оставляя другие государства позади. Как пишет Дитон, «более совершенный мир – это мир, где есть место различиям; любой побег подразумевает неравенство»[297]. Затем, с началом глобализации и распространением знаний о том, как накапливается богатство, бедные страны стали сокращать свое отставание в ходе Великой конвергенции. Признаки снижения международного неравенства мы видим во взлете ВВП азиатских стран (рис. 8–2), в преображении кривой распределения мирового дохода из улитки сначала в двугорбого верблюда, а потом в одногорбого (рис. 8–3), в падении доли (рис. 8–4) и абсолютного числа (рис. 8–5) людей, живущих за чертой крайней бедности.

Чтобы убедиться, что рост этих показателей действительно свидетельствует о снижении неравенства – что бедные страны становятся богаче быстрее, чем богатые страны становятся еще богаче, – нам нужна единая мера, объединяющая в себе все факторы, то есть международный коэффициент Джини, который представляет каждую страну как отдельного члена общества. Рис. 9–1 показывает, что международный коэффициент Джини вырос с 0,16 в 1820 году, когда все страны были бедны, до 0,56 в 1970-м, когда некоторые из них разбогатели. Затем, как и предсказывал Кузнец, кривая вышла на плато, а с 1980-х годов начала снижение[298]. Однако международный коэффициент Джини несколько искажает реальность, поскольку не проводит различия между повышением качества жизни миллиарда китайцев и, скажем, четырех миллионов панамцев. На том же рис. 9–1 представлена кривая изменения международного коэффициента Джини, пересчитанного экономистом Бранко Милановичем с учетом численности населения каждой страны, которая более явно демонстрирует снижение неравенства в его реальном влиянии на человечество.

РИС. 9–1. Международное неравенство, 1820–2013

Источники: Международное неравенство: проект OECD ClioInfra, Moatsos et al. 2014; использованы данные о рыночных доходах домохозяйств в разных странах; Международное неравенство с учетом численности населения: Milanović 2012; данные за 2012 и 2013 годы предоставлены автору Бранко Милановичем

И все же международный коэффициент Джини предполагает, что все китайцы зарабатывают одинаково, что все американцы имеют средний по Америке доход и так далее, а значит, занижает уровень неравенства среди населения мира в целом. Всемирный коэффициент Джини, который учитывал бы доход каждого человека вне зависимости от страны его проживания, подсчитать сложнее, поскольку для этого потребовалось бы привести к общему знаменателю доходы жителей в корне различных стран, но на рис. 9–2 мы можем увидеть две его приблизительные оценки. Графики располагаются на разных уровнях, поскольку рассчитаны в долларах с учетом паритета покупательной способности за разные годы, но в их траекториях тоже можно разглядеть подобие кривой Кузнеца: после промышленной революции всемирное неравенство стабильно росло до 1980-х, а затем начало снижаться. Кривые международного и всемирного коэффициентов Джини, вопреки характерной для западных стран озабоченности по поводу растущего неравенства, говорят об одном: неравенство в мире снижается. Это, однако, очень косвенное свидетельство прогресса: в снижении неравенства нам важно то, что оно означает сокращение бедности.

Тот тип неравенства, который вызывает столько тревог в последнее время, характерен для развитых стран вроде США и Великобритании. Долговременная динамика неравенства в этих странах показана на рис. 9–3. До недавнего времени оба эти государства следовали по кривой Кузнеца. Неравенство росло после промышленной революции, а позже начало снижаться, сначала постепенно со второй половины XIX века, а затем стремительно в середине XX века. Однако примерно в 1980-х годах оно вдруг устремилось вверх – совсем не по сценарию Кузнеца. Давайте рассмотрим каждый из этих участков по отдельности.

РИС. 9–2. Всемирное неравенство, 1820–2011

Источник: Milanović 2016, fig. 3.1. Левая кривая построена на основе данных о располагаемом доходе на душу населения в международных долларах 1990 года; правая использует международные доллары 2005 года и соединяет полученные для домохозяйств данные о потреблении и располагаемом доходе на душу населения

РИС. 9–3. Неравенство в Великобритании и США, 1688–2013

Источник: Milanović 2016, fig. 2.1, располагаемый доход на душу населения

Подъем и спад неравенства в XIX веке отражает расширение экономики, о котором писал Кузнец: все больше людей постепенно оказывались заняты в городских, требующих специальных навыков и, соответственно, более высокооплачиваемых профессиях. Но обвал неравенства в XX веке, который также называют Великим уравниванием, или Великой компрессией, имеет более конкретные причины. Этот обвал наложился на две мировые войны, и это не простое совпадение: крупные войны обычно выравнивают распределение доходов[299]. Войны уничтожают капитал, производящий богатства, снижают стоимость активов кредиторов посредством инфляции и вынуждают богатых мириться с высокими налогами, из которых государство платит жалованье солдатам и работникам военных заводов, увеличивая тем самым спрос на рабочую силу в других секторах экономики.

Война – это только одна из катастроф, которые способствуют повышению равенства по логике Игоря и Бориса. Историк Вальтер Шайдель выделяет «четырех всадников уравнивания»: «война с массовой мобилизацией, трансформационная революция, распад государства и летальные пандемии»[300]. Эти четыре всадника не только уничтожают богатство (а при коммунистических революциях и тех, кто им владеет) – они снижают неравенство, еще и убивая большое количество рабочих, отчего повышается заработок тех, кто выжил. Шайдель приходит к выводу: «Всем нам, кто ратует за большее экономическое равенство, необходимо помнить о том, что, за редчайшими исключениями, оно достигалось только путем страданий. Будьте осторожны в своих желаниях»[301].

Предостережение Шайделя было верно почти на всем протяжении человеческой истории. Однако эпоха модерна предложила более безобидный способ снижения неравенства. Как мы уже убедились, рыночная экономика – лучшая в масштабах целой страны программа по борьбе с бедностью. Тем не менее она плохо приспособлена для помощи тем, кто не способен ничего дать взамен: молодым, пожилым, больным, невезучим и всем остальным, чьи навыки и труд недостаточно ценятся, чтобы обеспечить им достойную жизнь. (Иными словами, рыночная экономика поднимает средние показатели, но нас также волнуют дисперсия и диапазон.) По мере того как круг сопереживания в рамках страны начинает охватывать и бедных (в том числе потому, что люди хотят иметь страховку на тот случай, если обеднеют сами), все большая часть общих ресурсов, то есть бюджетных средств, выделяется на облегчение участи бедноты. Эти ресурсы должны откуда-то браться. Их источником может быть налог на прибыль предприятий, или налог с продаж, или фонд национального благосостояния, но в большинстве стран они в основном собираются в виде прогрессивного подоходного налога, который подразумевает, что обеспеченные граждане платят по более высокой ставке, поскольку для них эта потеря не так чувствительна. В конечном итоге мы имеем «перераспределение» доходов, хотя в данном случае это и не совсем точный термин, ведь цель тут – поднять нижний уровень, а не снизить верхний, пускай на практике он и вправду снижается.

Те, кто порицает современные капиталистические общества за бездушность по отношению к бедным, скорее всего, не осознают, как мало тратили на облегчение участи бедноты докапиталистические государства прошлого. Дело не только в том, что они располагали меньшими средствами в абсолютных числах; они тратили меньшую долю своего богатства. Куда меньшую долю: с Ренессанса и до начала XX века европейские страны в среднем выделяли на помощь бедным, образование и прочие социальные нужды 1,5 % своего ВВП. Во многих странах во многие периоды денег на это не выделялось вообще[302].

Одна из составляющих прогресса, которую иногда называют революцией равенства, заключается в том, что современные общества тратят значительную часть своего богатства на здравоохранение, образование, пенсии и помощь малоимущим[303]. Рис. 9–4 показывает, что социальные расходы начали резко расти в середине XX века (в США – с 1930-х годов, после провозглашения Рузвельтом Нового курса; в других развитых странах – с появлением государства всеобщего благосостояния после Второй мировой). Сейчас медианное значение социальных расходов западных стран составляет 22 % их ВВП[304].

Бурный рост расходов на социальные нужды изменил само предназначение государства: теперь оно заключалось не только в ведении войн и охране порядка, но и в заботе о населении[305]. Это произошло по нескольким причинам. Социальные расходы ограждают граждан от соблазнов коммунизма и фашизма. Некоторые преимущества вроде всеобщего образования и здравоохранения – это общественные блага, от которых выигрывают все, а не только те, кто ими непосредственно пользуется. Многие программы гарантируют гражданам защиту от рисков, от которых они не могут или не хотят застраховать себя сами. Помощь нуждающимся успокаивает совесть современного человека, которому невыносима мысль о том, что девочка со спичками замерзнет насмерть, что Жан Вальжан окажется в тюрьме за украденную для голодной сестры буханку хлеба или что семья Джоудов похоронит деда на обочине шоссе 66[306].

РИС. 9–4. Социальные расходы бюджетов стран – членов Организации экономического сотрудничества и развития, 1880–2016

Источник: Our World in Data, Ortiz-Ospina & Roser 2016b, на основании Lindert 2004 и OECD 1985, 2014, 2017. В Организацию экономического сотрудничества и развития входят тридцать пять демократических государств с рыночной экономикой

Поскольку нет никакого смысла в том, чтобы все отдавали деньги правительству, а потом получали их же обратно (за вычетом расходов на бюрократию), социальное обеспечение призвано помогать тем, у кого денег меньше, за счет тех, у кого их больше. Этот принцип называют перераспределением, государством всеобщего благосостояния, социал-демократией или социализмом (что вводит в заблуждение, поскольку капитализм свободного рынка совместим с любым объемом социальных расходов). Вне зависимости от того, является ли снижение неравенства задачей расходов на социальные нужды, это одно из последствий их существования, и непрерывный рост социальных трат с 1930-х до 1970-х годов отчасти объясняет снижение коэффициента Джини.

Социальные расходы служат примером одного из поразительных свойств прогресса, с которым мы еще столкнемся в следующих главах[307]. Хотя я с недоверием отношусь к любым намекам на историческую неизбежность или вселенские силы, к некоторым переменам общество как будто в самом деле толкают какие-то неудержимые тектонические процессы. По мере осуществления таких перемен всегда находятся группы интересов, которые сопротивляются им что есть мочи, но это сопротивление оказывается тщетным. Так и с тратами на социальные нужды. США известны своей нетерпимостью к любой политике, которая напоминает перераспределение. Тем не менее они выделяют 19 % своего ВВП на социальные расходы, и, несмотря на все усилия консерваторов и либертарианцев, размер этих трат продолжает расти. Самые недавние примеры тут – льготы на рецептурные лекарства, введенные Джорджем Бушем-младшим, и программа медицинского страхования «Обамакэр», названная по имени введшего ее следующего президента.

На самом деле расходы на социальные нужды в CША еще выше, чем кажется на первый взгляд, поскольку многие американцы вынуждены отчислять деньги на медицинское страхование, пенсионные пособия и льготы по инвалидности через своих работодателей, а не через правительство. Если прибавить эти собранные в частном порядке отчисления к бюджетной доле, США перескакивают с двадцать четвертого на второе место среди тридцати пяти стран – членов Организации экономического сотрудничества и развития – сразу после Франции[308].

При всех их возражениях против чрезмерных полномочий правительства и высоких налогов людям нравятся социальные расходы. В американской политике социальное обеспечение называют «контактным рельсом» – метафора, подчеркивающая смертельную опасность для любого, кто к ним притронется. По легенде, разгневанный избиратель как-то раз во время собрания грозил своему депутату: «Пусть твое правительство держит руки подальше от моего “Медикэр”» (имея в виду государственную программу медицинского страхования престарелых)[309]. Как только программа «Обамакэр» была утверждена, Республиканская партия сделала своей священной миссией упразднить ее, но даже после того, как в 2017 году республиканцу удалось стал президентом, все посягательства на нее были отбиты негодующими гражданами и напуганными их гневом законодателями. В Канаде два самых любимых национальных хобби (после хоккея) – жаловаться на местную систему здравоохранения и хвастаться ею.

Развивающиеся страны в наше время скупятся на социальные расходы, подобно развитым странам век назад. Индонезия, например, тратит на них 2 % от своего ВВП, Индия – 2,5 %, Китай – 7 %. Но по мере накопления богатств государства становятся более щедрыми – это явление называют законом Вагнера[310]. В период с 1985 до 2012 года Мексика увеличила долю социальных расходов в пять раз, а в Бразилии она сейчас составляет 16 %[311]. Закон Вагнера, судя по всему, представляет собой не предостережение против тщеславия правительств и раздутой бюрократии, но манифест прогресса. Экономист Леандро Прадос де ла Эскосура обнаружил тесную корреляцию между процентом ВВП, который страны – члены Организации экономического сотрудничества и развития тратили на социальные нужды с 1880 до 2000 года, и их положением в рейтингах процветания, здоровья и образования[312]. Знаменательно, что в мире нет ни одного государства, которое можно было бы назвать либертарианским раем, то есть развитой страной без серьезных социальных расходов[313].

Корреляция между расходами на социальные нужды и общественным благополучием сохраняется только до определенного уровня: кривая выравнивается примерно на 25 % и может даже начать снижаться при более высокой доле. У социальных расходов, как и у всего остального, есть обратная сторона. Как и в случае с любым страхованием, оно создает «моральный риск»: застрахованный склонен расслабляться или подвергать себя ненужным опасностям, рассчитывая, что страховщик в любом случае компенсирует его убытки в случае неприятностей. А поскольку страховые взносы должны покрывать сумму выплат, вся система может обрушиться, если актуарии допустят ошибку в расчетах или ситуация изменится так, что расходы начнут превышать поступления. В реальности социальные траты никогда не работают в точности как страховой бизнес – они представляют собой комбинацию страховых отчислений, государственных инвестиций и благотворительности. Успех системы соцобеспечения зависит от того, в какой степени граждане страны ощущают себя частью единого сообщества, и это чувство единства оказывается под угрозой, когда непропорционально большую часть получателей льгот составляют иммигранты или этнические меньшинства[314]. Такие трения присущи социальным расходам по самой их природе, и они всегда будут чреваты политическими разногласиями. Хотя какого-то «правильного уровня» тут не существует, все развитые страны пришли к мнению, что социальные выплаты оправдывают свою цену, и приняли решение тратить на них довольно существенные средства, благо богатство им это позволяет.

~

Завершим наш обзор истории неравенства рассмотрением последнего участка графиков на рис. 9–3 – участка, описывающего рост неравенства в богатых странах с начала 1980-х годов. Именно этот процесс породил мнение, будто жизнь становится хуже для всех, кроме самых богатых. Такое изменение тенденции противоречит гипотезе Кузнеца, в соответствии с которой неравенство должно было оставаться на устойчиво низком уровне. Этой странности было предложено множество объяснений[315]. Хотя ограничения экономической конкуренции сохранились после Второй мировой войны на продолжительное время, в конце концов они ушли в прошлое, что позволило богатым начать получать все большие доходы от инвестиций и открыло широкое поле для динамичной конкуренции, работающей по принципу «победитель получает все». Идеологический сдвиг, который ассоциируется с именами Рональда Рейгана и Маргарет Тэтчер, замедлил дрейф в сторону более значительных расходов на социальные нужды, финансируемых за счет налогообложения обеспеченных слоев населения, и одновременно ослабил общественное предубеждение против чрезвычайно высоких зарплат и неприкрытого богатства. Люди все чаще разводятся или вовсе предпочитают холостую жизнь, а одновременно появляется все больше успешных пар с двумя высокими зарплатами; в итоге разброс в материальном положении семей неизбежно растет, даже если разброс зарплат остается все тем же. «Вторая промышленная революция» – революция электронных технологий – заново отправила кривую Кузнеца на подъем, породив спрос на высококвалифицированных профессионалов, которые оставили менее образованное население далеко позади, тогда как число рабочих мест, не требующих специальной подготовки, сокращалось из-за автоматизации. Глобализация позволила Китаю, Индии и другим странам предложить на общемировом рынке труда более дешевую, чем американская, рабочую силу, и те национальные компании, которые не воспользовались этой возможностью перевести производство за границу, проигрывают ценовую конкуренцию. В то же самое время плоды интеллектуального труда наиболее успешных аналитиков, предпринимателей, инвесторов и творческих людей все легче находят выход на необъятный рынок размером со всю планету. Рабочий завода Pontiac попадает под сокращение; Джоан Роулинг становится миллиардером.

Миланович совместил обе тенденции последних тридцати лет в области неравенства – снижение неравенства во всем мире и рост неравенства в богатых странах – в одном графике, который удачно принял форму слона (рис. 9–5). Эта «кривая охвата роста» разделяет мировое население на двадцать статистических категорий, или квантилей, от самых бедных к самым богатым, и показывает, какую долю реального дохода на душу населения каждая такая категория потеряла или приобрела за период с 1988 (незадолго до падения Берлинской стены) до 2008 года (незадолго до Великой рецессии).

РИС. 9–5. Прирост доходов, 1988–2008

Источник: Milanović 2016, fig. 1.3

Про глобализацию принято думать, будто она порождает победителей и проигравших; на слоновьей кривой первых мы видим в пиках графика, а вторых – в ложбинах. Оказывается, к победителям можно отнести большую часть человечества. Туловище слона (его тело и голова), куда входит примерно семь десятых мирового населения, соответствует «зарождающемуся глобальному среднему классу», в основном проживающему в Азии. За рассматриваемый период прирост их реального дохода составил от 40 % до 60 %. Ноздри на кончике хобота – это самый состоятельный один процент населения мира, чей доход тоже заметно подскочил. Неплохо обстоят дела и у еще четырех процентов ниже по хоботу. Там, где изгиб хобота провисает почти до самого низа в районе 85-го процентиля, мы видим «проигравших» при глобализации: низший слой среднего класса в богатых странах, который прибавил меньше 10 % реального дохода. Он и стал главным объектом для беспокойства современных противников неравенства – это «обезлюдевший средний класс», избиратели Трампа, те, кого глобализация оставила позади.

Этот самый узнаваемый слон из целого слоновьего стада Милановича служит отличным мнемоническим напоминанием об эффектах глобализации, и потому я не мог не привести его здесь (плюс к тому он неплохо вписывается в один зверинец с верблюдами с рис. 8–3). Однако эта кривая создает впечатление, будто мир более неравен, чем в действительности, – по двум причинам. Во-первых, финансовый кризис 2008 года, не вошедший в рассматриваемый период, странным образом способствовал снижению неравенства в мире. Великая рецессия, отмечает Миланович, на самом деле была рецессией в странах Северной Атлантики. Доходы богатейшего одного процента населения планеты снизились, но доходы рабочих в прочих регионах планеты подскочили (в Китае они выросли в два раза). Через три года после кризиса мы все еще видим на графике слона, но кончик его хобота опущен ниже, а спина теперь выгнута в два раза выше[316].

Вторая причина, по которой наш слон не вполне отражает действительность, – это концептуальное заблуждение, характерное для многих дискуссий о неравенстве. Кого конкретно мы имеем в виду, когда говорим о «беднейшей пятой части» или «самом богатом одном проценте» населения? Почти все исследования распределения доходов проводятся на основе того, что экономисты называют анонимными данными: они фиксируют статистические диапазоны, а не реальных людей[317]. Предположим, я вам скажу, что возраст среднестатистического американца снизился с тридцати лет в 1950 году до двадцати восьми в 1970-м. Ваша первая мысль будет: «Ого, как это он помолодел на два года?» Однако не забывайте, что «среднестатистический» – это категория, а не конкретный человек. Вы совершаете ту же самую ошибку, когда, прочтя, что «богатейший один процент в 2008 году» имеет доход на 50 % выше, чем «богатейший один процент в 1988-м», приходите к выводу, будто некая группа богатых людей стала еще наполовину богаче. Люди, соответствующие какому-то имущественному критерию, постоянно меняются: кто-то приходит, кто-то уходит, колода тасуется, и вовсе не обязательно, что речь идет об одних и тех же личностях. То же касается и «беднейшей пятой части», и любой другой статистической категории.

Неанонимные или лонгитюдные (то есть собранные на протяжении многих лет) данные в большинстве стран недоступны, поэтому Миланович сосредоточился на наилучшей возможной альтернативе: он отслеживал отдельные квантили в конкретных государствах, чтобы, скажем, бедных жителей Индии 1988 года не сравнивать больше с бедными жителями Ганы 2008-го[318]. У него снова получилось некое подобие слона, только с более высоким хвостом и тазом, поскольку бедные классы очень многих стран за это время вырвались из крайней бедности. Общий вывод остается прежним: глобализация помогла низшему и среднему классам бедных стран, а также верхушке общества в богатых странах в гораздо большей степени, чем низшему слою среднего класса в богатых странах. Однако разрыв между ними не настолько огромен.

~

Теперь, когда мы прошлись по истории неравенства и обозначили силы, которые определяют его уровень, мы можем проанализировать утверждение, будто рост неравенства в последние три десятилетия означает, что мир становится хуже – что процветают только богатые, тогда как остальные топчутся на месте или нищают. Богатые определенно увеличили свое благосостояние, и, возможно, больше, чем стоило бы, но касательно всех остальных это утверждение неверно – по ряду причин.

Наиболее очевидным образом это не так для мира в целом: большей части человечества теперь живется гораздо лучше. Двугорбый верблюд стал одногорбым; тело слона стало размером с настоящего слона; крайняя бедность резко сократилась и, возможно, исчезнет вовсе; и международный, и всемирный коэффициенты неравенства снижаются. Да, надо признать, что бедное население мира действительно стало богаче за счет американского среднего класса, и, будь я американским политиком, я бы не стал открыто утверждать, что этот компромисс того стоил. Но как граждане мира, глядя на человечество как на единое целое, мы должны сказать: несомненно, стоил.

Но даже в низшем классе и низшем слое среднего класса богатых стран скромный прирост доходов не означает снижения уровня жизни. В сегодняшних дискуссиях о неравенстве наше время часто сравнивают, не в его пользу, с золотым веком высокооплачиваемого и уважаемого промышленного труда – веком, который ушел в прошлое по вине автоматизации и глобализации. Эту идиллическую картинку опровергают свидетельства современников о суровой жизни рабочих в ту эпоху – как журналистские книги-расследования, такие как «Другая Америка» Майкла Харрингтона (The Other America, 1962), так и реалистичные киноленты (скажем, «В порту», «Конвейер», «Дочь шахтера» или «Норма Рэй»). Историк Стефани Кунц, разоблачающая в своих работах ностальгию по 1950-м, добавляет к этим свидетельствам цифры:

Свыше 25 % американцев, от 40 до 50 миллионов человек, жили в середине 1950-х за чертой бедности, и в отсутствие продуктовых талонов и программ муниципального жилья это была прямо-таки отчаянная нищета. Даже в конце 1950-х треть американских детей были бедны. 60 % американцев старше шестидесяти пяти получали в 1958 году доход менее тысячи долларов, значительно ниже 3–10 тысяч, которые считались достаточными для принадлежности к среднему классу. У большинства пожилых не было и медицинской страховки. В 1959 году только половина населения имела денежные сбережения; четверть вообще не имела ликвидных активов. Даже если мы будем рассматривать только семьи белых коренных американцев, каждая третья из них не могла нормально прожить на зарплату главы семьи[319].

Почему же публика все равно убеждена, что экономика находится в состоянии стагнации, несмотря на тот очевидный факт, что качество жизни повысилось за последние десятилетия? Экономисты указывают на четыре фактора, из-за которых статистика неравенства создает превратное представление о том, как мы живем, причем каждый из них связан с одной из тем, которые мы уже рассмотрели.

Первый фактор связан с разницей между относительным и абсолютным благосостоянием. Точно так же, как все дети не могут показывать в школе результаты выше среднего, признаком стагнации не является то, что доля доходов, приходящаяся на беднейшую пятую часть населения, не увеличивается со временем. Для оценки благосостояния важно, сколько люди зарабатывают, а не какое место в рейтинге они занимают. В своем недавнем исследовании экономист Стивен Роуз разделил население США на классы, используя фиксированные суммы дохода, а не квантили. К «бедным» он отнес тех, кто получает от 0 до 30 000 долларов 2014 года на семью из трех человек, к «низшему слою среднего класса» – тех, кто получает от 30 000 до 50 000, и так далее[320]. Роуз установил, что в абсолютных показателях благосостояние американцев растет. С 1979 до 2014 года доля бедных американцев упала с 24 % до 20 %, доля низшего слоя среднего класса – с 24 % до 17 %, а среднего класса – с 32 % до 30 %. Куда же делись все эти люди? Многие из них переместились в верхний слой среднего класса (доходы от 100 000 до 350 000 долларов), доля которого выросла с 13 % до 30 % населения, и в высший класс, представители которого составляют теперь не 0,1 %, а 2 %. Средний класс обезлюдел отчасти по той причине, что растет число состоятельных американцев. Неравенство, несомненно, увеличилось – богатые богатеют быстрее, чем средний и низший классы, – но благополучие всех (в среднем) растет.

Второе недоразумение возникает, когда люди путают анонимные и лонгитюдные данные. Если, скажем, самая бедная пятая часть населения Америки никак не продвинулась вперед за двадцать лет, это не значит, что сантехник Джо получает в 2008 году столько же, сколько в 1988-м (или немного больше – просто потому, что выросла стоимость жизни). Люди зарабатывают все больше с возрастом и опытом, они меняют низкооплачиваемую работу на более прибыльную, поэтому Джо мог перейти из беднейшей пятой части, например, в среднюю пятую часть, а его место в низшем слое занял более молодой мужчина, женщина или иммигрант. Масштабы этого круговорота никак не назовешь скромными. Недавнее лонгитюдное исследование показало, что каждый второй американец в течение хотя бы одного года своей трудовой жизни находился среди десятой части населения с самыми высокими доходами, а каждый девятый побывал в одном богатейшем проценте (хотя с большой вероятностью там не задержался)[321]. Это может быть одной из причин, по которым для восприятия людьми экономической ситуации характерен «разрыв в оптимизме» (когнитивное искажение типа «у меня все хорошо, но у других все плохо»): большинство американцев убеждено, что за последние годы уровень жизни среднего класса снизился, тогда как их личный уровень жизни вырос[322].

Третья причина того, что рост неравенства не ухудшил положение низшего класса, состоит в том, что его жизнь облегчает перераспределение средств на социальные нужды. При всем господстве идеологии индивидуализма уровень такого перераспределения в США очень высок. Подоходный налог все еще имеет прогрессивную шкалу, а низкие доходы компенсируются «скрытым государством всеобщего благосостояния», а именно страхованием на случай потери работы, социальным страхованием, программами «Медикэр» и «Медикейд», системой временной помощи нуждающимся семьям, продуктовыми талонами для малоимущих и налоговым вычетом за заработанный доход – своего рода подоходным налогом наоборот (это выплачиваемая государством надбавка к низким зарплатам). Сложите все это вместе, и Америка перестает быть такой уж неравной. В 2013 году коэффициент Джини для рыночных доходов (до налогов и пособий) составлял там аж 0,53, тогда как для располагаемых доходов (после налогов и пособий) мы имеем вполне умеренный показатель в 0,38[323]. США не зашли так далеко, как Германия или Финляндия, где коэффициент Джини для рыночных доходов изначально примерно такой же, но после весьма агрессивного перераспределения опускается в район 0,25–0,3, несмотря на тенденцию к росту неравенства после 1980 года. Независимо от того, устойчивы ли настолько щедрые европейские программы перераспределения в долгосрочной перспективе и применима ли эта модель в США, государство всеобщего благосостояния в том или ином виде работает во всех развитых странах, снижая уровень неравенства даже в скрытой его форме[324].

Социальные расходы не только уменьшают экономическое неравенство (что само по себе сомнительное достижение), но и увеличивают доходы менее зажиточных слоев населения (а вот это настоящая победа). Анализ экономиста Гэри Бертлесса показал, что в период с 1979 до 2010 года располагаемые доходы четырех более бедных квинтилей (пятых частей) населения США вырос на 49 %, 37 %, 36 % и 45 % соответственно[325]. Причем это было еще до запоздалого выхода из Великой рецессии, тогда как с 2014 до 2016 года медианные зарплаты выросли до своего исторического максимума[326].

Еще более примечательно то, что произошло в самой нижней части шкалы доходов. И левые, и правые традиционно скептически относятся к правительственным программам по борьбе с бедностью – чего стоит одна знаменитая шутка Рональда Рейгана: «Несколько лет назад федеральное правительство объявило войну бедности, и бедность одержала победу». В реальности, однако, бедность проигрывает. Социолог Кристофер Дженкс подсчитал, что, если учесть все льготы скрытого государства всеобщего благосостояния и рассчитывать стоимость жизни, принимая во внимание улучшение качества потребительских товаров и снижение цен на них, доля бедных за последние пятьдесят лет упала более чем на три четверти, составив в 2013 году 4,8 %[327]. Три других исследования дали аналогичные результаты; данные одного из них, проведенного экономистами Брюсом Мейером и Джеймсом Салливаном, приведены в виде верхнего графика на рис. 9–6. Прогресс приостановился на время Великой рецессии, но снова набрал обороты в 2015 и 2016 годах (не показаны на графике), когда доходы среднего класса достигли рекордного уровня, а доля бедных продемонстрировала самое большое падение с 1999 года[328]. Наконец, нельзя не упомянуть еще одно невоспетое достижение: число беднейших из бедных – бездомных, живущих на улице, – сократилось с 2007 до 2015 года почти на треть, несмотря на Великую рецессию[329].

РИС. 9–6. Бедность в США, 1980–2016

Источники: Meyer & Sullivan 2017a, b. «Располагаемый доход» соответствует использованному в первоисточнике понятию «денежный доход после вычета налогов». Потребление рассчитано на основе данных исследования потребительских расходов на еду, жилье, транспорт, технику, мебель, одежду, украшения, страхование и так далее, проведенного Бюро трудовой статистики США. «Бедность» соответствует определению Бюро переписи населения США от 1980 года с учетом инфляции; привязка бедности к иным годам дала бы другие абсолютные показатели, но те же тенденции. Подробнее см. Meyer & Sullivan 2011, 2012, 2017a, b

Нижний график на рис. 9–6 иллюстрирует четвертый фактор, из-за которого показатели неравенства дают заниженное представление о прогрессе низшего и среднего классов в богатых странах[330]. Доход – это лишь средство достижения цели, а эта цель заключается в обладании вещами, в которых люди нуждаются, которые они хотят и которые им нравятся, – в том, что экономисты не особенно изящно называют потреблением. Если определять бедность не по тому, сколько люди зарабатывают, а по тому, что они потребляют, выяснится, что доля бедных в Америке снизилась с 1960 года в десять раз: с 30 % населения до 3 %. Две силы, по всеобщему убеждению повинные в росте неравенства доходов, вместе с тем снизили неравенство в том, что действительно важно. Первая, глобализация, хотя и разделила людей по уровню дохода на победителей и проигравших, в отношении потребления почти всех сделала победителями. Азиатские заводы, суда-контейнеровозы и эффективная розничная торговля обеспечили массам доступ к товарам, которые раньше считались предметами роскоши. (В 2005 году экономист Джейсон Фурман прикинул, что сеть магазинов Walmart экономит среднестатистической американской семье 2300 долларов в год[331].) Вторая сила, технологии, постоянно коренным образом меняет сам смысл дохода (мы уже убедились в этом, обсуждая в главе 8 парадокс ценности). Сегодняшний доллар, как бы мы ни старались скорректировать его стоимость с учетом инфляции, может купить гораздо больше улучшающих жизнь вещей, чем доллар вчерашний. Он может купить то, чего не существовало: холодильники, электричество, унитазы, вакцины, телефоны, контрацептивы и авиаперелеты, и то, что преобразилось до неузнаваемости, например смартфоны с безлимитными тарифами вместо спаренных телефонных линий с телефонистками.

Вместе глобализация и технологии изменили смысл того, что значит быть бедным, по крайней мере в развитых странах. Раньше стереотипное представление о нищете воплощал исхудалый бедняк в лохмотьях. Сегодня бедные страдают от лишнего веса с той же вероятностью, что и их работодатели, и одеты они в те же флисовые куртки, джинсы и кроссовки. Раньше бедных называли «неимущими». В 2011 году более 95 % американских семей, находящихся за чертой бедности, имели у себя дома электричество, водопровод, унитаз, холодильник, плиту и цветной телевизор[332]. (Полтора века назад ничего из этого не было ни у Ротшильдов, ни у Асторов, ни у Вандербильтов.) Почти у половины бедных семей есть посудомоечная машина, у 60 % – компьютер, у двух третей – стиральная машина с сушилкой и у более чем 80 % – кондиционер, видеомагнитофон и мобильный телефон. Я вырос в золотой век экономического равенства, когда у «имущих» из среднего класса были считаные предметы из этого списка, а то и вовсе ничего. В результате самые ценные ресурсы из всех – время, свобода и ценные переживания – оказываются доступны всем людям, о чем мы еще поговорим в главе 17.

Богатые стали богаче, но их жизнь улучшилась не так уж сильно. Может, у Уоррена Баффета и больше кондиционеров, чем у большинства людей, или они у него лучше, но по меркам истории тот факт, что у большинства бедных американцев есть кондиционер, сам по себе поразителен. Если коэффициент Джини рассчитывать по потреблению, а не по доходам, он будет едва расти или оставаться неизменным[333]. Неравенство в самооценке уровня счастья среди населения США на самом деле снижается[334]. И хотя радоваться снижению коэффициентов Джини в продолжительности жизни, здоровье и образовании я считаю неуместным и даже абсурдным (как будто миру станет лучше, если мы убьем самых здоровых и не дадим ходить в школу самым умным), это снижение в реальности происходит по вполне достойным причинам: жизнь бедных улучшается быстрее, чем жизнь богатых[335].

~

Признать тот факт, что жизнь представителей низшего и среднего классов в развитых странах улучшилась за последние десятилетия, – не значит отрицать серьезные проблемы, нависшие над экономиками XXI века. Располагаемые доходы растут, но медленно, и наблюдаемый из-за этого низкий потребительский спрос, возможно, тормозит всю экономику в целом[336]. Трудности, с которыми сталкивается конкретная категория населения – белые американцы средних лет без высшего образования, проживающие вне больших городов, реальны и трагичны; подтверждением тому служит высокая статистика смертности от передозировки наркотиков (глава 12) и самоубийств (глава 18). Достижения робототехники могут привести к исчезновению еще миллионов рабочих мест. К примеру, в большинстве штатов США водители грузовиков составляют сейчас самую многочисленную профессиональную группу, а беспилотные автомобили сделают их чем-то вроде писарей, ремесленников, изготовляющих деревянные колеса для телег и карет, или телефонисток. Образование – главный залог экономической мобильности – не поспевает за требованиями современной экономики: стоимость получения высшего образования резко выросла (тогда как почти любой другой товар дешевеет), а в бедных районах США начальное и среднее образование решительно не соответствует требуемым стандартам. Американская налоговая система во многих своих аспектах регрессивна, а деньги обеспечивают слишком большое политическое влияние. Хуже всего, наверное, то, что впечатление, будто современная экономика не учитывает интересы большинства, увеличивает популярность луддитских и грубо-уравнительных политических идей, от осуществления которых пострадают все.

И тем не менее все это не делает оправданной одержимость экономическим неравенством и ностальгию по Великой компрессии середины XX века. Современный мир может по-прежнему становиться лучше, даже если коэффициент Джини и доля богатейшего одного процента в доходах останутся такими же высокими, – что совсем не исключено, ведь факторы, приведшие к их росту, никуда не делись. Американцев не заставишь покупать «понтиаки» вместо «приусов». Книги о Гарри Поттере нельзя отнять у детей только потому, что они сделали Джоан Роулинг миллиардером. Десятки миллионов бедных американцев неразумно вынуждать платить за одежду больше, лишь бы спасти десятки тысяч рабочих мест на американских предприятиях легкой промышленности[337]. И так же неразумно в долгосрочной перспективе позволять людям заниматься монотонным и опасным трудом, который может более эффективно выполнять машина, лишь бы у них была зарплата[338].

Вместо того чтобы бороться с неравенством как таковым, куда конструктивнее было бы сосредоточиться на конкретных проблемах, причиной которых его часто считают[339]. Очевидно, что в первую очередь необходимо наращивать темпы экономического роста, поскольку это и увеличит доходы каждого, и позволит перераспределять более существенные суммы[340]. Тенденции прошлого века и результаты исследований, проведенных в различных странах мира, позволяют утверждать, что в решении и той, и другой задачи все более значительную роль будут теперь играть правительства. Они лучше всех приспособлены, чтобы инвестировать в образование, фундаментальные исследования и инфраструктуру, финансировать медицинское обслуживание и пенсии (что освободит американские корпорации от изнурительных обязанностей по социальному обеспечению своих сотрудников), а также выплачивать прибавки к зарплатам выше их рыночной величины, которая снижается для миллионов людей, несмотря на рост общего благосостояния[341].

Следующей стадией исторического процесса совершенствования социального обеспечения может стать введение безусловного базового дохода (или его близкого аналога – отрицательного подоходного налога). Эта идея витает в воздухе уже многие годы, и, возможно, ее время вот-вот настанет[342]. Несмотря на некий социалистический оттенок, ее часто отстаивали экономисты (например, Милтон Фридман), политики (например, Ричард Никсон) и даже штаты (например, Аляска), близкие к правому крылу. В наше время с этой идеей заигрывают эксперты любых политических убеждений. И хотя введение безусловного базового дохода отнюдь не простая задача (затраты и выгоды должны быть сбалансированы, а стимулы для образования, труда и риска – сохранены), его потенциальное значение невозможно отрицать. Он мог бы рационализировать запутанную систему скрытого государства всеобщего благосостояния и превратить медленно разворачивающуюся трагедию замены людей на роботов в залог будущего изобилия. Те обязанности, которые могут взять на себя роботы, как правило, не приносят людям большой радости, а выгоды в производительности, безопасности и количестве свободного времени могут стать настоящим благословением для человечества, если доступ к ним будет иметь достаточно широкий круг людей. Опасения по поводу аномии и бессмысленности существования, скорее всего, преувеличены (согласно наблюдениям в регионах, где проводились эксперименты с гарантированным доходом): противовес им может быть найден в виде общественно-полезной деятельности, которая не оправдана рыночными соображениями и которую не могут выполнять роботы, а также новых возможностей для продуктивного волонтерства и других форм эффективного альтруизма[343]. Суммарным результатом тут может стать снижение неравенства, но это будет лишь побочным эффектом повышения уровня жизни всех людей, в частности экономически уязвимых групп населения.

~

Таким образом, экономическое неравенство не служит примером, отрицающим прогресс человечества, а мы с вами не живем в антиутопическое время, когда после многих веков роста благосостояния доход людей вдруг начал падать. Неравенство не означает, что нужно ломать роботов, поднимать за собой разводной мост, переходить к социализму или возвращать 1950-е годы. Позвольте мне подвести итог моему сложному рассказу о сложном вопросе.

Неравенство – не то же, что бедность; это не одно из базовых измерений человеческого процветания. При сравнении благополучия жителей разных стран оно бледнеет на фоне показателей общего богатства. Рост неравенства – это не всегда плохо: в ходе побега от всеобщей бедности общества неизбежно становятся более неравными, и такой неодновременный старт может повторяться всякий раз, когда человечество обнаруживает новые источники богатства. Равным образом снижение неравенства не всегда хороший признак: эффективнее всего доходы людей выравнивают эпидемии, крупные войны, кровавые революции и распад государств.

Как бы то ни было, со времен Просвещения мы наблюдаем историческую тенденцию к росту благосостояния всех людей. Вдобавок к производству громадного количества богатств современные общества выделяют все большую долю этих средств на социальные блага для менее обеспеченных граждан.

Глобализация и технологии вызволили из нищеты миллиарды и создали глобальный средний класс. Они снизили международное и всемирное неравенство, в то же самое время обогатив элиты, чьи аналитические, творческие или финансовые способности нашли спрос по всему миру. Благосостояние низших слоев населения в развитых странах выросло совсем не так сильно, но оно все же выросло, в частности потому, что их представители нередко переходят в один из более высоких слоев. Важную роль в повышении уровня их жизни играет социальное обеспечение, а также снижение стоимости и рост качества нужных им товаров. По каким-то параметрам мир стал менее равным, но параметров, по которым жизнь людей всей планеты улучшилась, все же больше.

Глава 10

Окружающая среда

Но устойчив ли прогресс? Часто в ответ на хорошие новости о нашем здравоохранении, благосостоянии и питании мы слышим, что все это временно. Огромные массы людей паразитируют на теле планеты, бездумно проедая ее ограниченные запасы, и оскверняют свое жилище выбросами и отходами, приближая час экологической расплаты. Если перенаселение, истощение природных ресурсов и загрязнение окружающей среды нас не прикончат, это уж точно сделает глобальное потепление.

Как и в главе про неравенство, я не стану тут делать вид, будто все тенденции имеют исключительно положительный характер или что мы имеем дело только с незначительными проблемами. Однако я ознакомлю вас со взглядом на вещи, который отличается от скорбных расхожих мнений и предлагает конструктивную альтернативу радикализму и фатализму, порождаемым этими мнениями. Моя основная идея заключается в том, что проблемы окружающей среды, как и любые другие проблемы, имеют решение, главное – обладать нужными знаниями.

Разумеется, мы не должны принимать как данность саму мысль, что проблемы окружающей среды существуют. С точки зрения каждого отдельного человека, Земля кажется безграничной, а наше воздействие на нее – не имеющим никаких последствий. С точки зрения науки картина складывается не столь радужная. На микроуровне мы видим загрязнения, которые коварно отравляют и нас самих, и те биологические виды, которыми мы восхищаемся и от которых мы зависим; на макроуровне – удары по экосистеме, пренебрежимо малые по отдельности, но в совокупности ведущие к трагическим потерям. Зародившись в начале 1960-х, движение в защиту окружающей среды опиралось на научные знания (из области экологии, общественного здоровья, а также наук о земле и атмосфере) и на характерное для романтизма благоговение перед природой. Это движение добилось того, что благополучие планеты вошло в список важнейших приоритетов человечества, и, как мы увидим дальше, заслуживает нашей благодарности за свои значительные достижения, которые представляют собой еще одну разновидность прогресса.

Парадоксальным образом многие сторонники традиционного природоохранного движения отказываются признавать существование этого прогресса, а иногда даже то, что прогресс человечества – это достойная цель. В этой главе я представлю новый экологический подход, который также ставит перед собой задачу защиты воздуха, воды, биологических видов и экосистем, но основывается на характерном для Просвещения оптимизме, а не на свойственном романтизму упадничестве.

~

Начиная с 1970-х годов основная масса сторонников движения в защиту окружающей среды усвоила квазирелигиозную идеологию экологизма, сформулированную в манифестах таких несхожих активистов, как Альберт Гор, Унабомбер и папа Франциск[344]. В основе экологизма лежит образ Земли как непорочной девы, оскверненной человеческой ненасытностью. Как выразился папа Франциск в своей энциклике Laudato Si’ («Хвала тебе»), «наш общий дом – для нас и сестра, с которой мы разделяем существование… Эта наша сестра протестует против зла, причиняемого нами». Это зло, утверждает понтифик, неумолимо растет: «Земля, наш дом, явно все больше превращается в огромную свалку». Корень его – в характерной для Просвещения приверженности ценностям разума, науки и прогресса: «Прогресс науки и техники не эквивалентен прогрессу человечества и истории», – пишет Франциск. «К счастливому будущему ведут другие фундаментальные пути», а именно благоговение перед «бесчисленными постоянными отношениями, которые таинственным образом переплетены» и (разумеется)«сокровищницей христианского духовного опыта». Если мы не покаемся в своих грехах, избрав антирост и деиндустриализацию вместо поклонения ложным богам науки, технологии и прогресса, человечество ждет чудовищная расплата в Судный день экологической катастрофы.

Как и многим другим апокалиптическим сектам, экологизму свойственна мизантропия (в частности, равнодушие к страданиям голодающих), склонность к извращенным фантазиям об обезлюдевшей планете и нацистские по духу сравнения человеческих существ с паразитами, болезнетворными организмами или раковыми клетками. Например, Пол Уотсон из Общества охраны морской фауны писал:

Нам необходимо принять радикальные и разумные меры по снижению численности населения до менее чем одного миллиарда… Излечение тела от рака требует радикальной инвазивной терапии, а значит, излечение биосферы от рака человечества тоже потребует радикального инвазивного подхода[345].

В последнее время сложился альтернативный подход к защите окружающей среды, сторонниками которого выступают Джон Асафу-Аджай, Джесси Осубел, Эндрю Балмфорд, Стюарт Бранд, Рут Дефрис, Нэнси Ноултон, Тед Нордхаус, Майкл Шелленбергер и другие. Этот подход называют экомодернизмом, экопрагматизмом, экологическим оптимизмом, «сине-зеленым» или «бирюзовым» движением, но его можно также охарактеризовать как просвещенный или гуманистический экологизм[346].

Исходная точка экомодернизма – осознание того факта, что некоторая степень загрязнения окружающей среды представляет собой неизбежное следствие второго начала термодинамики. Используя энергию, чтобы создать островки упорядоченности в своих телах и домах, люди увеличивают энтропию окружающей среды в виде отходов, загрязнения и других форм беспорядка. Homo sapiens в этом смысле всегда был особенно изобретателен – это отличает нас от других млекопитающих – и никогда не жил в гармонии со своим окружением. Когда первобытное племя впервые попадало в ту или иную экосистему, оно обычно уничтожало там в процессе охоты всех крупных зверей и часто выжигало или вырубало громадные лесные участки[347]. Стыдный секрет природоохранного движения состоит в том, что заповедники возникают только после того, как коренное население истребляют или насильно выселяют с их территории – среди прочего это касается национальных парков США и национального парка Серенгети в Восточной Африке[348]. Как пишет историк окружающей среды Уильям Кронон, «дикая природа» – не девственное святилище, но продукт цивилизации.

Занявшись сельским хозяйством, люди стали еще более опасными для природы. По свидетельству палеоклиматолога Уильяма Раддимена, после того как около пяти тысяч лет назад в Азии было изобретено поливное рисоводство, гниение растительности привело к выбросу в атмосферу таких объемов метана, что на планете мог измениться климат. «Есть вполне веские основания полагать, – пишет он, – что отдельный человек железного и даже конца каменного века оказывал большее воздействие на земной ландшафт, чем отдельный человек нашего времени»[349]. Как отмечал Стюарт Бранд (глава 7), словосочетание «натуральное сельское хозяйство» несет в себе логическое противоречие. Любое упоминание «натуральных продуктов» вызывает у него возмущение:

Ни один продукт сельского хозяйства ни в коей мере не натурален с точки зрения эколога! Вы берете отличную сложную экосистему, режете ее на прямоугольники, зачищаете до самой поверхности земли и силком подвергаете постоянной преждевременной сукцессии! Вы взрезаете ее дерн, выравниваете ее, как доску, и без конца вливаете в нее воду в огромных количествах! Затем вы засаживаете ее однородными монокультурами безнадежно травмированных растений, неспособных к самостоятельному выживанию! Любая пищевая культура – это жалкий узкий специалист, которого за века близкородственного скрещивания довели до состояния генетического идиотизма! Эти растения настолько уязвимы, что им пришлось приручить людей, чтобы те без конца за ними ухаживали![350]

Вторая догадка экомодернизма заключается в том, что индустриализация – это благо для человечества[351]. Индустриализация накормила миллиарды, вдвое увеличила продолжительность жизни, покончила с крайней бедностью и, заменив ручной труд на механический, облегчила отмену рабства, эмансипацию женщин и обучение детей (главы 7, 15 и 16). Она позволила людям читать по ночам, жить там, где они пожелают, не мерзнуть зимой, путешествовать по миру и во много раз больше взаимодействовать с другими людьми. Говоря о любом ущербе окружающей среде и любом загрязнении, следует помнить об этих дарах. Как выразился экономист Роберт Фрэнк, существует оптимальный уровень загрязнения окружающей среды – как и оптимальный уровень беспорядка в доме. Чем чище, тем лучше, но не за счет всего остального в жизни.

Третья догадка – это то, что такой баланс между благополучием человечества и ущербом окружающей среде может быть смещен благодаря новым технологиям. Как нам получить в свое распоряжение больше калорий, люменов, джоулей, битов и миль и при этом минимизировать площадь используемых земельных участков и загрязнение окружающей среды – это, по сути, технологическая проблема, и мир с каждым годом справляется с этой проблемой все успешней. Экономисты говорят об экологической кривой Кузнеца – аналоге U-образной дуги неравенства как функции экономического роста. С началом быстрого развития страны ставят экономический рост выше экологии. Однако, становясь богаче, они задумываются об окружающей среде[352]. Если люди могут позволить себе электричество только ценой смога, они будут жить в смоге, но, если они могут позволить себе и электричество, и чистый воздух, они с радостью заплатят за чистый воздух. И это случится тем скорее, чем чище благодаря технологиям станут автомобили, заводы и электростанции и чем доступнее, соответственно, чистый воздух.

Экономический рост тянет экологическую кривую Кузнеца вниз благодаря развитию не только технологий, но и ценностей. Некоторые экологические проблемы носят исключительно практический характер: люди жалуются на то, что в городе смог или что зеленые зоны закатывают в асфальт. Но другие проблемы можно отнести скорее к возвышенным. Судьба черного носорога и благополучие наших потомков в 2525 году – важные нравственные вопросы, но думать о них сейчас – в определенном смысле роскошь. Когда общество становится богаче, а люди перестают беспокоиться о том, как обеспечить себя едой и кровом, их ценности начинают продвигаться вверх по иерархии нужд, а охват их переживаний расширяется в пространстве и времени. Рональд Инглхарт и Кристиан Вельцель, опираясь на данные Всемирного обзора ценностей (World Values Survey), сделали вывод, что люди с более выраженными эмансипационными ценностями – к ним относятся толерантность, равенство, свобода мысли и свобода слова, – которые обычно сопутствуют высокому достатку и уровню образования, с большей вероятностью будут сортировать отходы и требовать от правительств и предпринимателей заботиться об окружающей среде[353].

~

Экопессимисты обычно отметают этот подход как «веру в то, что технологии нас спасут». На самом деле это скорее неверие в то, что статус-кво обрекает нас на гибель – что знания застынут в своем текущем состоянии, а люди, словно роботы, будут вести себя всегда одинаково вне зависимости от обстоятельств. Такая наивная вера в неизменное положение вещей неоднократно заставляла специалистов пророчить экологические катастрофы, ни одна из которых так и не случилась.

Первое пророчество касалось «популяционной бомбы», которая (как мы уже убедились в главе 7) обезвредила сама себя. Когда страны становятся богаче и образованней, они переживают то, что ученые назвали демографическим переходом[354]. Сначала прогресс в области питания и здравоохранения приводит к снижению смертности. Это действительно выливается в скачок численности населения, но из-за него явно не стоит сокрушаться: как сформулировал Йохан Норберг, причиной этому не то, что люди в бедных странах начинают размножаться как кролики, а то, что они перестают дохнуть как мухи. В любом случае это временный рост: уровень рождаемости достигает пика и затем идет на спад – как минимум, по двум причинам. Родители перестают обзаводиться многочисленным потомством, чтобы обезопасить себя на тот случай, если часть их детей умрет, а женщины, получая более качественное образование, позже выходят замуж и откладывают рождение детей. Рис. 10–1 показывает, что прирост населения Земли достиг максимального значения в 2,1 % в год в 1962 году, сократился до 1,2 % в 2010-м, вероятно, станет меньше 0,5 % к 2050 году и приблизится к нулю в 2070-м, когда численность мирового населения, по прогнозам, выйдет на плато, а затем начнет снижаться. Рождаемость наиболее заметно снизилась в развитых регионах вроде Европы и Японии, но она способна резко обрушиваться и в других частях света, зачастую к изумлению демографов. Несмотря на распространенное убеждение, будто мусульманские общества не подвержены таким социальным процессам западного типа и потому обречены на повторяющиеся молодежные бунты, рождаемость в мусульманских странах снизилась за последние три десятилетия в среднем на 40 %. В Иране это падение составило 70 %, а в Бангладеш и семи арабских странах – 60 %[355].

РИС. 10–1. Население и рост населения Земли, 1750–2015 и прогноз до 2100 года

Источники: Our World in Data, Ortiz-Ospina & Roser 2016d. 1750–2015: Отдел народонаселения ООН, База исторических данных по глобальной окружающей среде (HYDE), Нидерландское агентство по оценке состояния окружающей среды PBL (без даты). Прогноз после 2015 года: прирост – то же, что и для периода 1750–2015; население – Международный институт прикладного системного анализа, средний прогноз (совокупность прогнозов по отдельным странам с учетом уровня образования), Lutz, Butz, & Samir 2014

Другое страшное пророчество 1960-х касалось конечности природных ресурсов в мире. Но ресурсы все никак не кончаются. 1980-е так и прошли без голода, который должен был унести жизни десятков миллионов американцев и миллиардов людей во всем мире. Затем наступил 1992 год, и, несмотря на прогнозы бестселлера 1972 года «Пределы роста» (The Limits of Growth) и похожих обличительных памфлетов, мир не остался без алюминия, меди, хрома, золота, никеля, олова, вольфрама и цинка. (В 1980 году Пол Эрлих заключил с экономистом Джулианом Саймоном знаменитое пари, что к концу десятилетия пять из этих металлов окажутся в дефиците и, как следствие, подорожают; он проиграл по всем пяти пунктам. На самом деле стоимость большинства металлов и минералов в наше время ниже, чем в 1960 году[356].) С 1970-х и до начала 2000-х новостные еженедельники часто иллюстрировали материалы о мировых запасах нефти датчиком уровня бензина со стрелкой на нуле. В 2013 году журнал The Atlantic проанонсировал подборку статей о революционной технологии гидроразрыва пласта, вынеся на обложку слова: «У нас никогда не кончится нефть».

Наконец, существуют редкоземельные металлы вроде иттрия, скандия, европия и лантана – вы можете их помнить по периодической таблице в школьном кабинете химии или по песне Тома Лерера The Elements. Эти металлы – важнейшие компоненты магнитов, ламп дневного света, видеомониторов, катализаторов, лазеров, конденсаторов, оптического стекла и прочих продуктов высоких технологий. Когда их запасы начали подходить к концу, нас предупреждали об опасности катастрофической нехватки, краха электронной промышленности и, вероятно, даже войны с Китаем – обладателем 95 % их мировых запасов. Именно это привело к Великому европиевому кризису конца XX века, когда в мире закончился европий – ключевой ингредиент красных фосфоресцирующих точек в телевизионных и компьютерных дисплеях на электронно-лучевых трубках. Общество разделилось тогда на имущих, у которых еще оставались последние цветные телевизоры, и неимущих, которым пришлось обходиться черно-белыми. Что, никогда о таком не слышали? Одна из причин, почему этого кризиса не случилось, состоит в том, что на смену электронно-лучевым трубкам пришли жидкокристаллические экраны, использующие более распространенные элементы[357]. А что же война за редкоземельные металлы? В реальности, когда Китай сократил в 2010 году свой экспорт (не из-за нехватки, а по геополитическим и меркантилистским соображениям), другие страны стали добывать их на своей территории, утилизировать промышленные отходы и искать технологические решения, позволяющие обходиться без этих элементов[358].

Поскольку предсказания апокалиптической нехватки ресурсов раз за разом не сбываются, напрашивается вывод, что либо человечество, словно герой голливудского боевика, каким-то чудесным образом постоянно избегает верной смерти, либо образ мышления, который плодит эти печальные прогнозы, имеет некий изъян. На этот изъян указывали уже много раз[359]. Человечество не высасывает ресурсы из-под земли через соломинку, как молочный коктейль, пока из пустого стакана не раздастся бульканье. Вместо этого по мере истощения легкодоступных запасов цены на ресурс растут, побуждая людей экономить, использовать менее удобные его источники или искать более дешевые и распространенные альтернативы.

На самом деле ошибочна сама мысль, что людям «нужны природные ресурсы»[360]. Людям нужны способы выращивать еду, передвигаться, освещать свои дома, отображать информацию или как-то еще обеспечивать свое благополучие. Их потребности удовлетворяют идеи: рецепты, формулы, методики, чертежи и алгоритмы операций с явлениями материального мира, – позволяющие получать то, чего они хотят. Человеческий разум с его рекурсивными комбинаторными способностями может обследовать бескрайнее пространство идей; его нельзя ограничить количеством какого-то конкретного вещества в недрах. Когда одна идея перестает работать, ее место может занять другая. Этот факт не противоречит теории вероятности, но следует из нее. Почему законы природы должны допускать только один физически возможный способ удовлетворить человеческие желания, ни больше ни меньше?[361]

Приходится признать, что этот образ мышления плохо вяжется с этикой «устойчивого развития». На рис. 10–2 автор комиксов Рэндалл Манро показывает, что не так с этим модным словосочетанием и священной ценностью. Доктрина устойчивого развития предполагает, что текущую тенденцию роста потребления некоего ресурса можно экстраполировать в будущее до тех пор, пока она не упрется в потолок. Это значит, что нам необходимо переключиться на возобновляемый ресурс, который может вечно восстанавливаться с той же скоростью, что мы его расходуем. В действительности общество всегда отказывалось от одного ресурса в пользу иного гораздо раньше, чем первый истощался. Часто говорят, что каменный век закончился не потому, что в мире кончились камни, и это же верно в случае энергоносителей. «Дерева и сена оставалось в избытке, когда мир перешел на уголь, – отмечает Осубел. – Угля вполне хватало, когда начало расти потребление нефти. Нефти у нас еще много, но мы уже переходим на природный газ»[362]. Как мы увидим, газ в свою очередь может быть вытеснен источниками энергии с еще меньшим содержанием углерода задолго до того, как его последний кубометр сгинет в голубом пламени.

Производство продовольствия также росло экспоненциально (как мы видели в главе 7), хотя ни один сельскохозяйственный метод в истории не был устойчивым. В книге «Движение по нарастающей: как человечество процветает в условиях природного кризиса» (The Big Ratchet: How Humanity Thrives in the Face of Natural Crisis) географ Рут Дефрис описывает эту динамику как последовательность «рывок-предел-переход». Люди открывают новый способ выращивания еды, и численность населения устремляется вверх. Этот способ со временем перестает удовлетворять растущие потребности населения и обрастает негативными эффектами. Достигнув предела, люди совершают переход к новому методу. В разные моменты истории крестьяне переходили к подсечно-огневому земледелию, фекальным удобрениям, севообороту, гуано, селитре, измельченным костям бизона, химическим удобрениям, гибридным культурам, пестицидам и, наконец, к Зеленой революции[363]. Будущие переходы могут привести нас к генно-модифицированным организмам, гидропонике, аэропонике, городским вертикальным фермам, роботизации сельского хозяйства, мясу из пробирки, алгоритмам искусственного интеллекта, работающим на основе данных GPS и биосенсоров, переработке нечистот в энергию и удобрения, рыбоводным фермам, где рыбы едят тофу вместо других рыб, и кто знает, к чему еще – коль скоро людям позволят пользоваться своей изобретательностью[364]. И хотя пресная вода – это единственный ресурс, от которого людям никогда ни к чему не перейти, сельское хозяйство могло бы сэкономить колоссальные ее объемы, если бы освоило методы точного земледелия по образцу Израиля. А если в мире появится достаточное количество не содержащих углерода энергоносителей (эту тему мы обсудим ниже), мы сможем добывать ее путем опреснения морской воды[365].

РИС. 10–2. Устойчивое развитие, 1955–2109

Источник: Рэндалл Манро, XKCD, http://xkcd.com/1007/. Автор: Рэндалл Манро, xkcd.com

~

Мало того что не случились те катастрофы, которые предсказывали гринисты 1970-х годов, но и те улучшения, которые они считали невозможными, на самом деле произошли. Когда мир стал богаче и прошел пик экологической кривой Кузнеца, природа начала восстанавливаться[366]. «Огромная свалка» папы Франциска – это представление человека, который проснулся, думая, что на дворе 1965 год: эпоха труб, извергающих клубы дыма, водопадов сточных вод, рек, в которых горит вода, и шуток о том, что жителям Нью-Йорка не нравится дышать воздухом, если они его не видят. Рис. 10–3 показывает, что с 1970 года, когда было основано Агентство по охране окружающей среды, выбросы пяти типов загрязняющих воздух веществ снизились в США почти на две трети. За тот же период население страны выросло больше чем на 40 %, эти люди стали суммарно в два раза больше ездить на машинах и разбогатели в два с половиной раза. Потребление энергии вышло на плато, а выбросы углекислого газа, достигнув максимума, даже начали снижаться – к этому моменту мы еще вернемся. Эти тенденции отражают не только перенос тяжелой индустрии в развивающиеся страны, поскольку основная часть расходуемой энергии и выбросов все же приходится на транспорт, отопление и выработку электричества, а все это невозможно вывести за границу. Вместо этого они в основном свидетельствуют о росте эффективности и совершенствовании контроля за выбросами. Эти расходящиеся кривые опровергают и убеждение ортодоксальных зеленых, что покончить с загрязнением окружающей среды может только антирост, и убеждение ортодоксальных правых, что защита окружающей среды подорвет экономическое развитие и снизит уровень жизни.

РИС. 10–3. Загрязнение, энергия и рост, США, 1970–2015

Источники: US Environmental Protection Agency 2016, на основании перечисленных источников. ВВП: Бюро экономического анализа США. Суммарный годовой пробег автомобилей: Федеральная дорожная администрация США. Население: Бюро переписи населения США. Потребление энергии: Министерство энергетики США. Углекислый газ: Доклад о выбросах парниковых газов в США. Выбросы (угарный газ, оксиды азота, твердые частицы меньше 10 микрометров, диоксид серы и летучие органические соединения): Агентство по охране окружающей среды США, https://www.epa.gov/air-emissions-inventories/air-pollutant-emissions-trends-data

Многие улучшения можно заметить невооруженным глазом. Города реже окутывает багрово-коричневая дымка, а в Лондоне больше не бывает тумана – в действительности дыма от сжигаемого угля, увековеченного на картинах импрессионистов, в готических романах, в песне Гершвина и в названии бренда плащей. Внутригородские водные артерии, когда-то окончательно списанные со счетов, в том числе залив Пьюджет, Чесапикский залив, Бостонская бухта и озеро Эри, а также реки Гудзон, Потомак, Чикаго, Чарльз, Сена, Рейн и Темза (последнюю Дизраэли описывал как «стигийский омут, от которого разит непередаваемым и невыносимым ужасом»), были заново освоены рыбами, птицами, морскими млекопитающими, а иногда даже купальщиками. Жители пригородов встречают волков, лис, медведей, рысей, барсуков, оленей, ястребов, диких индеек и белоголовых орланов. По мере роста эффективности сельского хозяйства распаханные угодья снова превращаются в леса умеренной зоны, как знает каждый любитель пеших походов по Новой Англии, который неожиданно натыкался на каменную изгородь посреди чащи. И хотя тропические леса по-прежнему вырубают, что не может не вызывать тревоги, с середины XX века до 2000 года темпы их исчезновения снизились на две трети (рис. 10–4)[367]. Вырубка крупнейшего массива тропических лесов в Амазонии достигла пика в 1995 году, но в период с 2004 до 2013 года сократилась на четыре пятых[368].

Задержавшееся во времени снижение темпов вырубки тропических лесов – это одно из свидетельств того, как идея защиты окружающей среды распространяется от развитых стран на весь остальной мир. Глобальный прогресс можно отследить по индексу экологической эффективности – своду показателей состояния воздуха, воды, лесов, рыбохозяйственных и сельскохозяйственных угодий, а также природных комплексов. Из 180 стран, в которых измерения производились в течение последнего десятилетия, прогресса не наблюдается только в двух[369]. Чем богаче страна, тем в среднем чище окружающая среда: скандинавские страны – самые чистые; хуже всего положение в Афганистане, Бангладеш и странах Африки к югу от Сахары. Две наиболее опасные формы загрязнения – грязная питьевая вода и дым от приготовления пищи в жилом помещении – бич бедных стран[370]. Но бедные страны стали за последние десятилетия богаче и встали на путь избавления от этих напастей: доля жителей планеты, которые пьют грязную воду, сократилась на пять восьмых, а доля тех, кому приходится дышать дымом от готовки, – на треть[371]. Как говорила Индира Ганди, «бедность – величайший источник загрязнения окружающей среды»[372].

РИС. 10–4. Вырубка лесов, 1700–2010

Источник: United Nations Food and Agriculture Organization 2012, p. 9. Высота столбцов отражает сумму за периоды различной длительности, а не ежегодный уровень, и поэтому их нельзя сравнивать непосредственно

Классический образ нашей небрежности по отношению к окружающей среде – разлив нефти из танкера, когда токсичная черная слизь покрывает девственные пляжи, перья морских птиц и мех выдр и тюленей. Самые известные случаи, такие как крушение танкеров Torrey Canyon в 1967 году и Exxon Valdez в 1989-м, запечатлелись в коллективной памяти, но очень немногие знают, что нефтеналивные суда стали с тех пор гораздо безопаснее. Рис. 10–5 показывает, что число разливов нефти упало с девяноста в 1973 году до лишь пяти в 2016-м (а число крупных разливов – с тридцати двух в 1978-м до одного в 2016-м). Из него также видно, что при меньшем числе аварий нефть перевозится во все более крупных объемах; эти скрещивающиеся кривые еще раз доказывают, что защита окружающей среды совместима с экономическим ростом. Не секрет, что нефтяные компании хотят сократить число крушений танкеров, поскольку их интересы и интересы окружающей среды в данном случае совпадают: разлив нефти – всегда репутационная катастрофа (особенно когда название компании украшает борт треснувшего корабля), которая влечет за собой громадные штрафы и, разумеется, потерю драгоценной нефти. Интереснее, что эти компании в целом добились своего. Технологии совершенствуются с учетом накопленного опыта, становясь надежнее по мере того, как инженеры устраняют самые опасные уязвимости (к этому процессу мы вернемся в главе 12). Но люди помнят громкие аварии и не знают о поступательных улучшениях. Совершенствование разных технологий происходит с разной скоростью: в 2010 году, когда количество случаев разлива нефти из танкеров достигло исторического минимума, случился разлив на стационарной буровой платформе, третий по масштабам за все время. Авария на платформе Deepwater Horizon в Мексиканском заливе повлекла за собой ужесточение нормативов для противовыбросового оборудования и скважин, а также правил контроля и локализации последствий неисправностей[373].

РИС. 10–5. Разливы нефти, 1970–2016

Источник: Our World in Data, Roser 2016r, на основании (обновленных) данных Международной Федерации владельцев танкеров по предотвращению загрязнения, http://www.itopf.com/knowledge-resources/data-statistics/statistics/. Разливом считается потеря не менее 7 тонн нефти. К нефти, перевозимой морскими танкерами, относится «общий объем сырой нефти, нефтепродуктов и газа на борту»

Еще одним достижением стало то, что от эксплуатации человеком защитили обширные области суши и океана. Эксперты по охране природы сходятся во мнении, что этих площадей все еще недостаточно, но размах движения в этом направлении производит огромное впечатление. Рис. 10–6 показывает, что доля земной суши, отведенная национальным паркам, заповедникам и другим охраняемым природным зонам, выросла с 8,2 % в 1990 году до 14,8 % в 2014-м и теперь их суммарная площадь в два раза превышает площадь США. Площадь морских охраняемых территорий увеличилась за этот период более чем в два раза, так что теперь под защитой находятся 12 % мирового океана.

РИС. 10–6. Охраняемые природные территории, 1900–2014

Источник: World Bank 2016h, 2017, на основании данных Программы ООН по окружающей среде и Всемирного центра мониторинга охраны окружающей среды, собранных Институтом мировых природных ресурсов

Благодаря охране среды обитания и целенаправленным усилиям по сохранению численности особей, от вымирания были спасены многие дорогие человеку виды, в том числе альбатросы, кондоры, морские коровы, сернобыки, панды, носороги, тасманские дьяволы и тигры; по оценке эколога Стюарта Пимма, общая скорость вымирания видов птиц снизилась на 75 %[374]. И хотя многие виды по-прежнему находятся в опасности, значительное число экологов и палеонтологов убеждены: версия, что человек является причиной массового вымирания, сравнимого по масштабу с событиями пермского и мелового периода, – явное преувеличение. Бранд отмечает:

Нам еще предстоит решить множество конкретных проблем дикой природы, но, слишком часто называя текущую ситуацию кризисом вымирания, мы поощряем всеобщее паническое заблуждение, будто природа невероятно хрупка или уже безнадежно загублена. В этом нет ни грана правды. Природа ни в коей мере не утратила своей жизнестойкости – а может, и прибавила в ней… Именно опора на эту жизнестойкость и помогает нам достигать природоохранных целей[375].

Другие достижения касаются сразу всего мира. Договор 1963 года о запрещении испытаний ядерного оружия в атмосфере устранил самую страшную форму ущерба – радиоактивное загрязнение – и доказал, что страны мира способны сообща принимать меры по защите планеты даже в отсутствие мирового правительства. С тех пор глобальная кооперация помогла справиться с еще несколькими проблемами. Международные договоренности о сокращении выбросов серы и других форм «трансграничного загрязнения воздуха на большие расстояния», подписанные в 1980-х и 1990-х годах, избавили нас от угрозы кислотных дождей[376]. Благодаря заключенному в 1987 году протоколу о запрете хлорфторуглеродов, которое ратифицировали уже 197 стран, озоновый слой должен полностью восстановиться к середине XXI века[377]. Эти победы, как мы убедимся, подготовили почву для подписанного в 2015 году исторического Парижского соглашения по климату.

~

Как и все проявления прогресса, новости об улучшении состояния окружающей среды публика часто встречает с лишенным логики возмущением. Тот факт, что многие показатели улучшаются, не значит, что все в порядке, что окружающая среда сама идет на поправку или что мы можем просто расслабиться и ничего не делать. Тем, что мир вокруг нас стал чище, мы обязаны спорам, активизму, законам, нормативам, соглашениям и технологической изобретательности людей, которые стремились к лучшему в прошлом[378]. Нам необходимо еще больше всего перечисленного, чтобы сохранить достигнутый прогресс, предотвратить его откат (особенно во времена президента Трампа) и распространить его на те серьезные проблемы, которые нам еще только предстоит решить, в том числе на проблемы загрязнения океанов и парниковых газов в атмосфере – о последней проблеме мы еще поговорим отдельно.

По многим причинам нам пришло время оставить в прошлом нравоучительные рассуждения о современных людях как о порочной расе грабителей и мародеров, чьими усилиями мир скоро придет к апокалипсису, если только мы не отменим промышленную революцию, не откажемся от технологий и не вернемся к аскетичной гармонии с природой. Вместо этого нам следует относиться к защите окружающей среды как к задаче, которую можно и нужно решать: как сделать человеческую жизнь безопасной, комфортной и вдохновляющей, минимизировав при этом загрязнение нашей среды обитания и уничтожение природных комплексов? Уже достигнутый нами прогресс ни в коем случае не служит тут причиной для самонадеянности, но побуждает нас стремиться к большему. Он также позволяет нам разобраться, какие силы толкают его вперед.

Один из ключевых моментов заключается в том, чтобы разбить связку производства и природных ресурсов, то есть получать больше выгоды для человека при меньшем расходе материи и энергии. Это означает сделать ставку на плотность[379]. По мере того как сельское хозяйство становится более эффективным за счет культур, которые в результате селекции или генно-инженерной модификации дают больше белков, калорий и волокон, требуя меньше земли, воды и удобрений, снижается площадь обрабатываемых угодий, а значит, все большая территория может вернуться к своему естественному состоянию. (Экомодернисты подчеркивают, что органическое сельское хозяйство, которому для производства килограмма еды требуется гораздо больше земли, не может считаться ни экологичным, ни устойчивым.) Переезжая в город, человек не только высвобождает землю в сельской местности, но и начинает расходовать меньше природных ресурсов на транспорт, строительство и отопление, ведь его потолок теперь – это пол другого горожанина. Выращивая деревья на плотно засаженных плантациях, где выход древесины с единицы площади превышает показатель естественных лесов в 5–10 раз, мы сохраняем эти леса вместе с их пернатыми, мохнатыми и чешуйчатыми обитателями.

Всем этим процессам способствует еще один друг Земли – дематериализация. Технологический прогресс позволяет нам добиваться большего, располагая меньшим. Алюминиевая банка из-под газировки раньше весила 85 граммов; сейчас она весит меньше 15 граммов. Мобильным телефонам не требуются столбы и километры проводов. Цифровая революция, заменив атомы на биты, дематериализует мир на наших глазах. Кубометры винила, которые раньше представляла собой моя музыкальная коллекция, уступили место кубическим дециметрам компакт-дисков, а когда те превратились в MP3-файлы, она и вовсе перестала занимать место. Поток газетной бумаги, протекавший через мою квартиру, остановил один-единственный iPad. Терабайта памяти моего ноутбука хватает, чтобы я больше не покупал бумагу коробками по десять пачек. Наконец, только подумайте о пластике, металле и бумаге, сэкономленных на производстве сорока с лишним видов товаров, которые заменил обычный смартфон, – телефона, автоответчика, телефонной книжки, фотоаппарата, видеокамеры, радиоприемника, будильника, калькулятора, словаря, ежедневника, календаря, атласа, фонарика, факса и компаса, а иногда еще и метронома, наружного термометра и строительного уровня.

Кроме того, цифровые технологии дематериализуют мир, делая возможной экономику совместного потребления, когда автомобили, инструменты и жилье не требуется производить в огромных количествах, чтобы они потом простаивали без дела большую часть времени. Рекламный аналитик Рори Сазерленд заметил, что дематериализации способствует и изменение критериев социального статуса[380]. Самая дорогая недвижимость в сегодняшнем Лондоне показалась бы богатым викторианцам невозможно тесной, однако центр города сейчас считается более фешенебельным, чем пригороды. Социальные сети побуждают молодых людей хвастаться пережитым опытом, а не машинами и гардеробом, тогда как хипстеризация приводит к тому, что они скорее идентифицируют себя по предпочтениям в пиве, кофе и музыке. Эра, которую символизировали песни группы The Beach Boys и фильм «Американские граффити», закончилась: у половины восемнадцатилетних американцев даже нет водительских прав[381].

Термин «пик нефти», ставший популярным после энергетических кризисов 1970-х, обозначает тот год, когда в мире будет достигнут максимальный объем добычи нефти. Осубел считает, что из-за демографического сдвига, дематериализации и увеличения плотности мы уже, вероятно, прошли пик детей, пик сельскохозяйственных угодий, пик древесины, пик бумаги и пик автомобилей. Возможно, мы почти достигли пика вещей в целом: из сотни ресурсов, по которым Осубел собрал статистику, тридцать шесть уже прошли абсолютный максимум своего потребления в США, а потребление еще пятидесяти трех вот-вот пойдет на спад (в том числе воды, азота и электричества), тогда как лишь одиннадцать все еще пользуются растущим спросом. Британцы уже прошли пик вещей, сократив свое ежегодное потребление материальных объектов с 15,1 тонны на человека в 2001 году до 10,3 тонны в 2013-м[382].

Эти поразительные процессы не потребовали никакого принуждения, законодательного регулирования или морализаторства; они спонтанно шли по мере того, как люди выбирали, как им проживать свои жизни. При этом они ни в коем случае не означают, что законодательство в области охраны окружающей среды не обязательно – очевидно, что соответствующие правительственные агентства, обязательные стандарты энергопотребления, правовая защита вымирающих видов, национальные и международные нормы о чистоте воздуха и воды имели огромный положительный эффект[383]. Тем не менее они наводят на мысль, что неумолимая логика современного мира вовсе не обрекает нас на неустойчивое потребление природных ресурсов. Что-то в самой сути технологий, особенно информационных технологий, помогает нам отделить человеческое благополучие от эксплуатации материального мира.

~

Нам не следует принимать на веру рассуждения, будто человечество неумолимо разрушает окружающую среду, но то же самое относится и к идее, что природа сама оправится от любых последствий наших нынешних привычек. Просвещенный эколог должен смотреть в лицо фактам, как обнадеживающим, так и тревожным, и один конкретный набор фактов, вне всякого сомнения, можно назвать тревожным – я говорю о воздействии парниковых газов на климат Земли[384].

Когда мы сжигаем дерево, уголь или нефть, углерод в топливе окисляется и превращается в углекислый газ (CO_2), который попадает в атмосферу. Какая-то часть углекислого газа растворяется в океане, вступает в реакцию с геологическими породами или участвует в фотосинтезе растений, но эти естественные пути снижения его концентрации не справляются с 38 миллиардами тонн, которые мы выбрасываем в атмосферу ежегодно. В результате сжигания гигатонн угля, образовавшегося в каменноугольный период, концентрация углекислого газа в атмосфере поднялась с примерно 270 граммов на тонну до начала промышленной революции до более 400 в наше время. Поскольку углекислый газ не пропускает тепло, излучаемое поверхностью Земли, среднемировая температура в результате такого увеличения поднялась на 0,8 ℃, так что 2016 год стал самым жарким за всю историю наблюдений, 2015-й – вторым после него и 2014-й – третьим. Разогреву атмосферы также способствуют вырубка поглощающих углерод лесов и выбросы метана (еще более мощного парникового газа) из негерметичных газовых скважин, тающей вечной мерзлоты и отверстий на обоих концах пищевода крупного рогатого скота. Температура может подняться еще выше, образовав вышедшую из-под контроля систему с положительной обратной связью, если на месте белых, отражающих тепло снега и льда окажутся темные, поглощающие тепло земля и вода, если ускорится таяние вечной мерзлоты и если в воздухе окажется еще больше водяного пара – третьего парникового газа.

Если выбросы парниковых газов останутся на текущем уровне, среднемировая температура к концу XXI века поднимется как минимум на 1,5 ℃ выше допромышленного уровня, а возможно, и на 4 ℃ или даже больше. Это приведет к более частым и тяжелым периодам аномальной жары, большему числу наводнений во влажных регионах, большему числу засух в сухих регионах, более мощным штормам, более разрушительным ураганам, падению урожайности в теплых регионах, вымиранию более значительного числа видов, исчезновению коралловых рифов (из-за повышения температуры и кислотности морской воды) и подъему среднего уровня Мирового океана на 0,7–1,2 метров как из-за таяния материковых льдов, так и из-за термического расширения морской воды. (Уровень моря уже поднялся почти на 20 сантиметров с 1870 года, и скорость этого процесса, судя по всему, только нарастает.) Низинные области будут затоплены, островные государства исчезнут в волнах, обширные сельскохозяйственные угодья станут непригодными для возделывания, а миллионам людей придется покинуть свои дома. Последствия могут оказаться еще более тяжелыми в XXII веке и позднее: в теории возможны такие катастрофические процессы, как изменение течения Гольфстрима (что превратит Европу в Сибирь) и разрушение ледяного щита Антарктики. Считается, что мир может относительно адекватно приспособиться к подъему температуры на 2 ℃, тогда как глобального потепления на 4 ℃, по выражению подготовленного в 2012 году отчета Всемирного банка, «просто нельзя допустить»[385].

Чтобы удержать потепление в пределах 2 ℃, миру необходимо как минимум в два раза сократить выбросы парниковых газов к середине XXI века и избавиться от них вовсе к его концу[386]. Эта задача пугает своими масштабами. Ископаемое топливо является источником 86 % мировой энергии; на нем работают почти все легковые автомобили, грузовики, поезда, самолеты, корабли, тракторы, печи и заводы планеты, как и большинство электростанций[387]. Человечество еще никогда не сталкивалось с подобной проблемой.

Одним из типов реакции на перспективу глобального потепления является отрицание того, что оно в самом деле имеет место или что его вызывает деятельность человека. Конечно же, желание убедиться, что гипотеза об антропогенном изменении климата имеет под собой научные основания, вполне уместно, учитывая те радикальные меры, принятия которых она от нас требует. Великое преимущество науки состоит в том, что верная гипотеза в долгосрочной перспективе всегда устоит, несмотря на любые попытки доказать обратное. Антропогенное изменение климата – научная гипотеза, вокруг которой разгорелись самые ожесточенные в истории дискуссии. На данный момент все основные доводы против нее – что среднемировая температура перестала расти, что нам только кажется, будто она растет, потому что ее измеряют в островках жары посреди городов, или что она поднимается, но только из-за повышения температуры солнца – опровергнуты, и даже многие скептики изменили свое мнение[388]. Недавнее исследование показало, что только четверо из 69 406 авторов научных статей в рецензируемых журналах отрицали гипотезу об антропогенном изменении климата и что «в рецензируемой научной литературе не встречается убедительных доводов против [этой гипотезы]»[389].

Тем не менее в среде американских правых существует щедро финансируемое добывающей отраслью движение, которое фанатично и без оглядки на факты отрицает, что парниковые газы способствуют повышению температуры на планете[390]. Его сторонники сформулировали целую теорию заговора: научное сообщество якобы безнадежно заражено политической корректностью и из идеологических соображений ратует за то, чтобы правительство взяло под свой контроль экономику. Как человек, считающий себя убежденным противником политкорректной догмы в академических кругах, я могу с уверенностью заявить, что это чепуха: у специалистов по физическим наукам нет такой идеологической повестки, а факты говорят сами за себя[391]. (Кстати, именно из-за таких ситуаций первейшая обязанность ученых всех областей – оберегать авторитет науки, придерживаясь нейтралитета по отношению к любым политическим идеологиям.)

Несомненно, существуют и сторонники умеренного скепсиса в отношении глобального потепления, которые соглашаются с господствующим в науке мнением, но предпочитают делать акцент на положительных аспектах происходящего[392]. Они обсуждают ту периферийную область диапазона возможных исходов, для которой характерна минимальная скорость роста температур, отмечают, что худший вариант развития событий с его лавинообразной динамикой носит лишь гипотетический характер и что небольшой подъем температуры и концентрации углекислого газа может благотворно подействовать на урожайность культур, отчасти компенсировав негативные последствия. По их мнению, если позволить странам неограниченно богатеть (вместо того, чтобы вводить сдерживающие рост ограничения на использование ископаемого топлива), им легче будет справиться с изменением климата, если оно все же наступит. Однако, как подметил экономист Уильям Нордхаус, в том, что он назвал «климатическим казино», такую ставку делать опрометчиво[393]. Если в текущей ситуации имеется пятидесятипроцентный шанс, что обстановка в мире сильно ухудшится, а с вероятностью 5 % она и вовсе обернется катастрофой, благоразумно принять превентивные меры, даже если бедственные последствия не обязательно наступят – мы ведь страхуем свои дома, покупаем огнетушители и не держим в гаражах открытые канистры с бензином. Раз на борьбу с изменением климата уйдут десятилетия, у нас будет достаточно времени, чтобы сбавить обороты, если, ко всеобщей радости, температура, уровень Мирового океана и кислотность морской воды вдруг перестанут расти.

У левых радикалов имеется свой ответ на проблему глобального потепления, как будто нарочно придуманный, чтобы подтверждать теорию заговора крайне правых. По мнению сторонников движения «климатической справедливости», воспетого в вышедшем в 2014 году бестселлере журналистки Наоми Кляйн «Это все меняет: капитализм против климата» (This Changes Everything: Capitalism vs. the Climate), мы не должны воспринимать проблему глобального потепления как повод бороться с изменением климата. Нет, это прекрасная возможность покончить со свободным рынком, изменить очертания глобальной экономики и реформировать нашу политическую систему[394]. В одном из самых абсурдных эпизодов в политической истории охраны окружающей среды Кляйн объединилась с печально известными Дэвидом и Чарльзом Кохами, миллиардерами-нефтяниками и спонсорами кампании по отрицанию глобального потепления. Их совместными усилиями в 2016 году была провалена попытка вынести на всеобщее голосование в штате Вашингтон идею первого в стране налога на выбросы углекислого газа, хотя почти все аналитики считают эту меру первоочередной в борьбе с изменением климата[395]. Почему? Потому что такой налог «не вредит правым» и не «заставляет тех, кто загрязняет окружающую среду, поплатиться, потратив полученную аморальным путем прибыль на возмещение сознательно нанесенного ущерба». В интервью 2015 года Кляйн высказалась даже против количественного анализа глобального потепления:

Мы не добьемся своего, если будем разводить бухгалтерию. Мы не можем победить бухгалтеров в их собственной игре. Мы победим, потому что это проблема ценностей, проблема прав человека, проблема правильного и неправильного. Сейчас тот краткий миг, когда нам нужно иметь на руках еще и какую-то статистику, но нельзя забывать, что завоевать сердца людей может только тот, чьи доводы апеллируют к ценности жизни[396].

Говорить, что, анализируя данные, мы «разводим бухгалтерию», не просто антиинтеллектуально – такие заявления препятствуют решению «проблемы ценностей, проблемы прав человека, проблемы правильного и неправильного». Тот, кому важны человеческие жизни, всегда поддержит меры, которые с наибольшей вероятностью спасут людей от вынужденного переселения и голода, обеспечив им здоровую и счастливую жизнь[397]. Во Вселенной, где правят законы природы, а не волшебство и черная магия, для этого приходится «разводить бухгалтерию». Даже когда речь идет о чисто риторической задаче «завоевать сердца людей», эффективность все равно играет роль: люди скорее примут факт изменения климата, если объяснить им, что проблему могут решить смелые политические шаги и технологические инновации, чем если их просто пугать кошмарными последствиями[398].

Другое популярное мнение о том, как предотвратить глобальное потепление, изложено в приведенном ниже письме – подобные послания я получаю довольно часто:

Уважаемый профессор Пинкер!

С изменением климата необходимо что-то делать. Почему нобелевские лауреаты не подпишут петицию? Почему не сказать людям правду: политики – свиньи, которым все равно, сколько людей гибнет при наводнениях и засухах?

Может, вы со своими сторонниками запустите в интернете инициативу: пусть люди публично заявят о своей готовности идти на реальные жертвы, чтобы побороть глобальное потепление. В этом вся проблема. Никто не хочет идти на жертвы. Люди должны связать себя обещанием никогда не летать на самолетах, кроме как в случае крайней необходимости, – ведь самолеты жгут очень много топлива. Люди должны пообещать не есть мясо как минимум три дня в неделю: производство мяса приводит к огромным выбросам углекислого газа в атмосферу. Люди должны пообещать никогда не покупать ювелирные украшения: обработка золота и серебра крайне энергозатратна. Необходимо запретить художественную керамику – подумать только, сколько углерода жгут эти гончары с факультетов искусств! Они должны принять как факт, что так продолжаться не может.

Простите, что я «развожу бухгалтерию», но, если все откажутся от ювелирных украшений, это едва ли повлияет на мировые выбросы парниковых газов, главные источники которых – тяжелая промышленность (29 %), строительство (18 %), транспорт (15 %), землепользование (15 %) и энергия, необходимая для выработки энергии (13 %). (На животноводство приходится 5,5 %, и это скорее метан, а не углекислый газ, а на авиацию – 1,5 %[399].) Конечно, автор этого письма предложила отказ от ювелирных и гончарных изделий не ради результата, но ради жертвы; неудивительно, что она выбрала именно драгоценности, квинтэссенцию роскоши. Я привожу ее наивное предложение в качестве примера, чтобы обратить ваше внимание на две психологические сложности, с которыми мы сталкиваемся при решении проблемы глобального потепления.

Первая сложность связана с тем, как мы мыслим. Людям трудно учитывать масштаб: они не различают меры, которые уменьшат выбросы углекислого газа на тысячи, миллионы и миллиарды тонн[400]. Кроме того, они путают уровень, скорость, ускорение и производные высшего порядка – они не различают меры, которые повлияют на скорость роста выбросов углекислого газа, на уровень выбросов углекислого газа, на содержание углекислого газа в атмосфере и на среднемировую температуру (которая поднимется даже в том случае, если содержание углекислого газа останется прежним). Только последние три показателя имеют значение, но, если человек не понимает масштабов и последствий изменений, он может довольствоваться мерами, которые ни к чему не приводят.

Другая сложность связана с тем, как функционирует наше нравственное чувство. Как я уже отмечал в главе 2, оно отнюдь не безупречно; оно толкает людей к расчеловечиванию оппонентов («политики – свиньи») и агрессивной мстительности («заставить тех, кто загрязняет окружающую среду, поплатиться»). Кроме того, приравнивая расточительство ко злу, а аскетизм – к добру, наше нравственное чувство возводит на пьедестал бессмысленные демонстрации жертвенности[401]. Во многих культурах добродетель принято выставлять напоказ постом, целомудрием, самоотречением, «кострами тщеславия» и животными (а иногда и человеческими) жертвоприношениями. Даже в современных обществах, согласно исследованиям, которые я провел совместно с психологами Джейсоном Немироу, Максом Красноу и Ри Говард, люди оценивают других скорее по тому, сколько времени и денег те тратят на альтруистичные поступки, чем по результатам этих поступков[402].

Большая часть общественных дискуссий о борьбе с глобальным потеплением касается добровольных жертв: необходимости сортировать мусор, покупать продукты местного производства, не оставлять зарядные устройства в розетках и так далее. (Я сам позировал для плакатов нескольких подобных кампаний, организованных студентами Гарварда[403].) Но, какими бы благородными ни казались эти действия, они только отвлекают от той колоссальной задачи, которая стоит перед нами. Сложность в том, что ситуация с выбросами углекислого газа – классическая проблема общественных благ, известная как «трагедия общин». Людям выгодны жертвы окружающих, но невыгодны собственные жертвы, поэтому у каждого возникает соблазн наживаться за счет других, позволяя окружающим жертвовать собой, и в итоге страдают все. Стандартное решение для подобных дилемм общественных благ – наделенная правом на принуждение власть, которая наказывает любителей жить за чужой счет. Но любое правительство, которое достаточно тоталитарно, чтобы иметь возможность запретить художественную керамику, едва ли ограничит свои действия стремлением к наибольшему общему благу. Можно помечтать о другом пути: нравственными увещеваниями убедить всех и каждого пойти на необходимые жертвы. Но, хотя людям свойственна определенная гражданская ответственность, неразумно ставить судьбы мира в зависимость от добровольного решения миллиардов людей одновременно пойти против собственных интересов. Самое главное, для снижения выбросов углекислого газа наполовину, а затем и до нуля потребуются жертвы куда большие, чем отказ от ювелирных украшений: нам нужно будет отказаться от электричества, отопления, цемента, стали, бумаги, путешествий, недорогой еды и доступной одежды.

Борцы за климатическую справедливость, теша себя фантазией, будто мир именно так и поступит, выступают за режим «устойчивого развития». Как иронизируют Майкл Шелленбергер и Тед Нордхаус, в их восприятии это значит, что «маленькие кооперативные общины крестьян и индейцев будут собирать в лесах Амазонии орехи и ягоды, чтобы продавать их компании Ben & Jerry’s для мороженого со вкусом даров джунглей»[404]. При этом они смогут пользоваться солнечными батареями, от которых можно запитать светодиодную лампочку или зарядить телефон, но не более того. Нужно ли говорить, что у людей, живущих в тех краях, иная точка зрения. Побег из нищеты требует огромного количества энергии. Создатель сайта Human Progress Мариан Тупи отмечает, что в 1962 году Ботсвана и Бурунди с их среднегодовым доходом на душу населения в 70 долларов были одинаково бедны и обе практически не выбрасывали в атмосферу углекислый газ. К 2010 году ботсванцы в среднем получали 7650 долларов в год, в 32 раза больше по-прежнему бедных бурундийцев, и вырабатывали в 89 раз больше углекислого газа[405].

Столкнувшись с этими фактами, борцы за климатическую справедливость говорят, что мы должны не обогащать бедные страны, а обеднять богатые, например вернуться к «трудоинтенсивному сельскому хозяйству» (на что логично ответить: «Только после вас»). Шелленбергер и Нордхаус констатируют, как далеко прогрессивная политика ушла от тех времен, когда ее самыми яркими достижениями считались электрификация и экономическое развитие сельских территорий: «Во имя демократии она теперь предлагает бедным во всем мире не то, что им нужно, – дешевое электричество, но как раз то, чего они не хотят: дорогую, работающую с перебоями электроэнергию»[406].

Экономический прогресс необходим как в бедных, так и в богатых странах именно по той причине, что он сможет помочь им приспособиться к изменениям климата, которые в самом деле происходят. Во многом благодаря достатку человечество здоровеет (главы 5 и 6), лучше питается (глава 7), становится более мирным (глава 11) и лучше защищенным от стихийных бедствий и прочих опасностей (глава 12). Эти достижения позволяют человечеству успешнее противостоять природным и антропогенным угрозам: вспышки болезней не превращаются в пандемии, гибель посевов в одном регионе компенсируется избытком продовольствия в другом, локальные столкновения стихают прежде, чем перерастут в войну, населению не так страшны ураганы, наводнения и засухи. Факт глобального потепления требует от нас, помимо прочего, того, чтобы наша способность противостоять таким угрозам росла быстрее тех новых рисков, которые создает для нас нагревающаяся планета. Каждый новый год экономического роста в развивающихся странах означает, что они располагают все большими ресурсами для строительства дамб и водохранилищ, усовершенствования системы здравоохранения и переселения людей прочь от наступающего моря. По этой причине нельзя ограничивать им доступ к энергии, но нельзя и позволять им повышать свой достаток за счет сжигания огромных объемов угля, которое позже обернется погодными катаклизмами для всех жителей Земли[407].

~

Так как же нам нужно бороться с глобальным потеплением? Ведь это совершенно необходимо. Я согласен с папой Франциском и борцами за климатическую справедливость в том, что предотвращение глобального потепления – это нравственная задача, поскольку оно грозит нанести вред миллиардам людей, в первую очередь самым бедным из них. Но мораль – не то же, что морализаторство, и первое от второго часто только страдает. (Энциклика Laudato Si’ возымела обратный эффект – она снизила обеспокоенность изменением климата среди тех консервативных католиков, которые знают о ее существовании[408].) Конечно, приятно демонизировать сырьевые корпорации, которые продают нам желанную энергию, или демонстративно жертвовать чем-то, выказывая свою добродетель, но эти радости не предотвратят разрушительные последствия глобального потепления.

Просвещенный ответ на изменение климата заключается в том, чтобы разобраться, как добывать больше энергии, производя при этом меньше парниковых газов. Разумеется, существует трагический взгляд на нашу эпоху, в соответствии с которым это невозможно: индустриальное общество, построенное на сжигании углерода, содержит в себе залог собственной гибели. Но это трагическое видение не соответствует истине. Осубел отмечает, что современный мир уже постепенно отказывается от углерода.

Углеводороды в том, что мы сжигаем, состоят из водорода и углерода, которые высвобождают энергию, соединяясь с кислородом и образуя воду H_2O и углекислый газ CO_2. Древнейшее углеводородное топливо, сухая древесина, содержит атомы углерода и водорода в соотношении 10 к 1[409]. Уголь, который пришел на смену дереву во время промышленной революции, в среднем содержит два атома углерода на каждый атом водорода[410]. Топливо, получаемое в процессе переработки нефти, например керосин, может иметь соотношение углерода и водорода 1 к 2. Природный газ состоит в основном из метана, химическая формула которого CH_4, что подразумевает соотношение 1 к 4[411]. По мере того как индустриальный мир карабкался вверх по энергетической лестнице от дерева к углю, а затем к нефти и газу (последний переход ускорился в XXI веке благодаря изобилию сланцевого газа, получаемого при гидроразрыве пласта), соотношение числа атомов углерода и водорода в топливе стабильно падало, а вместе с ним снижалась и масса углерода, которую требовалось сжечь для производства единицы энергии (с 30 килограммов углерода на один гигаджоуль в 1850 году до примерно 15 килограммов сегодня[412]). Рис. 10–7 показывает, что выбросы углекислого газа следуют кривой Кузнеца: когда богатые страны вроде США или Великобритании начинали индустриализацию, они выбрасывали в атмосферу все больше и больше углекислого газа на каждый доллар своего ВВП, но в 1950-х годах наступил переломный момент, и с тех пор этот показатель сокращается. Китай и Индия идут за ними следом – они достигли максимума соответственно в 1970-е и 1990-е годы. (Китай выдал не поместившийся на рисунке пик в конце 1950-х годов из-за безумных проектов Мао с его доменными печами на задних дворах, которые производили чудовищные объемы углекислого газа и не давали никакой экономической выгоды.) Интенсивность выбросов в мире в целом сокращается уже полвека[413].

РИС. 10–7. Интенсивность выбросов углекислого газа (количество CO_2 на один доллар ВВП), 1820–2014

Источник: Ritchie & Roser 2017, на основании данных Информационно-аналитического центра по углекислому газу, http://cdiac.ornl.gov/trends/emis/tre_coun.html. ВВП рассчитан в международных долларах 2011 года; до 1990 года данные о ВВП взяты из Madison Project 2014

Декарбонизация естественно вытекает из того, что предпочитают люди. Осубел объясняет:

Углерод чернит легкие шахтеров, загрязняет городской воздух и изменяет климат. Водород же – самый невинный элемент, который в ходе горения превращается в обычную воду[414].

Люди хотят обильной и чистой энергии; переехав в города, они согласны только на электричество и газ с доставкой к прикроватному столику и кухонной плите. Поразительно, но благодаря этому естественному ходу вещей мир уже достиг пика угля и, возможно, пика углерода. Как следует из рис. 10–8, мировые выбросы CO_2 вышли на плато в 2014–2015 годах, а выбросы в трех основных регионах (Китае, Европейском Союзе и США) даже снизились. (В случае США мы уже видели на рис. 10–3, что выбросы углекислого газа оставались на одном уровне, в то время как благосостояние страны росло; аналогичным образом с 2014 до 2016 года валовой мировой продукт рос на 3 % каждый год[415].) Какая-то часть выбросов исчезла благодаря использованию энергии солнца и ветра, но в первую очередь этот спад объясняется переходом с угля C_137H_97O_9NS на газ CH_4.

РИС. 10–8. Выбросы углекислого газа, 1960–2015

Источники: Our World In Data, Ritchie & Roser 2017 и https://ourworldindata.org/grapher/annual-co2-emissions-by-region, на основании данных Информационно-аналитического центра по углекислому газу, http://cdiac.ornl.gov/CO2_Emission/, и Le Quéré et al. 2016. Категория «Международное воздушное и морское сообщение» соответствует выбросам авиации и морского транспорта. Категория «Другое» соответствует разнице между оценкой объема мировых выбросов CO_2 и суммой региональных и национальных показателей

Общая траектория декарбонизации доказывает, что экономический рост не связан неразрывно со сжиганием углерода. Некоторые оптимисты считают, что, если этому процессу позволить перейти в следующую фазу – от низкоуглеродного природного газа к ядерной энергии с нулевыми выбросами углекислого газа (этот переход обозначают аббревиатурой N2N, natural gas to nuclear), глобальное потепление закончится для климата мягкой посадкой. Но только самые беспечные верят, что это может произойти само собой. Ежегодные выбросы углекислого газа, может, и стабилизировались в настоящее время на уровне 36 миллиардов тонн, но для атмосферы это все равно очень много дополнительного углекислого газа за один год, а резкого снижения, необходимого для предотвращения серьезных последствий, пока не предвидится. Поэтому декарбонизацию необходимо подталкивать с помощью политических и технологических решений – эта концепция получила название «глубокой декарбонизации»[416].

Начать необходимо с цен на углеродное топливо: люди и компании должны компенсировать тот вред, который они наносят, выбрасывая углекислый газ в атмосферу. Это может быть осуществлено в виде налога на углерод или же в виде определения максимально разрешенного национального объема выбросов с возможностью покупать и продавать квоты. Экономисты всех политических убеждений поддерживают идею платы за выбросы углекислого газа, поскольку такие механизмы позволяют задействовать уникальные преимущества как правительств, так и свободного рынка[417]. Атмосфера не принадлежит никому, поэтому у человека (или компании) нет стимула ограничивать свои выбросы, которые позволяют ему получить заветную энергию, но при этом наносят ущерб всем остальным, – эту порочную схему экономисты называют отрицательным внешним эффектом (еще один термин для ущерба общим ресурсам в трагедии общин). Налог на углерод, который может ввести только правительство, переводит стоимость наносимого ущерба «внутрь», заставляя людей взвешивать каждое решение с точки зрения последствий, которые будут иметь выбросы углекислого газа. Если позволить миллиардам людей самим решать, как им снижать выбросы, с учетом собственных ценностей и информации, заложенной в ценах, они отрегулируют ситуацию эффективней и гуманней, чем любые правительственные аналитики с их попытками придумать оптимальный алгоритм, сидя в своем кабинете. Мастерам художественной керамики не нужно будет прятать печи от углеродной полиции; они смогут внести свой вклад в спасение планеты, если будут проводить меньше времени в душе, перестанут ездить на машине по воскресеньям и перейдут с говядины на баклажаны. Родителям не придется высчитывать, действительно ли сервисы проката пеленок, с их грузовиками и прачечными, сжигают больше углерода, чем производители одноразовых подгузников; эта разница будет заложена в ценах, и у каждой компании будет стимул снижать свои выбросы, чтобы оставаться конкурентоспособной. Изобретатели и предприниматели получат возможность экспериментировать с источниками энергии, свободными от углерода, поскольку теперь они будут конкурировать с ископаемым топливом на равных, а не как сейчас, когда другая сторона бесплатно выбрасывает свои отходы в атмосферу. Без платы за выбросы углекислого газа ископаемое топливо – чрезвычайно доступное, легко транспортабельное и энергоемкое – имеет слишком много преимуществ по сравнению с любыми альтернативами.

Налог на углерод, без сомнения, ударит по бедным, что беспокоит левых; также, несомненно, он перекладывает деньги из частного в общественный карман, что не нравится правым. Но эти последствия можно сгладить, если подрегулировать налог с продаж, налог на заработную плату, налог на доходы, а также прочие налоги и выплаты. (Как писал Альберт Гор, «налогами нужно облагать то, что мы сжигаем, а не то, что мы зарабатываем».) Наконец, если начать с небольшой ставки налога на углерод и со временем увеличивать ее предсказуемыми скачками, люди смогут учитывать этот рост при долгосрочном планировании покупок и инвестиций, а выбирая – по мере их появления – технологии с низким потреблением углерода вовсе избежать дополнительных трат[418].

Второе условие глубокой декарбонизации связано с неудобной для традиционного движения зеленых истиной: ядерная энергетика – самый доступный и масштабируемый источник энергии с нулевыми выбросами углекислого газа[419]. Хотя возобновляемые источники, в частности солнечные батареи и ветряные генераторы, сейчас заметно подешевели и доля производимой ими мировой энергии увеличилась более чем в три раза за последние пять лет, эта доля все равно составляет ничтожные 1,5 %, и подняться выше определенного уровня она не может[420]. Ветер часто стихает, а солнце садится каждый вечер и иногда скрывается за облаками. Энергия же нужна людям круглые сутки, в любую погоду. Аккумуляторы, накапливающие и высвобождающие большое количество энергии, полученной из возобновляемых источников, смогут тут помочь, но от способности обеспечивать нужды крупного города их отделяют еще многие, многие годы. Кроме того, производство энергии с помощью ветра и солнца требует огромных площадей, что идет вразрез с полезным для защиты окружающей среды процессом повышения плотности. Аналитик в области энергетики Роберт Брайс подсчитал: чтобы просто обеспечить ежегодный прирост мирового потребления энергии, нам придется каждый год превращать в ветряную электростанцию территорию размером с Германию[421]. Для того чтобы к 2050 году снабдить весь мир электроэнергией из возобновляемых источников, солнечными панелями и ветряками придется заставить территорию размером с США (вместе с Аляской), Мексику, Центральную Америку и населенную часть Канады[422].

Атомная энергетика, напротив, в высшей степени плотна, поскольку в ходе ядерной реакции E = mc-307 мы получаем огромное количество энергии (пропорциональное квадрату скорости света) из крошечной массы материи. Добыча урана для производства ядерной энергии наносит куда меньше вреда окружающей среде, чем добыча угля, нефти или газа, а сами атомные электростанции занимают примерно в пятьсот раз меньшую площадь, чем ветряки или солнечные панели той же мощности[423]. Ядерные реакторы работают круглые сутки, и их можно напрямую подключить к линиям электропередачи, которые в концентрированном виде доставят энергию туда, где она необходима. АЭС выбрасывает в атмосферу меньше углекислого газа, чем генераторы, использующие энергию солнца, воды или биомассы, и к тому же безопаснее их. За шестьдесят лет своего существования эта технология привела к гибели тридцати одного человека в чернобыльской трагедии 1986 года, которая стала результатом поразительных ошибок советских атомщиков, а также к нескольким тысячам преждевременных смертей от рака в дополнение к более чем ста тысячам не связанных с нею смертей от рака среди населения, подвергшегося радиационному облучению[424]. Две другие нашумевшие аварии – на АЭС Три-Майл-Айленд в 1979 году и на АЭС в Фукусиме в 2011-м – обошлись без человеческих жертв. На этом фоне огромное число людей изо дня в день погибает из-за загрязнения, вызванного сжиганием ископаемого топлива, и из-за аварий при его добыче и перевозке, однако ничего из этого мы не видим в заголовках новостей. По сравнению с атомной энергетикой в переводе на киловатт-час произведенного электричества природный газ убивает в 38 раз больше людей, биомасса – в 68 раз, нефть – в 243 раза, уголь – в 387 раз (всего это около миллиона смертей в год)[425].

Нордхаус и Шелленбергер обобщают результаты расчетов растущего числа климатологов:

Единственный надежный путь к снижению мировых выбросов углекислого газа – это резкое расширение использования атомной энергии. На сегодняшний день у нас нет другой низкоуглеродной технологии с доказанной способностью генерировать большие мощности в процессе централизованного производства электроэнергии[426].

По оценке проекта «Пути к глубокой декарбонизации» – консорциума исследовательских групп, который разработал для разных стран планы снижения выбросов, ограничивающие глобальное потепление двумя градусами Цельсия, – в США к 2050 году атомные электростанции должны производить от 30 % до 60 % всего электричества в стране (что в 1,5–3 раза выше нынешней доли), при том что отказ от использования ископаемого топлива для отопления домов, заправки автомобилей, а также производства стали, цемента и удобрений потребует очень много дополнительного электричества[427]. По одному из прогнозов, суммарную мощность американских АЭС понадобится увеличить в четыре раза. Подобные же изменения необходимы в Китае, России и других странах[428].

К сожалению, использование ядерной энергии снижается как раз тогда, когда оно должно расти. В США за последнее время закрылись или оказались на грани закрытия одиннадцать атомных реакторов, а это сводит на нет все усилия по сокращению выбросов углекислого газа за счет развития солнечной и ветряной энергетики. Германия, где ядерная энергия до сих пор обеспечивала значительную долю электричества, тоже закрывает свои АЭС, перекладывая часть производства на угольные электростанции с их более высокими выбросами. Тем же путем могут пойти Франция и Япония.

Почему же западные страны выбрали неверное направление? Ядерная энергетика воздействует на уязвимые точки человеческой психики – тут и страх отравления и аварий, и недоверие к непонятному и сотворенному человеком. Эти опасения нагнетает традиционное движение зеленых и его якобы «прогрессивные» сторонники[429]. Некоторые наблюдатели обвиняют в глобальном потеплении группу The Doobie Brothers, Бонни Рэйтт и других рок-звезд, чей концерт и фильм 1979 года под названием No Nukes («Нет атому») поселил в сердцах беби-бумеров предубеждение против ядерной энергии. (Вот пара строк из заключительного гимна: «Нам нужна только теплая энергия солнца… А свои ядовитые ядерные станции оставьте себе»[430].) Часть вины лежит на Джейн Фонде, Майкле Дугласе и продюсерах фильма-катастрофы «Китайский синдром» (1979) – свое название он получил из-за того, что расплавленное ядерное топливо при аварии должно предположительно прожечь Землю насквозь и вырваться на поверхность в Китае, сделав необитаемой «территорию размером с Пенсильванию». По ужасному совпадению через две недели после выхода ленты на АЭС Три-Майл-Айленд в центральной части Пенсильвании произошла авария с частичным расплавлением активной зоны ядерного реактора. В итоге в обществе воцарилась паника, а сама ядерная энергетика начала восприниматься как источник страшных опасностей.

Про ситуацию с изменением климата часто говорят, что больше всех ею напуганы самые осведомленные, но с ядерной энергетикой дело обстоит наоборот: те, кто знает больше всех, боятся меньше всего[431]. Как и в случае с нефтеналивными танкерами, автомобилями, самолетами и заводами (глава 12), инженеры учатся на опыте прежних катастроф и критических ситуаций, эффективно работая над безопасностью атомных реакторов. Риск аварий и загрязнения удалось довести тут до уровня, который куда ниже рисков, связанных с использованием ископаемого топлива. Это касается даже радиоактивности, которая является естественным свойством летучих зол и дымовых газов, образующихся при сгорании угля.

Тем не менее ядерная энергетика – это дорогое удовольствие, в первую очередь из-за необходимости преодолевать многочисленные законодательные препоны, тогда как конкурентам заведомо дан зеленый свет. Кроме того, теперь, после длительного перерыва, американские атомные электростанции строятся частными компаниями по собственным нестандартным проектам, а это значит, что их создатели не обладают всеми накопленными на сегодняшний день инженерными знаниями и не используют оптимальные методы проектирования, производства компонентов и строительства. Швеция, Франция и Южная Корея, напротив, построили десятки стандартизированных реакторов и теперь получают дешевое электричество вкупе с устойчиво низкими выбросами углекислого газа. Как сформулировал Иван Селин, бывший член Комиссии по регулированию ядерной энергетики США, «у французов два вида реакторов и сотни видов сыров, а в США все наоборот»[432].

Для того чтобы ядерная энергетика смогла сыграть решающую роль в процессе декарбонизации, ей придется в конце концов отказаться от технологии легководных реакторов второго поколения. (К «первому поколению» относятся прототипы 1950-х и начала 1960-х годов.) Вскоре заработают несколько реакторов третьего поколения, созданных на основе существующих моделей, но более безопасных и эффективных, однако пока их преследуют многочисленные накладки в ходе финансирования и строительства. Понятие «реакторы четвертого поколения» объединяет полдюжины новейших разработок, благодаря которым АЭС станут скорее изделием массового производства, нежели произведением инженерной мысли, воспроизводимым лишь в нескольких экземплярах[433]. Один из проектов подразумевает конвейерное производство на манер реактивных двигателей, упаковку в грузовые контейнеры, перевозку по железной дороге и установку на баржах, стоящих в море неподалеку от крупных городов. Это позволит преодолеть сопротивление тех, кто не желает никакого нового строительства в своем городе. Кроме того, такой барже не страшны шторма и цунами, а после окончания срока эксплуатации реактора ее легко отбуксировать к месту разборки. Другие реакторы четвертого поколения смогут размещаться под землей, охлаждаться инертными газами или солевыми расплавами, которые не нужно держать под давлением, постоянно дозаправляться засыпкой мелких частиц топлива вместо замены топливных стержней с отключением, дополнительно синтезировать водород (самое чистое топливо) и автоматически отключаться при перегреве без электропитания и человеческого вмешательства. Какие-то установки будут работать на относительно доступном тории, другие – на уране из морской воды, из списанного ядерного оружия (самая наглядная иллюстрация выражения «перековать мечи на орала»), из отработанных сердечников действующих реакторов или даже из собственных отходов – едва ли мы когда-нибудь ближе подойдем к созданию вечного двигателя, способного снабжать мир энергией многие тысячи лет. Даже от управляемого термоядерного синтеза, про который уже давно шутят, что «до него всегда еще тридцать лет», на этот раз нас, возможно, действительно отделяют тридцать лет (или даже меньше того)[434].

Плюсам высокотехнологичной ядерной энергетики нет числа. Большая часть усилий по предотвращению глобального потепления направлена на законодательные изменения (например, введение платы за выбросы), которые по-прежнему вызывают много дискуссий и которые даже при наилучшем раскладе будет проблематично осуществить по всему миру. Более экологичный источник энергии с более низкой себестоимостью и более высокой плотностью, чем у ископаемого топлива, найдет спрос сам по себе и не потребует ни титанических усилий политиков, ни беспримерной международной кооперации[435]. Он не только смягчит всемирное потепление, но и принесет нам много иных преимуществ. Жители третьего мира смогут перескочить через несколько ступеней энергетической лестницы и поднять свой уровень жизни до стандартов западных стран, не задыхаясь в угольном дыму. Дешевое опреснение морской воды, которое представляет собой крайне энергозатратный процесс, позволит орошать сельскохозяйственные угодья и преодолеть дефицит питьевой воды. Кроме того, снижение потребности в водохранилищах и гидроэлектростанциях позволит снести плотины, восстановив течение рек к озерам и морям и вернув к жизни целые экосистемы. Команда, которая обеспечит миру чистую и доступную энергию, окажет человечеству бóльшую услугу, чем все святые, герои, пророки, мученики и лауреаты прошлого, вместе взятые.

Такими первопроходцами могут стать стартапы изобретателей-идеалистов, исследовательские департаменты энергетических компаний или затеянные из тщеславия проекты миллиардеров от высоких технологий, особенно если в их портфолио удачно сочетаются простые практичные решения и безумные идеи[436]. Однако всем им понадобится помощь правительств, поскольку такая забота о всемирном общественном благе слишком рискованна и сулит слишком низкие прибыли для частных компаний. Правительства обязаны сыграть тут свою роль, поскольку, как подчеркивает Бранд, «сооружение инфраструктуры – это одна из обязанностей, ради которых мы нанимаем правительства, и особенно это касается энергетической инфраструктуры, которая требует бесчисленного множества законов, займов, сервитутов, нормативов, субсидий, исследований и государственных закупок с детальным контролем»[437]. Для всего этого необходима законодательная база, отвечающая вызовам XXI века, а не продиктованная характерными для 1970-х годов технофобией и ужасом перед атомной энергией. Некоторые ядерные технологии четвертого поколения уже готовы, но им мешает якобы направленная на защиту окружающей среды бюрократическая волокита, и они могут никогда не дождаться реализации, по крайней мере в США[438]. Китай, Россия, Индия и Индонезия, остро нуждающиеся в энергии, уставшие от смога и свободные как от американских фобий, так и от неповоротливой политической системы, могут вырваться в этом вопросе вперед.

Кто бы ни взялся за это дело и какое бы топливо ни выбрал, успех глубокой декарбонизации зависит от технологического прогресса. Кто сказал, что наши познания на 2018 год – предел возможностей человечества? Декарбонизация потребует прорывов не только в атомной энергетике, но и на других технологических фронтах. Нам нужны аккумуляторы, которые могут хранить энергию из непостоянных возобновляемых источников; умные электросети наподобие Всемирной паутины, которые доставляют энергию от разбросанных производителей к разбросанным потребителям в самое разное время; технологии электрификации и декарбонизации промышленных процессов вроде производства цемента, удобрений и стали; жидкое биотопливо для грузовиков и самолетов, которым нужны емкие и мощные источники энергии; а также методики улавливания и хранения углекислого газа.

~

Последний пункт критически важен по одной простой причине. Даже если сократить выбросы парниковых газов наполовину к 2050 году и вовсе до нуля к 2075-му, планета все равно продолжит опасно разогреваться, потому что уже имеющийся углекислый газ останется в атмосфере на еще очень долгое время. Недостаточно просто перестать строить парник; в какой-то момент нам придется его разобрать.

Основной пригодной для этого технологии уже больше миллиарда лет. Растения улавливают углерод из воздуха и, используя солнечную энергию, соединяют CO_2 и H_2O в сахара (например, C_6H_12O_6), целлюлозу (которая представляет собой цепочку звеньев с формулой C_6H_10O_5) и лигнин (еще одна цепочка из звеньев вроде C_10H_14O_4); последние два полимера составляют основную часть биомассы в стволах и стеблях. Соответственно, самый очевидный способ убрать из атмосферы углекислый газ – это воспользоваться помощью как можно большего числа жадных до углерода растений. Этого мы можем добиться, если всем миром перейдем от вырубки лесов к восстановлению лесных массивов, а затем и к посадке новых лесов, если откажемся от вспахивания земель и осушения заболоченных участков и вдобавок восстановим прибрежные и морские природные комплексы. Чтобы снизить количество углерода, которое возвращается в атмосферу при гниении мертвых растений, мы можем развивать строительство из дерева и других растительных материалов или превращать биомассу в не подверженный гниению древесный уголь, а потом закапывать его в землю в качестве почвоулучшителя – биоугля[439].

Другие идеи улавливания углекислого газа пока остаются в разной степени туманными, по крайней мере при современном уровне развития технологий. Самые фантастические варианты подразумевают использование геоинженерии, например распыление измельченных скальных пород, которые при химическом выветривании поглощают углекислый газ, создание щелочной среды в облаках или океанах, чтобы больше углекислого газа растворялось в воде, или обогащение морской воды железом, чтобы ускорить фотосинтез планктона[440]. Более консервативные решения представляют собой различные технологии захвата углекислого газа прямо из дымовых труб использующих ископаемое топливо предприятий и закачки его в пустоты земной коры. (Собирать присутствующий в атмосфере в концентрации 400 граммов на тонну углекислый газ напрямую теоретически возможно, но чрезвычайно неэффективно, хотя это может измениться, если ядерная энергия в достаточной мере подешевеет.) Эти технологии можно внедрить прямо на действующих заводах и электростанциях – пускай такое улавливание само по себе очень энергозатратно, оно способно значительно сократить выбросы углекислого газа на уже существующей гигантской энергетической инфраструктуре (конечным продуктом тут станет так называемый «чистый уголь»). Такими же уловителями можно оборудовать газификационные установки, используемые для переработки угля в жидкое топливо, которое, вероятно, все же понадобится нам в будущем для самолетов и грузовиков. Геофизик Дэниел Шрэг указывает, что процесс газификации и так требует отделения CO_2 от потока других газов, так что связывание этого CO_2 для защиты атмосферы приведет лишь к небольшому росту расходов и даст в итоге жидкое топливо, при сжигании которого выбросы углекислого газа будут меньшими, чем при сжигании бензина[441]. И это еще не все: если подаваемое угольное сырье смешивать с биомассой (травой, отходами сельского хозяйства и деревообработки, бытовым мусором, а в будущем, возможно, с генно-модифицированными растениями и водорослями), суммарные выбросы всего процесса окажутся нулевыми. В идеальном случае сырье должно состоять только из биомассы, и тогда выбросы окажутся отрицательными. Растения выводят углекислый газ из атмосферы, а при переработке биомассы в энергию (путем сжигания, ферментации или газификации) он не будет возвращаться туда в результате работы уловителей. Эту комбинацию, иногда обозначаемую аббревиатурой BECCS (bioenergy with carbon capture and storage – «биоэнергия с улавливанием и хранением углерода»), часто называют настоящим спасением для нашего климата[442].

Воспользуется ли человечество одним из перечисленных вариантов? Преграды на этом пути обескураживают. В числе трудностей: растущее потребление энергии в мире, удобство использования ископаемого топлива с его громадной инфраструктурой, отрицание проблемы со стороны энергетических корпораций и правых политиков, враждебность к технологическим решениям со стороны традиционного крыла зеленых и левых борцов за климатическую справедливость, а также трагедия углеродных общин. Несмотря на все это, время идей по предотвращению глобального потепления уже наступило. Среди прочих признаков – три заголовка в журнале Time, появившиеся в течение трех недель в 2015 году: «Китай серьезно настроен по отношению к изменению климата», «Walmart, McDonald’s и еще 79 компаний выразили готовность бороться с глобальным потеплением» и «Уровень отрицания изменения климата среди американцев достиг рекордно низкого уровня». Примерно тогда же газета The New York Times сообщила: «По результатам опроса мир достиг консенсуса по поводу необходимости предотвратить изменение климата». В тридцати девяти странах из сорока, где проводилось это исследование (исключением стал Пакистан), большинство респондентов, в том числе 69 % американцев, согласились с необходимостью сократить выбросы углекислого газа[443].

Всемирный консенсус – не пустой звук. В декабре 2015 года 195 стран подписали историческое соглашение, обязующее их удержать рост среднемировой температуры «намного ниже» 2 ℃ (с целевым показателем 1,5 ℃) и выделять развивающимся странам по 100 миллиардов долларов в год на мероприятия по предотвращению изменения климата (этот вопрос был камнем преткновения при предыдущих – неудачных – попытках прийти к общемировому согласию)[444]. К октябрю 2016 года этот документ был ратифицирован 115 странами-участницами и вступил в силу. Большинство подписавших соглашение государств уже представили детальные планы своих действий до 2025 года и пообещали обновлять их каждые пять лет, дополняя все новыми мерами. Без такого наращивания текущих обязательств будет недостаточно: они все равно позволят температуре подняться на 2,7 ℃ и снизят вероятность потепления на опасные 4 ℃ к 2100 году всего на 75 %, что по-прежнему слишком много для общего спокойствия. К счастью, публичность обязательств вкупе с тем фактом, что новые технологические достижения имеют свойство легко распространяться по миру, могут сделать наращивание очень быстрым, и тогда Парижское соглашение существенно снизит вероятность подъема температуры на 2 ℃ и фактически устранит опасность подъема на 4 ℃[445].

Большой удар по этим надеждам был нанесен в 2017 году, когда Дональд Трамп, который убежден, что изменение климата – это выдумка китайцев, сообщил о выходе США из соглашения. Даже если это действительно произойдет в ноябре 2020 года (самая ранняя из возможных дат), технологии и экономика все равно продолжат подталкивать декарбонизацию вперед, тогда как политические меры по предотвращению глобального потепления будут предпринимать отдельные города, штаты, компании, лидеры сферы высоких технологий, а также другие страны мира, которые объявили соглашение «не подлежащим пересмотру» и в будущем могут начать оказывать давление на США, вводя углеродные пошлины на американский экспорт, а также прочие санкции[446][447].

~

Даже при семи футах под килем и попутном ветре действия, направленные на предотвращение изменения климата, будут стоить нам громадных усилий, и нет никаких гарантий, что необходимые подвижки в технологиях и политике случатся достаточно скоро, чтобы замедлить глобальное потепление прежде, чем оно нанесет обширный урон. Это подводит нас к последней, самой отчаянной защитной мере: охлаждение планеты путем снижения количества солнечной радиации, которая достигает нижних слоев атмосферы и поверхности Земли[448]. Флотилия самолетов могла бы распылить в стратосфере завесу из сульфатов, кальцита или наночастиц, и эта тонкая прослойка отразила бы достаточную долю солнечного тепла, чтобы не допустить опасного потепления[449]. Подобный эффект производят извержения вулканов; в 1991 году вулкан Пинатубо на Филиппинах выбросил в атмосферу столько диоксида серы, что планета на два года остыла на полградуса по Цельсию. Другой вариант: множество дирижаблей могут создавать в воздухе мельчайший туман из морской воды. По мере испарения воды кристаллы соли будут скапливаться в облаках, где водяной пар начнет конденсироваться вокруг них, образовывая капли, делающие облака белее, благодаря чему они будут отражать в космос больше солнечного света. Все эти меры относительно недороги, не требуют новых экзотических технологий и смогут снизить среднемировую температуру довольно быстро. Ходят разговоры и о других вариантах манипуляций с атмосферой и океанами, но там исследования находятся на самой ранней стадии.

Сама идея геоинженерного вмешательства звучит как сумасбродная фантазия безумного ученого, и когда-то она воспринималась как практически запретная. Критики видят в ней достойное Прометея безрассудство, грозящее непредвиденными последствиями вроде нарушения распределения осадков и повреждения озонового слоя. Поскольку воздействие любой меры, примененной сразу по всей планете, окажется неравномерным для разных точек, геоинженерия ставит перед нами вопрос: чья рука будет лежать на мировом термостате? Страны будут как ругающиеся из-за настроек кондиционера супруги: если одна понизит температуру против желания другой, это сможет привести к войне. Стоит зависимому от геоинженерии миру по какой-либо причине отвлечься, как температура насыщенной углекислым газом атмосферы подскочит гораздо быстрее, чем люди смогут приспособиться к переменам. Сама мысль о существовании такого запасного выхода из климатического кризиса создает моральный риск, соблазняя государства пренебречь своими обязанностями по снижению выбросов парниковых газов. Наконец, скапливающийся в атмосфере углекислый газ продолжил бы растворяться в морской воде, постепенно превращая океаны в угольную кислоту.

По всем этим причинам ни один ответственный человек не станет утверждать, что мы можем просто продолжать накачивать воздух углекислым газом и одновременно мазать атмосферу кремом от загара. Однако физик Дэвид Кит обосновывает в своей книге 2013 года целесообразность умеренной, гибкой и временной формы геоинженерного вмешательства. «Умеренность» означает, что сульфаты или кальцит нужно использовать в количестве, достаточном для замедления потепления, а не его полного прекращения; умеренность важна, поскольку небольшие манипуляции с меньшей вероятностью приведут к неприятным сюрпризам. «Гибкость» подразумевает, что манипуляции нужно проводить осторожно и постепенно: тщательно их контролировать, постоянно адаптировать и при необходимости прекратить. Наконец, говоря о «временности», Кит имеет в виду, что цель такой программы – обеспечить человечеству передышку, пока оно не избавится от выбросов парниковых газов и не снизит концентрацию CO_2 в атмосфере до допромышленного уровня. На опасения, что мир навсегда останется зависимым от геоинженерии, Кит возражает: «Возможно ли, что к 2075 году мы не придумаем, как очищать воздух, скажем, от пяти гигатонн углерода в год? Мне в это плохо верится»[450].

Хотя Кит – один из самых крупных специалистов по геоинженерии в мире, его никак не обвинишь в том, что восторг по поводу инноваций заводит его слишком далеко. Столь же вдумчивый подход мы видим в книге журналиста Оливера Мортона «Обновленная планета» (The Planet Remade, 2015), которая, помимо последних технологических новинок, рассматривает исторические, политические и нравственные аспекты геоинженерии. Мортон доказывает, что человечество уже больше века вмешивается во всемирный круговорот воды, азота и углерода, так что сохранять планету в ее первозданном состоянии нам уже поздно. А учитывая масштаб проблемы глобального потепления, наивно полагать, что мы сможем решить ее быстро или легко. Изучение любой возможности минимизировать вред для миллионов людей, пока не будет найдено постоянное решение, кажется полностью оправданным, и Мортон предлагает несколько сценариев того, как программа умеренного и временного геоинженерного вмешательства может быть реализована даже в мире, где еще нет идеальной системы общепланетарного управления. Правоведу Дэну Кахану, в свою очередь, удалось развеять миф, что осведомленность о методах геоинженерии создает моральный риск; напротив, получив такую информацию, люди начинают больше задумываться о глобальном потеплении и избавляются от предрассудков, навязанных политической идеологией[451].

~

Несмотря на полувековую панику, человечество не движется неумолимо к экологическому самоубийству. Страх нехватки природных ресурсов не имеет под собой оснований, как и мизантропический экологизм, который видит в людях гнусных осквернителей девственной планеты. Просвещенный экологизм признает, что людям нужно использовать энергию для избавления от нищеты, на которую их обрекли энтропия и эволюция. Он ищет решения, как это делать, причиняя наименьший вред планете и ее обитателям. История показывает, что этот современный, прагматичный и гуманный подход может сработать. По мере того как мир становится богаче и технологичней, он дематериализуется, декарбонизируется и уплотняется, спасая тем самым территории и биологические виды. Становясь богаче и образованней, люди все больше беспокоятся об окружающей среде, придумывают все новые способы ее сохранить и готовы все больше за них платить. Во многом окружающая среда уже сейчас наверстывает упущенное, и это придает нам решимости в борьбе с несомненно серьезными остающимися проблемами.

Первая из них – это выбросы парниковых газов и та угроза опасного изменения климата, которую они создают. Люди иногда интересуются моим мнением, примет ли человечество вызов или опустит руки, позволив случиться катастрофе. Я всегда отвечаю, что мы примем этот вызов, но тут важно понимать природу моего оптимизма. Экономист Пол Ромер различает самодовольный оптимизм – ощущения ребенка, ожидающего подарков рождественским утром, – и обусловленный оптимизм, как у ребенка, который мечтает о доме на дереве и осознает, что он сможет его построить, если найдет доски и гвозди, а потом убедит помочь других детей[452]. В отношении изменения климата нельзя быть самодовольно оптимистичными, но обусловленный оптимизм тут уместен. В нашем распоряжении есть некоторые реально осуществимые способы предотвратить урон, и мы знаем, как разработать новые. Эти проблемы поддаются решению. Это не значит, что они решатся сами собой, но это значит, что мы сможем их решить, если продлим действие тех благотворных сил современности, которые помогали нам до сих пор. Среди прочего это общественное процветание, разумно регулируемые рынки, система надгосударственных институтов и инвестиции в науку и технологии.

Глава 11

МИР

Насколько велика инерция прогресса? Может ли он внезапно остановиться или откатиться назад? История насилия дает нам возможность поискать ответ на эти вопросы. В книге «Лучшее в нас» я доказывал, что по состоянию на первое десятилетие XXI века снижались все объективные показатели насилия. Пока я ее писал, рецензенты предупреждали меня, что все может перевернуться с ног на голову еще до того, как первые экземпляры попадут на прилавки. (Людям тогда не давала покоя возможная война – не исключено, что ядерная – между Ираном и либо Израилем, либо США.) Книга увидела свет в 2011 году, и обрушившийся на нас с тех пор поток плохих новостей, кажется, сразу сделал ее неактуальной: тут и гражданская война в Сирии, и зверства «Исламского государства», и терроризм в Западной Европе, и авторитаризм в Восточной Европе, и полицейское насилие в США, и преступления на почве ненависти вкупе с прочими проявлениями расизма и мизогинии со стороны озлобленных популистов по всему Западу.

Однако поверить, что снижение уровня насилия сменилось ростом, нас заставляют все те же когнитивные искажения – эвристика доступности и приоритет негативного, из-за которых нам трудно было принять саму возможность этого снижения. В следующих пяти главах я снова обращусь к цифрам и попробую объективно взглянуть на плохие новости последних лет. Я прослежу историческую динамику отдельных показателей насилия вплоть до сегодняшнего дня, особо упоминая последние данные, которые были доступны мне на момент публикации «Лучшего в нас»[453]. Семь лет – это мгновение для истории, но произошедшие за этот период изменения могут хотя бы приблизительно показать, основывалась ли моя концепция на удачно выбранном моменте или же отражает по-прежнему актуальные тенденции. Что более важно, я постараюсь объяснить эти тенденции с точки зрения глубинных исторических сил, рассмотрев их в контексте всемирного прогресса, который является главным предметом этой книги. (Я также сделаю еще несколько предположений о том, что же это за силы.) Начну я с самой гипертрофированной формы насилия – с войны.

~

На протяжении большей части истории человечества войны были привычным занятием государств, а мир представлял собой не более чем передышку между столкновениями[454]. Это ясно видно на рис. 11–1, где показано, как за последние 500 лет менялась доля времени, которое великие державы того периода проводили в состоянии войны друг с другом. (Великие державы – это государства и империи, влияние которых распространяется за пределы их территории, которые воспринимают друг друга как равных и которые в совокупности контролируют большую часть военного потенциала планеты[455].) Войны между великими державами, в том числе мировые войны, – самая чудовищная форма разрушения, какую смог придумать наш несчастный биологический вид, и на них приходится большая часть жертв всех войн, вместе взятых. Как мы видим, на заре Нового времени великие державы находились в состоянии войны практически постоянно. В наши дни они не воюют вообще никогда: последней такой войной стало противостояние США и Китая в Корее больше шестидесяти лет назад.

РИС. 11–1. Войны великих держав, 1500–2015

Источник: Levy & Thompson 2011, дополнено данными для XXI века. Процент времени, когда великие державы находились в состоянии войны друг с другом, рассчитан для периодов в 25 лет (кроме периода 2000–2015). Стрелка указывает на период 1975–2000 гг., последний, учтенный на рис. 5–12 в Pinker 2011

Зигзагообразный спад распространенности войн между великими державами скрывает две тенденции, которые до недавних пор имели противоположную направленность[456]. В течение последних 450 лет войны с участием великих держав длились все меньше времени и случались все реже. Однако по мере того, как их армии становились все более многочисленными, подготовленными и лучше вооруженными, войны между ними оказывались все более кровопролитными. Кульминацией этого процесса стали две мировые войны – короткие, но немыслимо разрушительные. Только после второй из них все три показателя интенсивности военных действий – частота, длительность и число погибших – пошли на спад одновременно, и на планете наступил период, именуемый «долгим миром».

Дело тут не только в том, что великие державы перестали воевать друг с другом. Война в классическом ее понимании – вооруженный конфликт между регулярными армиями двух суверенных государств – уходит в прошлое[457]. В любой год после 1945-го случалось не более трех таких войн; в большую часть лет с 1989-го – ни одной; после американского вторжения в Ирак в 2003 году они вовсе перестали происходить – это самый долгий период без межгосударственных войн с конца Второй мировой[458]. В наше время столкновения между регулярными армиями уносят десятки жизней, а не сотни тысяч и не миллионы, как это было в полномасштабных войнах между суверенными государствами на протяжении истории. После 2011 года «долгий мир» иногда явно находился под угрозой, в том числе из-за конфликтов между Арменией и Азербайджаном, Россией и Украиной, а также Северной и Южной Кореей, но в каждом из этих случаев стороны делали шаг назад до того, как разгоралась настоящая война. Это, конечно же, не значит, что полномасштабная эскалация вооруженного столкновения невозможна, но мы вправе сделать вывод, что война стала чем-то из ряда вон выходящим, чем-то, чего государства стараются избегать (практически) любой ценой.

География войн также продолжает сужаться. В 2016 году мирное соглашение между правительством Колумбии и марксистской группировкой ФАРК положило конец последнему активному вооруженному конфликту в Западном полушарии и последнему отголоску холодной войны. Эпохальный характер этого события становится ясен, если вспомнить ситуацию всего за несколько десятилетий до того[459]. Как и в Колумбии, левые партизаны воевали тогда с правительствами Гватемалы, Сальвадора и Перу, которых поддерживали США, а в Никарагуа, наоборот, повстанцы-контрас при поддержке США боролись с левым правительством; в общей сложности эти конфликты унесли жизни 650 000 человек[460]. Наступление мира в целом полушарии повторяет процессы в других крупных регионах планеты. Века кровопролития в Западной Европе, кульминацией которых стали две мировые войны, уступили место почти семи десятилетиям мира. Конфликты на Дальнем Востоке и в Юго-Восточной Азии унесли в середине XX века миллионы жизней – во время японской агрессии, гражданской войны в Китае и войн в Корее и Вьетнаме. Теперь же, несмотря на серьезные политические разногласия, в этом регионе практически не регистрируется межгосударственных столкновений.

За малыми исключениями, войны, которые ведутся в мире, теперь сосредоточены на территории от Нигерии до Пакистана, где проживает менее одной шестой части населения планеты. Все это гражданские войны, что, по определению Уппсальской программы данных о конфликтах (Uppsala Conflict Data Program, UCDP), означает вооруженный конфликт между правительством и организованной силой, жертвами которого достоверно становятся от тысячи военных и гражданских лиц в год. В этом вопросе за последние годы было от чего пасть духом. Резкий спад числа гражданских войн после окончания холодной войны (с четырнадцати в 1990-м до четырех в 2007-м) сменился ростом, так что в 2014-м и 2015-м их было одиннадцать, а в 2016-м – двенадцать[461]. Слому тренда в первую очередь поспособствовали радикальные исламистские группировки, которые в 2015 году были одной из сторон конфликта в восьми случаях из одиннадцати; если бы не они, никакого роста числа войн мы бы не наблюдали. Вероятно, не является совпадением и то, что двум из войн 2014 и 2015 годов мы обязаны другой противостоящей Просвещению идеологии – русскому национализму: поддержанные Владимиром Путиным сепаратисты вступили в конфликт с правительством Украины в двух ее областях.

Самая страшная из нынешних войн происходит в Сирии, где правительство Башара Асада при поддержке России и Ирана разрушило свою страну в попытках одолеть разрозненные повстанческие группировки как исламистского, так и светского характера. Именно сирийская война с ее 250 000 жертв к 2016 году (по осторожным подсчетам) в первую очередь объясняет недавний подъем на графике смертности в результате боевых действий по всему миру (рис. 11–2)[462].

Подъем этот тем не менее произошел после шести десятилетий головокружительного падения. В худшие периоды Второй мировой войны в боевых действиях погибало почти 300 человек на 100 000 населения в год; это не отражено на рис. 11–2, потому что иначе график за последующие годы превратился бы в едва различимые морщинки. В послевоенные годы, как мы видим, смертность волнообразно снижалась: локальные пики наблюдались во время Корейской (начало 1950-х, 22 человека), Вьетнамской (с середины 1960-х до середины 1970-х, 9 человек) и Ирано-иракской (середина 1980-х, 5 человек) войн, а в период с 2001 до 2011 года этот показатель колебался на очень низком уровне, никогда не превышая 0,5. В 2014 году он вырос до 1,5, снизившись до 1,2 в 2016-м – последнем году, за который у нас есть данные.

РИС. 11–2. Смертность в результате боевых действий, 1946–2016

Источники: на основании данных Human Security Report Project 2007. 1946–1988: Peace Research Institute of Oslo Battle Deaths Dataset 1946–2008, Lacina & Gleditsch 2005. 1989–2015: UCDP Battle-Related Deaths Dataset version 5.0, Uppsala Conflict Data Program 2017, Melander, Pettersson, & Themnér 2016, обновлено с учетом информации, предоставленной Терезой Петтерссон и Сэмом Таубом из UCDP. Данные о мировом населении: 1950–2016, Бюро переписи населения США; 1946–1949, McEvedy & Jones 1978, с поправками. Стрелка указывает на 2008 год, последний, учтенный на рис. 6–2 в Pinker 2011

Тем, кто следил за новостями в середине 2010-х, могло показаться, что резня в Сирии означала откат всего исторического прогресса последних десятилетий. Однако они забывают, сколько гражданских войн без особых фанфар завершились начиная с 2009 года (в Анголе, Чаде, Индии, Иране, Перу и на Шри-Ланке) и какое огромное число жизней уносили гражданские войны недавнего прошлого, в том числе в Индокитае (1946–1954 гг., 500 000 погибших), Индии (1946–1948 гг., миллион погибших), Китае (1946–1950 гг., миллион погибших), Судане (1956–1972 гг., 500 000 погибших, и 1983–2002 гг., миллион погибших), Уганде (1971–1978 гг., 500 000 погибших), Эфиопии (1974–1991 гг., 750 000 погибших), Анголе (1975–2002 гг., миллион погибших) и Мозамбике (1981–1992 гг., 500 000 погибших)[463].

Жуткие кадры с отчаявшимися беженцами из охваченной войной Сирии, многие из которых любой ценой пытаются найти пристанище в Европе, породили убеждение, будто в мире сейчас больше беженцев, чем когда-либо в истории. Но это еще один симптом исторической амнезии и эвристики доступности. Политолог Джошуа Голдстейн указывает, что четыре миллиона сирийских беженцев – это куда меньше, чем десять миллионов человек, ставших беженцами в результате войны за независимость Бангладеш 1971 года, четырнадцать миллионов человек, ставших беженцами в результате раздела Индии в 1947 году, и шестьдесят миллионов человек, ставших беженцами в результате Второй мировой войны в одной только Европе, притом что в эти эпохи население мира было в разы меньше нынешнего. Такая статистика несчастий ни в коем случае не обесценивает жуткие страдания сегодняшних жертв. Она помогает нам с должным почтением отнестись к страданиям жертв вчерашних и заставляет сильных мира сего действовать в интересах потерпевших на основании верных представлений о происходящем. В частности, эти данные не позволяют им сделать опасный вывод о «мире в состоянии войны», чреватый отказом от системы надгосударственных институтов или возвратом к мифической «стабильности» времен холодной войны. Голдстейн пишет:

Проблема не в мире, проблема в Сирии… Подходы и практики, которые положили конец войнам в других странах, могут при определенном напряжении сил и ума положить конец войнам в Южном Судане, в Йемене и, возможно, даже в Сирии[464].

Массовое убийство мирного населения, известное как геноцид, демоцид или одностороннее насилие, по количеству жертв может быть сравнимо с войнами и часто с ними связано. По свидетельству историков Фрэнка Чока и Курта Йонассона, «геноцид случался во всех регионах мира во все периоды истории»[465]. Во время Второй мировой войны десятки миллионов мирных жителей были уничтожены по приказу Гитлера, Сталина и властей императорской Японии, а также погибли в результате преднамеренных бомбардировок гражданских объектов авиацией всех стран-участниц (дважды при помощи атомного оружия); в точке максимума показатель такой смертности достигал 350 на 100 000 человек в год[466]. Однако вопреки утверждению, что «Холокост ничему нас не научил», за весь послевоенный период мир не знал ничего похожего на кровопролитие 1940-х годов. Как свидетельствуют два набора данных, представленные на рис. 11–3, после Второй мировой уровень смертности из-за случаев геноцида, несмотря на наличие множества локальных пиков, в целом круто шел вниз.

РИС. 11–3. Смертность в результате геноцида, 1956–2016

Источники: Political Instability Task Force (PITF) State Failure Problem Set, 1955–2008, Marshall, Gurr, & Harff 2009; Center for Systemic Peace 2015. Метод подсчета описан в Pinker 2011, p. 338. Uppsala Conflict Data Program (UCDP), 1989–2016: Набор данных UCDP об одностороннем насилии, версия 2.5–2016, Melander, Pettersson, & Themnér 2016, Uppsala Conflict Data Program 2017, оценки для «высокого уровня смертности», обновленные с учетом информации, предоставленной Сэмом Таубом из UCDP, даны как пропорция к населению Земли по данным Бюро переписи населения США. Стрелка указывает на 2008 год, последний, учтенный на рис. 6–8 в Pinker 2011

Пики этого графика соответствуют массовым убийствам во время антикоммунистических репрессий в Индонезии (1965–1966 гг., 700 000 погибших), «культурной революции» в Китае (1966–1975 гг., 600 000 погибших), противостояния тутси и хуту в Бурунди (1965–1973 гг., 140 000 погибших), Войны за независимость Бангладеш (1971 г., 1,7 млн погибших), противостояния Севера и Юга Судана (1956–1972 гг., 500 000 погибших), правления Иди Амина в Уганде (1972–1979 гг., 150 000 погибших), правления Пол Пота в Камбодже (1975–1979 гг., 2,5 млн погибших), войны во Вьетнаме (1965–1975 гг., 500 000 погибших), а также относительно недавних этнических чисток в Боснии (1992–1995 гг., 225 000 погибших), Руанде (1994 г., 700 000 погибших) и Дарфуре (2003–2008 гг., 373 000 погибших)[467]. Едва заметный подъем в период с 2014 до 2016 года – это в том числе и те зверства, которые создают у нас впечатление, будто мы живем во времена нового всплеска насилия: как минимум 4500 езидов, христиан и шиитов, убитых ИГИЛ, 5000 жертв организации «Боко харам» в Нигерии, Камеруне и Чаде и 1750 человек, убитых мусульманскими и христианскими группировками в Центрально-Африканской республике[468]. Поскольку речь идет об убийствах невинных людей, язык не поворачивается сказать «к счастью», но цифры за XXI век во много раз ниже показателей предшествующих десятилетий.

Конечно же, никакой набор данных не может напрямую свидетельствовать о реальном риске военного конфликта. Историческая статистика особенно мало пригодна для оценки вероятности развязывания хотя и редких, но невероятно разрушительных войн[469]. Чтобы использовать имеющуюся скудную информацию в мире, где история случается лишь однажды, нам нужно подкрепить цифры знанием о том, что становится причиной войн, – ведь, как гласит девиз ЮНЕСКО, «мысли о войне возникают в умах людей». В самом деле, отход от войны заключается не только в снижении числа войн и жертв вооруженных конфликтов; о нем свидетельствует и степень готовности стран к военным действиям. За последние десятилетия снизились распространенность всеобщей воинской повинности, численность вооруженных сил и уровень расходов стран мира на военные нужды в процентах от ВВП[470]. Важнее всего, однако, то, что серьезные изменения произошли в умах людей.

~

Как же это случилось? В эпохи рационализма и Просвещения войну порицали среди прочих Паскаль, Свифт, Вольтер, Сэмюэл Джонсон и квакеры. Тогда же впервые прозвучали практические предложения, как можно сократить или даже вовсе прекратить войны, в частности в знаменитом трактате Канта «К вечному миру»[471]. Постепенным распространением этих идей некоторые авторы объясняют снижение числа войн между великими державами на протяжении XVIII и XIX веков, а также несколько долгих периодов мира в те же годы[472]. Однако систематически способствующие миру силы, о которых писали Кант и другие, начали действовать лишь после Второй мировой войны.

Как мы уже видели в главе 1, многие мыслители Просвещения были сторонниками теории «доброй торговли», в соответствии с которой международный товарообмен должен сделать войну менее привлекательной. И действительно, с тех пор как в послевоенную эпоху доля торговли в ВВП начала резко расти, количественный анализ неизменно подтверждает, что страны, которые при прочих равных условиях связывают более тесные торговые отношения, с меньшей вероятностью начинают воевать друг с другом[473].

Другая идея Просвещения – это теория, что демократическая форма правления позволяет держать в узде жадных до славы лидеров, готовых втягивать свои страны в бессмысленные войны. Начиная с 1970-х годов и все чаще после падения Берлинской стены в 1989-м все большее число стран решаются попробовать демократию (глава 14). И хотя категоричное утверждение, что история пока не знала войны между двумя демократическими государствами, является весьма сомнительным, факты подтверждают обусловленную версию теории демократического мира, согласно которой чем ближе две страны к демократическому строю, тем меньше вероятность их столкновения в военном конфликте[474].

«Долгому миру» отчасти способствовал и политический реализм. Во времена холодной войны разрушительная мощь американской и советской армий (даже без учета их ядерного арсенала) заставляла сверхдержавы дважды подумать, прежде чем вступить в открытое противостояние на поле боя, так что этого, к удивлению и облегчению всего мира, так и не произошло[475].

И все же самым важным нововведением в системе международных отношений стала идея, которую в наше время редко оценивают по достоинству: война незаконна. На протяжении большей части истории дело обстояло совсем не так. Война была продолжением политики другими средствами, и все трофеи доставались тому, кто оказывался сильней. Если одна страна считала, что другая поступила по отношению к ней неправильно, она объявляла ей войну, завоевывала некую территорию в качестве компенсации и была уверена, что остальной мир признает этот захват законным. Аризона, Калифорния, Колорадо, Невада, Нью-Мексико и Юта являются частью США по одной причине: в 1846 году американцы отвоевали их у Мексики в ходе войны, начатой из-за невыплаты долгов. Сегодня такого случиться не может: государства мира взяли на себя обязательство не вступать в войны иначе как в целях самообороны или с одобрения Совета безопасности ООН. Государства теперь бессмертны, их границы не подлежат пересмотру, а любая страна, которая решится на завоевательную войну, может ожидать от остальных бурного негодования, а никак не попустительства.

Правоведы Уна Хэтэуэй и Скотт Шапиро считают, что именно объявление войны незаконной стало основной причиной «долгого мира». Идею, что страны должны поставить войну вне закона, в 1795 году выдвинул Кант. Форму международного соглашения она впервые приняла при подписании многократно осмеянного Парижского пакта 1928 года, также известного как пакт Бриана – Келлога, но по-настоящему влиятельной стала только после учреждения ООН в 1945 году. С тех пор к соблюдению запрета на завоевательную войну несколько раз приходилось принуждать посредством силового вмешательства, как в 1990–1991 годах, когда международная коалиция предотвратила аннексию Ираком Кувейта. Но куда чаще этот запрет действует как моральная норма – «цивилизованные страны просто не ведут войн» – и подкрепляется экономическими санкциями и символическими наказаниями. Эти меры достаточно эффективны, пока государства дорожат своим положением в международном сообществе, и именно поэтому нам следует ценить и укреплять это сообщество, которому сейчас угрожает популистская риторика националистов[476].

Разумеется, эта норма соблюдается не всегда – последним примером такого нарушения служит российская аннексия Крыма в 2014 году. Это как будто подтверждает скептическую точку зрения, согласно которой до создания мирового правительства международное право бессильно и кто угодно может насмехаться над ним безнаказанно. Хэтэуэй и Шапиро отвечают, что законы точно так же нарушаются и внутри стран, в диапазоне от неправильной парковки до убийства; тем не менее неидеально соблюдаемые законы лучше, чем полное беззаконие. Они подсчитали, что за век, предшествовавший заключению Парижского пакта об отказе от войны, в год в среднем случалось одиннадцать аннексий масштаба Крыма и большинство из них были вполне удачными. Но буквально каждый гектар земли, захваченный после 1928 года, был возвращен государству, его потерявшему. Фрэнк Келлог и Аристид Бриан (госсекретарь США и министр иностранных дел Франции), похоже, смеются последними.

Хэтэуэй и Шапиро отмечают, что объявление межгосударственных войн незаконными имело и свои минусы. Освободив завоеванные когда-то колонии, европейские страны оставили после себя слабые государства с нечеткими границами и без общепризнанных преемников своей власти. В этих странах часто разгорались гражданские войны и межобщинные конфликты. По новому международному праву они больше не могли стать объектом законного завоевания со стороны государств с более эффективной политической системой, так что годами и даже десятилетиями оставались в состоянии полуанархии.

Тем не менее снижение числа межгосударственных войн служит свидетельством колоссального прогресса. В гражданских войнах погибает меньше людей, чем в межгосударственных, и с конца 1980-х годов число гражданских войн тоже пошло на спад[477]. С момента окончания холодной войны великие державы больше интересует не то, кто победит в гражданской войне, но как положить ей конец, и они поддерживают миротворческие усилия ООН и прочих международных сил, которые встают между враждующими сторонами и зачастую в самом деле творят мир[478]. К тому же чем богаче становятся страны, тем меньше они подвержены риску гражданской войны. Их правительства могут себе позволить обеспечивать население здравоохранением, образованием и охраной порядка, что в глазах граждан дает им преимущество по сравнению с противником, благодаря чему они возвращают контроль над периферийными районами, где обычно закрепляются полевые командиры, преступные синдикаты и партизанские отряды (чаще всего это одни и те же люди)[479]. А поскольку многие войны начинаются из-за взаимного страха, что, если одна сторона не нанесет превентивного удара, ее уничтожит превентивный удар другой стороны (в теории игр этот сценарий называется дилеммой безопасности, или гоббсовой ловушкой), установление мира в регионе, какими бы ни были первоначальные причины этого мира, само по себе способствует его дальнейшему укреплению. (Верно и обратное: войны могут быть заразными[480].) Все это помогает объяснить сужение географии войны, в результате которого мир сейчас воцарился в большинстве регионов планеты.

~

Частота войн снизилась не только благодаря новым идеям и политическим мерам, но и благодаря пересмотру ценностей. Способствующие миру силы, которые мы рассматривали до сих пор, в некотором смысле имеют технический характер: благодаря им чаша весов может склониться в пользу мира, если этого мира хотят люди. Как минимум с 1960-х годов, эпохи фолк-рока и Вудстока, идея безоговорочной нравственной ценности мира стала для граждан западных стран чем-то само собой разумеющимся. Любое военное вмешательство последующих лет объяснялось там как достойное сожаления, но необходимое для предотвращения еще большего насилия. Однако еще совсем недавно как раз война обладала нравственной ценностью. Война считалась делом достойным, вдохновляющим, высокодуховным, мужественным, благородным, героическим, самоотверженным – лучшим средством от женственной слабости, эгоизма, потребительства и гедонизма впавшего в ничтожество буржуазного общества[481].

Сегодня сама мысль, что убивать и калечить людей, разрушать дороги, мосты, фермы, жилища, школы и больницы – безусловно благородное занятие, кажется нам бредом сумасшедшего. Но в период контрпросвещения XIX века считалось именно так. Романтический милитаризм становился все более популярным не только среди офицеров в остроконечных касках, но и среди творцов и интеллектуалов. Война «расширяет умственный горизонт народа, возвышает его чувства»[482], писал Алексис де Токвиль. Война – это «сама жизнь», говорил Эмиль Золя. «Война есть основа всех искусств… [и] всех возвышенных добродетелей и способностей человека»[483], – утверждал Джон Рёскин[484].

Романтический милитаризм часто шел рука об руку с романтическим национализмом, который восхвалял язык, культуру, родину и расовые корни этноса – кровь и почву, провозглашая, что священное предназначение нации состоит в достижении этнической чистоты ее суверенного государства[485]. Такой национализм зиждился на туманной вере, будто ожесточенная борьба – это выражение жизненной силы природы (с ее «окровавленными клыками и когтями», как писал Теннисон) и двигатель прогресса человечества. (Мыслители Просвещения, напротив, видели двигатель прогресса в решении проблем.) Наделение борьбы высшей ценностью было созвучно диалектической теории Георга Вильгельма Фридриха Гегеля, согласно которой исторические силы обеспечивают создание совершенного государства-нации: войны необходимы, писал Гегель, «поскольку они защищают нравственное здоровье народов от привыкания и окостенения»[486]. Маркс приспособил эту идею к экономике и предсказал, что к коммунистической утопии может привести только череда кровавых классовых конфликтов[487].

Но, пожалуй, больше всего распространению романтического милитаризма способствовало упадничество – отторжение, которое вызывала у интеллектуалов сама мысль, что обычные люди, судя по всему, наслаждаются жизнью в мире и процветании[488]. Культурный пессимизм особенно глубоко укоренился в Германии под влиянием Шопенгауэра, Ницше, Якоба Буркхардта, Георга Зиммеля и особенно Освальда Шпенглера, автора труда «Закат Европы» (Der Untergang des Abendlandes, 1918–1923), к идеям которого мы еще вернемся в главе 23. По сей день историки Первой мировой войны озадачены вопросом, почему Англия и Германия, две такие похожие – западные, христианские, промышленно развитые, богатые – страны, ввязались в это бессмысленное побоище. Причин тут много, и они тесно переплетены между собой, но, если говорить об идеологии, немцы до Первой мировой, как отмечает Артур Херман, «видели себя вне европейской или западной цивилизации»[489]. В особенности они верили, что отважно сопротивляются натиску либеральной, демократической, коммерческой культуры, которая со времен Просвещения высасывала жизненные соки из Запада при пособничестве Британии и США. Лишь в результате искупительного катаклизма, думали многие, из праха может возникнуть новый героический порядок. Желанного катаклизма они дождались. После второго катаклизма, еще более кошмарного, война наконец лишилась своего романтического ореола и мир стал открыто декларируемой целью всех западных и международных институтов. Мы начали больше дорожить человеческой жизнью, тогда как слава, честь, превосходство, мужественность, героизм и прочие признаки избытка тестостерона потеряли свою ценность.

Многие отказываются верить, что движение к миру, пускай даже неустойчивому, в принципе возможно. Человеческой природе, утверждают они, свойственна ненасытная жажда завоеваний. (И не только человеческой; некоторые комментаторы проецируют манию величия самцов вида Homo sapiens на любую форму разума и предостерегают нас от поиска внеземной жизни, дабы более развитые инопланетяне не обнаружили нас и не захватили нашу планету.) Джон и Йоко, может, и написали пару неплохих песен о мире без войны, но в реальности этот образ безнадежно наивен.

На самом же деле совсем не исключено, что война – это лишь очередное препятствие, которое просвещенный вид способен научиться преодолевать, как он преодолевает эпидемии, голод и бедность. Хотя в краткосрочной перспективе завоевание может казаться неплохой идеей, в итоге всегда лучше придумать, как получить желаемое без разрушительного конфликта и присущего милитаризму риска, – ведь если ты представляешь угрозу для окружающих, ты побуждаешь их напасть первыми. В конечном счете мир, где все стороны отказались от войны, выгоден для каждого. А изобретения вроде торговли, демократии, экономического развития, миротворческих сил и международного права – это инструменты, которые помогают нам строить такой мир.

Глава 12

Безопасность

Тело человека – хрупкая вещь. Даже когда люди справляются с тем, чтобы оставаться сытыми, активными и не зараженными никакими патогенами, они уязвимы перед «тысячью лишений, присущих телу»[490]. Наши предки были легкой добычей для хищников вроде крокодилов или крупных кошек. Они гибли из-за яда змей, пауков, насекомых, улиток и лягушек. Будучи всеядными, они могли отравиться токсичными ингредиентами своего обширного рациона, который включал рыбу, бобы, коренья, семена и грибы. Карабкаясь на деревья в поисках фруктов и меда, они рисковали устремиться к земле с ускорением 9,8 метра в секунду, подчиняясь закону всемирного тяготения. Если они забредали слишком глубоко в реку или озеро, вода могла лишить их доступа к кислороду. Они экспериментировали с огнем и иногда сгорали. Они становились жертвами злого умысла: любое приспособление, способное поразить животное, может убить и человека.

Сегодня людей редко съедают, но от укусов змей каждый год погибают десятки тысяч, да и другие опасности продолжают убивать нас в огромных количествах[491]. Несчастные случаи – четвертая по значению причина смерти в США, после болезней сердца и сосудов, рака и респираторных заболеваний. В мире в целом травмы – причина каждой десятой смерти, что превышает смертность от СПИДа, малярии и туберкулеза, вместе взятых; на травмы приходится 11 из каждых 100 лет жизни, потерянных в результате смерти или инвалидности[492]. Насилие со стороны частных лиц тоже собирает свою печальную жатву: оно входит в пятерку основных опасностей, угрожающих молодым жителям США и населению всех возрастов в Латинской Америке и Африке к югу от Сахары[493].

Люди издавна задумывались о возможных источниках опасности и о том, как ее избежать. В иудейских религиозных обрядах есть особенно трогательный момент – молитва, которую читают перед открытым ковчегом святыни в Дни раскаяния:

В Новолетие запишут их, а в пост Судного дня печать поставят на них… Кто будет жив, и кто умрет; кто в свой срок, и кто не в свой срок; кто в воде, и кто в огне, кто от меча, и кто от зверя, кто от голода, и кто от жажды, кто от землетрясения, и кто от мора, кто будет удушен, и кто побит камнями… Но раскаяние, и молитва, и добрые дела смягчают жестокость приговора[494].

К счастью, сегодня наше понимание причин смертельных исходов продвинулось дальше представлений о божественном предначертании, а доступные нам средства их предотвращения стали понадежнее раскаяния, молитвы и добрых дел. Человеческий гений веками стремился одолеть основные угрозы жизни, в том числе и все перечисленные в молитве, так что мы с вами живем в самый безопасный период нашей истории.

В предыдущих главах мы узнали, как когнитивные искажения и морализм побуждают нас проклинать настоящее и идеализировать прошлое. В этой мы увидим, как еще они маскируют наш прогресс. Хотя травмы со смертельным исходом – одна из основных угроз жизни человека, из снижения их числа сложно сделать сенсацию. Изобретатель отбойника для автострад не получил Нобелевской премии, а люди, разработавшие более понятные инструкции по применению лекарств, не удостоились никаких наград в области защиты прав человека. И тем не менее человечество многим обязано таким не оцененным по достоинству достижениям, в десятки раз сократившим смертность от всех видов травматизма.

~

Кто от меча. Давайте начнем с травм, избавиться от которых сложнее всего именно потому, что они не случайны, – с убийств. Везде и всегда (за исключением периодов двух мировых войн) от рук убийц гибло больше людей, чем на полях сражений[495]. В богатом на войны 2015 году это соотношение было 4,5 к 1; обычно же оно составляет 10 к 1 и выше. В прошлом убийства представляли собой еще более распространенную угрозу. В средневековой Европе феодалы вырезали крепостных своих врагов, аристократы и их приспешники дрались на дуэлях, разбойники и бандиты с большой дороги убивали ограбленных, а простые люди из-за мелких обид кидались друг на друга с ножами прямо за обеденным столом[496].

Однако в ходе масштабного исторического сдвига, который немецкий социолог Норберт Элиас назвал «процессом цивилизации», жители Западной Европы примерно с XIV века начали разрешать свои споры менее жестокими способами[497]. Элиас видит причину этих перемен в формировании из средневекового лоскутного одеяла графств и герцогств централизованных королевств: «королевский мир» пресекал распри, разбой и феодальную вольницу. Позже, в XIX веке, профессионализация борьбы с преступностью зашла еще дальше благодаря возникновению муниципальных полиций и системы состязательного судопроизводства. На протяжении этих веков в Европе возникла и инфраструктура дальней торговли, как материальная – в виде более совершенных дорог и средств передвижения, так и финансовая – в виде системы денежного оборота и сделок. Добрая торговля разрасталась, и чистый грабеж – игра с нулевой суммой – уступил место обмену товарами и услугами – игре с положительной суммой. Люди оказывались все крепче связаны друг с другом коммерческими и профессиональными обязательствами, которые регулировались законами и прочими формальными правилами. Поведенческие нормы сдвинулись от брутальной культуры чести, требующей реагировать на оскорбление насилием, к джентльменской культуре достоинства, где статус зарабатывался демонстрацией порядочности и самообладания.

Специалист по исторической криминологии Мануэль Айснер собрал массив данных об убийствах в Европе, подтвердивший гипотезу, обнародованную Элиасом в 1939 году[498]. (Уровень убийств – самый надежный показатель частоты насильственных преступлений: труп в любом случае трудно не заметить. Кроме того, уровень убийств хорошо коррелирует с уровнем других насильственных преступлений – грабежей, причинений телесных повреждений и изнасилований.) Айснер доказывает, что гипотеза Элиаса в целом верна, причем не только для Европы. Как только некое правительство вводит в пограничном регионе верховенство права и побуждает местное население интегрироваться в основанное на торговле общество, уровень насилия падает. На рис. 12–1 я привожу данные Айснера, касающиеся Англии, Нидерландов и Италии, присовокупив к ним свежие сведения вплоть до 2012 года; тенденции в других западноевропейских странах мало от них отличаются. Я составил аналогичные графики и для некоторых регионов Северной Америки, куда закон и порядок пришли много позже: Новой Англии, юго-западных штатов США (так называемого «Дикого Запада») и Мексики, которая известна своим насилием и сегодня, но была гораздо опаснее в прошлом.

Вводя концепцию прогресса, я отметил, что ни одну прогрессивную тенденцию нельзя считать необратимой, и уровень насильственных преступлений – хорошая тому иллюстрация. Начиная с 1960-х годов западные демократии пережили бум межличностного насилия, сведший на нет сто лет прогресса[499]. Наиболее значительным он был в США, где уровень убийств взлетел в два с половиной раза. Американская политическая жизнь и условия существования в городах страны полностью изменились из-за распространенного (и отчасти обоснованного) страха преступности. Однако это отступление прогресса преподносит нам уроки, касающиеся самой его природы.

На протяжении всех десятилетий разгула преступности эксперты постоянно заявляли, что ничего с нею поделать невозможно. Преступность, мол, вплетена в ткань жестокого американского общества, и ее нельзя поставить под контроль, не решив коренных проблем расизма, бедности и неравенства. Этот вид исторического пессимизма можно назвать «коренизмом» (root-causism): он сводится к псевдоглубокомысленной идее, что любой социальный недуг – симптом некой глубинной нравственной болезни и его невозможно лечить отдельно, не воздействуя на коренные причины[500]. Беда с коренизмом не в том, что проблемы реального мира просты, а скорее в обратном: они еще сложнее, чем предполагает типичная теория коренной причины, особенно теория, основанная не на цифрах, а на морализаторстве. Часто они настолько сложны, что снятие симптома может быть наилучшим подходом к той или иной проблеме, потому что оно не требует понимания всех хитросплетений реальных причин. И более того, выяснив, какие именно меры снимают симптом, мы можем проверить нашу гипотезу о самих его причинах, вместо того чтобы просто принимать ее на веру.

РИС. 12–1. Смертность в результате убийств, Западная Европа, США и Мексика, 1300–2015

Источники: Англия, Нидерланды и Бельгия, Италия, 1300–1994: Eisner 2003, представлено на графике 3–3 в Pinker 2011. Англия, 2000–2014: Бюро национальной статистики Великобритании. Италия и Нидерланды, 2010–2012: United Nations Office on Drugs and Crime 2014. Новая Англия (Новая Англия, только белые, 1636–1790; Вермонт и Нью-Гемпшир, 1780–1890): Roth 2009, представлено на графике 3–13 в Pinker 2011. Юго-западные штаты США (Аризона, Невада и Нью-Мексико), 1850 и 1914: Roth 2009, представлено на графике 3–16 в Pinker 2011; 2006 и 2014: Общие криминальные сводки ФБР. Мексика: Карлос Вилалта, личное сообщение, данные исходно из Instituto Nacional de Estadística y Geografía 2016 и Botello 2016, усреднены по десятилетиям до 2010 г.

Если говорить конкретно о взрыве преступности 1960-х годов, даже общеизвестных фактов достаточно, чтобы опровергнуть теорию коренной причины. Это было десятилетие укрепления гражданских прав и экономического бума: влияние расизма резко падало (глава 15), а низкие уровни неравенства и безработицы тех лет вызывают сегодня ностальгию[501]. 1930-е, напротив, были десятилетием Великой депрессии, дискриминационных законов Джима Кроу и ежемесячных линчеваний, но общий уровень насильственных преступлений резко снижался. Теория коренной причины была окончательно искоренена, когда события приняли абсолютно неожиданный для всех оборот. С 1992 года уровень убийств в США быстро падал, несмотря на усиливающееся неравенство, а в годы Великой рецессии, начавшейся в 2007 году, этот процесс зашел еще дальше (рис. 12–2)[502]. В Англии, Канаде и большинстве других промышленно развитых стран в последние два десятилетия также отмечается снижение уровня убийств. (В Венесуэле же, напротив, за годы правления режима Чавеса и Мадуро неравенство сократилось, а уровень убийств резко повысился[503].) Хотя данные для мира в целом доступны только для нового тысячелетия и включают в себя грубые оценки, касающиеся стран, статистика по которым полностью отсутствует, похоже, что и тут наблюдается та же картина: с 8,8 убийств на 100 000 человек в 2000 году до 6,2 в 2012-м. Это значит, что сегодня живы 180 000 человек, которые должны были быть убиты только за прошлый год, если бы число убийств в мире сохранялось на уровне двенадцатилетней давности[504].

РИС. 12–2. Смертность в результате убийств, 1967–2015

Источники: США: Общие криминальные сводки ФБР, https://ucr.fbi.gov/, и Federal Bureau of Investigation 2016a. Англия (в том числе Уэльс): Office for National statistics 2017. Мир, 2000: Krug et al. 2002. Мир, 2003–2011: United Nations Economic and Social Council 2014, fig. 1; проценты были пересчитаны в смертность путем определения уровня 2012 года в 6,2 – оценка из United Nations Office on Drugs and Crime 2014, p. 12. Стрелки указывают на последние годы, учтенные в Pinker 2011 для мира в целом (2004, fig. 3–9), США (2009, fig. 3–18) и Англии (2009, fig. 3–19)

Насильственные преступления – проблема, которую можно решить. Вероятно, нам никогда не удастся снизить число убийств в мире до уровня Кувейта (0,4 на 100 000 человек в год), Исландии (0,3) или Сингапура (0,2), не говоря уже об абсолютном нуле[505]. Но в 2014 году Айснер, проконсультировавшись с ВОЗ, предложил поставить целью снижение уровня убийств в мире на 50 % за 30 лет[506]. Цель эта не утопичная, а реалистичная; такой вывод можно сделать, исходя из двух особенностей статистики убийств.

Во-первых, распределение убийств отличается очень большой неравномерностью на каждом уровне детализации. Уровень убийств в самых опасных странах в несколько сотен раз выше, чем в самых безопасных: в Гондурасе он составляет 90,4 убийства на 100 000 жителей в год, в Венесуэле 53,7, в Сальвадоре 41,2, на Ямайке 39,3, в Лесото 38 и в Южной Африке 31[507]. Половина всех убийств на планете совершается всего в 23 странах, где проживает десятая часть человечества, а четверть всех убийств – в четырех: в Бразилии (25,2), Колумбии (25,9), Мексике (12,9) и Венесуэле. (При этом два смертельно опасных региона – север Латинской Америки и юг Африки – не совпадают с зоной основных военных действий, которая тянется от Нигерии через Ближний Восток к Пакистану.) Неравномерность сохраняется и на более мелком масштабе. Внутри этих стран большая часть убийств концентрируется в нескольких городах, таких как Каракас (120) в Венесуэле и Сан-Педро-Сула (187) в Гондурасе. Внутри городов убийства сосредоточены в нескольких районах, внутри районов – в нескольких кварталах, а внутри этих кварталов большая часть убийств совершается руками всего нескольких человек[508]. В моем родном Бостоне 70 % перестрелок происходит на 5 % территории города и в половине из них замешан всего 1 % молодежи[509].

Еще один фактор, позволяющий надеяться на достижение «цели 30–50», очевиден из рис. 12–2: высокий уровень убийств можно очень быстро снизить. Самая неспокойная из богатых демократических стран, США, снизила уровень убийств почти вполовину всего за 9 лет; их число в Нью-Йорке в те же годы снизилось еще резче, примерно на 75 %[510]. Странам, еще более известным высоким уровнем насилия, тоже довелось пережить быстрое его снижение: среди них Россия (с 19 на 100 000 в 2004 году до 9,2 в 2012-м), Южная Африка (с 60 в 1995 году до 31 в 2012-м) и Колумбия (с 79,3 в 1991 году до 25,9 в 2015-м)[511]. В 67 из 88 стран, для которых доступны надежные данные, в последние 15 лет наблюдается снижение уровня убийств[512]. Те же страны, которым не повезло (большинство из них расположены в Латинской Америке), страдают от его ужасающего роста, но и там, если руководство городов и регионов ставит перед собой задачу уменьшить размах кровопролития, это им часто удается[513]. Рис. 12–1 показывает, что Мексика, пережив всплеск насилия с 2007 до 2011 года (полностью по вине организованной преступности), теперь (в 2014 году) вкушает плоды его обратного снижения, в том числе падения числа убийств в печально известном Хуаресе почти на 90 % в период с 2010 до 2012 года[514]. В Боготе и Медельине спад составил 4/5 за два десятилетия, а в Сан-Паулу и фавелах Рио-де-Жанейро – 2/3[515]. Даже в мировой столице убийств, городе Сан-Педро-Сула, уровень насильственных смертей удалось снизить на 62 % всего за два года[516].

Если связать воедино неравномерное распределение насильственных преступлений и доказанную возможность быстрого снижения высокого уровня такой преступности, математика становится очевидной: снижение на 50 % за 30 лет – не только выполнимая, но и довольно скромная задача[517]. И это не какой-то там статистический трюк. Моральная ценность чисел заключается в том, что они приписывают равную ценность жизни каждого, и меры, направленные на снижение самых высоких показателей, предотвращают максимальный объем человеческого несчастья.

Неравномерное распределение насильственных преступлений будто красным лазерным лучом указывает на оптимальный способ снизить их уровень[518]. Забудьте о коренных причинах. Думайте о симптомах – о кварталах и личностях, ответственных за наибольшую долю насилия, – и боритесь с подпитывающими насилие или делающими его возможным факторами.

Прежде всего это касается правоохранительной системы. Еще в XVII веке Томас Гоббс доказывал, что в зонах анархии насилие неизбежно[519]. Причина не в том, что каждый там желает поживиться за чужой счет; в отсутствие правительства насилие порождает насилие. Всего несколько потенциальных хищников, которые шныряют по округе или могут оказаться рядом без предупреждения, заставляют остальных вести себя воинственно с целью сдерживания. Такое сдерживание убедительно, только когда люди демонстрируют свою решимость, мстя за каждое оскорбление и карая любое нападение, не считаясь с ценой. Эта «гоббсова ловушка», как ее иногда называют, с легкостью запускает цикл вражды и вендетты: ты должен быть как минимум таким же жестоким, как твои враги, иначе они вытрут о тебя ноги. Крупнейшая категория убийств и одновременно та, чье абсолютное значение сильнее всего варьируется во времени и пространстве, – это последствия конфликтов между малознакомыми молодыми мужчинами по поводу территории, репутации или мести. Незаинтересованная третья сторона с монополией на законное применение силы, а именно государство с его полицией и судами, может прекратить этот цикл в зародыше. Оно не только подавляет агрессора угрозой наказания, но и заверяет всех остальных, что агрессор не получит от нападения никакой выгоды, и таким образом освобождает их от необходимости защищать себя с помощью насилия.

Самое явное доказательство важной роли правоохранительной системы можно обнаружить, изучая запредельный уровень насилия там, где такая система рудиментарна, например в регионах и периодах, соответствующих левой верхней части рис. 12–1. Не менее убедительно и то, что случается, когда полиция объявляет забастовку: взрыв вандализма и самоуправства[520]. Но преступность может вырасти и в случае, если правоохранительная система попросту неэффективна – настолько беспомощна, коррумпирована или перегружена, что становится понятно: нарушать закон можно безнаказанно. Именно такому положению дел мы частично обязаны взлетом преступности в 1960-х годах, когда система не справлялась с многочисленным поколением беби-бумеров, вступившим в самый криминальный возраст; в этом же кроется и причина нынешнего высокого уровня преступности в Латинской Америке[521]. Напротив, усиление полиции и ужесточение уголовных наказаний (хотя оно и привело к явно избыточному росту числа заключенных) в значительной степени объясняет Великий спад преступности 1990-х годов в США[522].

Так как же нам снизить уровень убийств вполовину за три десятилетия? Сам Айснер уместил ответ на этот вопрос в одно предложение: «Действенное верховенство закона, опирающееся на легитимную систему охраны правопорядка, защита потерпевших, скорый и справедливый суд, умеренные наказания и гуманные тюрьмы – вот что критически важно для устойчивого снижения насилия со смертельным исходом»[523]. Прилагательные действенный, легитимный, скорый, справедливый, умеренный и гуманный отличают его совет от риторики «беспощадной борьбы с преступностью», к которой любят прибегать правые политики. Причины этого были изложены Чезаре Беккариа еще двести пятьдесят лет тому назад. Хотя угроза все более жестоких наказаний одновременно и дешево обходится, и приносит эмоциональное удовлетворение, она не особенно эффективна, поскольку злоумышленники воспринимают такие наказания как редкие несчастные случаи. Да, ужасно, ну что ж – таков профессиональный риск. В своих повседневных решениях правонарушители скорее будут учитывать реально неотвратимые, хотя и не такие драконовские наказания.

Похоже, что кроме наличия правоохранительной системы важна и легитимность режима, потому что люди не только сами уважают законную власть, но и учитывают в своих прогнозах вероятность того, что их потенциальные противники тоже будут ее уважать. Айснер и историк Рэндольф Рот отмечают, что преступность часто взлетает до небес в периоды, когда люди испытывают сомнения в своем обществе и государстве, – в качестве примеров тут можно привести Гражданскую войну в США, 1960-е годы и постсоветскую Россию[524].

Выпущенные недавно обзоры мер в области профилактики преступности, как эффективных, так и не работающих, подтверждают правильность рецепта, составленного Айснером. В частности, масштабный метаанализ 2300 исследований, осуществленный социологами Томасом Абтом и Кристофером Уиншипом, дает оценку практически всем стратегиям, планам, программам, проектам, инициативам, вмешательствам, панацеям и ухищрениям, к которым прибегали за последние десятилетия[525]. Ученые пришли к заключению, что самой эффективной тактикой снижения числа насильственных преступлений является прицельное сдерживание. «Нацелиться с лазерной точностью» нужно прежде всего на кварталы, где преступность уже свирепствует вовсю или только недавно поползла вверх. Такие «горячие точки» нужно определять, опираясь на данные, получаемые в режиме реального времени. После этого нужно сфокусироваться на личностях и бандах, терроризирующих население или с готовностью ввязывающихся в криминальные разборки. Принятые меры должны доносить простое и ясное послание о том, какого поведения ожидают власти, к примеру: «Прекратите кровопролитие – и мы вам поможем; продолжите стрелять – мы отправим вас в тюрьму». Чтобы донести это послание и подкрепить намерения конкретными действиями, требуются совместные усилия многих членов сообщества – владельцев магазинов, священников, тренеров, инспекторов по надзору за условно-осужденными и родственников правонарушителей.

Эффективна, похоже, и когнитивно-поведенческая терапия. Суть ее не в анализе детских травм преступника и не в том, чтобы силком заставлять его смотреть тошнотворно жестокие сцены в духе фильма «Заводной апельсин». Это набор протоколов, созданный, чтобы разрушать модели мышления и поведения, толкающие человека на преступления. Смутьяны импульсивны: они хватаются за внезапную возможность украсть или разгромить и набрасываются на людей, которых посчитали помехой, без оглядки на долгосрочные последствия[526]. Такие искушения можно нейтрализовать терапией, обучающей стратегиям самоконтроля. Смутьяны часто склонны мыслить в рамках нарциссических и психопатических схем – считать, к примеру, что они всегда правы и все должны их уважать, что несогласие равно личному оскорблению и что у других людей нет своих чувств и интересов. Окончательно избавить от таких иллюзий невозможно, но научить распознавать и смягчать их вполне реально[527]. Эти молодеческие повадки усиливаются под воздействием культуры чести, а деконструировать их можно в ходе терапии по управлению гневом и при тренировке социальных навыков в рамках психологического консультирования трудных подростков или программ по профилактике повторных правонарушений.

Научатся они контролировать свое поведение или нет, потенциальные злоумышленники в любом случае не попадут в неприятности, если у них больше не будет возможности мгновенно удовлетворить внезапный порыв[528]. Когда все труднее угнать машину, вломится в дом или сбыть ворованное, когда у прохожих в карманах все больше банковских карт и все меньше наличных, когда темные закоулки освещены и увешаны видеокамерами, потенциальные преступники не ищут новых способов реализовать свои низменные позывы. Соблазн быстро проходит, и преступление не совершается. Дешевые товары массового потребления – еще одно достижение, превратившее слабовольных правонарушителей в законопослушных граждан помимо их желания. Кто в наши дни станет рисковать, вламываясь в квартиру, чтобы украсть радиоприемник с часами?

Кроме анархии, импульсивности и изобилия возможностей, основным триггером криминального насилия является контрабанда. Торговцы нелегальными товарами и развлечениями не могут подать в суд, если считают себя обманутыми, и не звонят в полицию, если им кто-нибудь угрожает, так что им приходится защищать свои интересы убедительной угрозой насилия. Насильственная преступность в США взлетала до небес в 1920-е годы, когда действовал сухой закон, и в конце 1980-х, с распространением крэк-кокаина; сегодня она свирепствует в странах Латинской Америки и Карибского бассейна, через которые идет незаконный транзит кокаина, героина и марихуаны. Насилие, разжигаемое наркотиками, остается нерешенной проблемой международного уровня. Возможно, продолжающаяся декриминализация марихуаны, а в будущем – и других наркотиков выведет эти отрасли из тени. Пока же Абт и Уиншип сообщают, что «агрессивная борьба с наркотиками приносит мало пользы и в целом увеличивает уровень насилия», а вот «особые суды, рассматривающие дела о наркотиках, и лечение наркозависимых доказали свою эффективность»[529].

Любой основанный на фактах расчет неизбежно охладит наш энтузиазм касательно программ, которые кажутся очень многообещающими на бумаге. В списке работающих мер, что примечательно, отсутствуют такие смелые инициативы, как снос трущоб, выкуп оружия у населения, стратегия нулевой терпимости, перевоспитание в дикой природе, обязательные тюремные сроки после трех незначительных правонарушений, визиты полицейских в школы с рассказами о вреде наркотиков и программы по запугиванию, в которых трудным подросткам демонстрируют жуткие тюрьмы и агрессивных заключенных. Но самое главное разочарование для тех, кто придерживается неколебимых убеждений, не испытывая нужды в доказательствах, – это сомнительный эффект регулирования владения оружием. Ни право на ношение оружия, отстаиваемое правыми, ни запреты и ограничения, за которые выступают левые, не приводят к заметным изменениям, хотя очевидно, что нам здесь еще многое неизвестно, притом что политические и практические препоны пока не позволяют узнать больше[530].

~

Когда я пытался объяснить снижение уровня различных видов насилия в книге «Лучшее в нас», я не придал большого значения идее о том, что в прошлом «человеческая жизнь стоила дешево», но что со временем ее ценность повысилась. Мысль эта кажется сомнительной и непроверяемой, практически рекурсивной, так что я придерживался объяснений ближе к явлениям материального мира вроде качества государственного управления или объема торговли. Но, когда я уже отослал рукопись в издательство, случилось нечто, что заставило меня передумать. Чтобы вознаградить себя за завершение объемного труда, я решил сменить свою старую ржавую машину и в процессе выбора новой купил свежий выпуск журнала Car and Driver («Автомобиль и водитель»). Издание открывалось статьей под названием «Безопасность в цифрах: смертность в дорожно-транспортных происшествиях снизилась до исторического минимума»; статья была проиллюстрирована графиком, узнаваемым с первого взгляда: время по оси х, смертность по оси y, кривая пересекает координатную плоскость из верхнего левого угла в нижний правый[531]. Между 1950-м и 2009 годами уровень смертности в ДТП упал в шесть раз. Прямо на меня смотрел еще один пример снижения насильственной смертности, но в этом случае ни склонность к доминированию, ни уровень ненависти не имели к делу ни малейшего отношения. Некая комбинация факторов десятилетиями работала на снижение риска смерти в автокатастрофе, и выглядело это так, как будто да, жизнь действительно стала цениться выше. По мере того как общество богатеет, оно направляет все большую долю своих доходов, изобретательности и нравственной энергии на сохранение жизней на дорогах.

Позже я узнал, что журнал Car and Driver был скорее сдержан в своих оценках. Если бы они учли цифры с самого начала, с того года, для которого имеется самая ранняя статистика (1921), график показал бы снижение уровня смертности в 24 раза. Рис. 12–3 демонстрирует этот график целиком, хотя тоже рассказывает не всю историю, потому что на каждого погибшего в автокатастрофах приходятся и другие – искалеченные, изуродованные, измученные болью.

РИС. 12–3. Смертность в дорожно-транспортных происшествиях, США, 1921–2015

Источники: Национальное управление безопасности дорожного движения, http://www.informedforlife.org/demos/FCKeditor/UserFiles/File/TRAFFICFATALITIES(1899–2005). pdf, http://www-fars.nhtsa.dot.gov/Main/index.aspx, https://crashstats.nhtsa.dot.gov/Api/Public/ViewPublication/812384

На иллюстрации в журнале были отмечены основные вехи в повышении безопасности автомобилей. Это помогало определить, какие именно факторы были здесь задействованы – технологические, коммерческие, политические и нравственные. На коротких отрезках времени они иногда действовали друг против друга, но в долгосрочной перспективе согласованно тянули уровень смертности вниз, вниз и вниз. Время от времени в обществе инициировались настоящие крестовые походы против кровопролития на дорогах: в роли главных злодеев выступали производители автомобилей. В 1965 году молодой юрист по имени Ральф Нейдер опубликовал книгу «Опасен на любой скорости» (Unsafe at Any Speed) – обличение отрасли, пренебрегающей безопасностью при проектировании новых машин. Вскоре после этого было создано Национальное управление безопасности дорожного движения США и приняты законы, предписывающие оборудовать новые автомобили рядом устройств безопасности. Однако из графика видно, что самое резкое снижение смертности пришлось на период еще до начала политической кампании и внесения изменений в законы: автомобильная промышленность иногда шагала впереди потребителей и законодателей. 1956 год на журнальном графике снабжен пояснением: «Концерн Ford вывел на рынок пакет “Спасатель”, включавший ремни безопасности, обитые мягким материалом приборную панель и козырьки, а также укороченную рулевую колонку, которая при столкновении не превращала водителя в кебаб. Успеха новинка не имела». Потребовалось еще десять лет, чтобы эти конструктивные решения стали обязательными.

Дальше по наклонному графику рассыпаны другие примеры перетягивания каната между инженерами, потребителями, топ-менеджерами и чиновниками. Со временем путь из лабораторий в автосалоны проделали двухконтурная тормозная система с приводом на все четыре колеса, телескопическая рулевая колонка, зоны смятия кузова, высоко расположенные стоп-сигналы, инерционные ремни безопасности, подушки безопасности и системы курсовой устойчивости. Еще одним средством спасения жизней стало превращение узких серпантинов сельских дорог в асфальтированные магистрали с разделителями посередине и отбойниками по краям, с плавными поворотами, широкими обочинами и хорошей подсветкой. В 1980 году была создана организация «Матери против пьяного вождения», она выступала за повышение возраста разрешенной продажи алкоголя, снижение допустимого уровня алкоголя в крови водителя и стигматизацию пьяного вождения, которое популярная культура прежде воспринимала как повод для шуток (например, в фильмах «К северу через северо-запад» и «Артур»). Краш-тесты, контроль за соблюдением правил дорожного движения и система обучения водителей (а также непреднамеренные благодеяния вроде перегруженных дорог и экономических спадов) сохранили еще больше жизней. Очень много жизней: если считать с 1980 года, сегодня живы около 650 000 американцев, которые погибли бы, если бы смертность в ДТП оставалась прежней[532]. Цифры становятся еще внушительнее, если принять во внимание, что с каждым новым десятилетием американцы суммарно проезжают все больше миль (55 млрд в 1920 году, 458 млрд в 1950 году, 1,5 трлн в 1980 году и 3 трлн в 2013 году): они наслаждаются всеми радостями жизни в зеленых пригородах, возят детей на футбол, путешествуют по стране в своих «шевроле» или просто «катаются по улицам, чувствуя себя невидимками, проматывая все деньги субботним вечером»[533]. Все эти дополнительные мили не поглотили прирост безопасности: смертность в ДТП на душу населения (а не на машино-милю) достигла пика в 1937 году, приблизившись к 30 на 100 000 человек в год, а с конца 1970-х устойчиво снижается, дойдя до 10,2 на 100 000 в 2014 году – самого низкого показателя с 1917 года[534].

Рост числа автомобилистов, живыми добирающихся до места назначения, не является уникальной особенностью Америки. Уровень смертности резко упал и в других богатых странах: во Франции, Австралии и, конечно, в одержимой безопасностью Швеции. (Я в итоге выбрал Volvo.) Но это достижение можно приписать материальному благополучию. В развивающихся странах вроде Индии, Китая, Бразилии и Нигерии смертность в автокатастрофах в два раза выше, чем в США, и в семь раз превышает шведскую[535]. Деньги покупают жизни.

Снижение числа смертей в ДТП было бы сомнительным достижением прогресса, если бы выяснилось, что сегодня мы подвергаемся на дорогах большей опасности, чем в период до изобретения автомобиля. Но жизнь без машин отнюдь не была безопаснее. Знаменитый собиратель фотографий и прочих изображений Отто Беттман вспоминал, на что были похожи городские улицы в эпоху лошади:

«Чтобы перейти Бродвей, требуется больше умения… чем чтобы пересечь Атлантику в шлюпке…» Причиной этого безумия были лошади. Эту живую тварь, голодную и нервную, кучера секли безжалостно, до изнеможения, намеренно погоняя «с превеликой яростью, плюя на законы и наслаждаясь разрушениями». Частенько лошади выходили из-под контроля и несли. В этом хаосе гибли тысячи людей. Согласно данным Национального совета по технике безопасности, уровень смертности по вине лошадей был в десять раз выше аналогичных современных цифр для ДТП (в 1974 году, что, в свою очередь, в два раза превышает показатель наших дней. – С.П.)[536].

Бейсбольная команда, носившая до переезда в Лос-Анджелес имя Brooklyn Dodgers («Бруклинские ловкачи»), была названа в честь пешеходов Бруклина, известных своим талантом маневрировать среди мчащихся конок. (Не все в этом преуспевали: сестра моего деда погибла под колесами варшавской конки в 1910 году.) Как и жизнь водителей и пассажиров, жизнь пешеходов стала теперь цениться выше, чему поспособствовали светофоры, пешеходные переходы, виадуки, дорожная полиция, а также запрет массивных украшений на капотах, заостренных обтекателей на бамперах и прочего хромированного автооружия. Из рис. 12–4 видно, что ходить по американским улицам сегодня в шесть раз безопаснее, чем в 1927 году.

РИС. 12–4. Смертность пешеходов, США, 1927–2015

Источники: Национальное управление безопасности дорожного движения. 1927–1984: Federal Highway Administration 2003. 1985–1995: National Center for Statistics and Analysis 1995. 1995–2005: National Center for Statistics and Analysis 2006. 2005–2014: National Center for Statistics and Analysis 2016. 2015: National Center for Statistics and Analysis 2017

Почти 5000 пешеходов, погибших в 2014 году, – это все еще шокирующе много (особенно по сравнению с 44 жертвами террористических атак, смерть которых гораздо шире освещалась в СМИ), но это лучше, чем 15 500, закатанных в асфальт в 1937 году, когда население страны составляло всего две пятых от нынешнего, да и автомобилей на улицах было гораздо меньше. И главное избавление еще впереди. Не успеет закончиться десятилетие, в которое я пишу эту книгу, как большинством новых машин будут управлять компьютеры, а не медленно соображающие и рассеянные люди. Распространившись, роботизированные автомобили будут спасать более миллиона жизней в год, став одним из величайших благодеяний человечеству со времени изобретения антибиотиков.

В любом обсуждении проблемы восприятия рисков обязательно всплывает всем известное клише: множество людей боится летать самолетом, но почти никто не опасается поездок на автомобиле, несмотря на то что авиапутешествия гораздо безопаснее. Тем не менее профессиональные блюстители авиабезопасности не успокаиваются на достигнутом. После каждого инцидента они тщательно изучают черные ящики и места крушений, неуклонно делая все безопаснее и так уже безопасное средство передвижения. Рис. 12–5 показывает, что в 1970 году риск пассажира погибнуть в авиакатастрофе составлял менее пяти на миллион; к 2015 году это и так небольшое значение упало еще в сто раз.

РИС. 12–5. Смертность в авиакатастрофах, 1970–2015

Источники: Aviation Safety Network 2017. Данные о числе пассажиров: World Bank 2016b

~

Кто в воде и кто в огне. Задолго до изобретения автомобилей и самолетов люди были уязвимы перед смертельными опасностями, таящимися в их среде обитания. Социолог Роберт Скотт начал свой рассказ о жизни в средневековой Европе так: «14 декабря 1421 года в английском городе Солсбери 14-летняя девочка по имени Агнес получила тяжелейшие увечья, когда раскаленный вертел пронзил ей грудь». (Сообщается, что позже она была исцелена молитвами святому Осмунду[537].) Это только один пример того, какими «очень опасными местами» были общества средневековой Европы. Младенцы и маленькие дети, остававшиеся без присмотра, пока их родители работали, были особенно уязвимы. Вот что пишет историк Кэрол Роклифф:

Скученность в темных помещениях с открытым очагом посередине, с соломенными постелями, устланными тростником полами и незащищенным пламенем свечей представляла постоянную угрозу для любопытных малышей. [Даже играя вне дома] дети подвергались опасности из-за водоемов, сельскохозяйственной утвари, ремесленных инструментов, поленниц, оставленных без присмотра лодок и нагруженных телег, которые с прискорбной частотой упоминаются в заключениях коронеров в качестве причин детских смертей[538].

«Энциклопедия детства и детей в истории и обществе» (Encyclopedia of Children and Childhood in History and Society) отмечает, что «для современного читателя образ хряка, пожирающего младенца, который возникает в чосеровском “Рассказе рыцаря”, кажется диким, но он почти наверняка отражает повседневную опасность, которую представляли для детей животные»[539].

Взрослые подвергались не меньшим угрозам. Веб-сайт под названием «Обыденная жизнь и смертельный риск в Англии XVI века» (также известный как «Премия Дарвина эпохи Тюдоров») ежемесячно размещает новые факты, раскопанные историками в отчетах коронеров. В качестве причин смерти там фигурируют формулы «отравился гнилой скумбрией», «застрял, выбираясь через окно», «был завален грудой торфа», «задушен насмерть лямкой висевшей на спине корзины», «свалился с обрыва, охотясь на бакланов» и «упал на нож, когда резал свинью»[540]. В отсутствие искусственного освещения любой, кто выходил из дома в темное время суток, сталкивался с риском утонуть в колодце, реке, канаве, рве, канале или выгребной яме.

Сегодня мы не беспокоимся, что ребенка может съесть хряк, но другие опасности никуда не делись. После автокатастрофы самая вероятная причина случайной гибели – падение, за которым следует утопление или пожар, а затем – отравление. Это нам известно благодаря трудам эпидемиологов и специалистов по технике безопасности, которые ведут учет таких смертей с самым тщательным вниманием к деталям (почти как при изучении авиакатастроф), распределяя их по категориям и подкатегориям, чтобы установить, что убивает людей чаще всего и как минимизировать риск. (Десятый пересмотр Международной классификации болезней насчитывает 153 вида одних только падений, наряду с 39 типами исключений.) Когда их предупреждения превращаются в законы, строительные нормативы, требования инспекторов и методические рекомендации, мир становится безопаснее. С 1930-х годов шанс, что американец погибнет в результате падения, снизился на 72 %, чему немало поспособствовали ограждения, указатели, оконные решетки, поручни, системы страховки при высотных работах, безопасные половые покрытия и стремянки, а также постоянные проверки и контроль. (Сегодня от падений гибнут в основном немощные старики.) Рис. 12–6 демонстрирует падение числа падений[541], а также траектории изменения других заметных рисков случайной гибели начиная с 1903 года.

РИС. 12–6. Смертность в результате падений, пожаров, утоплений и отравлений, 1903–2014

Источник: National Safety Council 2016. Данные для пожаров, утоплений и отравлений (твердыми веществами или жидкостями) скомпонованы из наборов данных за периоды 1903–1998 гг. и 1999–2014 гг. Для 1999–2014 гг. данные, касающиеся отравлений (твердыми веществами или жидкостями), включают случаи отравлений газами или парами. Данные по падениям приведены лишь до 1992 г. из-за артефактов отчетности в последующие годы (см. примечание 50)

Линии, отражающие уменьшение упомянутых в иудейской молитве рисков гибели от огня и воды, практически идентичны: число жертв в каждой из этих категорий снизилось более чем на 90 %. Сегодня американцы тонут все реже – спасибо спасжилетам, пляжным патрулям, оградам вокруг бассейнов, обучению плаванию и навыкам первой помощи, а также внимательному присмотру за маленькими детьми, которые могут утонуть в ванной, в унитазе и даже в ведре.

Огонь и дым тоже уносят все меньше жизней. В XIX веке муниципалитеты начали формировать команды профессиональных пожарных, задачей которых было не дать пожару разгореться и уничтожить весь город. В середине XX века пожарные части стали направлять свои усилия не только на тушение, но и на предотвращение пожаров. Поводом к этому стали ужасные трагедии вроде пожара в бостонском ночном клубе Cocoanut Grove в 1942 году – в огне тогда погибло 492 человека. Кампания в прессе сопровождалась душераздирающими фотографиями, на которых пожарные вытаскивают из горящих зданий бездыханные тела маленьких детей. В докладах президентских комиссий с заголовками вроде «Америка в огне» пожары назывались общенациональной нравственной проблемой, требующей немедленного решения[542]. Кампания привела к привычному для нас повсеместному распространению потолочных спринклеров, детекторов дыма, эвакуационных выходов, противопожарных дверей, пожарных учений, огнетушителей и негорючих материалов, а также к появлению популярных персонажей, обучающих пожарной безопасности, вроде медвежонка по имени Дымок и собаки-пожарного по кличке Искорка. В итоге пожарные почти добились того, чтобы остаться не у дел. Около 96 % вызовов касаются внезапной остановки сердца и других состояний, требующих неотложной медицинской помощи, а львиная доля оставшихся – это мелкие возгорания. (Вопреки очаровательному стереотипу, пожарные не спасают котят с высоких деревьев.) Типичный пожарный видит полыхающее здание раз в два года[543].

Все меньше американцев гибнет в результате случайного отравления газами – прежде всего потому, что в 1940-х годах для отопления домов и приготовления еды стали использовать не токсичный коксовый газ, а безопасный природный. Другим достижением стало усовершенствование конструкции и обслуживания газовых плит и обогревателей – теперь они всегда сжигали топливо полностью, не заполняя помещение угарным газом. С 1970-х годов все автомобили начали оборудовать каталитическим конвертером выхлопных газов: его исходной задачей было снизить загрязнение воздуха, но заодно он не позволял машине превратиться в передвижную газовую камеру. Наконец, на протяжении всего XX века людям постоянно напоминали, что заводить автомобиль или электрогенератор, разжигать угольный мангал или печку-буржуйку в помещении или под окном – плохая идея.

Рис. 12–6 демонстрирует одно кажущееся исключение в победоносной борьбе с несчастными случаями – это категория под названием «отравление (твердые вещества или жидкости)». Ее резкий рост, начавшийся в 1990-х, – аномалия для общества, которое все в большей степени защищено фиксаторами, сигнализациями, мягкими обивками, поручнями и предупреждающими надписями. Поначалу я не мог понять, с чего бы американцы вдруг принялись все чаще есть крысиный яд или пить отбеливатель. Но затем до меня дошло, что в статистику случайных отравлений включают случаи передозировки наркотиков. (Я должен был вспомнить, что в песне Леонарда Коэна, основанной на все той же иудейской молитве, есть и строчка «кто вмазавший в одиночестве, кто под барбитуратами».) В 2013 году 98 % смертей в результате отравления были смертями от наркотиков (92 %) или алкоголя (6 %), а остальные 2 % почти полностью относились к отравлениям газами и парами (в основном угарным газом). Опасности, подстерегающие нас дома и на работе, – растворители, дезинфицирующие средства, инсектициды и жидкости для розжига – ответственны менее чем за полпроцента смертей от отравления, так что соответствующий им график на рис. 12–6 шел бы по самому низу[544]. Конечно, маленькие дети по-прежнему шуруют под раковинами, пробуя на вкус все, что там хранится, но, спасибо токсикологическим центрам, куда их быстро доставляют родители, умирают от этого совсем немногие.

Так что единственная линия, устремившаяся вверх на рис. 12–6, не опровергает прогресс, достигнутый человечеством в снижении опасности своей среды обитания, хотя это и явный шаг назад в борьбе с другой угрозой – наркотиками. Эта статистика пошла в рост в психоделические 1960-е, резко подскочила в годы эпидемии крэк-кокаина в 1980-е и взмыла в облака в XXI веке, в период куда более серьезной эпидемии опиоидной зависимости. С начала 1990-х доктора слишком часто без нужды прописывали синтетические опиоидные обезболивающие вроде оксикодона, гидрокодона и фентанила, которые не только вызывают зависимость, но и способствуют переходу к употреблению героина. Передозировки легальных и нелегальных опиоидов превратились в огромную угрозу жизни: они убивают более 40 000 человек в год и уже сделали «отравление» крупнейшей категорией статистики смертности от несчастных случаев, превосходящей даже автокатастрофы[545].

Конечно, передозировка наркотиков – феномен, резко отличающийся от автокатастроф, падений, пожаров, утоплений и отравлений газом. Люди не впадают в зависимость от угарного газа и не мечтают взбираться на все более высокие стремянки, поэтому тех механических защитных мер, которые так хорошо сработали в отношении вредных факторов среды обитания, явно недостаточно, чтобы положить конец эпидемии опиоидов. Политики и специалисты по общественному здоровью понемногу справляются с этой грандиозной проблемой и уже приняли ряд контрмер: надзор за рецептами, поощрение применения безопасных обезболивающих, публичное осуждение или наказание фармкомпаний, безответственно рекламирующих наркотические препараты, повышение доступности антидота налоксона и лечение наркозависимых с помощью заместительной и когнитивно-поведенческой терапии[546]. Признаком того, что эти меры могут возыметь действие, стал тот факт, что число передозировок рецептурных опиоидов (хотя и не нелегальных героина и фентанила) достигло пика в 2010 году и, похоже, начинает снижаться[547].

Также стоит заметить, что передозировки опиоидов – эпидемия, бушующая по большей части среди обожающих наркотики беби-бумеров, которые достигли среднего возраста. Пик смертей от отравления в 2011 году приходился на людей в возрасте около 50 лет, а в 2003-м – на людей в возрасте за сорок; в 1993 году отравления косили тех, кому нет сорока, в 1983-м – тридцатилетних, а в 1973-м – двадцатилетних[548]. Произведя соответствующие арифметические действия, легко убедиться, что в каждом десятилетии наркотиками себя убивали именно представители поколения, рожденного между 1953 и 1963 годами. Несмотря на нашу вечную тревогу по поводу подростков, сегодняшние детки в относительном порядке или, как минимум, в куда лучшем положении. По данным крупного лонгитюдного исследования тинейджеров под названием «Наблюдая за будущим», употребление алкоголя, табака и наркотиков (за исключением марихуаны и электронных сигарет) учащимися старшей школы упало до самого низкого уровня с начала исследования в 1976 году[549].

~

С переходом от индустриальной экономики к экономике, основанной на сфере услуг, многие критики общественного уклада начали тосковать по эпохе фабрик, заводов и шахт – вероятно потому, что сами никогда там не работали. Ко всем уже рассмотренным нами смертельным угрозам рабочие места на промышленном производстве добавляли бесчисленное множество других, потому что все, что машина способна сделать со своим сырьем – распилить, раздробить, запечь, переработать, проштамповать, перемолоть или забить, она может проделать и с работником, который ею управляет. В 1892 году президент Бенджамин Гаррисон отмечал, что «американский рабочий рискует потерять жизнь или здоровье с той же вероятностью, что и солдат на войне». Вот как Отто Беттман комментирует некоторые из жутких кадров и подписей в своей коллекции:

Шахтер, как говорили, «спускался в забой, как в открытую могилу, не зная, когда она будет засыпана»… Лишенные кожухов передаточные валы калечили и убивали рабочих в их просторных фартуках… Сегодняшние цирковые акробаты и летчики-испытатели подвергаются меньшей опасности, чем тормозные кондукторы былых времен, чья работа требовала рискованных прыжков между вихляющими товарными вагонами по свистку локомотива… Внезапная смерть… угрожала и сцепщикам вагонов, которые беспрестанно рисковали лишиться руки или пальцев из-за примитивных сцепных механизмов… И всякий раз, когда рабочий падал с лесов, когда его калечила циркулярная пила, пришибал брус или заваливало в забое, это считалось его «личным невезением»[550].

«Невезение» было удобным оправданием для работодателей, и до недавних пор идея «невезения» была частью всеобщего фатализма по поводу несчастных случаев со смертельным исходом, вина за которые возлагалась на судьбу или божий промысел. (Сегодня инженеры по технике безопасности и работники системы общественного здоровья даже не используют словосочетание «несчастный случай», чтобы избежать отсылок к капризам судьбы; его заменил профессиональный термин «непреднамеренная травма».) Первые меры безопасности и страховые полисы, появившиеся в XVIII и XIX веках, защищали собственность, а не людей. Когда во время промышленной революции рост частоты смертей и увечий стало уже невозможно игнорировать, его начали списывать со счета как «цену прогресса» – в соответствии с негуманистическим определением прогресса, не учитывающим благополучие человека. Начальник железнодорожной дистанции, оправдывая свой отказ возвести крышу над погрузочной платформой, говорил: «Люди дешевле черепицы… Там снаружи очередь стоит, ожидая, когда кто-нибудь отсеется»[551]. Бесчеловечная поступь промышленного производства увековечена во многих символах нашей культуры, среди которых герой Чарли Чаплина у сборочного конвейера в фильме «Новые времена» и Люсиль Болл на шоколадной фабрике в телесериале «Я люблю Люси».

Рабочие места начали меняться в конце XIX века, когда возникли первые профсоюзы, проблема безопасности труда привлекла внимание журналистов, а правительственные агентства принялись подсчитывать число жертв[552]. Рассуждая о смертельной опасности, которой подвергались железнодорожные рабочие, Беттман опирался не только на фотографии: в 1890 году смертность на рабочем месте среди железнодорожников достигала шокирующего уровня в 852 человека на каждые 100 000, что составляло почти 1 % в год. Кровопролитие поутихло в 1893 году, с принятием конгрессом США закона, обязывающего оснастить все грузовые составы пневматическими тормозами и автосцепкой. Это был первый федеральный акт, направленный на повышение безопасности труда.

В первые десятилетия XX века, в эру прогрессизма, меры по обеспечению безопасности труда распространились и на другие профессии. Случилось это во многом благодаря неустанной агитации со стороны реформаторов и профсоюзов; помогли и разоблачительные выступления журналистов и писателей вроде Эптона Синклера[553]. Самой эффективной реформой стало простое нововведение, позаимствованное из Европы: ответственность работодателей и компенсации работникам. Раньше сам пострадавший или его родственники должны были судиться, чтобы получить хоть какие-то деньги, – часто безуспешно. Теперь работодателей обязали выплачивать компенсацию заранее установленного размера. Изменение было на руку не только работникам, но и управленцам: планировать затраты и договариваться с пострадавшими стало проще. Что важнее всего, изменение привело к возникновению общности интересов менеджмента и рабочего класса: и те и другие – как и страховые компании, и правительственные агентства, гарантировавшие выплату компенсаций, – были теперь заинтересованы в том, чтобы рабочие места стали безопаснее. Компании организовывали комиссии и отделы по безопасности труда, нанимали инженеров по технике безопасности, вводили множество защитных мер: иногда по экономическим или гуманным мотивам, иногда в ответ на возмущение общественности после какой-нибудь нашумевшей катастрофы, часто – под давлением судебных исков и правительственных регламентов. Результаты видны как на ладони на рис. 12–7[554].

РИС. 12–7. Смертность в результате несчастных случаев на рабочем месте, США, 1913–2015

Источники: данные взяты из разных источников и могут быть не полностью сопоставимы (см. примечание 63). Для 1913, 1933 и 1980 годов: Бюро статистики труда, Национальный совет безопасности, и Национальный институт охраны труда и здоровья соответственно, цит. по Centers for Disease Control 1999. Для 1970 года: Occupational Safety and Health Administration, “Timeline of OSHA’s 40 Year History,” www.osha.gov/osha40/timeline.html. Для 1993–1994 годов: Бюро статистики труда, цит. по Pegula & Janocha 2013. Для 1995–2005 годов: National Center for Health Statistics 2014, table 38. Для 2006–2014 годов: Bureau of Labor Statistics 2016a. Данные последнего периода учитывались как число смертей на полную штатную единицу и были умножены на 0,95, чтобы их можно было приблизительно сопоставить с данными за предыдущие годы, исходя из показателей 2007 года, когда показатель на 100 000 работников равнялся 3,8, а на 100 000 полных штатных единиц – 4,0

Число трудящихся, погибающих на рабочем месте, все еще слишком высоко (почти 5000 в 2015 году), но сегодня дела обстоят гораздо лучше, чем в 1929 году (20 000 смертей), когда население США составляло менее двух пятых от нынешнего. Большая часть улучшений – результат перетекания рабочей силы с ферм и фабрик в магазины и офисы. Но в значительной мере это и плоды открытия, что сохранение жизней при производстве того же объема продукции – вполне решаемая инженерная задача.

Кто от землетрясения. Могут ли усилия смертных хотя бы смягчить последствия того, что юристы называют «обстоятельством непреодолимой силы» или «деянием Божьим»: засух, наводнений, лесных пожаров, штормов, извержений вулканов, лавин, селей, карстовых провалов, аномальной жары, резких похолоданий, падения метеоритов и – да, землетрясений, которые представляют собой идеальный пример неконтролируемой катастрофы? Ответ приведен на рис. 12–8, и он положительный.

После странных 1910-х годов, когда по планете пронеслись мировая война и пандемия испанки, но в плане стихийных бедствий все было относительно спокойно, уровень смертности в результате природных катастроф быстро снижался по сравнению с пиковыми значениями. Дело не в том, что с каждым следующим десятилетием на мир чудесным образом обрушивалось меньше землетрясений, извержений и метеоритов. А в том, что более богатое и технологически развитое общество не позволяет стихийным явлениям превратиться в гуманитарные бедствия. Когда случается землетрясение, под завалами и в пожарах гибнет меньше людей. Когда долго нет дождей, население может использовать воду, накопленную в водохранилищах. Когда резко растет или понижается температура, люди не покидают помещений с контролируемым климатом. Когда река выходит из берегов, в питьевую воду не попадают промышленные отходы и канализационные стоки. Грамотно спроектированные и возведенные плотины и дамбы, аккумулирующие воду для питья и полива, снижают вероятность наводнений как таковых. Системы раннего оповещения позволяют жителям эвакуироваться или найти убежище до того, как морской циклон достигнет побережья. Хотя геологи пока не умеют предсказывать землетрясения, они способны предвидеть извержения вулканов и могут предупредить людей, живущих вдоль Тихоокеанского огненного кольца или других разломов земной коры, чтобы те успели принять необходимые меры. И конечно, более богатый мир умеет спасать и лечить пострадавших, а также быстро восстанавливать свою инфраструктуру.

Именно более бедные страны сегодня особенно уязвимы перед лицом стихийных бедствий. В 2010 году землетрясение на Гаити убило более 200 000 человек; землетрясение в Чили, случившееся несколько недель спустя, хотя и было сильнее, унесло всего 500 жизней. В результате ураганов Республика Гаити теряет в десять раз больше граждан, чем богатая Доминиканская Республика, расположенная на том же острове Гаити. Хорошая новость состоит в том, что, по мере того как бедные страны становятся богаче, они становятся и безопаснее (по крайней мере, пока рост экономики опережает климатические изменения). Ежегодный уровень смертности от стихийных бедствий в странах с низким доходом снизился с 0,7 на 100 000 человек в 1970-е до 0,2 сегодня – а это уже ниже аналогичного уровня 1970-х годов для стран со средним доходом. Эта цифра все еще выше уровня богатых стран в наши дни (0,05, снизился с 0,09), но уже нет сомнений, что и богатые, и бедные страны способны достигать прогресса в защите от мстительных божеств[555].

РИС. 12–8. Смертность в результате стихийных бедствий, 1900–2015

Источник: Our World in Data, Roser 2016q, на основе данных EM-DAT, Международной базы данных по бедствиям, http://www.emdat.be. График показывает общее число смертей от засух, землетрясений, экстремальных температур, наводнений, столкновений, селей, оползней, штормов, вулканической активности и лесных пожаров (но за исключением эпидемий). Часто в том или ином десятилетии преобладает единственный тип бедствий: засухи в 1910-х, 1920-х, 1930-х и 1960-х годах; наводнения в 1930-х и 1950-х; землетрясения в 1970-х, 2000-х и 2010-х

А что можно сказать об архетипическом образе «божественного гнева»? О молниях, которые Зевс метал с Олимпа? О том самом выражении, которым обычно описывают непредсказуемую смерть? О людях, буквально «сраженных молнией»? Рис. 12–9 показывает, как обстоит дело тут.

Да, благодаря урбанизации, а также достижениям в прогнозировании погоды, обучении навыкам безопасности, медицинской помощи и проектировании электрооборудования, в США с начала XX века шанс погибнуть в результате удара молнии снизился в тридцать семь раз.

РИС. 12–9. Смертность в результате удара молнии, США, 1900–2015

Источники: Our World in Data, Roser 2016q, на основе данных Национального управления океанических и атмосферных исследований, http://www.lightningsafety.noaa.gov/victims.shtml; López & Holle 1998

~

Победа человечества над повседневными угрозами – особенно недооцененный аспект прогресса. (Некоторые читатели черновика этой главы недоумевали, что она вообще делает в книге, посвященной прогрессу.) Хотя несчастные случаи уносят больше жизней, чем все войны, кроме самых чудовищных, мы редко смотрим на них с точки зрения морали. Как говорится, «всякое бывает». Поставь их перед дилеммой, готовы ли они платить миллионами смертей и десятками миллионов увечий в год за удобство разъезжать в собственном автомобиле на бодрящей скорости, не многие ответят утвердительно. Однако исподволь мы постоянно делаем этот чудовищный выбор, потому что никогда не формулируем подобные дилеммы в таких выражениях[556]. Время от времени различные опасности нагружаются моральными смыслами и становятся объектом массовой кампании протеста, особенно если конкретная катастрофа попадает в новости, а на злодея легко указать пальцем (это, скажем, жадный фабрикант или халатный чиновник). Но вскоре такой риск вновь начинает восприниматься как результат ежедневной лотереи нашей жизни.

Аналогично тому, что люди не желают расценивать несчастные случаи как жестокость (по крайней мере, пока жертва – кто-то другой), они не считают рост безопасности нравственной победой, если вообще его замечают. Однако спасение миллионов жизней и сокращение числа увечий, уродств и страданий в массовых масштабах заслуживают нашей признательности и требуют объяснения. Это так даже для убийства, самого морально нагруженного человеческого деяния, притом что уровень убийств упал по причинам, не укладывающимся в стандартные рассуждения.

Как и другие формы прогресса, укрепление безопасности является в том числе и заслугой конкретных героев; но кроме них его добились разнородные силы, упорно двигавшие ситуацию в одном направлении: местные активисты, законодатели-патерналисты, а также никем не воспетые изобретатели, инженеры, аналитики и статистики. И хотя нас порой раздражают ложные тревоги и повсеместное вмешательство государства, мы с удовольствием пользуемся благами технологии без угрозы для жизни и здоровья.

Конечно, сюжет о ремнях безопасности, датчиках дыма и усиленном надзоре за «горячими точками» насильственных преступлений не является привычной частью саги о Просвещении, однако он наглядно демонстрирует самые глубокие из ее лейтмотивов. Кто будет жив и кто умрет – это не записано в Книге жизни, но определяется человеческими знаниями и поступками по мере того, как мир становится все более постижимым, а жизнь все более ценной.

Глава 13

Терроризм

Когда в предыдущей главе я писал, что сегодня мы живем в самый безопасный период мировой истории, я осознавал, с каким недоверием будет воспринято это утверждение. Террористические атаки и массовые убийства последних лет, получающие широчайшее освещение в средствах массовой информации, заставили мир поволноваться и породили иллюзию, что наше время по-новому опасно. В 2016 году большинство американцев назвали терроризм самой важной проблемой, стоящей перед страной; они говорили, что обеспокоены, как бы им самим или членам их семей не стать жертвами террористов, и называли ИГИЛ серьезной угрозой существованию или выживанию Соединенных Штатов[557]. Страх обуял не только рядовых граждан, которые второпях отвечают на вопросы социологов, но и известных интеллектуалов, особенно культурных пессимистов, вечно жаждущих отыскать признаки того, что западная цивилизация (как всегда) стоит на грани краха. Политический философ Джон Грей, убежденный прогрессофоб, описывает современные общества Западной Европы как «зоны жестоких конфликтов», где «безнадежно размыта граница между войной и миром»[558].

Однако я еще раз утверждаю, что все это иллюзия. Терроризм – уникальная угроза, которая внушает леденящий ужас, но ущерб наносит не очень значительный. Я не отношу динамику характеризующих терроризм показателей к примерам прогресса, поскольку они не демонстрируют того долгосрочного спада, который мы наблюдали в случае болезней, голода, бедности, войны, насильственных преступлений и несчастных случаев. Но я докажу, что терроризм – это лишь помеха, не дающая нам оценить прогресс по достоинству, а в каком-то смысле и косвенное свидетельство этого самого прогресса.

Грей отказывается принимать во внимание реальные статистические данные о насилии, называя их «оберегами» и «шаманством». Приведенная ниже таблица 13–1 показывает, почему ему приходится прикидываться математическим неучем, чтобы продолжать свои причитания. В ней собраны самые свежие имеющиеся на данный момент сведения (за 2015 год или ранее) о количестве погибших в результате террористических актов, войн, убийств и несчастных случаев, а также об общем числе всех смертей. Представить эти данные графически просто невозможно, так как столбики, соответствующие терроризму, оказались бы меньше пикселя.

ТАБЛИЦА 13–1. Количество погибших в результате террористических актов, войн, убийств и несчастных случаев

Примечание. Понятие «Западная Европа» определено как в Базе данных по международному терроризму (Global Terrorism Database), где оно объединяет 24 страны с суммарным населением на 2014 год в 418 245 997 человек (Statistics Times 2015). Я исключил данные по Андорре, Корсике, Гибралтару, Люксембургу и острову Мэн.

Источники: Террористические акты (2015): National Consortium for the Study of Terrorism and Responses to Terrorism 2016. Войны, США и Западная Европа (2015): icasualties.org, http://icasualties.org. Войны, мир в целом (2015): UCDP Battle-Related Deaths Dataset, Uppsala Conflict Data Program 2017. Убийства, США (2015): Federal Bureau of Investigation 2016a. Убийства, Западная Европа и мир в целом (2012 или позднее): United Nations Office on Drugs and Crime 2013. Данные для Норвегии не включают террористическую атаку на острове Утейа. ДТП, все несчастные случаи и общее число смертей, США (2014): Kochanek et al. 2016, table 10. ДТП, Западная Европа (2013): World Health Organization 2016c. Все несчастные случаи, Западная Европа (2014 или позднее): World Health Organization 2015a. ДТП и все несчастные случаи, мир в целом (2012): World Health Organization 2014. Общее число смертей, Западная Европа (2012 или позднее): World Health Organization 2017a. Общее число смертей, мир в целом (2015): World Health Organization 2017c

Начнем с США. Что бросается в глаза, так это крошечное число жертв терроризма, если сравнивать его с риском погибнуть от угроз, которые вызывают гораздо меньше общественного беспокойства. (Данные за 2015 год; в 2014-м число жертв террористических атак было еще меньше: 19). Даже цифра 44 завышена: она взята из «Базы данных по международному терроризму» (Global Terrorism Database, GTD), которая относит к «терроризму» и преступления на почве ненависти, и большую часть случаев массовых убийств с использованием огнестрельного оружия. Этот показатель сравним с числом американских военнослужащих, погибших в Афганистане и Ираке (28 в 2015 году и 58 в 2014-м), которое отнюдь не так широко освещается в новостях: жизнь солдат традиционно ценится ниже. Следующая строка показывает, что в 2015 году риск распрощаться с жизнью в результате убийства того рода, что попадает в будничные полицейские сводки, был для американца в 350 раз выше, чем вероятность погибнуть при теракте. Риск разбиться в автокатастрофе был выше уже в 800 раз, а погибнуть от любого несчастного случая – в 3000 раз. (В списке типов несчастных случаев, обычно уносящих больше 44 жизней в год, значатся «удар молнии», «соприкосновение с горячей водой из крана», «контакт с шершнями, осами или пчелами», «укус или нападение млекопитающего, отличного от собаки», «утопление и погружение в воду во время принятия ванны» и «воспламенение или расплавление одежды, за исключением ночной пижамы или рубашки»[559].)

В Западной Европе относительная опасность терроризма была выше, чем в США. Частично это объясняется тем, что 2015 год стал для региона трагическим, запомнившись жестокими нападениями на редакцию журнала Charlie Hebdo и на концертный зал «Батаклан» и ряд других объектов в Париже и окрестностях. (В 2014 году от рук террористов в Западной Европе погибло лишь 5 человек.) Но относительно более высокий риск терроризма еще и свидетельство того, насколько безопаснее Европа во всех прочих отношениях. Жители Западной Европы не так кровожадны, как американцы (уровень убийств там составляет четверть от американского), и не так сходят с ума по автомобилям, поэтому реже гибнут в ДТП[560]. Даже несмотря на то, что все эти факторы сдвигают баланс в сторону терроризма, в 2015 году риск стать жертвой (сравнительно редкого в этих краях) убийства был для жителя Западной Европы в 20 раз выше, чем погибнуть от рук террориста; риск погибнуть в автокатастрофе был выше более чем в 100 раз, а риск отравиться, сгореть, задохнуться или умереть в результате любого другого несчастного случая была выше более чем в 700 раз.

Цифры в третьей колонке доказывают, что, как бы мы на Западе ни переживали из-за терроризма, нам не на что жаловаться по сравнению с другими регионами мира. В США и Западной Европе живет около 10 % населения Земли, но в 2015 году на их долю пришлось только 0,5 % смертей в результате террористических актов. Так получилось не потому, что в других регионах терроризм – важнейшая причина гибели людей. Причина в том, что терроризм, как его сегодня определяют, – по большей части атрибут войны, а войны на территории США и Западной Европы больше не ведутся. После атаки 11 сентября 2001 года насилие, которое раньше называли «повстанческими» или «партизанскими» действиями, стало классифицироваться как терроризм[561]. (С другой стороны, GTD поразительным образом не учитывает как жертву «терроризма» ни одного погибшего за последние пять лет войны во Вьетнаме[562].) Большая часть мировых смертей в результате террористических актов фиксируется в зонах, охваченных гражданскими войнами (8831 в Ираке, 6208 в Афганистане, 5288 в Нигерии, 3916 в Сирии, 1606 в Пакистане и 689 в Ливии), и многие из них учтены по второму разу еще и как «жертвы боевых действий», потому что «терроризм» во время гражданской войны – это просто военное преступление: умышленное нападение на гражданских лиц, совершенное группой, не относящейся к правительственным силам. (Если исключить эти шесть зон боевых действий, число погибших при терактах в 2015 году равнялось 11 884.) Но даже при таком двойном учете жертв войны как жертв терроризма на протяжении этого худшего по числу военных потерь года XXI века риск погибнуть при теракте был для среднего жителя планеты в 11 раз ниже, чем риск погибнуть от руки убийцы, более чем в 30 раз ниже, чем риск погибнуть в автокатастрофе, и более чем в 125 раз ниже, чем риск погибнуть в результате несчастного случая любого рода.

Но, каково бы ни было число жертв терроризма, не растет ли оно со временем? Зафиксировать исторические тенденции тут нелегко. Так как «терроризм» – это растяжимая категория, возможные графики будут отличаться в зависимости от того, включает ли анализируемый набор данных преступления, совершенные в ходе гражданских войн, множественные убийства (в том числе грабежи или мафиозные разборки, в результате которых гибнет несколько человек) или заканчивающиеся самоубийством нападающего массовые расстрелы, во время которых виновник выкрикивал что-то про политику. (GTD, например, считает «терроризмом» расстрел в школе Колумбайн в 1999 году, но не считает таковым расстрел в школе Сэнди-Хук в 2012 году.) К тому же массовые убийства – это события, невозможные без участия СМИ: их широкое освещение в прессе плодит подражателей, поэтому статистика тут скачет, как чертик на ниточке, – одно преступление вдохновляет другое, пока чувство новизны на время не ослабнет[563]. В США число «случаев активной стрельбы» (массовых убийств в общественных местах с применением огнестрельного оружия) с 2000 года колебалось с общей тенденцией к росту, хотя частота «множественных убийств» (четыре жертвы и более) систематически не менялась (и скорее демонстрировала небольшое снижение) с 1976 до 2011 года[564]. График смертности от «террористических актов» в США показан на рис. 13–1; там же приведены довольно невнятные кривые для Западной Европы и мира в целом.

РИС. 13–1. Смертность в результате террористических актов, 1970–2015

Источники: Global Terrorism Database, National Consortium for the Study of Terrorism and Responses to Terrorism 2016, https://www.start.umd.edu/gtd/. В данных для мира в целом не учтены смерти в Афганистане после 2001 года, в Ираке после 2003 года, в Пакистане после 2004 года, в Нигерии после 2009 года, в Сирии после 2011 года и в Ливии после 2014 года. Оценка численности населения мира и Западной Европы – данные ООН за 2015 год (https://esa.un.org/unpd/wpp/); цифры для США – US Census Bureau 2017. Стрелка указывает на 2007 год – последний, учтенный на рис. 6–9, 6–10 и 6–11 в Pinker 2011

Самой заметной деталью этого рисунка является гигантский пик 2001 года на американском графике – пик, который соответствует 3000 погибших в атаках 11 сентября. Левее виден всплеск из-за теракта 1995 года в Оклахома-Сити (165 жертв), а показатели остальных лет едва заметны[565]. Если не учитывать эти два события, с 1990 года от рук экстремистов правого толка погибло примерно в два раза больше американцев, чем от нападений исламских террористических групп[566]. Кривая, отражающая динамику терроризма в Западной Европе, свидетельствует, что всплеск 2015 года произошел после десяти лет относительного затишья и что этот год отнюдь не был худшим в истории региона: в 1970-е и 1980-е, когда марксистские и сепаратистские группировки (в том числе Ирландская Республиканская Армия и баскское движение ЭТА) регулярно устраивали теракты с использованием взрывных устройств и огнестрельного оружия, жертв было больше. График смертности в результате террористических актов во всем мире (за исключением зон крупных военных конфликтов недавнего времени, которые мы рассмотрели в главе 11) за 1980-е и 1990-е годы представляет собой утыканное шипами плато; затем, по окончании холодной войны, мы видим падение, а недавно вновь начался рост, который тем не менее не достиг уровня предшествующих десятилетий. Итак, и исторические тенденции, и самые свежие данные показывают неуместность опасений, будто мы живем в по-новому опасные времена, особенно если речь идет о Западе.

~

Хотя по сравнению с прочими рисками терроризм представляет собой довольно незначительную угрозу, он порождает несоразмерную панику и истерию, потому что он создан именно с этим расчетом. Современный терроризм – это побочный продукт огромной аудитории современных СМИ[567]. Группа людей или одиночка желают заполучить свою долю внимания в мировом масштабе и прибегают к гарантированному способу достичь этой цели – убийству невинных людей, особенно в обстоятельствах, в которых читатель новостей может с легкостью вообразить самого себя. Новостные медиа заглатывают наживку и по полной программе освещают совершенные зверства. В игру вступает эвристика доступности, и людей охватывает страх, несопоставимый с уровнем опасности.

Но страх объясняется не только исключительной заметностью ужасных событий. Люди оказываются глубже вовлечены эмоционально, если причина трагедии – злой умысел, а не случайное невезение[568]. (Как частый гость в Лондоне, я готов честно признать, что гораздо больше переживал, прочитав заголовок: «Женщина погибла от ножа террориста на Рассел-сквер», чем узнав, что «известный коллекционер произведений искусства сбит насмерть автобусом на Оксфорд-стрит».) Есть что-то особенно тревожащее в мысли о человеческом существе, которое хочет тебя убить, и этой тревоге имеется четкое эволюционное объяснение. Случайные причины смерти не пытаются тебя прикончить, и им все равно, как ты на них реагируешь, а вот злодеи применяют интеллект, чтобы тебя перехитрить[569].

Учитывая, что террористы – это не неодушевленная опасность, но люди со своими задачами, может, беспокоиться из-за них вполне рационально, несмотря на относительно небольшой вред, который они наносят? В конце концов, мы обоснованно возмущаемся диктаторами, которые казнят инакомыслящих, хотя число их жертв не превышает число жертв террористов. Но разница в том, что деспотическое насилие имеет стратегические последствия, непропорциональные числу жертв: оно уничтожает самые серьезные угрозы режиму и запугивает остальное население, не давая появиться новым лидерам оппозиции. Террористическое насилие, почти по определению, поражает случайных людей. Таким образом, объективное значение этой угрозы, помимо наносимого ею непосредственного урона, зависит от того, каких целей планировалось достичь с помощью такой хаотической жестокости.

Для многих террористов практически единственной целью оказывается сама публичность. Правовед Адам Ланкфорд проанализировал мотивы частично совпадающих категорий террористов-смертников, устроителей массовых расстрелов и убийц на почве расовой или иной ненависти, как одиноких волков, пришедших к радикализму без посторонней помощи, так и простых исполнителей, завербованных идеологами терроризма[570]. Все они, как правило, оказывались одиночками и неудачниками; многие страдали не диагностированными психическими заболеваниями; ими владели обиды и фантазии о мести и последующем признании. Некоторые подкрепляли свое ожесточение исламистской идеологией, другие – какой-нибудь туманной идеей типа «развязать межрасовую войну» или «поднять восстание против федерального правительства, налогов и антиоружейных законов». Убийство большого числа людей сулило им шанс стать хоть кем-то, пусть лишь в предвкушении, а гибель в момент подвига означала, что им не придется иметь дело с малоприятными последствиями совершённого преступления. Обещание райского блаженства или идеология, объясняющая, что бойня послужит великому благу, делает посмертную славу еще соблазнительней.

Другие террористы принадлежат к вооруженным группировкам, стремящимся привлечь внимание к своим проблемам, вынудить правительство сменить политику, спровоцировать резкие ответные действия, которые помогут вербовать новых сторонников, устроить хаос, которым можно как-то воспользоваться, или скомпрометировать власти, создав впечатление, что они не способны защищать граждан. Прежде чем мы решим, действительно ли террористы «представляют собой угрозу существованию или выживанию Соединенных Штатов», мы должны осознать, насколько на самом деле слаба эта тактика[571]. Историк Юваль Ной Харари заметил, что терроризм кардинально отличается от ведения военных действий, задача которых – лишить врага возможности нанести успешный ответный удар[572]. Когда Япония в 1941 году атаковала Пёрл-Харбор, она уничтожила Тихоокеанский флот США, который мог в ответ на нападение направиться в Юго-Восточную Азию. Со стороны Японии было бы безумием прибегнуть к терроризму, например торпедировать пассажирский лайнер, чтобы спровоцировать США на ответный удар силами невредимого флота. Харари отмечает, что со своей заведомо слабой позиции террористы на самом деле стремятся не нанести ущерб, но устроить спектакль. По итогам событий 11 сентября 2001 года люди запомнили скорее не атаку «Аль-Каиды» на Пентагон, которая действительно частично разрушила штаб-квартиру противника и вывела из строя сколько-то его командиров и аналитиков, но нападение на символически важный Всемирный торговый центр, где погибли брокеры, бухгалтеры и другие гражданские лица.

Конечно, террористы надеются на лучшее, но их мелкое насилие почти никогда не приносит им успеха. Работая по отдельности, политологи Макс Абрамс, Одри Кронин и Вирджиния Пэйдж Фортна проследили судьбу сотен террористических движений, действовавших с 1960-х годов, и выяснили, что все они сошли со сцены или были уничтожены, не достигнув своих стратегических задач[573].

На самом деле рост осведомленности общества о деятельности террористов не указывает на то, что мир стал опаснее, – скорее наоборот. Политолог Роберт Джарвис замечает: тот факт, что терроризм сегодня занимает верхнюю строчку в списке угроз, «частично объясняется феноменально безопасными условиями нашего существования»[574]. Редкостью стали не только межгосударственные войны, но и применение политического насилия внутри страны. Харари подчеркивает, что в Средние века все социальные страты – аристократы, гильдии, города, даже церкви и монастыри – имели собственное ополчение и защищали свои интересы силой:

Если бы в 1150 году мусульманские экстремисты убили горстку мирных жителей Иерусалима, требуя, чтобы крестоносцы покинули Святую землю, реакцией стал бы хохот, а не ужас. Чтобы вас принимали всерьез, требовалось как минимум взять под контроль крепость-другую.

Когда современные государства успешно захватили монополию на применение насилия, резко снизив частоту убийств на контролируемой ими территории, они сделали возможным и терроризм:

Государство столько раз подчеркивало, что не допустит политического насилия в своих пределах, что у него нет иного выбора, кроме как реагировать на любой террористический акт как на нечто недопустимое. Граждане, в свою очередь, привыкли к нулевому уровню политического насилия, поэтому театр террора пробуждает в них животный страх перед анархией и ощущение, что общественный порядок вот-вот рухнет. Оставив позади столетия кровавых битв, мы выползли из черной дыры насилия, но чувствуем, что дыра эта все еще неподалеку и терпеливо ждет случая снова нас поглотить. Немного кровавых зверств – и мы воображаем, что опять туда проваливаемся[575].

Пытаясь соблюдать свое заведомо невыполнимое обещание всегда и везде ограждать население от любого политического насилия, государства испытывают соблазн устроить в ответ собственный спектакль. Самый значительный вред от терроризма наносит преувеличенная реакция на него, и отличный тому пример – возглавленное США вторжение в Афганистан и Ирак, последовавшее за атаками 11 сентября.

Вместо этого государства вполне могут справиться с терроризмом, используя свое главное преимущество: знания и анализ, и не в последнюю очередь знание математики. Их первейшая задача должна сводиться к тому, чтобы удерживать количественные показатели ущерба на низком уровне благодаря контролю над оружием массового уничтожения (глава 19). Идеологиям, оправдывающим насилие в отношении невинных, – воинствующим религиям, национализму и марксизму – можно противопоставить более совершенные системы ценностей и убеждений (глава 23). СМИ могут осознать свою роль первого плана в спектакле террористов и начать соизмерять характер освещения события с его объективной опасностью, тщательнее обдумывая созданные ими самими извращенные мотивировки. (Ланкфорд вместе с социологом Эриком Мадфисом сформулировали такой рецепт освещения массовых убийств: «Не называйте их, не показывайте их, но сообщайте все остальное». Он основан на уже опробованной в Канаде методике работы с малолетними виновниками массовых расстрелов и на других стратегиях взвешенного самоограничения СМИ[576].) Правительства могут активизировать работу своих разведок и прибегнуть к негласным действиям против террористических сетей и источников их финансирования. Наконец, можно убеждать граждан «сохранять спокойствие и заниматься своим делом», как призывал знаменитый британский плакат в куда более страшные военные годы.

В дальней перспективе террористические движения всегда выдыхаются, потому что их мелкому насилию не удается достичь стратегических целей, даже посеяв кое-где страх и разрушения[577]. Это случилось и с движением анархистов более ста лет назад (после множества взрывов и политических убийств), и с марксистскими и сепаратистскими группировками во второй половине XX века; то же самое практически наверняка ждет и ИГИЛ в XXI столетии. Вероятно, нам никогда не свести и так низкие показатели смертности в результате деятельности террористов к абсолютному нулю, но стоит держать в уме, что страх терроризма – отражение не опасностей, которым подвергается наше общество, но, напротив, его безопасности.

Глава 14

Демократия

С тех пор как примерно пять тысяч лет назад возникли первые государства, человечество старалось лавировать между насилием анархии и насилием тирании. Когда поблизости не оказывается правительства или сильного соседа, племена обычно вязнут в круговерти набегов и стычек, смертность в которых превосходит показатели современных обществ даже в самые кровопролитные периоды их истории[578]. Прекращая междоусобное насилие, первые правительства замиряли подданных, но устраивали собственный террор: рабство, гаремы, человеческие жертвоприношения, казни без суда и следствия, пытки и обезображивание инакомыслящих и выбивающихся из общего ряда[579]. (В Библии в избытке подобных примеров.) Деспотии существовали во все времена, и не только потому, что быть деспотом – приятная работенка для того, кому удалось ее заполучить; дело в том, что с точки зрения простого человека альтернатива выглядела еще хуже. Мэтью Уайт, называющий себя некростатистиком, смог оценить число жертв сотни кровавейших эпизодов за 2500 лет истории человечества. Изучив получившийся список на предмет закономерностей, он первым делом отметил:

Хаос смертоносней тирании. Массовые побоища чаще случались по причине кризиса власти, а не в ходе осуществления властных полномочий. Деяния горстки диктаторов вроде Иди Амина и Саддама Хусейна, которые, злоупотребляя абсолютной властью, убивали людей сотнями тысяч, бледнеют на фоне последствий гораздо большего числа ужасающих потрясений наподобие Смутного времени [в России начала XVII века], Гражданской войны в Китае [1926–37, 1945–49] и Мексиканской революции [1910–20], где ни у кого не было достаточно силы, чтобы остановить гибель миллионов[580].

Демократию можно считать формой правления, которая проходит меж двух огней, применяя ровно столько силы, сколько нужно, чтобы помешать людям мучить друг друга, но при этом не начать мучить их самой. По-настоящему демократическое правительство позволяет людям жить в безопасности, не подвергаясь насилию анархии, и при этом пользоваться свободой, не страдая от насилия тирании. По одной только этой причине демократию можно считать важнейшим фактором процветания человечества. Но это не единственная причина: скорость экономического роста в демократиях выше, они реже воюют и устраивают геноцид, их граждане здоровее, лучше образованы и практически не знают голода[581]. Если со временем мир становится более демократическим – это, безусловно, прогресс.

И мир действительно стал более демократическим, хотя этот процесс не был плавным и непрерывным. Политолог Сэмюэл Хантингтон разбил историю распространения демократии на три волны[582]. Первая из них поднялась в XIX веке, когда начало казаться, что увенчался успехом великий эксперимент Просвещения – американская конституционная демократия с ее ограниченной государственной властью. Ряд стран, в основном в Западной Европе, начали повторять этот эксперимент, приспосабливая его к местным условиям, и в 1922 году число демократий достигло двадцати девяти. Конец первой волне положил фашизм, так что к 1942 году демократий осталось всего двенадцать. С поражением фашизма во Второй мировой войне набрала силу вторая волна: колонии обретали независимость от европейских империй, и в 1962 году признанных демократий было уже тридцать шесть. Тем не менее европейские демократии оставались зажаты между покорными СССР диктатурами Восточной Европы и фашистскими диктатурами в Португалии и Испании на юго-западе континента. Сама вторая волна тоже вскоре откатилась под натиском военных хунт в Греции и Латинской Америке, авторитарных режимов в Азии и коммунистических переворотов в Африке, на Ближнем Востоке и в Индокитае[583]. К середине 1970-х перспективы демократии выглядели незавидно. Канцлер ФРГ Вилли Брандт сетовал, что «Западной Европе можно рассчитывать разве что еще на 20 или 30 лет демократии; после этого, оставшись без руля и ветрил, она будет затоплена обступившим ее морем диктатур». Американский сенатор и социолог Дэниел Патрик Мойнихэн придерживался того же мнения:

Либеральная демократия по американской модели все больше напоминает монархию в XIX веке: это архаичная форма правления, которая уцелела кое-где в изолированных или своеобычных местах и в определенных обстоятельствах даже неплохо работает, но просто неуместна в будущем. Это то, от чего мир уходит, а не то, к чему он идет[584].

Чернила еще не просохли на этих жалобах, как на мир обрушилась третья волна демократизации, больше напоминающая цунами. Военные и фашистские хунты пали в Южной Европе (в Греции и Португалии в 1974-м, в Испании в 1975-м), в Латинской Америке (в Аргентине в 1983-м, в Бразилии в 1985-м, в Чили в 1990-м) и в Азии (на Тайване и Филиппинах около 1986-го, в Южной Корее около 1987-го, в Индонезии в 1998-м). В 1989 году рухнула Берлинская стена, дав государствам Восточной Европы возможность перейти к демократии, а в 1991-м коммунизм потерпел крах и в Советском Союзе, расчистив России и большинству других союзных республик дорогу к аналогичным переменам. Некоторые из африканских стран изгнали своих авторитарных лидеров, а последние колонии европейских держав – в основном в бассейне Карибского моря и в Океании – обрели независимость, избрав в качестве начальной формы правления демократию. В 1989 году политолог Фрэнсис Фукуяма опубликовал свою знаменитую статью, в которой предположил, что либеральная демократия знаменует собой «конец истории» – не потому, что впредь ничего больше не случится, но потому, что мир приходит к согласию по поводу лучшей из возможных для человека форм правления и больше не станет ломать по этому поводу копья[585].

Идея Фукуямы оказалась невероятно популярным мемом: в последующие десятилетия рынок заполонили книги и журнальные статьи, возвещавшие «конец» природы, науки, религии, бедности, разума, денег, мужчин, юристов, болезней, свободного рынка и секса. Одновременно сам Фукуяма превратился в излюбленный объект насмешек для авторов редакционных колонок, которые, комментируя свежие плохие новости, язвительно объявляли о «возвращении истории» и укреплении различных альтернатив демократии вроде теократии в мусульманском мире или авторитарного капитализма в Китае. Казалось, что и сами демократии скатываются в авторитаризм: свидетельством этого выступали и победы популистов в Польше и Венгрии, и сосредоточение власти в руках Реджепа Эрдогана в Турции и Владимира Путина в России (возвращение султана и царя). Исторические пессимисты с привычным злорадством объявляли, что третья волна демократизации сменилась «отливом», «отступлением», «эрозией», «откатом» или «коллапсом»[586]. Демократизация, говорили они, была причудой Запада, навязывавшего свои вкусы всему миру; однако большей части человечества, похоже, отлично подходит авторитаризм.

Но действительно ли недавняя история доказывает, что люди рады подвергаться жестоким гонениям со стороны правительства? Такая идея сомнительна по двум причинам. Самая очевидная – в недемократической стране нет никакого способа установить этот факт. Насильственно сдерживаемое стремление к демократии может быть огромным, но никто не осмеливается выразить его под страхом тюрьмы или смерти. Вторая причина – это так называемая «ошибка первых полос»: закручивание гаек чаще становится темой новостей, чем либерализация, так что эвристика доступности заставляет нас позабыть обо всех скучных странах, которые шаг за шагом продвигаются к демократии.

Как всегда, единственный способ узнать, в какую сторону на самом деле движется мир, – это произвести количественную оценку. Для начала надо решить, что вообще считать «демократией» – это слово приобрело такой мощный ореол добродетели, что стало почти бессмысленным. Первое простое правило: ни одна страна, в названии которой есть это слово – например, Корейская Народно-Демократическая Республика (Северная Корея) или Германская Демократическая Республика (Восточная Германия), – не является демократией. Бесполезно и спрашивать граждан недемократических стран, что, по их мнению, означает это слово: почти половина скажет, что демократия – это когда «в случае некомпетентности режима власть переходит в руки военных» или «религиозным лидерам принадлежит право окончательного толкования закона»[587]. Составленные экспертами рейтинги имеют схожий недостаток: в их критериях намешаны самые разные положительные явления вроде «свободы от социоэкономического неравенства» и «свободы от войн»[588]. Еще одна сложность состоит в том, что страны имеют разные комбинации отдельных аспектов демократии, таких как свобода слова, открытость политического процесса или ограниченность власти главы государства, поэтому результаты любого подсчета, который делит страны на «демократические» и «автократические», будут меняться из года в год, в зависимости от произвольного отнесения пограничных случаев к той или иной категории (эта проблема со временем только усугубляется из-за того, что стандарты составителей рейтингов постоянно растут, – к этому явлению мы еще вернемся)[589]. Исследовательский проект Polity Project обходит эти препятствия, используя фиксированный набор критериев, ежегодно присваивая каждой стране оценку от –10 до +10, от полного авторитаризма до полной демократии, и сосредоточивая внимание на наличии у граждан возможности выражать свои политические взгляды, ограничениях исполнительной власти и гарантиях гражданских свобод[590]. Суммарные общемировые итоги за охватывающий все три волны демократизации период с 1800 года представлены на рис. 14–1.

Этот график доказывает, что третья волна демократизации вовсе не выдохлась и не отступает, хотя и не катится вперед с той же мощью, как непосредственно до и сразу после падения Берлинской стены в 1989 году. На тот момент в мире насчитывалось 52 демократии (Polity Project считает демократиями страны, получившие шесть баллов и более), на двадцать одну больше, чем в 1971 году. Поднявшись в 1990-х, в XXI веке третья волна брызнула радугой цветных революций, в том числе в Хорватии (2000), Сербии (2000), Грузии (2003), Украине (2004) и Киргизии (2005), доведя общее число демократий до восьмидесяти семи к началу президентского срока Барака Обамы в 2009 году[591]. Вопреки сложившемуся мнению, в годы его правления не случилось никакого коллапса или отката – число демократий продолжало расти. В 2015 году – последнем, отраженном в этом наборе данных, – их было уже 103. Тогда же Нобелевскую премию мира получил Квартет национального диалога в Тунисе – союз организаций, обеспечивших переход к демократии в этой стране, что стало главной историей успеха Арабской весны 2011 года. В том же году совершился переход к демократии в Мьянме и Буркина-Фасо, а также наблюдалась положительная динамика в пяти других странах, в том числе в Нигерии и Шри-Ланке. В этих 103 демократиях в 2015 году проживало 56 % жителей планеты, а если мы прибавим к ним 17 стран, бывших скорее демократическими, чем авторитарными, окажется, что две трети населения Земли живут в свободных или относительно свободных обществах. Сравните этот показатель с менее чем двумя пятыми в 1950 году, одной пятой в 1900-м, 7 % в 1850-м и 1 % в 1816-м. 80 % населения шестидесяти недемократических стран (20 полных автократий и 40 скорее авторитарных, чем демократических) живет в одной-единственной стране – в Китае[592].

РИС. 14–1. Демократия и авторитаризм, 1800–2015

Источник: HumanProgress, http://humanprogress.org/f1/2560, на основании данных проекта Polity IV Annual Time-Series, 1800–2015, Marshall, Gurr, & Jaggers 2016. Баллы суммированы по суверенным государствам с населением более 500 000 человек и меняются от –10 для полного авторитаризма до +10 для полной демократии. Стрелка указывает на 2008 год, последний, учтенный на рис. 5–23 в Pinker 2011

Хотя история не завершилась, Фукуяма оказался во многом прав: демократия доказала, что куда более притягательна, чем готовы признать плакальщики по ней[593]. После затухания первой волны демократизации появились теории, «объясняющие», почему демократия никогда не сможет укорениться в католических, незападных, азиатских, мусульманских, бедных или этнически неоднородных странах, и все они были по очереди опровергнуты практикой. Действительно, стабильная демократия самого лучшего сорта с большей вероятностью формируется в богатых и хорошо образованных странах[594]. Но страны, которые можно счесть скорее демократическими, представляют собой очень пеструю компанию: тут и большинство стран Латинской Америки, и невероятно многонациональная Индия, и мусульманские Малайзия, Индонезия, Нигер и Косово, и 14 стран Африки к югу от Сахары (в том числе Намибия, Сенегал и Бенин), и такие бедные государства других регионов, как Непал и Восточный Тимор, и большинство стран Карибского бассейна[595].

Даже автократии в России и Китае, не выказывающие признаков либерализации, несравнимо менее репрессивны, чем режимы Сталина, Брежнева или Мао Цзэдуна[596]. Йохан Норберг так описывает жизнь в Китае:

Сегодняшние китайцы могут почти свободно передвигаться, купить дом, выбрать образование или место работы, открыть бизнес, принадлежать к церкви (если они буддисты, даосы, мусульмане, католики или протестанты), одеваться, как им нравится, жениться, на ком хотят, быть открытыми гомосексуалами и не отправляться на перевоспитание в трудовые лагеря, путешествовать за границу и даже критиковать некоторые аспекты политики партии (хотя и не ее право безраздельно властвовать в стране). Даже понятие «несвобода» значит теперь не то, что раньше[597].

~

Почему же напор демократизации вновь и вновь превосходит ожидания? Различные откаты и отступления демократии, а также черные дыры, где она никак не приживается, способствовали возникновению теорий, постулирующих, что успех возможен лишь при наличии массы сложных предпосылок, и описывающих процесс демократизации как весьма мучительный. (Это только на руку диктаторам, настаивающим, что их страны не готовы к демократии, вроде вождя революции из фильма Вуди Аллена «Бананы», который сразу после захвата власти заявляет: «Эти люди – простые крестьяне, они слишком невежественны, чтобы голосовать».) Такой благоговейный трепет перед демократией укрепляется и идеализированным образом демократического уклада, где всесторонне информированное население рассуждает об общем благе и тщательно выбирает лидеров, способных воплотить в жизнь сформулированные им предпочтения.

В соответствии с такими стандартами число демократий было равно нулю в прошлом, не выросло в настоящем и почти наверняка останется прежним в будущем. Политологи постоянно изумляются поверхностности и непоследовательности политических убеждений обычных граждан, а также тому, как слабо связаны их предпочтения с тем, за кого они готовы отдать свой голос, и с поведением их избранников[598]. Большинство избирателей мало того что совершенно не разбираются в текущей политической обстановке, но и не знают простейших фактов: каковы основные ветви власти, с кем воевали США во Второй мировой войне и какие страны применяли ядерное оружие. Их мнения кардинально меняются, стоит лишь переформулировать вопрос: они говорят, что правительство тратит слишком много на «социальное обеспечение», но слишком мало на «помощь нуждающимся» и что страна должна «использовать вооруженные силы», но не должна «воевать». Когда им все же удается сформулировать свои предпочтения, как правило, выясняется, что они голосуют за кандидата, придерживающегося противоположных взглядов. Но это не имеет особого значения, потому что, придя к власти, политики отстаивают позицию своей партии, не оглядываясь на то, что думает электорат.

Более того, голосование не обеспечивает правительству и надежной обратной связи по поводу качества его работы. Избиратели наказывают должностных лиц за недавние события, которые те едва ли могли предотвратить, например за макроэкономические кризисы или террористические акты, и даже за те, которые вообще не поддаются контролю: засухи, наводнения и атаки акул. Многие политологи пришли сейчас к выводу, что избиратели трезво осознают, насколько астрономически мала вероятность того, что их голоса повлияют на исход выборов, и уделяют внимание работе, семье и отдыху вместо того, чтобы заниматься политическим самообразованием и тщательно взвешивать, за кого проголосовать. Они используют бюллетень как средство самовыражения и голосуют за кандидата, которого считают похожим на себя и отстаивающим интересы людей вроде них.

Таким образом, вопреки распространенному убеждению, будто выборы – это квинтэссенция демократии, выборы – только один из механизмов ответственности правительства перед управляемыми, и притом не всегда созидательный. Когда выборы представляют собой соревнование между кандидатами в деспоты, конкурирующие фракции осознают, что победа противника не сулит им ничего хорошего, и пытаются с помощью запугивания оттеснить друг друга от избирательных урн. К тому же авторитарные лидеры могут освоить искусство использовать выборы в своих интересах. Последний писк моды среди диктатур называется соревновательным, электоральным, клептократическим или этатистским авторитаризмом[599]. (Прототип тут – путинская Россия.) Такие лидеры пользуются внушительными возможностями государства, чтобы подавлять реальную оппозицию, учреждать подсадные оппозиционные партии, толковать факты в свою пользу через контролируемые государством СМИ, манипулировать правилами проведения выборов и учета избирателей, а также подделывать результаты самого голосования. (При всем том электоральный авторитаризм вовсе не является неуязвимым – цветные революции уже покончили с несколькими из таких режимов.)

Если в деле защиты идеалов демократии нельзя рассчитывать ни на избирателей, ни на избранников, почему же тогда она относительно неплохо работает – почему это худшая форма правления, за исключением всех прочих, которые мы пробовали, как говорил Черчилль? В своей книге «Открытое общество и его враги» (The Open Society and Its Enemies, 1945) философ Карл Поппер доказывал, что демократию нужно понимать не как ответ на вопрос, кто должен править (ответ: народ), но как способ отстранять от власти плохих лидеров, не проливая крови[600]. Политолог Джон Мюллер расширяет это представление с Судного дня бинарного выбора до непрерывно действующей системы обратной связи. Основа основ демократии, предполагает он, – свобода выражать недовольство: «Она возникает, когда народ фактически соглашается не использовать для смены власти насилие, а власть оставляет за народом право пытаться низложить ее любыми другими способами»[601]. Мюллер объясняет, как это может работать:

Если у граждан есть право жаловаться, подавать петиции, создавать организации, протестовать, устраивать демонстрации и забастовки, угрожать эмиграцией или выходом из состава федерации, кричать, публиковать, вывозить капитал, выражать недоверие или лоббировать свои интересы в кулуарах, правительство будет склонно реагировать на крики недовольных и назойливость лоббистов: таким образом, оно неизбежно станет отзывчивым, то есть будет обращать на граждан внимание вне зависимости от того, проводятся сейчас выборы или нет[602].

Хороший пример – борьба женщин за свои избирательные права: они по определению не могли проголосовать, чтобы наделить себя правом голоса, но добились этой цели другими средствами.

Контраст между неприглядной реальностью демократии и ее идеализированным образом ведет к непрерывному крушению иллюзий. Джон Кеннет Гэлбрейт как-то обронил, что, если вы хотите заключить выгодный договор с издательством, просто назовите свою книгу «Кризис американской демократии». Анализируя пройденный человечеством путь, Мюллер пришел к выводу, что «при демократии неравенство, раскол, равнодушие и невежество являются нормой, а не чем-то ненормальным, и достоинство этой формы правления в значительной степени состоит в том, что она работает, несмотря на все эти свойства или, в каком-то немаловажном смысле, благодаря им»[603].

В соответствии с таким минималистским представлением, демократия не является какой-то особенно мудреной или требующей огромных усилий формой правления. Главное, что нужно для перехода к ней, – это правительство, достаточно компетентное, чтобы защитить от насилия анархии граждан, которые иначе станут добычей или даже сами призовут первого попавшегося тирана, пообещавшего выполнить эту задачу. (Хаос смертоносней тирании.) Вот одна из причин, почему демократия с трудом приживается в крайне бедных странах со слабым правительством вроде стран Африки к югу от Сахары или там, где была разрушена вся система управления, как в Афганистане и Ираке в результате вторжения сил ведомой США коалиции. Как подчеркивают политологи Стивен Левицки и Лукан Вэй, «коллапс государства влечет за собой насилие и нестабильность; он почти никогда не приводит к демократизации»[604].

Идеи тоже важны. Чтобы демократия укоренилась, влиятельные люди (особенно вооруженные) должны считать, что она лучше других вариантов вроде теократии, божественной власти монарха, колониального патернализма, диктатуры пролетариата (а на самом деле – его «революционного авангарда») или авторитарного правления харизматичного лидера, непосредственно выражающего волю народа. Это объясняет другие закономерности в истории демократизации: например, почему демократия реже приживается в странах с низким уровнем образования, в странах, удаленных от западного влияния (скажем, в Средней Азии), и в странах, правящие режимы которых сложились в результате насильственных революций с сильным идеологическим компонентом (Китай, Куба, Иран, Северная Корея, Вьетнам)[605]. Верно и обратное: по мере того как люди осознают, что демократии представляют собой сравнительно удобные для жизни места, эта идея становится заразительной, и со временем число демократий растет.

~

Свобода высказывать недовольство основывается на уверенности, что правительство не станет наказывать жалобщика или затыкать ему рот. Поэтому передний край процесса демократизации – это не позволять правительству злоупотреблять своей монополией на насилие, чтобы терроризировать заносчивых граждан.

Ряд международных договоренностей, начиная с принятой в 1948 году Всеобщей декларации прав человека, очертил границы допустимого, наложив запрет на бандитские тактики правительств: пытки, казни без суда и следствия, лишение инакомыслящих свободы, а также изобретенный аргентинской хунтой в 1976–1983 годах прием, описываемый переходной формой непереходного глагола «исчезнуть кого-либо». Эти ограничения не равносильны выборной демократии, поскольку большая часть избирателей может равнодушно относиться к жестокости государства, пока она направлена не на них самих. Демократические страны действительно выказывают большее уважение к правам человека[606], однако в мире имеются и гуманные авторитарные режимы, например Сингапур, и репрессивные демократии, например Пакистан. Это ставит перед нами важный вопрос: действительно ли волны демократизации представляют собой форму прогресса? Укрепило ли распространение демократии права человека или диктаторы просто используют выборы и другие внешние атрибуты демократии, чтобы прикрывать свои злоупотребления симпатичным фасадом?

Госдепартамент США, Amnesty International и другие организации на протяжении многих десятилетий собирают данные о нарушениях прав человека. Если просмотреть полученные ими цифры начиная с 1970-х годов, может показаться, что государства прибегают к репрессиям с неизменной частотой, несмотря на распространение демократии, законодательное закрепление прав человека, а также деятельность международных уголовных судов и самих контролирующих организаций. В связи с этим все чаще можно услышать заявления (тревожные в устах правозащитников и злорадные, когда их делают культурные пессимисты), что мы дожили до «финала эпохи прав человека», «сумерек законодательства о правах человека» и, естественно, «мира постправ человека»[607].

Однако прогресс умеет заметать свои следы. Нравственные требования с годами растут, а с ними и наша восприимчивость к нарушениям, которых раньше просто не замечали. Вдобавок активистские организации считают своим долгом неустанно кричать: «Катастрофа!», не давая тем самым остыть общественному интересу (несмотря на то, что эта стратегия может выйти им боком, заставив публику думать, будто десятилетия правозащитной деятельности оказались пустой тратой времени). Политолог Кэтрин Сиккинк называет это «информационным парадоксом»: правозащитники все тщательнее выискивают нарушения, определяют все больше их разновидностей, ищут там, куда прежде не заглядывали, и, соответственно, находят нарушения все чаще. Если этого не учитывать, есть опасность прийти к неверному выводу, что нарушений становится больше[608].

Политолог Кристофер Фарисс разрубил этот гордиев узел с помощью математической модели, которая вводит поправку на выросшую со временем дотошность наблюдателей и тем самым оценивает фактический объем нарушений прав человека в мире. На рис. 14–2 показана динамика показателей, характеризующих этот объем в четырех странах и в мире в целом, с 1949 до 2014 года. Для построения графиков использованы некие числа, выданные математической моделью, поэтому им не стоит придавать значения, однако представление о тенденциях и различиях они дают. Самый верхний график соответствует стране, представляющий собой золотой стандарт в области прав человека. Как и для большинства показателей человеческого процветания, это скандинавская страна, в данном случае Норвегия: она стартовала с очень высоких позиций и поднялась еще выше. Ниже мы видим расходящиеся графики для двух Корей: Северная начала с низких цифр и опустилась еще ниже; Южная, которая во времена холодной войны управлялась правым авторитарным режимом, теперь находится в области положительных чисел. В Китае уровень прав человека достиг минимума в годы «культурной революции», взлетел после смерти Мао Цзэдуна и вырос еще больше в период расцвета демократического движения 1980-х. После разгона протестов на площади Тяньаньмэнь правительство принялось закручивать гайки, но ситуация в стране до сих пор много лучше, чем при Мао. Однако самый примечательный график отражает состояние дел в мире в целом: несмотря на все провалы, кривая прав человека идет вверх.

РИС. 14–2. Права человека, 1949–2014

Источник: Our World in Data, Roser 2016i, графики отражают показатель, выведенный Фариссом в 2014 году: он учитывает защиту от пыток, казней без суда и следствия, исчезновений и лишения свободы по политическим причинам. 0 – среднее значение по всем странам и годам; за единицу принята величина стандартного отклонения

~

Как же происходит ограничение власти правительства в реальном времени? На удивление яркий пример, позволяющий понять механику прогресса, предлагает нам судьба беспрецедентного насилия со стороны государства: намеренного убийства своих граждан.

Некогда к смертной казни прибегали повсеместно: ею карались сотни мелких правонарушений, а сама казнь представляла собой шокирующее публичное зрелище, полное мучений и унижений[609]. (Распятие Иисуса и двух обыкновенных воров может дать об этом некоторое представление, хотя в нем и нет ничего исключительного.) С приходом Просвещения европейские страны почти перестали казнить людей, за исключением тех, кто совершал особенно гнусные деяния: к середине XIX века Британия сократила число преступлений, караемых смертной казнью, с 222 до 4. Государства стремились отыскать способы казни вроде повешения с падением в люк, которые были бы настолько гуманны, насколько вообще может быть гуманной такая жестокая практика. В послевоенный период, когда Всеобщая декларация прав человека возвестила начало второй гуманистической революции, страны одна за другой отменяют смертную казнь вовсе, так что в Европе она сейчас сохранилась только в Белоруссии.

Отмена смертной казни быстро стала общемировой тенденцией (рис. 14–3), и сегодня смертная казнь сама ожидает исполнения смертного приговора[610]. В последние три десятилетия каждый год ее отменяют в двух-трех странах, и теперь меньше 20 % государств мира продолжают казнить людей. (Хотя 90 стран еще не вычеркнули смертную казнь из своего законодательства, большинство из них не отправляли людей на смерть уже по меньшей мере десять лет). Специальный докладчик ООН по вопросу о казнях Кристоф Хейнс подчеркивает, что, если текущие темпы отмены сохранятся (хотя он не утверждает, что так и случится), к 2026 году смертная казнь полностью исчезнет с лица земли[611].

Пять стран, где все еще казнят значительное число людей, составляют очень странный клуб: Китай и Иран (больше 1000 казней в год ежегодно и там, и там), Пакистан, Саудовская Аравия и США. Как и в других сферах, важных для процветания человека (преступность, война, здоровье, долголетие, несчастные случаи, образование), США отстают от других богатых демократий. Эта американская исключительность иллюстрирует ту извилистую дорогу, которой приходится пройти нравственному прогрессу, преодолевая расстояние от философских аргументов до сложившейся практики. Она демонстрирует и контраст между двумя концепциями демократии, которые мы уже рассмотрели: демократией как формой правления, право которой применять насилие к своим гражданам резко ограничено, и демократией как формой правления, воплощающей волю большинства. Причина аномального отношения США к смертной казни состоит в том, что в каком-то смысле это слишком демократическая страна.

РИС. 14–3. Отмена смертной казни, 1863–2016

Источник: “Capital Punishment by Country: Abolition Chronology,” Wikipedia, retrieved Aug. 15, 2016. Ряд европейских стран отменили смертную казнь в метрополиях раньше, чем показано тут, но принималась во внимание лишь окончательная отмена на всех территориях под их юрисдикцией. Стрелка указывает на 2008 год, последний, учтенный на рис. 4–3 в Pinker 2011

Описывая историю отмены смертной казни в Европе, правовед Эндрю Хаммел указывает, что почти всегда и почти везде смертные приговоры кажутся людям абсолютно справедливыми: если ты отнял чужую жизнь, значит, должен лишиться собственной[612]. Решительные аргументы против смертной казни начали выдвигаться только в эпоху Просвещения[613]. Один из них сводился к тому, что право государства применять насилие не должно нарушать святости человеческой жизни. Другой – что сдерживающего эффекта смертной казни можно достичь более неотвратимым, но не таким жестоким наказанием.

Из тонкой прослойки философов и интеллектуалов эти идеи просочились в образованный высший класс, особенно в среду обладателей свободных профессий: докторов, юристов, сочинителей и журналистов. Вскоре они прочно заняли свое место в мировоззрении прогрессивных слоев общества, наряду с обязательным образованием, всеобщим избирательным правом и правами работников. Больше того, отмена смертной казни обрела священный ореол, став частью понятия «права человека» и превратившись в символ «такого общества, в котором мы хотели бы жить, и таких людей, которыми мы хотели бы быть». Аболиционистским элитам Европы удалось преодолеть недоверие простых граждан потому, что европейские демократии не руководствовались при принятии политических решений мнением этих граждан. Уголовные кодексы европейских стран писались группами прославленных юристов, принимались законодателями, считавшими себя аристократами по праву рождения, и применялись судьями, пожизненно назначавшимися на государственную должность. По прошествии пары десятилетий простые граждане убеждались, что в стране не воцарился хаос, и тоже соглашались, что смертная казнь не нужна, – тем более что к этому моменту для восстановления смертной казни потребовались бы специальные усилия.

Но, хорошо это или плохо, Соединенные Штаты склоняются к идее власти народа, волей народа и для народа. Если речь не о немногочисленных федеральных преступлениях вроде терроризма или государственной измены, вопрос о применении высшей меры наказания отдан на откуп отдельным штатам. За ее отмену должны проголосовать местные законодатели, плоть от плоти своего электората; во многих штатах приговоры формулируют и выносят прокуроры и судьи, которым приходится бороться за сохранение своих кресел на регулярных выборах. На Юге США по-прежнему крепка культура чести, приверженная идеалу справедливого возмездия, и неудивительно, что большая часть американских казней происходит в нескольких южных штатах (в основном в Техасе, Джорджии и Миссури), а если точнее, всего в нескольких округах в этих штатах[614].

Однако исторический процесс захлестнул и США, так что смертная казнь там постепенно исчезает, несмотря на ее сохраняющуюся популярность (в 2015 году в пользу смертной казни высказался 61 % респондентов)[615]. За последние десять лет ее отменили в семи штатах, еще в шестнадцати ввели мораторий на ее использование; в итоге тридцать штатов не казнили ни одного человека на протяжении минимум пяти лет. Даже в Техасе в 2016 году казнили только семерых – сравните с 40 в 2000 году. Рис. 14–4 показывает, как в США со временем сокращается число приведенных в исполнение смертных приговоров: в самой правой части графика мы видим то, что может стать финальным снижением этого показателя до абсолютного ноля. Как и в Европе, когда практика уже отжила свое, общественное мнение понемногу нагоняет реальность: в 2016 году впервые за почти пятьдесят лет доля респондентов, высказавшихся в поддержку смертной казни, оказалась ниже 50 %[616].

РИС. 14–4. Смертная казнь в США, 1780–2016

Источник: Death Penalty Information Center 2017. Численность населения – данные Бюро переписи населения США, 2017. Стрелка указывает на 2008 год, последний, учтенный на рис. 4–4 в Pinker 2011

Как же так получается, что США отказываются от смертной казни чуть ли не вопреки самим себе? Здесь мы видим пример еще одного пути, которым может пойти нравственный прогресс. Хотя уровень популизма политической системы США выше, чем в других странах Запада, Америка все-таки недотягивает до полноценной партиципаторной демократии вроде той, что существовала в древних Афинах (которые, кстати, отправили на смерть Сократа). С расширением круга сопереживания и укреплением роли разума даже самым непреклонным сторонникам смертной казни разонравились линчующие толпы, судьи-вешатели и кровавые публичные казни; они тоже теперь настаивают, чтобы все происходило насколько возможно достойно и гуманно. Это требует наличия замысловатой аппаратуры смерти, а также команд специалистов, которые бы ее обслуживали и ремонтировали. По мере того как оборудование изнашивается, а специалисты чинят его все неохотнее, использовать его становится все сложнее, а идея отправить его на свалку – все привлекательнее[617]. Смертная казнь в Америке не столько отменяется, сколько разваливается, деталь за деталью.

Во-первых, с развитием криминалистики, и особенно методов генотипоскопии, стало ясно, что среди казненных практически наверняка были и невинные люди, – сценарий, который нервирует даже пламенных сторонников смертной казни. Во-вторых, несимпатичное ремесло отнятия жизни сначала эволюционировало от чудовищного садизма распятий и выпускания кишок к мгновенно убивающим, но все еще натуралистичным веревке, пуле и лезвию, а затем к невидимому воздействию газа или электричества и к псевдомедицинской процедуре смертельной инъекции. Однако доктора не хотят в подобном участвовать, фармацевтические компании отказываются поставлять необходимые препараты, а свидетелей возмущают мучения приговоренных в случае ошибок персонала. В-третьих, основная альтернатива смертной казни в виде пожизненного тюремного заключения со временем стала надежней благодаря современным тюрьмам, где не случается побегов и бунтов. В-четвертых, с падением уровня насильственных преступлений (глава 12) люди ощущают меньшую нужду в драконовских мерах. В-пятых, смертная казнь видится теперь настолько из ряда вон выходящим событием, что место скорых расправ прежних эпох заняли многолетние судебные разбирательства. Фаза определения меры наказания после вынесения обвинительного приговора превратилась во второй судебный процесс, а любой смертный приговор приводит к долгой череде апелляций и прошений о помиловании – настолько долгой, что большинство приговоренных к смерти умирают от естественных причин. Между тем почасовая оплата услуг квалифицированных юристов обходится государству в восемь раз дороже пожизненного заключения. В-шестых, социальное неравенство при вынесении смертных приговоров, из-за которого среди казненных непропорционально много бедных и черных («К высшей мере приговаривают тех, кто не принадлежит к высшим классам»), все больше тяготит общественное мнение. И наконец, Верховный суд США, которому приходится регулярно подыскивать непротиворечивые обоснования для всей этой мешанины, с трудом справляется с этой задачей и вместо этого шаг за шагом ограничивает смертную казнь. За последнее время он запретил штатам казнить несовершеннолетних и умственно отсталых, запретил карать смертью любые преступления, кроме убийства, и сейчас близок к запрету метода смертельной инъекции как ненадежного. Наблюдатели считают, что недалек тот день, когда членам суда придется принять во внимание нелогичность всей этой зловещей практики и, сославшись на «меняющиеся общественные нормы», отменить ее раз и навсегда как противоречащую Восьмой поправке к Конституции США о запрете жестоких и необычных наказаний.

Такое странное соединение научных, институциональных, правовых и общественных сил, сообща работающих на то, чтобы лишить государство права убивать, заставляет предположить, будто существует некое таинственное предначертание, подталкивающее нас к справедливости. Выражаясь более прозаично, мы являемся свидетелями того, как нравственный принцип «Жизнь священна, так что убийство предосудительно» распространяется среди самых разнообразных слоев и институций, без сотрудничества которых смертная казнь невозможна. По мере того как они все более последовательно и безоговорочно следуют этому принципу, страна неотвратимо лишается решимости наказывать смертью за смерть. Пути прогресса многообразны и извилисты, его результаты сначала незаметны, а затем скачкообразны, но, когда час идеи, порожденной Просвещением, пробил, она способна преобразить мир.

Глава 15

Равные права

Человеку свойственно считать целые категории других людей всего лишь средством достижения некой цели, а то и помехой, от которой нужно избавиться. Объединения по принципу расы или вероисповедания стремятся к господству над другими такими объединениями. Мужчины пытаются контролировать труд, свободу и сексуальность женщин[618]. Дискомфорт, испытываемый из-за необычного сексуального поведения других людей, выплескивается наружу моралистическим осуждением[619]. Мы называем эти явления расизмом, сексизмом и гомофобией, и они были в какой-то мере характерны для большинства культур на всем протяжении истории. Отказ от этих пороков составляет значительную часть того, что мы называем гражданскими правами или равными правами. Исторический процесс утверждения этих прав, вехами которого стали, например, конференция сторонников женского равноправия в Сенека-Фоллз (1848), марши протеста чернокожих в Селме (1965) и антидискриминационные беспорядки из-за полицейской атаки на гей-бар «Стоунволл-инн» (1969), – волнующая глава в летописи человеческого прогресса[620].

Борьба за права расовых меньшинств, женщин и геев идет и сейчас, и недавно каждое из этих движений преодолело важный рубеж. В 2017 году завершился второй срок первого президента-афроамериканца. За год до этого на съезде Демократической партии первая леди Мишель Обама трогательно описала это достижение так: «Я каждое утро просыпаюсь в здании, построенном черными рабами, и вижу, как мои дочери, две прекрасные, умные черные девочки, играют со своими собаками на лужайке Белого дома». Следующим за Бараком Обамой кандидатом в президенты от демократов стала Хиллари Клинтон, первая женщина – кандидат от одной из двух основных партий. Это случилось меньше чем через сто лет после того, как американские женщины получили право голоса; она завоевала убедительное большинство голосов избирателей и стала бы президентом, если бы не своеобразие системы выборщиков от штатов и прочие странности той кампании. В параллельной вселенной, очень похожей на нашу, какой она была до 8 ноября 2016 года, тремя самыми влиятельными странами мира (США, Великобританией и Германией) управляют женщины[621]. Наконец, в 2015 году, всего через 12 лет после объявления криминализации гомосексуальных связей противоречащей конституции, Верховный суд США гарантировал право вступать в брак для однополых пар.

Но прогрессу свойственно заметать свои следы, поскольку его поборники сосредоточиваются на сохраняющейся несправедливости и забывают, как далеко мы продвинулись. Люди прогрессивных взглядов, особенно в университетах, считают аксиомой, что мы все еще живем в глубоко расистском, сексистском и гомофобном обществе, а отсюда вроде бы следует, что борьба за прогресс – пустая трата времени, не давшая за десятки лет никаких результатов.

Погоня СМИ за сенсациями – источник многих форм прогрессофобии – способствует и тенденции отрицать какие бы то ни было достижения в области прав человека. Широкое освещение череды убийств американской полицией невооруженных черных подозреваемых, некоторые из которых оказались засняты на камеры смартфонов, породило ощущение, что страну охватила эпидемия расистских атак полицейских на афроамериканских мужчин. Раздутые прессой истории спортсменов, избивающих своих жен и подруг, а также случаи изнасилования в университетских общежитиях заставляют думать, что мы переживаем рост жестокого насилия в отношении женщин. Наконец, в 2016 году Омар Матин совершил одно из ужаснейших преступлений в американской истории, расстреляв 49 посетителей гей-клуба в Орландо и ранив еще 53.

Веру в отсутствие прогресса еще больше укрепляет недавняя история уже нашей Вселенной, где в 2016 году обратить себе на пользу особенности американской избирательной системы удалось не Хиллари Клинтон, а Дональду Трампу. Во время своей избирательной кампании Трамп не стеснялся женоненавистнических, антилатиноамериканских и антимусульманских заявлений, совершенно неприемлемых по нормам американского политического дискурса, а его буйные сторонники, которых он подзадоривал на своих митингах, высказывались еще грубее. Многие комментаторы выражали беспокойство, что победа Трампа означает полный разворот движения Америки к равенству и правам человека или что она обнажила страшную правду: никакого прогресса в этом деле вовсе и не было.

Задача этой главы – измерить глубину течения, несущего нам равноправие. Не является ли оно иллюзией, бурлящим водоворотом на поверхности стоячего болота? Действительно ли оно так легко меняет направление на совершенно противоположное? Или же «как вода, течет суд, и правда – как сильный поток»?[622] В завершение мы поговорим о прогрессе в области защиты прав самой беззащитной части человечества – детей.

~

К этому моменту вы уже наверняка сомневаетесь, что историю можно изучать по заголовкам новостей. Это относится и к недавним посягательствам на равноправие. Если посмотреть на цифры, окажется, что в последние десятилетия от пуль полиции гибнет меньше, а не больше граждан (даже если имевшие место случаи попадают на видео), а три независимых исследования подтвердили, что полицейские стреляют в черных подозреваемых не чаще, чем в белых[623]. (Американские стражи порядка убивают слишком много народу, но это не имеет никакого отношения к расизму.) Мы не знаем, означает ли всплеск новостей об изнасилованиях, что насилия в отношении женщин стало больше (что плохо) или же что насилие в отношении женщин больше нас беспокоит (что хорошо). Ну, и до сих пор непонятно, что стало причиной бойни в ночном клубе в Орландо – гомофобия, симпатии к ИГИЛ или же желание посмертной славы, которое движет большинством подобных преступников.

Куда более адекватным «первым наброском истории» могут послужить данные ценностных исследований и демографической статистики. Исследовательский центр Пью, который уже четверть века изучает, что американцы думают о расе, поле и сексуальной ориентации, полагает, что эти установки претерпели «фундаментальные сдвиги», изменившись в сторону терпимости и уважения прав, тогда как предубеждения, которые еще недавно были широко распространены, сегодня ушли в прошлое[624]. Эти сдвиги хорошо заметны на рис. 15–1, который отражает изменение реакции американцев на три предлагаемых социологами утверждения – аналогичные данные имеются и для многих других.

Другие опросы фиксируют схожие тенденции[625]. Население Америки не просто становится либеральнее: каждое последующее поколение оказывается либеральнее предыдущего[626]. А поскольку, как мы увидим, люди проносят свои ценности через всю жизнь, миллениалы (американцы, рожденные после 1980 года), которым предубеждения свойственны даже меньше, чем населению в целом, показывают нам, куда движется вся страна[627].

Конечно, возникает вопрос, о чем на самом деле свидетельствует рис. 15–1: об отмирании предрассудков или всего лишь о том, что они становятся социально неприемлемыми и что мало кто теперь готов признаться в своих сомнительных воззрениях. Эта проблема давно занимала социологов, но недавно экономист Сет Стивенс-Давидовиц обнаружил показатель, выявляющий воззрения с достоверностью цифровой сыворотки правды[628]. Наедине с монитором и клавиатурой люди спрашивают Google обо всем, что их интересует и тревожит, обо всех стыдных удовольствиях, какие только можно вообразить. (Да и о тех, что сложно себе представить: среди самых популярных запросов – «как увеличить член» и «мое влагалище пахнет рыбой».) Компания Google накопила большие массивы данных о поисковых запросах по месяцам и регионам (без идентификации пользователей), а также разработала инструменты для анализа этой информации. Стивенс-Давидовиц обнаружил, что частота запросов со словом nigger («черномазый», в основном в контексте поиска расистских шуток) коррелирует с другими показателями расистских настроений в отдельных регионах, например с более низким, чем ожидаемый для кандидата от демократов, результатом Барака Обамы в 2008 году[629]. Исследователь предположил, что такие поисковые запросы могут служить не бросающимся в глаза показателем скрытого расизма.

РИС. 15–1. Расистские, сексистские и гомофобные воззрения, США, 1987–2012

Источник: Pew Research Center 2012b. Стрелки указывают на последние годы, учтенные в Pinker 2011: 1997 (межрасовые свидания, рис. 7–7); 1995 (женщины, рис. 7–11); 2009 (гомосексуалы, рис. 7–24)

Давайте с их помощью проследим недавнюю динамику уровня расизма, а заодно и сексизма с гомофобией. В мои школьные годы шутки о глупых поляках, легкомысленных дамочках и сюсюкающих манерных геях были чем-то привычным и на телеэкране, и на страницах газет. Сегодня они немыслимы в традиционных средствах массовой информации. Но остаются ли такие скользкие шутки нашим тайным удовольствием, или же внутреннее отношение к ним так изменилось, что люди теперь считают их оскорбительными, отвратительными или же просто скучными? Рис. 15–2 содержит ответ на этот вопрос. Изображенные там кривые дают понять, что американцы не только все чаще стесняются признаваться в предрассудках – даже наедине с собой они не находят скользкие шутки забавными[630]. Кроме того, опровергая опасения, что приход Трампа к власти отражает (или усиливает) рост предрассудков, эти графики продолжают свое снижение и в период роста его популярности в 2015–2016 годах, и до самой инаугурации в начале 2017-го.

Стивенс-Давидовиц обратил мое внимание на то, что эти данные, скорее всего, даже занижают масштаб отказа от предрассудков. Причина этого кроется в изменении состава пользователей сайта google.com. В 2004 году, когда был начат сбор данных, поисковыми сервисами пользовались в основном молодые горожане. Жители сельских районов и люди старшего возраста пришли к этим технологиям позже, и, если запросы с оскорбительной лексикой делают именно они, это может завысить показатели последних лет и замаскировать произошедшие изменения. Google не фиксирует возраст или уровень образования пользователей, но отмечает, откуда исходит запрос. По моей просьбе Стивенс-Давидовиц убедился, что такие запросы, как правило, исходят из тех районов, где население старше и хуже образовано. По сравнению со страной в целом, в муниципалитетах с преобладанием пенсионеров в семь раз чаще гуглят словосочетание nigger jokes («шутки про черномазых») и в тридцать раз чаще fag jokes («шутки о гомиках»). (Сервис Google AdWords, сообщил он мне с сожалением, «не предоставляет данные о bitch jokes, “шутках про баб”»). Стивенс-Давидовицу удалось получить доступ к архиву поисковых запросов компании America Online, которая, в отличие от Google, фиксирует историю запросов конкретных пользователей (но, конечно, не личные данные их авторов). Эти сгруппированные по пользователям данные подтверждают, что расисты могут быть вымирающим видом: тот, кто вбивает в поисковой строке слово nigger, с большой вероятностью делает и запросы, характерные для старшего поколения, например «соцобеспечение» или «Фрэнк Синатра». Исключением тут главным образом были некоторые тинейджеры, которые ищут также информацию о зоофилии, видеоролики обезглавливаний и детскую порнографию – все, что искать не положено. Если не считать этих юных хулиганов (а они есть всегда), приверженность предрассудкам сокращается со временем и с возрастом. Следовательно, можно ожидать, что предрассудков в обществе будет и дальше становиться все меньше – по мере того, как стареющие ретрограды будут уступать место менее узколобым возрастным группам.

Но пока этого не случилось, более пожилые и менее образованные люди (в основном белые мужчины) могут иногда не соблюдать благотворные запреты на расизм, сексизм и гомофобию, которые уже стали естественными для основной массы населения, или даже отвергать их как «политкорректность». Интернет предоставляет им массу возможностей найти друг друга и объединиться вокруг какого-нибудь демагога. Как мы увидим в главе 20, успех Трампа, как и других правых популистов в странах Запада, разумнее воспринимать как мобилизацию уязвленных и сокращающихся слоев населения в поляризованном политическом ландшафте, а не как внезапный поворот вспять векового движения к равноправию.

РИС. 15–2. Расистские, сексистские и гомофобные интернет-запросы, США, 2004–2017

Источник: Google Trends (www.google.com/trends), запросы nigger jokes, bitch jokes и fag jokes в США, 2004–2017, относительно общего объема запросов. Данные (по состоянию на 22 января 2017 года) для каждого месяца вычислены как доля от показателя пикового месяца для данного вида запросов, а затем усреднены по месяцам каждого года и сглажены

~

Мы значительно продвинулись к равноправию, и доказательство тому – не только яркие политические победы или знаковые изменения в воззрениях, но и количественные данные о том, как реально живут люди. Доля бедных среди афроамериканцев упала с 55 % в 1960 году до 27,5 % в 2011 году[631]. Их ожидаемая продолжительность жизни выросла с 33 лет в 1900 году (на 17,6 лет меньше, чем у белых) до 75,6 года в 2015 году (на неполных три года меньше, чем у белых)[632]. Афроамериканец, доживший до 65 лет, может рассчитывать прожить дольше своих белых ровесников. Доля неграмотных среди афроамериканцев упала с 45 % в 1900 году до почти абсолютного нуля в наше время[633]. Как мы узнаем из следующей главы, сокращается и межрасовый разрыв в уровне готовности детей к школе. Как мы узнаем из главы 18, то же самое происходит и с межрасовым разрывом в уровне счастья[634].

Мотивированное расизмом насилие в отношении афроамериканцев, некогда принимавшее форму ночных налетов и линчеваний (в США рубежа XIX и XX столетий их было в среднем три в неделю), сокращалось на протяжении всего XX века и упало еще ниже с 1996 года, когда ФБР начало собирать сведения о преступлениях на почве ненависти (см. рис. 15–3). Только очень небольшая часть этих преступлений – убийства, как правило не более одного в год[635]. В еле заметном подъеме 2015 года (последнего, для которого сейчас доступны данные) нельзя винить Трампа, потому что этот рост идет параллельно росту числа всех насильственных преступлений (см. рис. 12–2). Уровень преступности на почве ненависти скорее определяется общей криминальной обстановкой, а не заявлениями политиков[636].

Рис. 15–3 демонстрирует, что сократилось и число преступлений на почве ненависти в отношении азиатов, евреев и белых. Вопреки заявлениям о том, что в Америке расцвела исламофобия, частота таких преступлений в отношении мусульман практически не меняется, не считая кратковременного пика после атаки 11 сентября 2001 года и небольших подъемов, последовавших за другими нападениями исламских террористов, в том числе в Париже и в Сан-Бернардино в 2015 году[637]. Сейчас, когда я пишу эту главу, данные ФБР за 2016 год еще недоступны, так что проверить многочисленные заявления о вдохновленной Трампом волне преступлений на почве ненависти пока невозможно. О ней трубят правозащитные организации, финансирование которых зависит от того, насколько эффективно им удается раздувать страхи; некоторые случаи, о которых сообщалось в прессе, оказались розыгрышами, а многие – просто хамскими выходками, а не реальными преступлениями[638]. Не считая всплесков после терактов, а также колебаний, связанных с общим уровнем преступности, кривые числа преступлений на почве ненависти идут вниз.

РИС. 15–3. Преступления на почве ненависти, США, 1996–2015

Источник: FBI 2016b. Стрелка указывает на 2008 год, последний, учтенный на рис. 7–4 в Pinker 2011

Положение женщин тоже улучшается. Еще недавно, когда я был ребенком, американские женщины в большинстве штатов не могли взять заем или оформить кредитную карту на свое имя. Они вынуждены были просматривать объявления о работе в рубрике «Требуется прислуга» и не имели права выдвигать обвинения в изнасиловании против своих мужей[639]. Сегодня женщины составляют 47 % работающих американцев и преобладают среди студентов университетов[640]. Насилие в отношении женщин лучше всего измеряется социологическими опросами, потому что их результаты не зависят от недоучета сведений о таких преступлениях в полицейской статистике. Подобные опросы показывают, что число изнасилований и случаев домашнего насилия снижается на протяжении десятилетий и сейчас составляет четверть или даже меньше того от пиковых значений прошлого (рис. 15–4)[641]. Это все еще слишком много, но нас должен обнадеживать тот факт, что выросшая обеспокоенность насилием в отношении женщин – не пустое морализаторство; она приносит измеримые результаты, а значит, если наше внимание к проблеме не ослабнет, в будущем нас ждет еще больший прогресс.

Ни один аспект прогресса не предопределен, но постепенная эрозия расизма, сексизма и гомофобии – это нечто большее, чем новая мода. Как мы убедимся, эти процессы подгоняет сама логика современного мира. В космополитическом обществе самые разные люди общаются и работают сообща; они осознают, что находятся в одной лодке, – и начинают больше сопереживать друг другу[642]. Кроме того, людям теперь приходится не просто угнетать других, поддавшись инерции инстинкта, религиозной догмы или исторических обстоятельств, но обосновывать свое отношение, а при внимательном анализе любое обоснование предвзятости рассыпается в прах[643]. Расовая сегрегация, лишение женщин права голоса и криминализация гомосексуальности буквально не поддаются объяснению: многие в свое время пробовали это сделать, но в итоге у них ничего не вышло.

РИС. 15–4. Изнасилования и бытовое насилие, США, 1993–2014

Источник: Бюро криминальной статистики США, National Crime Victimization Survey, http://www.bjs.gov/index.cfm?ty=nvat; дополнительные данные предоставлены Дженифер Труман. Серая линия соответствует категории «Насилие со стороны сексуального партнера», при условии, что жертвой является женщина. Стрелки указывают на 2005 год, последний, учтенный на рис. 7–13 в Pinker 2011, и на 2008-й, последний, учтенный на рис. 7–10 в Pinker 2011

В долгосрочной перспективе эти факторы оказываются сильнее всплесков популизма. История общемирового движения к отмене смертной казни вопреки неувядающей популярности этого наказания (глава 14) преподносит нам важный урок о том, какими странными путями следует прогресс. По мере того как недоказуемые или неработающие идеи терпят крах, они выпадают из круга мыслимых альтернатив даже для тех, кто мнит себя бунтарями; политические маргиналы против своей воли тянутся вслед за всеми. Вот почему даже самые реакционные движения современной Америки не призывают восстановить сегрегационные законы Джима Кроу, запретить женщинам голосовать или снова начать сажать геев в тюрьму.

~

Расовые и этнические предрассудки уходят в прошлое не только на Западе, но и по всему миру. В 1950 году почти в половине стран планеты действовали законы, дискриминирующие некое этническое или расовое меньшинство (в том числе, конечно, и в США). К 2003 году таких осталось менее одной пятой, а сейчас в мире больше стран, прибегающих к позитивной дискриминации, которая предоставляет преимущества ущемленным меньшинствам[644]. Масштабное исследование «Мировое общественное мнение» (World Opinion Poll), проведенное в 2008 году в 21 развитой и развивающейся стране, показало, что в каждой из них подавляющее большинство респондентов (в среднем около 90 %) считают важным, чтобы к людям разных рас, национальностей и религий относились одинаково[645]. Несмотря на привычные стенания западных интеллектуалов о западном же расизме, менее толерантны как раз незападные страны. Но даже в Индии, располагающейся в самом низу списка, 59 % опрошенных высказываются за расовое равенство, а 76 % – за равенство религиозное[646].

Что касается прав женщин, здесь прогресс тоже идет по всему миру. В 1900 году женщины могли голосовать лишь в одной стране – в Новой Зеландии. Сегодня они голосуют везде, где могут голосовать мужчины, за исключением Ватикана. Женщины составляют 40 % рабочей силы планеты; 20 % членов национальных парламентов – женщины. И опрос «Мировое общественное мнение», и проект исследовательского центра Пью «Глобальные воззрения» (Pew Global Attitudes Project) подтверждают, что более 85 % респондентов верят в полное равенство мужчин и женщин, с разбросом от 60 % в Индии и 88 % в шести странах с преимущественно мусульманским населением до 98 % в Мексике и Великобритании[647].

В 1993 году Генеральная Ассамблея ООН приняла Декларацию об искоренении насилия в отношении женщин. С тех пор большинство стран приняли соответствующие законы и провели кампании по привлечению общественного внимания к проблемам изнасилований, браков по принуждению, детских браков, женского обрезания, убийств чести, домашнего насилия и военных преступлений против женщин. Хотя кое-какие из принятых мер довольно беззубы, в долгосрочной перспективе они внушают оптимизм. Международные обличительные кампании, даже если они затеваются без особой надежды на успех, в прошлом уже привели к почти полному исчезновению рабства, дуэлей, китобойного промысла, бинтования ступней, пиратства, каперства, химического оружия, апартеида и атмосферных ядерных испытаний[648]. Хороший пример тут – женское обрезание: хотя оно все еще практикуется в 29 африканских странах (а также в Индонезии, Ираке, Индии, Пакистане и Йемене), большинство как мужчин, так и женщин в этих странах считают, что ему нужно положить конец, и за последние 30 лет его распространенность снизилась на треть[649]. В 2016 году Панафриканский парламент в сотрудничестве с Фондом ООН в области народонаселения наложил запрет и на эту практику, и на детские браки[650].

Права геев – еще одна идея, чье время явно пришло. Когда-то однополый секс считался уголовным преступлением практически во всех странах мира[651]. Первый аргумент в защиту геев – добровольные отношения двух взрослых людей никого, кроме них, не касаются – был сформулирован в эпоху Просвещения Монтескье, Вольтером и Бентамом. Вскоре гомосексуальность перестала наказываться в нескольких странах, а новая волна декриминализации набрала силу с началом революции прав геев в 1970-х годах. Хотя гомосексуальность все еще остается преступлением в 70 с лишним странах (и карается смертной казнью в одиннадцати исламских) и несмотря на определенный откат в России и нескольких африканских странах, общемировая тенденция, поддерживаемая ООН и всеми организациями по защите прав человека, явно направлена в сторону дальнейшей либерализации[652]. Рис. 15–5 иллюстрирует эту динамику: за последние шесть лет еще 8 стран вычеркнули упоминание однополого секса из своих уголовных кодексов.

РИС. 15–5. Декриминализация гомосексуальности, 1791–2016

Источники: Ottosson 2006, 2009. Данные для еще шестнадцати стран взяты “LGBT Rights by Country or Territory,” Wikipedia, https://en.wikipedia.org/wiki/LGBT_rights_by_country_or_territory. Данные для еще тридцати шести стран, которые в настоящее время разрешают гомосексуальные связи, не указаны ни в одном из названных источников. Стрелка указывает на 2009 год, последний, учтенный на рис. 7–23 в Pinker 2011

~

Мировой прогресс в борьбе против расизма, сексизма и гомофобии, при всей его неравномерности и заминках, может показаться необратимым. В одной из своих речей Мартин Лютер Кинг использовал родившийся у аболициониста Теодора Паркера (1810–1860) образ долгой дуги, склоняющейся в конце концов к справедливости. Паркер признавался, что не может проследить взглядом всю эту дугу, но что «совесть ему подсказывает», где она заканчивается. Однако нет ли более объективного способа определить, существует ли историческая дуга, склоняющаяся к справедливости, и если существует, то что ее туда склоняет?

Представление об этой моральной дуге дает Всемирный обзор ценностей, в рамках которого за несколько десятилетий было опрошено 150 000 человек в более чем 95 странах, где проживает почти 90 % населения мира. В своей книге «Рождение свободы» (Freedom Rising) политолог Кристиан Вельцель (основываясь на данных, полученных им в сотрудничестве с Рональдом Инглхартом, Пиппой Норрис и другими) предположил, что процесс модернизации способствовал росту «эмансипационных ценностей»[653]. По мере того как общества превращаются из аграрных в индустриальные и позже в информационные, их граждане начинают меньше тревожиться о защите от врагов и других экзистенциальных угроз; теперь они хотят выражать свои идеалы и в полной мере пользоваться жизненными возможностями. Они начинают больше ценить свободу – свою и других. Этот процесс вписывается в иерархическую модель потребностей, предложенную Абрахамом Маслоу, – от выживания и безопасности к принадлежности, признанию и самоактуализации (и в брехтовский подход, согласно которому «сначала хлеб, а нравственность – потом»). Люди начинают ставить свободу выше безопасности, разнообразие – выше однообразия, независимость выше подчинения авторитетам, креативность выше дисциплины и индивидуальность выше конформности. Эмансипационные ценности можно назвать «либеральными» в классическом значении связи со свободой и освобождением (а не в смысле политической левизны).

Вельцель придумал способ измерять приверженность эмансипационным ценностям с помощью единственного показателя, опираясь на собственное открытие: ответы на определенную группу анкетных вопросов, как правило, коррелируют среди людей, стран и регионов мира с общей историей и культурой. Вопросы эти касаются гендерного равенства (должна ли женщина обладать равными с мужчиной правами на работу, политическое лидерство и высшее образование), личного выбора (могут ли быть оправданными развод, гомосексуальность и аборты), политической субъектности (должны ли гражданам гарантироваться свобода слова и право участвовать в управлении государством, общиной и трудовым коллективом) и философии воспитания детей (какие качества нужно поощрять в детях – послушание или же независимость и креативность). Корреляция всех этих ответов далека от идеальной – аборты особенно часто разделяют людей, согласных по большинству прочих вопросов, – но, как правило, такие ответы достаточно тесно связаны, чтобы с их помощью можно было предсказать множество особенностей той или иной страны.

Прежде чем мы посмотрим, как изменялись ценности по ходу истории, нам нужно учесть, что время не просто перелистывает страницы календаря. С течением лет люди становятся старше, когда приходит время, умирают, а их место занимает новое поколение. Поэтому любое долговременное изменение в поведении людей может происходить по одной из трех причин[654]. Оно может быть эффектом исторического периода: смены эпох, нового духа времени или общенационального настроя, которые, подобно приливу, поднимают или опускают все лодки. Изменение может быть эффектом возраста (иногда говорят, «эффектом жизненного цикла»): люди меняются, превращаясь из хнычущих младенцев в вопящих школьников, вздыхающих влюбленных, пузатых блюстителей порядка и так далее. Учитывая спады и подъемы рождаемости, среднее по популяции отношение будет автоматически меняться с изменением доли молодежи, людей средних лет и стариков, даже если превалирующие ценности каждого возраста одинаковы. Наконец, изменение может оказаться эффектом когорты (или поколения): людям, рожденным в определенное время, могут быть свойственны общие черты, которые они пронесут через всю свою жизнь, и среднее по популяции отношение может отражать доли разных когорт, меняющиеся по мере того, как одно поколение сходит со сцены, а другое на нее вступает. Полностью разделить эффекты периода, возраста и когорты невозможно: когда один период сменяется другим, каждая из когорт становится старше. Однако, если измерять некую характеристику в разные периоды, отдельно фиксируя данные каждой когорты, можно сделать обоснованные предположения о роли всех трех эффектов.

Для начала взглянем на историю стран наиболее развитых регионов: Северной Америки, Западной Европы и Японии. На рис. 15–6 отражена динамика эмансипационных ценностей их жителей на протяжении столетия. Графики построены на основании выполненных в два периода (1980 год и 2005 год) опросов взрослых респондентов (возрастом от 18 до 85 лет), представляющих когорты, рожденные между 1895 и 1980 годами. В США когорты обычно делятся на «великое поколение», рожденное между 1900 и 1924 годами, «молчаливое поколение» (1925–1945), «беби-бумеров» (1946–1964), «поколение Икс» (1965–1979) и «миллениалов» (1980–2000). Когорты распределены вдоль горизонтальной оси согласно году рождения; каждому из двух периодов соответствует своя кривая. (Данные за 2011-й и 2014 годы, которые расширяют диапазон исследования до поздних миллениалов, рожденных вплоть до 1996-го, схожи с данными за 2005 год.)

Этот график демонстрирует историческую тенденцию, которая редко оказывается по достоинству оцененной в шумных политических дебатах: несмотря на все разговоры о правой реакции и рассерженных белых мужчинах, ценности западных стран постоянно становятся либеральнее (что, как мы увидим, и есть одна из причин того, что эти белые мужчины так рассержены)[655]. График 2005 года лежит выше графика 1980 года (а значит, со временем все становятся либеральнее), и оба они поднимаются слева направо (а значит, младшие поколения в оба периода были либеральнее старших). Прирост значителен: около 0,75 стандартного отклонения за каждые 25 прошедших лет и для каждого четвертьвекового поколения. Прирост этот, кстати, также недооценивают: в 2016 году опрос Международного института маркетинговых и социологических исследований Ipsos показал, что практически в любой развитой стране люди считают своих соотечественников консервативнее, чем они есть на самом деле[656]. Из всего рисунка в целом следует исключительно важный вывод: процесс либерализации не представляет собой временное увеличение доли либеральной молодежи, которая с возрастом якобы неизбежно вернется к консерватизму. Если бы это было так, две кривые располагались бы рядом, а не одна над другой и любая вертикальная линия, представляющая конкретную когорту, пересекала бы кривую 2005 года ниже, отражая консервативность более старшего возраста, а не выше, как на самом деле, отражая либеральный дух времени. Взрослея, молодые люди сохраняют свои эмансипационные ценности – к этому открытию мы вернемся в главе 20, где обсудим будущее прогресса[657].

Процессы либерализации, показанные на рис. 15–6, идут среди жителей постиндустриального Запада, которые, как известно, разъезжают на «приусах», прихлебывая масалу и закусывая салатом из кейла. Но что можно сказать об остальном человечестве? Вельцель делит 95 стран, граждане которых приняли участие во Всемирном обзоре ценностей, на десять зон, каждая со схожими историей и культурой. Благодаря отсутствию эффекта возраста, он смог экстраполировать индекс эмансипационных ценностей в прошлое: ценности опрошенных в 2000 году шестидесятилетних дают, с поправкой на влияние сорока лет либерализации в той или иной стране, надежную оценку ценностей двадцатилетних в 1960 году. Рис. 15–7 показывает динамику либеральных ценностей в разных регионах мира на протяжении почти пятидесяти лет, объединяя эффект меняющегося духа времени в каждой стране (вроде расстояния между кривыми на рис. 15–6) с эффектом сменившихся когорт (наклон каждой из тех кривых).

РИС. 15–6. Либеральные ценности во времени и по поколениям, развитые страны, 1980–2005

Источник: Welzel 2013, fig. 4.1. Данные Всемирного обзора ценностей по Австралии, Канаде, Франции, Западной Германии, Италии, Японии, Нидерландам, Норвегии, Швеции, Великобритании и США (вес каждой страны принят за равный)

Неудивительно, что на рисунке видна значительная разница между культурными зонами. Протестантские страны Западной Европы, такие как Нидерланды, страны Скандинавии и Великобритания, – самые либеральные в мире. За ними следуют США и другие богатые англоговорящие страны; затем идут католические европейские страны и Южная Европа, затем бывшие коммунистические страны Центральной Европы. Латинская Америка, индустриальные страны Восточной Азии и бывшие республики Советского Союза и Югославии более консервативны. В еще большей степени это касается Южной и Юго-Восточной Азии, а также Африки к югу от Сахары. Самый нелиберальный регион мира – исламский Ближний Восток.

Но есть тут и кое-что, вызывающее удивление: во всем мире люди стали либеральнее. Намного либеральнее: молодые мусульмане Ближнего Востока, самой консервативной культуры мира, сегодня придерживаются ценностей, которые не очень отличаются от ценностей молодежи Западной Европы, самой либеральной культуры мира, в начале 1960-х годов. Хотя и дух времени, и новые поколения становятся либеральнее по всей планете, в некоторых культурах, например на исламском Ближнем Востоке, либерализация происходит в основном за счет эффекта когорты, бесспорно оказавшего огромное влияние на события Арабской весны[658].

РИС. 15–7. Либеральные ценности в зависимости от времени (экстраполяция), культурные зоны мира, 1960–2006

Источник: Всемирный обзор ценностей. Анализ см. Welzel 2013, fig. 4.4. Обновлено с учетом данных, предоставленных Вельцелем. Индекс эмансипационных ценностей для каждой страны в каждый год вычислен для гипотетической выборки населения фиксированного возраста на основании когорты каждого респондента, года проведения опроса и характерного для данной страны эффекта периода. Географические обозначения «культурных зон» Вельцеля условны и не относятся буквально к любой стране внутри этой зоны. Некоторые зоны переименованы мною из соображений ясности. Вес той или иной страны внутри каждой зоны принят за равный

Можем ли мы понять, почему регионы мира отличаются друг от друга и что либерализует их все с течением времени? Многие характеристики общества в целом коррелируют с эмансипационными ценностями, но, кроме того (и с этой проблемой мы сталкиваемся снова и снова), они часто коррелируют друг с другом, мешая социологам, которые стремятся отличить причинность от корреляции[659]. Благосостояние (измеренное как ВВП на душу населения) коррелирует с эмансипационными ценностями, и связь здесь, скорее всего, такая: когда здоровье граждан укрепляется, а их ощущение безопасности растет, они могут себе позволить поэкспериментировать с либерализацией общества. Данные свидетельствуют, что более либеральные страны в среднем еще и лучше образованы, глубже урбанизированы, имеют меньше детей на семью, менее склонны к кровосмешению (реже встречаются браки между кузенами), более миролюбивы, более демократичны и менее коррумпированы; в этих странах ниже уровень преступности и реже случаются государственные перевороты[660]. Их экономики, и сейчас, и в прошлом, чаще опираются на разветвленные торговые связи, а не на возделывание крупных плантаций или добычу нефти и полезных ископаемых.

Тем не менее точнее всего предсказать уровень эмансипационных ценностей позволяет индекс знаний Всемирного банка, объединяющий подушевые показатели образованности (грамотность среди взрослых и доля детей, поступивших в старшую школу и колледж), доступа к информации (число телефонов, компьютеров и пользователей интернета), научной и технической продуктивности (число ученых, патентов и статей в рецензируемых журналах), а также характеристики качества государственных институтов (верховенство закона, качество законодательного регулирования и открытость экономики)[661]. Вельцель установил, что разницей в индексе знаний можно объяснить семьдесят процентов изменчивости эмансипационных ценностей по странам, что делает его гораздо более полезным при прогнозировании параметром, чем ВВП на душу населения[662]. Эти статистические выкладки подтверждают ключевое озарение Просвещения: знания и крепкие общественные институты способствуют нравственному прогрессу.

~

Всякий обзор прогресса в области прав человека должен уделить внимание самой уязвимой категории людей – детям, которые не могут отстаивать свои интересы самостоятельно и полагаются на сострадание других. Мы уже знаем, что жизнь детей улучшилась во всем мире: они реже теряют мать в момент рождения, реже умирают, не дожив до пяти лет, реже отстают в развитии из-за недостаточного питания. Теперь же мы убедимся, что вдобавок к избавлению от этих естественных угроз детей все чаще минуют и бедствия, виной которым – другие люди: сегодняшние дети живут в большей безопасности и с большей вероятностью наслаждаются настоящим детством.

Благополучие детей – еще один пример того, как грозные заголовки запугивают потребителей новостей, тогда как на самом деле причин для беспокойства становится все меньше. СМИ, смакующие сообщения о школьных расстрелах, похищениях, травле, кибертравле, секстинге, изнасилованиях на свидании, сексуальном и физическом насилии, убеждают нас, будто нынешние дети живут во все более опасные времена. Но факты свидетельствуют об обратном. Отказ подростков от опасных наркотиков, о котором я упоминал в главе 12, – только один из таких фактов. В опубликованном в 2014 году обзоре литературы, касающейся насилия в отношении детей в США, социолог Дэвид Финкельхор и его коллеги сообщают:

Из пятидесяти показателей, характеризующих разные виды риска для детей, между 2003 и 2011 годами значительно снизились двадцать семь и не наблюдалось ни одного значительного подъема. Заметнее всего сократились показатели физического насилия, травли и сексуального насилия[663]. Рис. 15–8 иллюстрирует динамику изменения трех таких показателей.

РИС. 15–8. Насилие над детьми, США, 1993–2012

Источники: Физическое насилие и сексуальное насилие (в основном со стороны родителей или опекунов): National Child Abuse and Neglect Data System, http://www.ndacan.cornell.edu/, анализ данных см. в Finkelhor 2014; Finkelhor et al. 2014. Насилие в школе: Бюро криминальной статистики США, National Crime Victimization Survey, Victimzation Analysis Tool, http://www.bjs.gov/index.cfm?ty=nvat. Число жертв физического и сексуального насилия дано на 100 000 детей младше 18 лет. Число жертв насилия в школе дано на 10 000 детей в возрасте 12–17 лет. Стрелки указывают на 2003-й и 2007 год, последние, учтенные на рис. 7–22 и 7–20 в Pinker 2011 соответственно

Еще один исчезающий тип насилия в отношении детей – это телесные наказания: порка, взбучка, шлепки, тычки, побои, розги, подзатыльники и другие примитивные методы модификации поведения, которыми родители и учителя мучили беспомощных подопечных как минимум с VII века до н. э., когда в ветхозаветной Книге Притчей Соломоновых был дан такой совет: «Кто жалеет розги своей, тот ненавидит сына, а кто любит, тот с детства наказывает его». К настоящему времени телесные наказания осуждены в нескольких резолюциях ООН и запрещены законом в более чем половине стран мира. И в этом тоже США – исключение среди развитых демократий: в американских школах детей до сих пор позволяется лупить специальным «паддлом», однако даже тут уровень одобрения всех видов телесных наказаний медленно, но верно снижается[664].

Образ девятилетнего Оливера Твиста, приставленного щипать паклю из старых просмоленных канатов в английском работном доме, дает нам некоторое представление об одной из самых распространенных форм жестокого обращения с детьми – детском труде. Роман Диккенса, как и написанная в 1843 году поэма Элизабет Барретт Браунинг «Плач детей», и множество журналистских текстов заставили читателей XIX века осознать ужасающие условия, в которых в ту эпоху заставляли работать детей. Малыши стояли на ящиках, обслуживая опасные механизмы на фабриках, в шахтах и на консервных заводах; они дышали воздухом, полным хлопковой или угольной пыли; им не давали заснуть, брызгая холодной водой в лицо; а после изнурительных смен они проваливались в сон, не успев даже проглотить свой ужин.

Но ужасы детского труда начались не на викторианских мануфактурах[665]. Детей всегда заставляли работать в полях и по дому и часто отдавали в прислугу к чужим людям или в подмастерья к ремесленникам – чуть ли не сразу, как они начинали ходить. В XVII веке ребенок, приставленный к кухонной работе, мог часами крутить ручку вертела с нанизанным на него куском мяса, притом что от огня его защищала лишь охапка мокрого сена[666]. Никто не воспринимал детский труд как эксплуатацию; это была форма нравственного воспитания, спасавшая ребенка от праздности и лени.

Концепция детства изменилась только после выхода в свет оказавших огромное влияние на общественное мнение трактатов Джона Локка (1693) и Жан-Жака Руссо (1762)[667]. Беззаботное детство теперь считалось неотъемлемым правом человека. Игра стала основной формой обучения; укоренилось представление, что ранние годы жизни формируют взрослого человека и определяют будущее общества. На рубеже XX столетия, по словам экономиста Вивианы Зелизер, произошла «сакрализация детства», и дети стали «экономически бесполезными, эмоционально бесценными»[668]. Под давлением защитников детей и благодаря растущему благосостоянию, уменьшающимся семьям, расширяющемуся кругу сопереживания и все более очевидной выгоде образования западные общества постепенно избавились от детского труда. Некоторое представление обо всех этих действующих в одном направлении силах можно получить из рекламы тракторов, опубликованной в журнале Successful Farming («Успешный фермер») за 1921 год под заголовком «Не забирайте мальчика из школы»:

Бремя срочных весенних работ часто становится причиной того, что мальчики по нескольку месяцев не посещают школу. Кажется, что по-другому никак – но это несправедливо по отношению к вашим сыновьям! Лишая ребенка образования, вы возводите преграду на его жизненном пути. В наше время образование становится все более важным для успеха человека и повышает его авторитет во всех сферах жизни, в том числе и в сельском хозяйстве.

Если вы чувствуете, что не по своей вине не получили должного образования, вы, разумеется, хотите, чтобы ваши дети воспользовались всеми привилегиями настоящего образования – чтобы у них было то, чего лишены вы.

С помощью керосинового трактора Кейса один человек за то же самое время может выполнить больший объем работ, чем опытный труженик на лошади вместе с мальчиком. Потратьтесь на трактор Кейса с плугом и культиватором сейчас, и ваш сын сможет учиться в школе без помех, а весенние работы будут успешно завершены без его участия.

Не забирайте мальчика из школы – и позвольте керосиновому трактору Кейса заменить его в поле. Вы никогда не пожалеете об этом вложении[669].

Последний удар по детскому труду во многих странах нанесло законодательство, сделавшее посещение школы обязательным, а детский труд, соответственно, противозаконным. На рис. 15–9 видно, что с 1850 до 1910 года доля работающих детей сократилась в Англии вполовину. В 1918 году детский труд был там полностью запрещен. В США ситуация развивалась похожим образом.

Кроме того, на рисунке показан резкий спад в Италии, а также две временных зависимости, характеризующих ситуацию в мире в целом. Эти графики нельзя непосредственно сравнивать из-за различных возрастных диапазонов и определений «детского труда», но мы всюду видим одну и ту же тенденцию: вниз. В 2012 году 16,7 % детей планеты работали один час в неделю или больше; 10,6 % были вовлечены в недопустимый «детский труд» (многочасовая работа или очень юный возраст); 5,4 % были заняты при выполнении опасных работ – это, разумеется, слишком много, но все-таки в два раза меньше, чем еще 12 лет назад. Сегодня, как и всегда, детский труд чаще всего используется не в промышленности, а в сельском и лесном хозяйстве, а также в рыболовстве. Наконец, он является как причиной, так и следствием бедности: чем страна беднее, тем выше там доля детей, вынужденных работать[670]. Но когда заработные платы растут или правительство платит родителям, чтобы они отправляли детей в школу, доля детского труда резко сокращается. Отсюда можно сделать вывод, что бедные родители заставляют своих детей работать от безысходности, а не из жадности[671].

РИС. 15–9. Детский труд, 1850–2012

Источники: сайт Our World in Data, Ortiz-Ospina & Roser 2016a, а также перечисленные далее. Англия: доля работающих детей в возрасте 10–14 лет, Cunningham 1996. США: Whaples 2005. Италия: распространенность детского труда, возраст 10–14 лет, Toniolo & Vecchi 2007. Мир (ILO-EPEAP): International Labour OrganizationProgramme on Estimates and Projections of the Economically Active Population, детский труд, возраст 10–14 лет, Basu 1999. Мир (ILO-IPEC): International Labour Organization International Programme on the Elimination of Child Labour, детский труд, возраст 5–17 лет, International Labour Organization 2013.

Как и в случае других преступлений и трагедий человеческого удела, прогресс, кладущий конец детскому труду, приводится в движение как общемировым ростом благосостояния, так и моральными кампаниями гуманистического толка. В 1999 году 180 стран подписали Конвенцию о запрещении наихудших форм детского труда. К запрещенным ею «наихудшим формам» относятся опасные работы, а также рабский труд, торговля людьми, долговая кабала, проституция, производство порнографии, транспортировка наркотиков и участие в военных действиях. Хотя поставленная Международной организацией труда цель искоренить эти наихудшие формы к 2016 году так и не была достигнута, положительная динамика очевидна. Эта работа получила высокую символическую оценку в 2014 году, когда Нобелевскую премию мира вручили Кайлашу Сатьяртхи, борцу против детского труда, который много сделал для принятия Конвенции 1999 года. Он разделил награду с Малалой Юсуфзай, героической защитницей прав девочек на образование. Это подводит нас к еще одному аспекту прогресса в процветании человека – к растущей доступности знаний.

Глава 16

Знания

Homo sapiens, «человек разумный», – вид, использующий информацию, чтобы противостоять разрушительному воздействию энтропии и бремени эволюции. Люди вечно стараются побольше узнать о месте своего обитания, о его флоре и фауне, об орудиях и оружии, с помощью которых их можно себе подчинить, а также о нормах и сетевых структурах, связывающих между собой родственников, союзников и врагов. Люди накапливают знания и делятся ими с помощью языка, жестикуляции и наглядного примера[672].

Несколько раз на протяжении своей истории человечество наталкивалось на технологии, способные многократно, а точнее, экспоненциально ускорить накопление знаний, – такие как письменность, книгопечатание и электронные медиа. Грандиозная вспышка знаний постоянно меняет ответ на вопрос, что это значит – быть человеком. Наше понимание того, кто мы есть, откуда взялись, как работает мир и что в жизни имеет значение, зависит от приобщения к безбрежному и неуклонно растущему запасу знаний. Хотя не знающие письменности охотники, скотоводы и земледельцы такие же люди, как мы, антропологи часто отмечают их концентрацию на сиюминутном, частном и материальном[673]. Если у нас есть представление о своей стране и ее истории, о разнообразии обычаев и верований на планете с древнейших времен до наших дней, о просчетах и триумфах цивилизаций прошлого, о микромире клеток и атомов и о макромире планет и галактик, о нематериальной реальности чисел, закономерностей и логики – такое знание действительно поднимает нас на более высокий уровень сознания. В этом состоит преимущество принадлежности к разумному виду с долгой историей.

Много воды утекло с тех пор, когда весь багаж знаний нашей культуры можно было передать через ученичество и устную традицию. Формальное школьное образование существует уже тысячи лет; в детстве я часто слышал талмудическую историю о том, как рабби Гиллель, живший в I веке до н. э., в юности чуть не замерз насмерть, забравшись на крышу школы, учеба в которой была ему не по карману, чтобы подслушивать уроки через чердачное окно. В разные времена школе вменялось в обязанность внушать молодежи узкопрактические, религиозные или патриотические премудрости, но Просвещение с его превознесением знания расширило ее полномочия. Теоретик образования Джордж Каунтс заметил:

С приходом Нового времени формальное образование обрело значение, намного превосходящее все, что мир знал до того. Школа, которая в большинстве обществ прошлого была малозначительным учреждением, непосредственно влияющим на жизнь лишь очень малой доли населения, разрослась горизонтально и вертикально, встав в один ряд с государством, церковью, семьей и собственностью как один из наиболее влиятельных общественных институтов[674].

Сегодня образование обязательно в большинстве стран мира; оно признано фундаментальным правом человека ста семьюдесятью государствами – членами ООН, подписавшими в 1966 году Международный пакт об экономических, социальных и культурных правах[675].

Меняя образ мышления человека, образование влияет на все сферы жизни, и это его влияние варьируется от очевидного до трудноуловимого. К очевидным его последствиям можно отнести то, что было упомянуто в главе 6: минимальная осведомленность о нормах санитарии, правильном питании и безопасном сексе может повлечь за собой улучшение здоровья и повышение продолжительности жизни. Очевидно и то, что грамотность, в том числе математическая, – залог роста благосостояния в современном мире. В развивающихся странах молодой женщине уже не устроиться даже прислугой, если она не может прочесть хозяйскую записку или пересчитать припасы, а более престижные профессии требуют постоянно растущего навыка усваивать техническую информацию. Страны, которые в XIX веке первыми совершили Великий побег из повальной нищеты и с тех пор демонстрируют самый быстрый рост экономики, – это страны, которые интенсивнее всех прочих обучают своих детей[676].

Как и всегда в общественных науках, корреляция не доказывает причинно-следственной связи. Это лучше образованные страны становятся богаче или же богатые страны могут позволить себе лучшее образование? Один из способов распутать этот узел – принять во внимание, что причина должна предшествовать следствию. Исследования, которые оценивают уровень образования в один момент времени и богатство страны в другой, удерживая прочие переменные на постоянном уровне, свидетельствуют, что инвестиции в образование действительно делают страны богаче, по крайней мере если это образование светское и рационалистическое. До ХХ века Испания по экономическим показателям отставала от других стран Запада, даже несмотря на то, что школьное образование охватывало там большую часть населения. Дело в том, что образовательные учреждения контролировалось в Испании католической церковью, так что «дети из народа только устно заучивали Символ веры и Катехизис, а также получали ряд простых навыков ручного труда; естественные науки, математика, политэкономия и светская история считались слишком спорными и неоднозначными, чтобы знакомить с ними кого-то, кроме подкованных богословов»[677]. Сейчас в экономическом отставании некоторых стран арабского мира также часто винят духовенство, вмешивающееся в образование[678].

Если же говорить о менее приземленных плодах образования, оно дает куда больше, нежели просто утилитарные знания и экономический рост: лучшее образование в настоящем делает страну более демократической и миролюбивой в будущем[679]. Влияние образования многогранно, так что определить все промежуточные звенья в цепочке причин и следствий от формального школьного образования до социальной гармонии – задача непростая. Некоторые из этих звеньев вполне могут оказаться просто демографическими или экономическими. Лучше образованные девочки, вырастая, имеют меньше детей и потому вряд ли породят «молодежный бугор» – огромное молодое поколение с его избытком опасных смутьянов[680]. К тому же лучше образованные страны богаче, а в главах 11 и 14 мы уже убедились, что более богатые страны, как правило, более миролюбивы и демократичны.

Но некоторые из причинно-следственных механизмов доказывают правоту Просвещения. С получением образования меняется очень многое! Образованные люди отказываются от вредных суеверий и больше не считают, что единоличный правитель поставлен от бога или что те, кто внешне отличается от нас, не вправе называться людьми. Они узнают о существовании других культур, которые так же привязаны к своему образу жизни и имеют для этого свои причины, не хуже и не лучше наших. Они узнают, что харизматичные избавители не раз приводили свои страны к катастрофам. Они узнают, что их собственные убеждения, даже самые искренние или популярные, могут оказаться ошибочными. Они узнают, что жить можно по-разному и что другие люди и другие культуры могут знать то, чего не знают они. Не в последнюю очередь они узнают, что существуют способы разрешать конфликты, не прибегая к насилию. Все эти прозрения мешают людям слепо подчиниться власти авторитарного лидера или присоединиться к крестовому походу с целью поработить и уничтожить соседей. Конечно, образование не гарантирует обретения всей этой мудрости, особенно если власти насаждают свои догмы, распространяют ложную информацию, пропагандируют теории заговора и, опосредованно признавая могущество знания, душат людей и идеи, способные их дискредитировать.

Исследования воздействия образования подтверждают, что образованные люди действительно являются более просвещенными. Им в меньшей мере свойственны расизм, сексизм, гомофобия, ксенофобия и авторитарные замашки[681]. Они больше ценят творческое воображение, независимость и свободу слова.[682] Они чаще голосуют, становятся волонтерами, выражают свои политические взгляды и вступают в гражданские объединения вроде профсоюзов, партий, структур местного самоуправления и религиозных групп[683]. Они больше доверяют окружающим, а это основной ингредиент волшебного эликсира под названием «социальный капитал», который дает гражданам уверенность друг в друге, позволяя им заключать контракты, инвестировать деньги и подчиняться закону, не опасаясь, что они окажутся простаками, за чей счет может поживиться любой[684].

В силу всех этих причин распространение образования – и его первого дара, грамотности, – является флагманом человеческого прогресса. И снова, как и с другими аспектами прогресса, мы наблюдаем знакомую картину: до эпохи Просвещения жалко выглядели почти все; затем некоторые страны вырвались вперед; уже в наши дни остальной мир начал сокращать отрыв; а вскоре это благо будет доступно практически повсеместно. На рис. 16–1 видно, что в Западной Европе до XVII века грамотность была привилегией узкой элиты, менее чем восьмой части населения, а для мира в целом то же самое было верно еще и в XIX веке. Доля грамотных на планете удвоилась за следующие сто лет, а затем выросла еще в четыре раза за такое же время; сейчас читать и писать умеют 83 % человечества. Но и эта цифра не дает нам полной картины распространения грамотности в мировом масштабе, поскольку неграмотную пятую часть населения составляют прежде всего старики и люди среднего возраста. Во многих ближневосточных и североафриканских странах неграмотны более трех четвертей жителей старше 65 лет, а уровень неграмотности подростков и молодежи не превышает 10 %[685]. Общемировая доля грамотных в возрасте от 15 до 24 лет в 2010 году составляла 91 % и была примерно равна доле грамотных американцев всех возрастов в 1910 году[686]. Как и следовало ожидать, самый низкий уровень грамотности фиксируется в беднейших регионах мира, раздираемых войнами: в Южном Судане (32 %), Центральноафриканской Республике (37 %) и Афганистане (38 %)[687].

РИС. 16–1. Грамотность, 1475–2010

Источник: сайт Our World in Data, Roser & Ortiz-Ospina 2016b, в том числе на основании данных из следующих источников. До 1800 года: Buringh & van Zanden 2009. Мир: van Zanden et al. 2014. США: Национальный центр образовательной статистики. После 2000 года: Central Intelligence Agency 2016

Умение читать и писать – фундамент дальнейшего образования, и по рис. 16–2 мы видим, насколько мир преуспел в том, чтобы дети ходили в школу[688]. Хронология нам уже знакома: в 1820 году больше 80 % человечества никогда не посещали школы; в 1900 году большая часть жителей Западной Европы и англоязычного мира уже имела начальное образование; сегодня оно доступно более чем 80 % населения Земли. Самый отсталый в этом отношении регион, Африка к югу от Сахары, сегодня достиг уровня, равного среднемировому в 1980 году, уровню Латинской Америки в 1970-м, Восточной Азии в 1960-м, Восточной Европы в 1930-м и Западной Европы в 1880-м. Согласно последним прогнозам, к середине этого века только в пяти странах доля полностью лишенных школьного образования будет превышать 20 %, а к концу века этот показатель всюду упадет до нуля[689].

«Составлять много книг – конца не будет, и много читать – утомительно для тела»[690]. В отличие от других показателей благополучия, которые имеют естественный нижний предел, равный нулю (к примеру, число войн или эпидемий), или естественный верхний предел в 100 % (к примеру, уровень грамотности или доля тех, кто не страдает от голода), погоня за знаниями бесконечна. Мало того что объем самих знаний беспрерывно увеличивается – в движимой технологиями экономике растет и выгода от знаний[691]. В то время как общемировые показатели грамотности и начального образования подбираются к максимально возможным значениям, длительность обучения, включая высшее и послевузовское образование, продолжает расти во всех странах. В 1920 году в средней школе учились только 28 % американских подростков в возрасте от 14 до 17 лет; к 1930 году эта доля выросла почти до половины, а к 2011-му – до 80 %, из которых 70 % продолжили обучение в университете[692]. В 1940 году менее 5 % американцев имели степень бакалавра; к 2015 году ею обладал уже каждый третий[693]. На рис. 16–3 показаны параллельные траектории средней суммарной длительности обучения в некоторых странах. На сегодняшний день она составляет от четырех лет в Сьерра-Леоне до тринадцати (что соответствует неоконченному высшему образованию) в США. В соответствии с одним из прогнозов, к концу века более 90 % населения Земли будет иметь неоконченное среднее образование, а 40 % – неоконченное высшее[694]. Так как образованные люди, как правило, имеют меньше детей, такое распространение образования дает все основания полагать, что уже в текущем веке население мира достигнет пика, а затем пойдет на спад (рис. 10–1).

РИС. 16–2. Начальное образование, 1820–2010

Источник: Our World in Data, Roser & Ortiz-Ospina 2018, на основании данных van Zanden et al. 2014. Графики показывают долю взрослых старше 15 лет, хотя бы год (в последующие периоды дольше) проучившихся в школе; см. van Leeuwen & van Leewen-Li 2014, pp. 88–93

Хотя мы не наблюдаем сколько-нибудь значительного сближения показателей средней длительности обучения в разных странах, продолжающаяся революция в доступности знаний снижает значимость этого разрыва. Большая часть мирового объема знаний сегодня уже не заперта в библиотеках, а размещена в интернете (причем, как правило, бесплатна для пользователей); массовые открытые онлайн-курсы (massive open online courses, MOOC) и другие формы дистанционного образования доступны любому, у кого есть смартфон.

РИС. 16–3. Средняя длительность обучения, 1875–2010

Источник: Our World in Data, Roser & Ortiz-Ospina 2016a, на основании данных Lee & Lee 2016. Приведены показатели для населения в возрасте от 15 до 64 лет

Сокращаются и другие разрывы в сфере образования. В США показатели готовности к школе детей из малообеспеченных, испаноговорящих и афроамериканских семей значительно улучшились между 1998 и 2010 годами, вероятно потому, что распространились бесплатные программы дошкольного воспитания, в бедных семьях появилось больше книг и компьютеров с доступом в интернет, а родители чаще проводят время с детьми[695].

Но еще более важным является отмирание крайней формы гендерной дискриминации – запрета на женское образование. Это важно не только потому, что женщины составляют половину населения, так что получение ими знаний удваивает численность квалифицированной рабочей силы. Не будем забывать, что рука, качающая колыбель, правит миром. У образованных женщин крепче здоровье, они рожают меньше детей и лучше заботятся об их здоровье, а кроме того, они более экономически эффективны, как и их страны[696]. Западу потребовались многие века, чтобы оценить идею давать образование всему населению, а не только той его половине, у которой есть тестикулы: график Англии на рис. 16–4 свидетельствует, что английские женщины смогли сравняться в грамотности с мужчинами только в 1885 году. Мир в целом дошел до этой мысли еще позднее, но быстро наверстал упущенное: в 1975 году девочек в школах обучалось на треть меньше, чем мальчиков, а в 2014-м эти цифры сравнялись. В 2015 году ООН заявила, что мир достиг одной из Целей развития тысячелетия и добился гендерного паритета в начальном, среднем и высшем образовании[697].

РИС. 16–4. Грамотность среди женщин, 1750–2014

Источники: Англия (все взрослые): Clark 2007, p. 179. Мир, Пакистан и Афганистан (возраст с 15 до 24 лет): сайт HumanProgress, http://www.humanprogress.org/f1/2101, на основании данных Института статистики ЮНЕСКО, представленных в World Bank 2016f. Данные для мира в целом усреднены по несколько отличающимся наборам стран в разные годы

Два других графика рассказывают еще одну историю. Страна с худшим соотношением уровня грамотности мужчин и женщин – Афганистан. Мало того что Афганистан находится в самом низу рейтинга практически по всем показателям развития человеческого потенциала (включая общую долю грамотных, которая в 2011 году равнялась чудовищной величине 0,52), с 1996 до 2001 года страну контролировал «Талибан» – исламское фундаменталистское движение, которое, в числе прочих своих преступлений, запрещало девочкам и женщинам посещать школу. В контролируемых им районах на границе Пакистана и Афганистана «Талибан» и сейчас продолжает запугивать девочек, не давая им получить образование. С 2009 года двенадцатилетняя Малала Юсуфзай, чья семья управляла несколькими школами в долине Сват в Пакистане, начала публично отстаивать право девочек на образование. В день, который навсегда останется позорным в памяти человечества, 9 октября 2012 года, талибский боевик ворвался в школьный автобус и выстрелил Малале в голову. Она выжила и стала самым юным в истории лауреатом Нобелевской премии мира, одной из самых известных женщин планеты. Так вот, даже в этих глухих углах можно заметить признаки прогресса[698]. За последние три десятилетия соотношение уровня грамотности мужчин и женщин в Афганистане выросло в два раза, а в Пакистане – в полтора. Нынешний показатель Пакистана сравним со среднемировым уровнем в 1980 году или английским в 1850-м. Ничего нельзя сказать наверняка, но общее для всего мира суммарное воздействие работы политических активистов, экономического развития, здравого смысла и простой человечности, скорее всего, доведет это соотношение до его естественного максимума.

~

Интересно, становится ли население мира только грамотнее и образованнее или же и по-настоящему умнее? Может ли человечество постепенно совершенствовать свою способность овладевать новыми умениями, постигать абстрактные идеи и решать неожиданные задачи? Как ни удивительно, но это так. Наши показатели коэффициента интеллекта (intelligence quotient, IQ) растут уже больше века, со скоростью примерно три балла (одна пятая стандартного отклонения) каждые десять лет. Когда философ Джеймс Флинн в 1984 году впервые обратил внимание психологов на этот феномен, многие посчитали, что это какая-то ошибка или розыгрыш[699]. Во-первых, мы знаем, что интеллект в значительной мере наследуется, а о запуске массовых евгенических проектов, в рамках которых более умные люди поколение за поколением рожали бы больше детей, нам ничего не известно[700]. Не объяснишь этот рост и тем, что все больше людей находят себе пару за пределами своего племени или клана (избегая близкородственного скрещивания и увеличивая гибридную силу), – не настолько велико их число, да и времени прошло недостаточно[701]. К тому же довольно сложно поверить, что средний человек, живший в 1910 году, прибыв на машине времени в XXI век, казался бы чуть ли не умственно отсталым, в то время как наши середнячки, совершив обратное путешествие, оказались бы умнее 98 % бородатых эдвардианцев во фраках, встретивших их по прибытии. Но, как ни удивительно, существование эффекта Флинна больше не вызывает сомнений: оно было доказано метаанализом 271 набора данных, охватывающих 31 страну и четыре миллиона человек[702]. Рис. 16–5 иллюстрирует это явление.

Заметьте, что каждый график отражает изменение средних показателей IQ в регионе по сравнению со средним баллом в самый ранний год, для которого доступны данные. Этот год произвольно принят за ноль, поскольку методы измерения и периоды наблюдения для разных регионов не совпадают. Мы не можем анализировать этот рисунок, как все предыдущие, и решить, например, что IQ в Африке в 2007 году равно IQ в Австралии и Новой Зеландии в 1970-м. Прирост IQ, что неудивительно, подчиняется закону Стайна: то, что не может длиться вечно, рано или поздно закончится. Уже сейчас эффект Флинна все менее заметен в тех странах, где он наблюдался дольше всего[703].

РИС. 16–5. Прирост IQ, 1909–2013

Источник: Pietschnig & Voracek 2015, supplemental online material. Линии отражают изменения коэффициента IQ, измеренного различными методами в разное время, и потому несопоставимы друг с другом

Причины прироста среднего коэффициента IQ трудно назвать со всей определенностью, но не стоит удивляться тому, что наследуемая характеристика может усиливаться под воздействием меняющейся внешней среды. Так произошло и с человеческим ростом – характеристикой, которая тоже в значительной мере наследуется и показатели которой тоже выросли со временем, причем отчасти по тем же самым причинам: лучшее питание и меньше болезней. Мозг – ненасытный орган, потребляющий примерно пятую часть всей энергии тела: он состоит из жиров и белков, производство которых дорого обходится организму. Борьба с инфекциями – тоже метаболически затратное дело, и иммунная система больного ребенка может оттянуть на себя ресурсы, которые иначе пошли бы на развитие мозга. Развитию мозга способствует и чистая окружающая среда с низким уровнем свинца и других токсинов. Качество питания, здравоохранения и окружающей среды – это лишь некоторые привилегии жителей зажиточных обществ, и неудивительно, что эффект Флинна коррелирует с ВВП на душу населения[704].

Но питание и здравоохранение могут только частично объяснить эффект Флинна[705]. Во-первых, эти факторы должны прежде всего сказываться на подтягивании левой половины гауссианы распределения баллов IQ – той ее части, где располагаются результаты людей, чей интеллект недостаточно развит из-за плохого здоровья и плохой еды. (В конце концов, с какого-то момента дополнительное питание начинает делать человека толще, а не умнее.) Действительно, кое-где и кое-когда эффект Флинна оказывается сконцентрирован в левой половине гауссианы, подтягивая IQ глупцов ближе к средним значениям. Но во многих других случаях колоколообразная кривая сдвигается вправо вся целиком: умные тоже становятся умнее, даже если они и так хорошо питались и не жаловались на здоровье. Во-вторых, укрепление здоровья и улучшение питания должно сильнее всего влиять на детей, а затем и на взрослых, которыми они станут. Но эффект Флинна выражен среди взрослых сильнее, чем среди детей, из чего можно сделать вывод, что коэффициент IQ рос под влиянием не только биологических условий раннего детства, но и опыта, полученного человеком в процессе взросления. (Самый очевидный пример такого опыта – образование.) К тому же, хотя средние показатели IQ увеличивались на протяжении тех же десятилетий, что и качество питания и здравоохранения (а также человеческий рост), периоды подъемов и стабилизации этих графиков не особенно совпадают.

Однако прежде всего эффект Флинна невозможно полностью объяснить улучшением здоровья и питания потому, что укрепилась не сила ума в целом. Эффект Флинна заключается не в росте g – фактора общего интеллекта, который лежит в основе всех типов интеллекта (вербального, пространственного, логико-математического, памяти и т. д.) и представляет собой тот аспект интеллекта, на который гены влияют сильнее всего[706]. Да, вырос как совокупный коэффициент IQ, так и показатели по отдельным типам. Однако для некоторых типов баллы росли быстрее, чем для других, причем таким образом, что этот рост никак не привяжешь к генам. Еще и поэтому нельзя утверждать, что эффект Флинна ставит под сомнение высокую наследуемость IQ.

Так способность к каким видам интеллектуальной деятельности стимулировала благоприятная среда последних десятилетий? Удивительно, но самый резкий прирост зафиксирован не в конкретных умениях, которым учат в школах, например в общих знаниях, арифметике и словарном запасе. Он проявился в тех абстрактных, изменчивых навыках интеллекта, которые проверяются вопросами на сходство («Что общего у года и дня?»), вопросами на аналогию («Птица относится к яйцу так же, как дерево к чему?») и визуальными матрицами (где испытуемый должен выбрать сложную геометрическую фигуру, которой можно продолжить определенную последовательность). Следовательно, значительнее всего повысились аналитические способности: объединение концепций в абстрактные категории (год и день – единицы времени), мысленное разделение объектов на части и отношения, а не восприятие их как неделимого целого; умение переместиться в воображаемый мир, живущий по неким правилам, и прийти в его рамках к логическим заключениям, противоречащим повседневному опыту («Предположим, что в стране Х все сделано из пластика. Из чего там сложены печи?»)[707]. Аналитическое мышление прививается формальным образованием (даже если учитель никогда не упоминает о нем специально) в той мере, в какой изучаемые дисциплины требуют понимания и размышления, а не бездумной зубрежки (а именно в эту сторону образование развивается с начала XX века)[708]. Вне школьных стен аналитическое мышление стимулирует культура, переполненная визуальными символами (карты метро, компьютерные дисплеи), аналитическими инструментами (электронные таблицы, биржевые данные) и научными понятиями, которые со временем входят в повседневный обиход («спрос и предложение», «в среднем», «права человека», «игра с положительной суммой», «корреляция, а не причинность», «ложноположительный результат»).

Велико ли значение эффекта Флинна в реальном мире? Практически наверняка. Высокий коэффициент IQ нужен не только для того, чтобы хвастаться им за барной стойкой или вступить в организацию «Менса»; высокий коэффициент IQ – это попутный ветер в жизни[709]. Его обладатели получают лучшие рабочие места, у них крепче здоровье, они дольше живут, реже попадают в неприятности с законом, чаще добиваются заметных достижений (основывают компании, патентуют изобретения, создают шедевры искусства) – и все это так, даже если внести поправки, исключающие влияние социально-экономического статуса. (По-прежнему популярный среди левых интеллектуалов миф, что никакого IQ не существует или что его нельзя достоверно измерить, был опровергнут десятилетия назад.) Нам неизвестно, объясняются ли эти преимущества только лишь g или же еще и тем компонентом интеллекта, который растет в рамках эффекта Флинна. Скорее всего, свою роль играют тут они оба. Флинн предположил (и я с ним согласен), что абстрактное мышление даже помогает нам совершенствовать моральный навык отличать дурное от хорошего. Мысленное изъятие себя из обстоятельств собственной жизни, умение спросить себя: «Что, если бы мне не повезло?» или «Каким был бы мир, если бы так поступали все?» – способны привести нас к состраданию и этике[710].

Интеллект приносит нам много хорошего и к тому же растет; можем ли мы в таком случае зафиксировать какие-то конкретные результаты повышения среднего уровня интеллекта? Некоторые скептики (в том числе поначалу и сам Флинн) сомневались, что XX век действительно породил больше блестящих идей, чем эпохи Юма, Гёте и Дарвина[711]. С другой стороны, у гениев прошлого было преимущество: перед ними лежала неисследованная целина. Когда кто-нибудь уже открыл разницу между аналитическим и синтетическим суждением или теорию естественного отбора, второй раз этих открытий не совершить. Сегодня интеллектуальный ландшафт исхожен вдоль и поперек, и гению-одиночке сложнее выделиться на фоне толпы сверхобразованных и непрерывно обменивающихся идеями мыслителей, наносящих на карту знаний любую малейшую деталь. И тем не менее по определенным признакам население мира становится сообразительнее: об этом, к примеру, свидетельствует все большая молодость выдающихся шахматистов и игроков в бридж. Фантастическая скорость научно-технического прогресса последних пятидесяти лет тоже не вызывает никаких сомнений.

Отчетливее всего по всему миру заметно, как значительно укрепилась одна из сторон абстрактного мышления, а именно навык владения цифровыми технологиями. Для киберпространства характерна максимальная степень абстрактности: цели там достигаются не физическим перемещением материи, но манипуляциями с неосязаемыми символами и закономерностями. Когда в 1970-е годы люди впервые столкнулись с цифровыми интерфейсами, скажем с видеомагнитофонами и билетными терминалами в новых системах метро, они были совершенно сбиты с толку. В 1980-е были популярны шутки о владельцах видеомагнитофонов, на табло которых постоянно мигают цифры «12:00»: установить время оказывалось для многих непосильной задачей. Но представители поколения Икс и миллениалы чувствуют себя в цифровой реальности как рыбы в воде. (На одной современной карикатуре взрослый мужчина говорит мальчику: «Сынок, мы с матерью купили программу, чтобы контролировать, что ты смотришь в интернете. Эмм… Не мог бы ты помочь нам ее установить?») Развивающиеся страны тоже успешно вписались в эту реальность, часто опережая Запад в процессе освоения смартфонов и устанавливаемых на них приложений вроде мобильных банков, образовательных интернет-курсов и инструментов мгновенного отслеживания ситуации на фондовых рынках[712].

Можно ли с помощью эффекта Флинна объяснить прирост и других показателей благополучия, которые мы обсуждаем? Анализ, проведенный экономистом Риком Хафером, предполагает положительный ответ на этот вопрос. Сохраняя на постоянном уровне все переменные, которые обычно вносят неразбериху, – образование, валовой внутренний продукт, бюджетные расходы, даже конфессиональный состав населения и колониальную историю страны, Хафер обнаружил, что динамика среднего коэффициента IQ позволяет предсказать последующий рост ВВП на душу населения, а заодно и неэкономических показателей благополучия вроде продолжительности жизни и количества свободного времени. Он утверждает, что с увеличением среднего коэффициента IQ на 11 баллов развитие страны ускоряется настолько, что она может удвоить свое благополучие всего за 19 лет вместо 27. Стратегии, подстегивающие эффект Флинна, а именно инвестиции в качество здравоохранения, питания и образования, в перспективе способны сделать страну богаче и счастливее, а также обеспечить ей более эффективное управление[713].

~

Что хорошо для человечества, не всегда хорошо для общественных наук, и мы, возможно, никогда не сможем окончательно распутать клубок корреляций, связывающих различные показатели благополучия, чтобы с уверенностью назвать причинно-следственные связи между ними. Но давайте на минуту перестанем переживать, как трудно расплести все эти ниточки, и обратим внимание на их общее направление. Сам факт, что огромное число самых разных показателей благополучия коррелируют во всех странах на протяжении десятилетий, предполагает, что за ними может скрываться некое целостное явление – то, что статистики называют общим фактором, основным компонентом, а также скрытой, или латентной, переменной[714]. И мы даже знаем, что это за явление: прогресс.

Никому пока не удалось замерить вектор прогресса, лежащий в основе всех аспектов процветания человека, но Программа развития ООН, вдохновившись работами экономистов Махбуба Уль-Хака и Амартии Сена, предложила вычислять индекс человеческого развития (Human Development Index), объединяющий три основных показателя благополучия: ожидаемую продолжительность жизни, ВВП на душу населения и уровень образования (то есть здоровье, богатство и мудрость)[715]. Поскольку сейчас мы завершаем рассмотрение этой триады, самое время сделать паузу и обозреть историческую динамику количественно измеримого прогресса в целом, а потом уже перейти к следующим двум главам, где мы обратимся к его скорее качественным аспектам.

Двое экономистов разработали собственные варианты индекса человеческого развития, значения которых можно вычислять задним числом начиная с XIX века. Каждый из них различными способами объединяет показатели продолжительности жизни, дохода и образования. Созданный Леандро Прадосом де ла Эскосурой исторический индекс человеческого развития охватывает период с 1879 года, основан на геометрическом, а не арифметическом среднем этих трех показателей (так что выбивающееся значение одного из них не поглощает остальные два) и преобразовывает данные о продолжительность жизни и уровне образования, чтобы компенсировать убывание прироста при их приближении к верхнему пределу. Ауке Рейпма из организации OECD Clio Infra (данные, собранные его проектом «Какой была жизнь?», фигурировали на нескольких рисунках в этой книге) подсчитал совокупный показатель благополучия вплоть до 1820-х годов; кроме трех основных переменных он учитывает показатели среднего человеческого роста (косвенный индикатор здоровья), демократии, убийств, имущественного неравенства и биоразнообразия. (Последние два – единственные, которые в последние двести лет не демонстрируют стабильного прироста.) Оценки, выставленные нашему миру в этих двух табелях успеваемости, можно увидеть на рис. 16–6.

РИС. 16–6. Благополучие в мире, 1820–2007

Источники: Исторический индекс человеческого развития (Historical Index of Human Development): Prados de la Escosura 2015, сайт Our World in Data, Roser 2016h. Совокупный показатель благополучия (Well-Being Composite): Rijpma 2014, p. 259

Увидеть этот рисунок – значит с одного взгляда постичь человеческий прогресс. Его графики рассказывают две крайне важных истории. Во-первых, несмотря на то что в мире сохраняется огромное неравенство, все регионы тем не менее развиваются, так что самые отсталые уголки мира сегодня живут лучше, чем самые благополучные жили еще не так давно[716]. (Если мы разделим мир на Запад и не-Запад, мы обнаружим, что в 2007 году не-Запад достиг уровня развития Запада 1950-х годов.) Во-вторых, хотя почти каждый показатель человеческого благополучия коррелирует с достатком, эти графики отражают не просто более зажиточный мир: продолжительность жизни, здоровье и образование улучшались даже в тех регионах и в те периоды, где не рос уровень благосостояния[717]. Тот факт, что при отсутствии идеальной синхронизации между разными аспектами человеческого процветания все они в длительной перспективе находят все более яркое выражение, подтверждает, что такая вещь, как прогресс, на самом деле существует.

Глава 17

Качество жизни

Нужно быть абсолютно бездушным человеком, чтобы отрицать, что победа над болезнями, голодом и неграмотностью – колоссальное достижение. И тем не менее стоит задуматься, можно ли считать настоящим прогрессом успехи того сорта, что измеряются экономистами. Разве избыточное благосостояние сверх необходимого для удовлетворения базовых потребностей не подталкивает людей к пустому потребительству? Разве Советский Союз, Китай и Куба не трубили на весь мир о своих победах над болезнями и неграмотностью в рамках пятилетних планов, оставаясь при этом довольно безрадостными для жизни местами? Люди могут быть здоровыми, богатыми и грамотными, но их жизнь от этого не обязательно становится насыщенной и осмысленной.

Некоторые из этих опасений мы уже рассмотрели. Нам известно, что основной фактор, портивший жизнь обитателям так называемых коммунистических утопий, – тоталитаризм – идет на убыль. Мы знаем и то, что важный показатель процветания, который не измеряется стандартными индексами, – права женщин, детей и меньшинств – стабильно растет. Эта глава посвящена менее конкретному типу культурного пессимизма – беспокойству, что и дополнительные годы здоровой жизни, и возросший доход не поспособствовали человеческому процветанию, но только обрекли людей на участие в крысиных бегах безудержного карьеризма, бессмысленного потребительства, бездумных развлечений и иссушающего душу социального отчуждения.

Конечно, на эти возражения можно, в свою очередь, возразить, что корни подобных взглядов восходят к давней привычке культурных и религиозных элит презрительно смотреть на якобы пустые жизни буржуазии и пролетариата. Такая критика зачастую оказывается лишь слегка замаскированным снобизмом, перерастающим в мизантропию. В книге «Интеллектуалы и массы» (The Intellectuals and the Masses) критик Джон Кэри доказывает, что британская пишущая интеллигенция первой половины XX века питала отвращение к рядовой личности, граничащее с жаждой истребления[718]. На деле «потребительство» часто означает «потребление кем-то другим»: презирающие его элиты сами только рады демонстративно потреблять запредельные роскошества – книги в твердом переплете, деликатесы и изысканные вина, живые концерты и театральные представления, заморские путешествия и престижное образование для своих детей. Если большему числу людей становятся доступны предпочитаемые ими самими излишества, пусть они и пошлы с точки зрения высокой культуры, это нужно расценивать как благо. В старой шутке агитатор рассказывает толпе о преимуществах коммунизма: «После революции каждый сможет позволить себе клубнику со сливками!» Один из слушателей канючит: «Но я не люблю клубнику со сливками». В ответ раздается чеканное: «После революции полюбишь!»[719]

В книге «Развитие как свобода» (Development as Freedom) Амартия Сен обходит эту ловушку, предположив, что окончательная цель развития – дать людям выбор: клубника со сливками только для тех, кто ее любит. Философ Марта Нуссбаум делает следующий шаг и перечисляет набор «основных возможностей», которые должны быть доступны каждому человеку[720]. Их можно воспринимать как допустимые источники удовлетворения и самореализации, которыми обеспечила нас человеческая природа. Список Нуссбаум начинается с возможностей, которые, как мы уже видели, реализуются в современном мире все успешнее: это долголетие, здоровье, безопасность, грамотность, знания, свобода самовыражения и участие в политической жизни. Продолжается список эстетическими переживаниями, отдыхом и развлечениями, наслаждением природой, эмоциональными привязанностями, социальными связями, а также возможностью формировать собственное представление о благе и строить свою жизнь в соответствии с ним.

В этой главе я покажу, как современность все в большей мере позволяет людям реализовывать эти возможности – как жизнь становится лучше и помимо любимых экономистами стандартных показателей вроде долголетия и благосостояния. Приходится признать, что многим по-прежнему не по душе клубника со сливками, так что они реализуют единственную возможность – наслаждаются своей свободой смотреть телевизор и играть в видеоигры – и отказываются от прочих вроде эстетических переживаний и любования природой. (Когда Дороти Паркер попросили составить предложение со словом «агрикультура», она ответила: «Ты можешь привести угря к культуре, но ты не заставишь его петь»[721].) И тем не менее щедрое меню, позволяющее предаваться эстетическим, интеллектуальным, социальным, культурным и природным удовольствиям мира, – это высшая форма прогресса, независимо от того, какие из них люди заказывают на свой столик.

~

Время – это то, из чего состоит жизнь, и сокращение времени, которое люди должны тратить на поддержание своей жизни вместо других, более приятных занятий, – одно из важных свидетельств прогресса. «В поте лица твоего будешь есть хлеб», – сказал, как всегда, очень милостивый Бог, изгоняя Адама и Еву из райского сада, и на протяжении всей истории огромному большинству людей действительно приходилось попотеть.

Земледелие – это труд от восхода до заката, да и охотники и собиратели, которые добывали пищу всего несколько часов в день, тратили на ее обработку и приготовление гораздо больше времени (например, раскалывая твердые как камень орехи), не говоря уж про сбор хвороста, переноску воды и другую тяжелую работу. Члены племен сан («бушмены») пустыни Калахари, которых когда-то назвали «первым в мире обществом изобилия», как оказалось, работают минимум по восемь часов в день от шести до семи дней в неделю только ради своего пропитания[722].

60-часовая рабочая неделя Боба Крэтчита[723], с единственным выходным в году (Рождество, разумеется), была еще терпимой по стандартам того времени. Рис. 17–1 демонстрирует, что в 1870 году жители Западной Европы работали в среднем 66 часов в неделю (в Бельгии – 72), а американцы – 62 часа. На протяжении последних полутора веков работники постепенно освобождались от поденного рабства; это более заметно в социал-демократической Западной Европе (где они сегодня работают на 28 часов в неделю меньше) и чуть менее – в предприимчивых Соединенных Штатах (на 22 часа меньше)[724]. Еще в 1950-х годах мой дедушка по отцовской линии стоял за прилавком неотапливаемой сырной лавки на монреальском рынке день и ночь, семь дней в неделю, боясь попросить об уменьшении нагрузки, чтобы его место не отдали другому. Когда мои молодые родители встали на защиту его прав, ему начали время от времени давать выходной (который хозяин лавки, подобно Скруджу, без сомнения, считал «слабым оправданием для того, чтобы запускать руку ему в карман»), пока ужесточение трудового законодательства не одарило деда предсказуемой шестидневной рабочей неделей.

Хотя некоторым счастливчикам и удается получать деньги за реализацию своих основных возможностей, в силу чего они сами рвутся поработать сверхурочно, большинство трудящихся только рады двум дюжинам дополнительных часов свободы, в которые они могут выражать себя другими способами (в свои трудно доставшиеся ему выходные дни мой дедушка читал газету на идише, а потом надевал парадные пиджак, галстук и шляпу и наносил визиты сестре или нам с родителями).

РИС. 17–1: Продолжительность рабочей недели, Западная Европа и США, 1870–2000

Источник: Roser 2016t, на основании данных Huberman & Minns 2007. Данные для работников обоих полов, занятых на производстве и работающих на полную ставку в несельскохозяйственных отраслях

Аналогичным образом, хотя многие из моих коллег-профессоров освобождают свои кабинеты только ногами вперед, работники многих других специальностей с радостью тратят пенсионные годы на чтение, самообразование, посещение национальных парков и возню со внуками в уютном домике на острове Уайт. И это тоже дар современности. Морган Хаузел заметил:

Мы постоянно переживаем по поводу надвигающегося кризиса американской пенсионной системы, не осознавая, что сама концепция пенсии – уникальное явление последних пяти десятилетий. Не так давно жизнь типичного американца состояла из двух стадий: работа и смерть… Просто задумайтесь: сегодня средний американец уходит на пенсию в 62 года. Сто лет назад средний американец умирал в 51[725].

Из рис. 17–2 видно, что в 1880 году почти 80 % американских мужчин в возрасте, который мы считаем пенсионным, все еще работали, но к 1990 году их доля упала до менее чем 20 %.

РИС. 17–2. Выход на пенсию, США, 1880–2010

Источник: Housel 2013, на основании данных Бюро статистики труда США и Costa 1998

Раньше люди не ждали пенсии – они страшились увечья или немощи, которые не позволят им больше работать и обрекут на богадельню: «неотступный страх зимы жизни», как говорили тогда[726]. Даже после принятия в 1935 году Закона о социальном обеспечении, защитившего стариков от полной нищеты, бедность на склоне лет была обычным финалом трудовой жизни, и в моей детской памяти отпечатался образ (возможно, городская легенда) пенсионеров, питающихся собачьим кормом. Но сегодня, когда системы поддержки, обеспечиваемые государством и частным бизнесом, стали куда надежнее, пожилые оказались богаче людей трудоспособного возраста: уровень бедности среди населения старше 65 лет упал с 35 % в 1960 году до менее чем 10 % в 2011 году, что гораздо ниже общенационального уровня в 15 %[727].

Благодаря профсоюзному движению, законодательным новеллам и возросшей производительности труда стала реальностью и еще одна некогда сумасшедшая мечта: оплачиваемый отпуск. Сегодня средний американский работник с пятилетним стажем получает 22 дня оплачиваемого отпуска в год (в 1970 году – 16 дней), и это еще мизер по стандартам Западной Европы[728]. Сокращение рабочей недели, удлинение оплачиваемого отпуска и рост ожидаемой продолжительности жизни на пенсии в совокупности означают, что доля жизни человека, занятая трудом, с 1960 года упала на четверть[729]. Динамика аналогичных изменений в развивающихся странах очень разнообразна, но, став богаче, они, скорее всего, пойдут по стопам Запада[730].

Есть и еще одно средство высвободить значительный объем времени для самореализации человека. В главе 8 мы узнали, что бытовая техника – холодильники, пылесосы, стиральные машины и микроволновые печи – появилась практически в каждом доме, став привычным делом даже для американской бедноты. В 1919 году средний американский работник, чтобы купить холодильник, должен был трудиться 1800 часов; в 2014 году ей или ему хватало для этого 180 часов (причем этот холодильник не требовал разморозки и был оснащен льдогенератором)[731]. Бездумное потребительство? Вряд ли, если вспомнить, что еда, одежда и кров – это три жизненно важные потребности человека, что энтропия непрерывно разрушает все три и что время, потраченное на поддержание их в пригодном к использованию состоянии, можно было бы посвятить чему-то другому. Электричество, водопровод и бытовая техника (или, как ее часто называют, «сберегающие труд приспособления») возвращают нам это время – уйму часов, которые наши бабушки тратили на то, чтобы качать, консервировать, взбивать, заквашивать, пропаривать, подметать, натирать, чистить, выжимать, намыливать, высушивать, простегивать, штопать, вязать и зашивать или, как они жаловались нам, «горбатиться над плитой, стирая пальцы в кровь». Рис. 17–3 показывает, что, по мере того как бытовые приборы и инженерные сети проникали в XX веке в американские домохозяйства, часть жизни, которую мы тратили на работу по дому – а ее, что не удивительно, обычно называют самым нелюбимым времяпрепровождением, – сократилась почти в четыре раза, с 58 часов в неделю в 1900 году до 15,5 часа в 2011-м[732]. Одно только время, необходимое на еженедельную стирку, упало с 11,5 часа в 1920 году до 1,5 часа в 2014-м[733]. Ханс Рослинг считает, что за возвращение нам «постирочных дней» стиральные машины заслуживают звания величайшего изобретения индустриальной революции[734].

РИС. 17–3. Удобства, бытовая техника и работа по дому, США, 1900–2015

Источники: До 2005 года: Greenwood, Seshadri, & Yorukoglu 2005; Бытовая техника, 2005 и 2011: Бюро переписи населения США, Siebens 2013; Работа по дому, 2015: Our World in Data, Roser 2016t, Bureau of Labor Statistics 2016b

Как муж, живущий в эпоху победившего феминизма, я могу с полным правом говорить «мы» и «нам», отмечая это достижение. Но почти везде и всегда в истории домашний труд был уделом только одного пола, так что освобождение человечества от домашнего труда на деле есть освобождение от него женщин. А по большому счету и освобождение женщин вообще. Аргументы в пользу равноправия женщин и мужчин были впервые сформулированы в эссе Мэри Эстел, написанном в 1700 году. Эти аргументы неопровержимы, но почему же потребовались века, чтобы мы к ним прислушались? В интервью, данном в 1912 году журналу Good Housekeeping, Томас Эдисон предсказал одну из величайших общественных трансформаций XX века:

Домохозяйка будущего не будет ни зависеть от прислуги, ни надрываться сама. Она станет уделять меньше внимания дому, потому что дом будет требовать от нее меньше внимания; она будет скорее домашним инженером, чем домашней работницей, потому что на помощь ей придет величайшая из всех горничных – электричество. Эта и другие силы так изменят женский мир, что большая часть совокупной энергии женщин высвободится для использования в иных, самых разнообразных сферах созидательной деятельности[735].

Время – не единственный обогащающий жизнь ресурс, подаренный нам технологиями. Есть еще свет. Возможности света так велики, что он даже служит основной метафорой высшего интеллектуального и духовного состояния – просвещения. В мире природы мы погружены во тьму половину жизни, а искусственное освещение возвращает нам ночь – для чтения и передвижения, для того чтобы видеть лица людей и другими способами взаимодействовать с окружающей средой. Экономист Уильям Нордхаус назвал снижающуюся цену (и, соответственно, растущую доступность) этого ценного для всех ресурса символом прогресса. Рис. 17–4 показывает, что скорректированная с учетом инфляции стоимость миллиона люмен-часов света (этого количества достаточно для двух часов чтения в день на протяжении года) со Средних веков (которые не зря называли Темными веками) упала в 10 000 раз – с 40 500 фунтов стерлингов в 1300 году до менее трех сегодня. В наши дни (и ночи), если вы не читаете, не общаетесь с людьми, не выходите в свет или как-то по-другому не приобщаетесь к культуре, то это не потому, что вы не можете себе позволить искусственное освещение.

РИС. 17–4. Стоимость освещения, Англия, 1300–2006

Источник: Our World in Data, Roser 2016o, на основании данных Fouquet & Pearson 2012. Показана стоимость миллиона люмен-часов (около 833 часов работы лампы накаливания мощностью 80 Вт) в фунтах стерлингов (с поправкой на инфляцию относительно цен 2000 года)

Обрушение монетарной стоимости искусственного освещения на самом деле преуменьшает достигнутый прогресс, поскольку, как говорил Адам Смит, «действительная цена всякого предмета… есть труд и усилия, нужные для приобретения этого предмета»[736][737]. Нордхаус подсчитал, сколько времени должен был отработать человек, чтобы оплатить час чтения в разные периоды истории[738]. В 1750 году до н. э. вавилонянин должен был трудиться пятьдесят часов, чтобы позволить себе час чтения своих клинописных табличек при свете лампады на кунжутном масле. В 1800 году англичанин должен был потратить шестичасовой заработок, чтобы один час жечь сальную свечу. (Представьте себе планирование семейного бюджета в таких условиях – пожалуй, многие бы выбрали темноту.) В 1880 году вам нужно было бы трудиться 50 минут ради часа работы керосиновой лампы, в 1950 году – 8 секунд ради того же часа работы лампы накаливания, а в 1994 году – всего полсекунды ради часа работы лампы дневного света: за два века освещение стало доступнее в 43 000 раз. Причем прогресс не стоит на месте: Нордхаус опубликовал свою статью до того, как рынок заполонили диоды. Совсем скоро работающие на солнечной энергии дешевые светодиодные лампы изменят жизнь более чем миллиарда человек, не имеющих доступа к электричеству, позволив им читать новости или выполнять домашние задания, не сгрудившись вокруг жестяной бочки из-под нефти, набитой горящим мусором.

Снижение доли времени, которую нам приходится тратить на обеспечение себя светом, едой и предметами быта, может оказаться частным случаем более общей закономерности. Эксперт по технологиям Кевин Келли предположил, что, «если технология существует достаточно долго, ее стоимость начинает приближаться к нулю, никогда его не достигая»[739]. По мере того как самые насущные для нас вещи становятся все дешевле, мы тратим меньше часов бодрствования на их добывание, сберегая время и деньги для всего остального, а так как «все остальное» тоже дешевеет, мы можем позволить себе все больше. Рис. 17–5 показывает, что, если в 1929 году американцы тратили на предметы первой необходимости больше 60 % своего располагаемого дохода, к 2016 году эта цифра упала до 33 %.

РИС. 17–5. Расходы на предметы первой необходимости, США, 1929–2016

Источник: HumanProgress, http://humanprogress.org/static/1937, на основании графика Марка Перри, использовавшего данные Бюро экономического анализа США, https://www.bea.gov/iTable/index_nipa.cfm. Показана доля располагаемого дохода, потраченная на питание, автомобили, одежду, мебель, содержание жилья, коммунальные услуги и бензин. Данные за 1941–1946 годы исключены, потому что они искажены карточной системой и жалованьем солдат во время Второй мировой войны

Что же люди делают со всеми этими дополнительным деньгами и временем? Действительно ли они обогащают свою жизнь или просто покупают больше клюшек для гольфа и дизайнерских сумочек? Лезть с непрошеными оценками того, как люди распоряжаются своей жизнью, – довольно бесцеремонная затея, но мы можем сосредоточиться на тех занятиях, которые почти каждый сочтет компонентом хорошей жизни: на общении с близкими и любимыми, наслаждении природой и культурой во всем их разнообразии, а также доступе к плодам интеллектуального и художественного творчества.

С появлением семейных пар, где работают оба партнера, детей, перегруженных занятиями, и цифровой техники широко распространилось и регулярно порождает панику в СМИ мнение, будто семьи попали в цейтнот, положивший конец совместным ужинам. (И Альберт Гор, и Дэн Куэйл сожалели об отмирании этой традиции в ходе президентской гонки 1992 года – а это было еще до наступления эры смартфонов и соцсетей.) Но любые новые отвлекающие факторы нужно сопоставлять с 24 дополнительными часами в неделю, дарованными современностью работникам и 42 часами в неделю, доставшимися домохозяйкам. Хотя люди все чаще жалуются на сумасшедшую загруженность («брюзжание яппи» – так назвала это явление одна группа экономистов), стоит попросить их записывать, на что они тратят свое время, как вырисовывается совершенно другая картина. В 2015 году мужчины сообщали о 42 часах свободного времени в неделю, что примерно на 10 часов больше, чем 50 лет назад, а женщины отчитывались о 36 часах, что на 6 часов больше (рис. 17–6)[740]. (Честно говоря, яппи есть из-за чего побрюзжать: менее образованные люди сообщают о большем количестве свободного времени, и это «неравенство наоборот» за последние 50 лет только усилилось.) Похожие тенденции наблюдаются и в Западной Европе[741].

Не сказать также, что американцы теперь в большей мере чувствуют, что им не хватает времени. Обзор исследований по этому поводу, проведенный социологом Джоном Робинсоном, показал, что с 1965 до 2010 года фиксируются то подъемы, то спады в доле тех, кто сообщал, что живет с ощущением «постоянной спешки» (с минимумом в 18 % в 1976 году и максимумом в 35 % в 1998 году), но никакой стабильной динамики в последние 45 лет не наблюдается[742]. Да и традиция семейного ужина, как выясняется, в полном порядке. Результаты нескольких исследований и опросов сходятся: число таких совместных ужинов с 1960 до 2014 года изменилось очень незначительно, несмотря на появление айфонов, игровых приставок и фейсбука[743]. Больше того, с каждым годом XX века типичный американский родитель уделял своим детям все больше времени[744]. В 1924 году только 45 % матерей тратили на детей два и более часов в день (7 % вообще не проводили с ними времени) и всего 60 % отцов проводили с ними как минимум час в день. К 1999 году эти доли выросли до 71 % и 83 % соответственно[745]. Даже одинокие работающие матери сегодня уделяют детям больше внимания, чем замужние домохозяйки в 1965 году[746]. (Увеличение времени, проводимого с детьми, – основная причина спадов, заметных на рис. 17–6[747].) Однако социологические исследования не так убедительны, как картины Нормана Роквелла и сериал «Предоставьте это Биверу», поэтому многие по-прежнему ошибочно считают середину XX столетия золотым век семейного уюта.

РИС. 17–6. Свободное время, США, 1965–2015

Источник: 1965–2003: Aguiar & Hurst 2007, table III, Leisure Measure 1. 2015: Bureau of Labor Statistics 2016c, сумма показателей «Отдых и спорт», «Уход за садом и газонами» и «Волонтерство» для сравнимости с данными Aguiar & Hurst 2007

Электронные медиа часто называют угрозой человеческим отношениям, и действительно, друзья в соцсетях не могут заменить общения с друзьями из плоти и крови[748]. Но при этом электронные технологии в целом стали бесценным подспорьем для человеческой близости. Если сто лет назад член семьи переезжал в далекий город, остающиеся могли никогда больше не увидеть его лица и не услышать его голоса. Внуки вырастали, а бабушки и дедушки не могли за этим наблюдать. Пары, разделенные учебой, работой или войной, по десять раз перечитывали редкие письма и впадали в отчаяние, если следующее запаздывало: то ли почта его потеряла, то ли любимый человек обиделся, изменил или умер, – об этом отчаянии поют The Marvelettes и The Beatles в песне «Пожалуйста, господин почтальон» (Please Mr. Postman), а также Simon & Garfunkel в композиции «Почему ты мне не пишешь?» (Why Don’t You Write Me?). Даже когда междугородняя телефонная связь уже позволяла людям общаться, ее непомерная стоимость ограничивала близость. Мои ровесники помнят, как быстро надо было говорить в трубку таксофона, который глотал монетку за монеткой, или бег сломя голову к домашнему телефону («Это междугородний!!!»), или щемящее чувство, когда деньги кончаются посреди важного разговора. «Только соединить!» – советовал писатель Эдвард Морган Форстер, и электронные технологии соединяют нас, как никогда раньше. Сегодня почти половина человечества имеет доступ к интернету, а три четверти из нас владеют мобильными телефонами. Стоимость междугородных переговоров упала практически до нуля, причем беседующие могут не только слышать, но и видеть друг друга.

К слову, о возможности видеть: мизерная стоимость фотографии – это еще одно преимущество, обогащающее нашу жизнь. В прошлом, вспоминая о членах семьи, живых или умерших, люди опирались лишь на образ, запечатленный в памяти. Сегодня я, как и миллиарды других, несколько раз на дню ощущаю волну благодарности за свое счастье, бросая взгляд на фотографии моих любимых. Доступность фотографии позволяет заново переживать самые важные моменты жизни: знаменательные события, потрясающие виды, канувшие в Лету городские пейзажи; мы можем увидеть стариков в годы их расцвета, взрослых в детстве, детей в младенчестве.

Однако и в будущем, c появлением трехмерной голографической виртуальной реальности с объемным звуком и экзоскелетными перчатками с тактильной обратной связью, мы не откажемся от счастья находиться на расстоянии вытянутой руки от тех, кого любим, поэтому сокращающаяся стоимость транспортных услуг – еще один подарок человечеству. Поезда, автобусы и автомобили дали нам возможность встречаться друг с другом чаще, а значительное удешевление авиапутешествий разрушило барьеры между странами и континентами. Термин jet set (дословно «реактивная публика»), которым раньше обозначали узкий круг богатых и знаменитых, – анахронизм из 1960-х, когда не больше 20 % американцев хотя бы единожды в жизни летали на самолете. Несмотря на растущие цены на топливо, с учетом инфляции стоимость авиаперелетов в США упала более чем вполовину с конца 1970-х, когда государство сократило объем своего вмешательства в отрасль (рис. 17–7). В 1974 году полет из Нью-Йорка в Лос-Анджелес стоил 1442 доллара (в долларах 2011 года), а сегодня такой билет можно купить менее чем за 300 долларов. По мере снижения цен самолетами пользуется все больше народу: за 2000 год более половины американцев предприняли хотя бы одно авиапутешествие в оба конца. Да, вам придется постоять в идиотской позе, пока сотрудник службы безопасности водит палочкой у вас между ног; вероятно, вы будете упираться локтем в бок соседа, а подбородком – в спинку переднего кресла; но живущие в разных городах влюбленные регулярно видятся, а если ваша мама заболеет, вы сможете быть у ее постели уже на следующий день.

РИС. 17–7. Стоимость авиаперелетов, США, 1979–2015

Источник: Thompson 2013, на основании данных организации Airlines for America, http://airlines.org/dataset/annual-round-trip-fares-and-fees-domestic/. Показана цена внутренних перелетов, за исключением стоимости провоза багажа (что при сдаче багажа повысило бы среднюю стоимость полетов примерно на полцента за милю с 2008 года)

Доступный транспорт не просто объединяет людей. Он позволяет им воочию увидеть чудеса планеты Земля. Это то самое времяпрепровождение, которое мы называем «путешествием», когда предаемся ему сами, и клеймим как «туризм», если этим занят кто-то другой. Так или иначе, это одна из тех вещей, ради которых стоит жить. Увидеть Большой каньон Колорадо, Нью-Йорк, северное сияние, Иерусалим – это не просто чувственное удовольствие, но расширяющий сознание опыт, позволяющий проникнуться масштабом пространства, времени, природы и человеческих свершений. Нас порой раздражают гиды, экскурсионные автобусы и толпы любителей селфи в дурацких шортах, однако нельзя не признать, что жизнь явно становится лучше, если у человека есть возможность больше узнать о планете и собственном биологическом виде, вместо того чтобы прозябать прикованным к месту своего рождения, никогда не удаляясь от него дальше чем на расстояние пешего перехода. Как показано на рис. 17–8, с ростом располагаемых доходов и снижением стоимости авиаперелетов все больше людей исследуют мир.

При этом, вопреки распространенному мнению, путешественники выстраиваются в очереди не только в музеях восковых фигур или у аттракционов Диснейленда. Уже сегодня освоение и экономическая эксплуатация запрещены более чем на 160 000 территорий по всему миру, и число их ежедневно растет. Как мы уже видели на рис. 10–6, площадь оберегающих экосистемы заказников и заповедников постоянно увеличивается.

РИС. 17–8. Международный туризм, 1995–2015

Источник: World Bank 2016e, на основании данных Всемирной туристской организации, Yearbook of Tourism Statistics

Еще одна область, в которой человечество смогло расширить границы своего эстетического опыта, – это еда. В конце XIX века диета американцев состояла в основном из свинины и крахмала[749]. До появления систем охлаждения и автотранспорта основная часть фруктов и овощей портилась, не успев добраться до потребителя, поэтому фермеры выращивали те, что долго хранятся: картофель, бобы и репу. Единственно широко культивируемыми фруктами были яблоки, да и то большая их часть шла на сидр. (Еще в 1970-х сувенирные магазины во Флориде продавали пакеты с апельсинами, которые туристы увозили домой в качестве подарка.) Американская диета не зря называлась «диетой белого хлеба» и «диетой картошки с мясом». Страсть к приключениям могла толкнуть домохозяйку разве что поджарить мясные консервы, состряпать фальшивый яблочный пирог из крекеров или сделать салат «Совершенство» (капуста в лимонном желе). Новая же кухня, которую привозили с собой иммигранты, была настолько экзотической, что становилась предметом шуток: итальянская («Мамма мия, что за острая фрикаделька!»), мексиканская («Решает проблему нехватки горючего»), китайская («Один час – и ты снова голоден»), японская («Закуска, не еда»). Сегодня даже в маленьком городке, как и в любом торговом центре, можно попробовать все вышеперечисленные плюс греческую, тайскую, индийскую, вьетнамскую и ближневосточную кухню. Бакалейщики расширили ассортимент предлагаемых товаров с нескольких сотен наименований в 1920-х до 2200 в 1950-х, 17 500 в 1980-х и 39 500 в 2015 году[750].

И последнее, но никак не по важности: изысканные плоды человеческого разума стали неправдоподобно доступны представителям всех слоев общества. Нам сложно себе вообразить всепроникающую скуку, царившую когда-то на географически изолированной ферме[751]. В конце XIX века не было не только интернета, но и радио, телевидения, кино и музыкальных записей, а в большинстве домохозяйств даже книг и газет. Для развлечения мужчины ходили выпить в салун[752]. Писатель и редактор Уильям Дин Хоулз (1837–1920) в детстве развлекался тем, что перечитывал страницы старых газет, которыми его отец оклеил стены их лачуги в Огайо.

Сегодня любой деревенский житель может выбирать из сотен телеканалов и полумиллиарда веб-сайтов; ему доступны любые из издающихся в мире газет и журналов (включая их архивы за предыдущую сотню лет), великие литературные произведения, не защищенные авторским правом, энциклопедия, которая в семьдесят раз объемнее «Британники» и примерно равна ей по точности, все шедевры классической музыки и мировой живописи[753]. Он может проверить достоверность слухов на сайте snopes.com, поучиться математике или естественным наукам в Академии Хана, обогатить лексику благодаря Словарю американского наследия, просветиться с помощью Стэнфордской философской энциклопедии, посмотреть видеозаписи лекций ведущих гуманитариев, писателей и критиков, многие из которых давно покинули этот мир. Сегодня бедному Гиллелю не пришлось бы терять сознание от холода, подслушивая уроки через чердачное окно на крыше школы.

Даже для состоятельных жителей западных городов, которые в любой момент могут отправиться в любой из храмов культуры, доступ к произведениям искусства и литературы расширился невероятно. Когда я был студентом, любителям кино приходилось ждать годами (в лучшем случае), чтобы увидеть ту или иную классическую картину в местном кинотеатре или по ночному телеканалу; сегодня любой фильм можно немедленно посмотреть онлайн. Я могу послушать любую из тысяч песен, пока бегаю, мою посуду или жду в очереди на регистрацию автомобиля. Нажав несколько клавиш, я могу насладиться галереей работ Караваджо или трейлером «Расемона», услышать, как Дилан Томас декламирует «И безвластна смерть остаётся»[754], Элеонора Рузвельт читает вслух Всеобщую декларацию прав человека, Мария Каллас поет O mio babbino caro, Билли Холлидей исполняет My Man Don’t Love Me, а Соломон Линда – Mbube. Всего несколько лет назад я не смог бы порадовать себя такими впечатлениями ни за какие деньги. Недорогие наушники, обеспечивающие высокое качество звучания, а скоро и картонные очки виртуальной реальности будут углублять эстетические переживания не в пример дребезжащим динамикам и размытым черно-белым изображениям моей юности. А те, кто по-прежнему предпочитает бумагу, могут приобрести подержанный экземпляр «Золотой тетради» Дорис Лессинг, «Бледного огня» Владимира Набокова или «Аке: годы детства» Воле Шоинки по доллару за штуку.

Соединение технологии цифровых сетей с коллективными усилиями тысяч добровольцев поразительным образом расширило доступ к величайшим достижениям человечества. Нет смысла спрашивать, какой момент был самым благоприятным для развития культуры; ответ очевиден: сегодня, пока завтра его не превзошло. Эта уверенность не зависит от обидных сравнений качества работ прошлого и настоящего (которые мы и не вправе делать, учитывая, что множество великих произведений прошлого не были оценены по достоинству своими современниками). Она вытекает из безостановочно растущего творческого потенциала и постоянно накапливающейся культурной памяти человечества. Мы имеем в своем распоряжении практически все работы гениев и прошлого, и настоящего, а люди, жившие прежде, не могли пользоваться ни тем ни другим. Больше того, мировое культурное наследие доступно сегодня не только богатым и тем, кому повезло жить в правильном месте, но и любому, кто подключен к неохватной сети знаний, а это значит – большинству человечества, а очень скоро и всем жителям Земли.

Глава 18

Счастье

Но стали ли мы счастливее? Если в нас есть хотя бы толика благодарности, должны бы. По сравнению со своим соотечественником, жившим полвека назад, американец 2015 года проживет на девять лет дольше, проучился на три года больше, дополнительно зарабатывает 33 000 долларов в год в пересчете на одного члена семьи (и не половина, а только треть этого дополнительного дохода будет потрачена на предметы первой необходимости) и располагает восемью лишними часами отдыха в неделю. В это свободное время он или она могут читать книги из интернет-библиотек, слушать музыку со смартфона, смотреть кино на телевизоре с экраном высокого разрешения, общаться с родственниками и друзьями по скайпу или обедать в тайском ресторане вместо того, чтобы питаться жареными мясными консервами.

Но если судить по устоявшемуся стереотипу, американцы сегодня вовсе не в полтора раза счастливее (как было бы, если уровень счастья зависел бы от дохода), и не на треть счастливее (как если бы он зависел от образования), и даже не на одну восьмую счастливее (как если бы он зависел от продолжительности жизни). Люди жалуются, ноют, стенают, брюзжат и ворчат с прежней силой, а доля американцев, сообщающих социологам, что счастливы, не меняется десятилетиями. Массовая культура обратила внимание на эту неблагодарность, породив интернет-мем и хештег #firstworldproblems («#проблемы_первого_мира»). Юморист Луи Си Кей в своем монологе, известном как «Все прекрасно, все несчастны», формулирует это так:

Когда я читаю заявления типа «Рушатся устои капитализма», я порой думаю, может, нам всем стоит немного поскитаться по миру в сопровождении ослика, груженного глиняными горшками на продажу… Мы сегодня живем в прекрасном мире, но достался он наипаршивейшему поколению избалованных идиотов… Недавно я летел на самолете – и там был высокоскоростной интернет. Насколько я знаю, появился он буквально вчера, он отлично работал, я смотрел ролики на YouTube, и это было потрясающе. Но внезапно связь прервалась. Стюардессы извинились, однако мой сосед просто вышел из себя: «Да что за дерьмо!» Интересно, как быстро мир оказался должен ему нечто, о чем он узнал только десять секунд назад. Авиаперелеты в этом смысле хуже всего, люди приезжают из аэропорта и жалуются: «Это был худший день в моей жизни… Нас посадили в самолет и продержали на поле сорок минут». Да неужели? А что случилось потом? Может – вот это да! – вы летели по небу, как птица? Парили – невероятно! – в облаках? Вы приобщились к чуду полета, а затем мягко приземлились на гигантские шины – да вы и понятия не имеете, как их, блин, накачивают! Вы сидите в креслах в небе. Да вы сейчас словно герои греческих мифов!.. Люди жалуются на отложенные рейсы?.. Перелеты отнимают слишком много времени? Из Нью-Йорка в Калифорнию за пять часов. В прежние времена на это требовалось 30 лет! И кое-кто из вас сложил бы в пути голову, сраженный стрелой. Попутчики похоронили бы его, водрузили бы его шляпу на воткнутую в землю палку и пошли бы дальше… Да братья Райт дали бы нам всем пинка под зад, если бы знали![755]

В 1999 году политолог Джон Мюллер емко описал тогдашние представления о современности: «Похоже, люди просто принимают поразительные экономические улучшения как должное и быстро находят новые поводы для беспокойства. В некотором важном смысле наши дела никогда не начинают идти лучше»[756]. Эта точка зрения обосновывалась не только устоявшимися стереотипами про вечно недовольных американцев. В 1973 году экономист Ричард Истерлин открыл парадокс, который позже назвали его именем: хотя при сравнении жителей одной страны богатые люди оказываются счастливее бедняков, сравнение между странами выявляет, что богатые страны вовсе не счастливее бедных. А если сравнивать уровень счастья в одной стране в разные периоды времени, выясняется, что он не растет вместе с ростом благосостояния[757].

Парадокс Истерлина пробовали объяснить с помощью двух психологических теорий. Согласно теории гедонистической адаптации, или «гедонистической беговой дорожки» (имеется в виду тренажер), люди привыкают к улучшениям, подобно тому как их глаза адаптируются к изменению освещенности, после чего ощущение счастья возвращается к генетически заданному базовому уровню[758]. Согласно теории социального сравнения (или референтных групп, или относительной депривации – мы уже обсуждали ее в главе 9), счастье человека зависит от того, насколько успешным он чувствует себя по сравнению с соотечественниками, так что по мере того, как вся страна богатеет, никто не делается счастливее – и более того, если уровень неравенства в стране растет, люди могут чувствовать себя хуже, даже если они объективно становятся богаче[759].

Если дела – в этом смысле – никогда не начинают идти лучше, поневоле задумаешься, стоил ли потраченных на него усилий весь этот экономический, медицинский и технологический «прогресс». Многие считают, что не стоил. Мы оказались в духовном плане обобраны, говорят они, индивидуализмом, материализмом, консюмеризмом, бесстыжим богатством, а также разложением традиционных сообществ с их прочными социальными связями и религиозным ощущением смысла и цели. Вот почему, как часто пишут, в мире все больше страдающих от депрессии, тревожности и одиночества; вот почему в Швеции, в этом рае на Земле, так высок уровень самоубийств. В 2016 году британский активист Джордж Монбио продолжил старую добрую кампанию культурных пессимистов против современности статьей под названием «Неолиберализм порождает одиночество. Вот что раздирает на части наше общество». Подзаголовок гласил: «Эпидемия психиатрических заболеваний разрушает разум и тело миллионов. Пора спросить себя, куда мы идем и зачем». Сама же статья предупреждала: «Катастрофическая статистика психических заболеваний среди английских детей свидетельствует о кризисе всемирного масштаба»[760].

Если все эти дополнительные годы здоровой жизни, знания, свободное время и новые впечатления, все эти достижения в области мира, безопасности, демократии и прав человека в самом деле не сделали нас счастливее, но только лишь усилили наше одиночество и склонность к самоубийству, история сыграла с человечеством свою самую большую шутку. Но прежде чем мы отправимся в путь в сопровождении ослика, груженного глиняными горшками, я предлагаю пристальнее присмотреться к тому, что о человеческом счастье сообщают факты.

~

По крайней мере с «осевого времени» мыслители раздумывали о том, в чем же состоит хорошая жизнь, а сегодня счастье и вовсе превратилось в один из основных вопросов общественных наук[761]. Некоторые интеллектуалы просто не верят своим глазам и даже оскорблены тем, что счастье теперь изучают еще и экономисты, а не одни только поэты, писатели и философы. Но на самом деле два этих подхода не противоречат друг другу. Ученые часто кладут в основу своих исследований счастья идеи, впервые предложенные художниками и философами, а те, в свою очередь, иногда ставят перед собой глобально-исторические вопросы, на которые и самый вдумчивый мыслитель не сможет ответить, просто поразмышляв в уединении. Это особенно верно в случае вопроса о том, повышает ли прогресс уровень человеческого счастья. Чтобы в нем разобраться, нам в первую очередь нужно развеять скептицизм критиков по поводу самой возможности измерять счастье.

И художники, и философы, и ученые согласны, что благополучие – явление многомерное. Люди могут поправить свои дела в одном и испортить в чем-то другом. Давайте попробуем перечислить основные из этих измерений благополучия.

Начать можно с его объективных аспектов – преимуществ, которые мы в любом случае принимаем как стóящие, вне зависимости от того, осознают ли это их обладатели. В первой строке этого списка значится сама жизнь; кроме того, в него входят здоровье, образование, отдых и свобода. Именно на недооценку этих аспектов направлена социальная критика Луи Си Кея; отчасти именно их описывает концепция основных человеческих возможностей, выдвинутая Амартией Сеном и Мартой Нуссбаум[762]. В этом смысле мы можем сказать, что люди, живущие дольше, ведущие более здоровую и интересную жизнь, на самом деле живут лучше, даже если они угрюмы по складу характера, или у них плохое настроение, или же они избалованные идиоты, не понимающие своего счастья. Обосновать такой неприкрытый патернализм можно, к примеру, доводом, что жизнь, здоровье и свобода – необходимые предпосылки всего остального, в том числе и размышлений о том, что есть достойная жизнь, а потому достойны по самой своей природе. Есть и другой аргумент: совокупность людей, которым доступна роскошь не ценить своей удачи, представляет собой нерепрезентативную выборку выживших счастливчиков. Если бы мы могли опросить души мертвых детей и их матерей, а также жертв войн, голода и болезней или если бы мы могли отправиться в прошлое и предоставить его жителям выбор, где бы они хотели продолжить существование – в своем времени или же в современном мире, все они, пожалуй, дали бы современности оценку, точнее соответствующую ее объективным достоинствам. Эти объективные показатели благополучия были темой предыдущих глав, и мы уже знаем, выросли ли они со временем.

Еще одно такое бесспорное преимущество – свобода или независимость: доступ к различным вариантам хорошей жизни (позитивная свобода) и отсутствие принуждения, мешающего личности выбирать между ними (негативная свобода). Сен во всеуслышание провозгласил важность свободы в заголовке своей книги о конечной цели развития государств: «Развитие как свобода» (Development as Freedom). Позитивная свобода близка к экономическому понятию полезности (чего люди хотят, на что они готовы тратить свои деньги), а негативная свобода близка к политологическому понятию демократии и прав человека. Как я уже писал, свобода (наряду с жизнью и здоровьем) – предпосылка к самому акту оценивания, что есть хорошая жизнь. Пока мы не беспомощно оплакиваем свою судьбу или бездумно радуемся ей, размышляя об условиях своего существования, мы обязательно предполагаем, что в прошлом можно было выбрать иной путь. А задаваясь вопросом, куда двигаться дальше, мы исходим из того, что сами делаем этот выбор. Следовательно, свобода ценна по самой своей природе.

Теоретически свобода не связана со счастьем. Люди поддаются смертельно опасным искушениям, жаждут пагубных удовольствий, сожалеют о прежних решениях и не прислушиваются к совету быть осторожнее в своих желаниях, которые могут и исполниться[763]. Но на деле свобода и прочие хорошие вещи идут рука об руку. Оцениваем ли мы свободу объективно, с помощью индексов развития демократии в той или иной стране, или же субъективно, опрашивая ее граждан, чувствуют ли они, что «обладают свободой выбора и распоряжаются своей жизнью», уровень счастья в стране коррелирует с уровнем свободы в ней[764]. К тому же люди называют свободу одним из условий жизни, исполненной смысла, независимо от того, делает она их счастливыми или нет[765]. Они, как пел Фрэнк Синатра в песне «Мой путь» (My Way), сожалеют о каких-то решениях, выдерживают удары судьбы, но идут своим путем. Многие ставят независимость даже выше счастья: пережив, например, болезненный развод, люди не мечтают вернуться во времена, когда браки детей устраивались по воле родителей.

Но как же обстоят дела с самим счастьем? Как ученые могут измерить нечто настолько субъективное, как ощущение благополучия? Лучший способ выяснить, насколько люди счастливы, – спросить их самих. Кто может быть лучшим экспертом в этом вопросе? В старой миниатюре из передачи Saturday Night Livе Гилда Раднер, лежа в постели, беседует с нервным любовником (его играет Чеви Чейз), который беспокоится, доставил ли он ей удовольствие. Она его утешает: «Иногда я испытываю оргазм и сама этого не замечаю». Мы смеемся: когда дело касается субъективного опыта, тот, кто его испытывает, и является высшей инстанцией. Но нам не следует верить людям на слово: собственная оценка благополучия коррелирует со всеми прочими признаками, которые, как мы считаем, свидетельствуют о счастье, включая улыбки, оживление, активность в тех областях мозга, которые реагируют на милых младенцев, и – забудем о Гилде и Чеви – мнение других людей[766].

У счастья есть две стороны – эмпирическая (или эмоциональная) и оценочная (или когнитивная)[767]. Эмпирический компонент – это баланс между положительными эмоциями вроде воодушевления, радости, гордости или восторга и отрицательными эмоциями вроде тревоги, гнева или печали. Ученые могут замерять его в реальном времени, попросив испытуемых носить датчик, который в случайные моменты подает звуковой сигнал, побуждая их отмечать, насколько счастливыми они себя чувствуют в эту секунду. Оптимальным показателем счастья был бы интеграл или взвешенная сумма того, как долго и насколько именно счастливыми люди ощущают себя на протяжении всей жизни. Хотя выборочная фиксация эмпирического компонента является наиболее непосредственным способом изучения субъективного благополучия, этот подход очень дорог и трудоемок, так что мы не располагаем качественными массивами данных, охватывающими жителей разных стран или собранными на протяжении ряда лет. Следующий по надежности способ – опрашивать людей, как они себя чувствуют в последнее время или что они могут вспомнить о своих чувствах за сутки или неделю.

Это подводит нас ко второй стороне благополучия: люди оценивают, как они проживают свою жизнь. Испытуемых просят поразмышлять, насколько удовлетворенными они себя чувствуют «в настоящий момент», или «в целом», или «в совокупности», или вынести практически философское суждение, определив свое место на шкале из десяти градаций от «худшей из всех возможных жизней» до «лучшей из всех возможных». Такие вопросы часто вызывают затруднения (поскольку они действительно трудны), а на ответы тут могут влиять погода, настроение в данный момент и вопрос, который задан непосредственно перед этим (студентов расстраивают вопросы про личную жизнь, а всех прочих – разговоры о политике). Социологи смирились с тем фактом, что счастье, удовлетворение и оценка своей жизни как лучшей или худшей перемешаны в представлении людей и что обычно проще всего вычислять среднее по всем этим показателям[768].

Ощущения и оценочные суждения, конечно, связаны между собой, хотя и небезупречно: изобилие счастья заставляет нас считать свою жизнь лучше, но отсутствие тревоги и грусти – нет[769]. И это подводит нас к последнему измерению хорошей жизни – к цели и смыслу. Именно эта ее характеристика, наряду со счастьем, входит в аристотелевский идеал эвдемонии, «благого духа»[770]. Счастье – это еще не все. Мы порой принимаем решения, которые делают нас несчастными в краткосрочной перспективе, но позволяют нам воспринимать свое существование как осмысленное на протяжении жизни, например решение родить ребенка, написать книгу или вступить в борьбу за правое дело.

Хотя ни один смертный не сможет сказать, что на самом деле придает жизни смысл, психолог Рой Баумайстер и его коллеги изучали, что заставляет людей ощущать свою жизнь как осмысленную. Респонденты по отдельности оценивали, насколько они счастливы и насколько их жизнь осмысленна, а потом отвечали на длинный перечень вопросов, рассказывая о своих мыслях, занятиях и обстоятельствах. Результат дает основания предположить, что смысл жизни человека придают многие из тех вещей, которые делают его счастливым: мы счастливы, если у нас есть близкие люди, если мы чувствуем, что приносим пользу, если мы не одиноки и не скучаем. Однако есть и другие факторы – они могут сделать жизнь счастливее, но смысла ей не прибавляют, а то и наоборот.

Все потребности тех, кто ведет счастливую, но не всегда осмысленную жизнь, удовлетворены: они здоровы, у них достаточно денег и они по большей части довольны собой. Те же, чья жизнь исполнена смысла, могут быть лишены всех этих милостей. Счастливые люди живут настоящим; те же, кто считает свою жизнь осмысленной, обдумывают прошлое и строят планы на будущее. Ведущие счастливую, но бессмысленную жизнь – приобретатели и облагодетельствованные; ведущие жизнь осмысленную, но не так чтобы счастливую – дарители и благодетели. Дети придают смысл жизни родителей, но не обязательно делают их счастливее. Время, проведенное с друзьями, дарит счастье; время, проведенное с любимыми, наполняет жизнь смыслом. Волнения, тревоги, дискуссии, трудности и борьба делают жизнь несчастливее, зато осмысленнее. И дело не в том, что люди, ведущие осмысленную жизнь, как какие-нибудь мазохисты, ищут проблем на свою голову, – дело в том, что они ставят перед собой амбициозные цели: «Человек предполагает, а Бог располагает». Наконец, смысл – это скорее вопрос самовыражения, а не удовлетворения: смысл прирастает благодаря деятельности, которая определяет человека как личность и создает ему репутацию.

Счастье можно понимать как результат работы древней биологической системы обратной связи, которая следит за тем, насколько успешно мы приспосабливаемся к окружающей среде. Мы в целом счастливее, когда здоровы, обеспечены, находимся в безопасности, сыты, не одиноки и любимы. Функция счастья – заставить нас приспосабливаться: когда человек несчастен, он борется за вещи, способные улучшить его положение; когда же он счастлив, он дорожит тем, что имеет. Ощущение осмысленности, напротив, реагирует на невиданные и многообещающие возможности, которые становятся доступны нам как общественным, мыслящим и наделенным речью обитателям нашей уникальной когнитивной ниши. Мы ставим перед собой задачи, уходящие корнями в далекое прошлое, простирающиеся далеко в будущее и влияющие на абсолютно незнакомых нам людей; для их выполнения нам необходимо заручаться одобрением других, которое зависит от нашего умения убедить их в важности этих задач и создать себе репутацию добродетельного или дельного человека[771].

Роль счастья в психологии человека ограничена, а следовательно, целью прогресса не может быть его неограниченный прирост – чтобы все больше людей все чаще чувствовали себя на вершине блаженства. Зато в мире нет недостатка в несчастьях, которым стоило бы положить конец, и нет предела тому, насколько осмысленной может стать наша жизнь.

~

Давайте согласимся, что жители развитых стран не так счастливы, как должны бы быть, учитывая фантастический прогресс в уровне достатка и свободы. Но неужели же они не стали хоть чуточку счастливей? Неужели их жизнь настолько пуста, что они массово решают с ней покончить? Неужели они стали жертвами эпидемии одиночества вопреки умопомрачительному числу возможностей наладить друг с другом контакт? Неужели, предвещая недоброе будущее, молодое поколение парализовано депрессией и психическими заболеваниями? Как мы сейчас убедимся, ответом на каждый из этих вопросов будет категорическое «нет».

Бездоказательные стенания о скорбной людской юдоли – профессиональное заболевание социальных критиков. В своем классическом произведении «Уолден, или Жизнь в лесу» (Walden; or, Life in the Woods, 1854), Генри Торо писал: «Большинство людей ведет безнадежное существование»[772]. Непонятно, откуда мог об этом узнать затворник, живущий в хижине у пруда, учитывая, что большинство людей придерживается другого мнения. Отвечая на вопросы Всемирного обзора ценностей, 86 % опрошенных утверждали, что «скорее счастливы» или «очень счастливы», а типичный респондент Исследования мирового счастья (World Happiness Report), проведенного в 2016 году в 150 странах, помещал себя в верхнюю половину шкалы от несчастья к счастью[773]. Торо стал жертвой «разрыва в оптимизме» (иллюзии «у меня все хорошо, но у других все плохо»), который в вопросах счастья превращается в настоящую пропасть. Жители всех стран недооценивают долю соотечественников, считающих себя счастливыми, ошибаясь в среднем на 42 %[774].

Но что можно сказать насчет исторической динамики счастья? Истерлин сформулировал свой интригующий парадокс в 1973 году, за несколько десятилетий до эпохи больших данных. Сегодня у нас на руках гораздо больше фактов о счастье и благосостоянии, и мы можем обоснованно утверждать, что парадокса Истерлина на самом деле не существует. Не только богатые люди в конкретной стране счастливее бедных, но и жители более богатых стран в целом счастливее прочих, а если страна становится богаче, ее жители становятся счастливее. Это стало понятно благодаря нескольким независимым исследованиям, в том числе работам Ангуса Дитона, Всемирному обзору ценностей и Исследованию мирового счастья[775]. Мне особенно импонирует анализ, проведенный экономистами Бетси Стивенсон и Джастином Уолферсом; полученные ими результаты легко суммировать графически. На рис. 18–1 показано соотношение средней удовлетворенности жизнью и среднего дохода (отложенного на логарифмической шкале) в 131 стране, каждая из которых представлена точкой; стрелкой, проходящей сквозь точку, представлена зависимость удовлетворенности жизнью от дохода для граждан каждой из этих стран.

РИС. 18–1. Удовлетворенность жизнью и доход, 2006

Источник: Stevenson & Wolfers 2008a, fig. 11, на основании данных Всемирного опроса Гэллапа 2006 года

Ряд закономерностей просто бросается в глаза, и прежде всего – отсутствие межгосударственного парадокса Истерлина: облако точек вытянуто вдоль диагонали, а значит, чем богаче страна, тем счастливее в среднем ее граждане. Не забывайте, что шкала дохода логарифмическая; на линейной это облако слева резко поднималось бы вверх, выравниваясь по мере продвижения вправо. Это значит, что несколько лишних долларов дают жителю бедной страны намного больше счастья, чем жителю богатой, и чем богаче страна, тем больше денег нужно людям, чтобы стать еще немного счастливее. (Отчасти поэтому и возник парадокс Истерлина: данные того времени были очень шумными, и заметить относительно небольшой прирост счастья в правой части диапазона доходов было сложно.) Но какую шкалу ни используй, результирующий график никогда не выравнивается полностью, как случилось бы, если люди нуждались бы лишь в некоем минимальном доходе, соответствующем их базовым нуждам, и ничто сверх того не могло бы сделать их счастливее. В том, что касается счастья, Уоллис Симпсон с ее максимой «Нельзя быть слишком богатой или слишком худой» была наполовину права.

Что самое поразительное, угол наклона стрелок не слишком варьируется и в целом идентичен углу наклона облака точек (пунктирная серая линия на заднем плане). Это значит, что рост дохода человека относительно его соотечественников приносит ему столько же счастья, сколько такой же прирост для его страны в целом. Это ставит под сомнение идею, согласно которой люди счастливы или несчастливы только в сравнении с соседями. Абсолютный доход, а не относительный – вот что важно (этот вывод совпадает с открытием, которое мы обсудили в главе 9: неравенство на счастье не влияет)[776]. Это не единственный результат, который ставит под сомнение прежнюю идею, будто счастье, подобно глазу, адаптируется к изменяющимся условиям, возвращается к заданному значению или не меняется, пока мы впустую тратим силы на гедонистической беговой дорожке. Да, хотя люди иногда обращают неудачи себе на пользу, а иногда перестают замечать подарки судьбы, их уровень счастья надолго снижается после ударов вроде потери работы или тяжелой травмы и надолго повышается в результате удачного брака или иммиграции в более счастливую страну[777]. И что бы там ни говорили раньше, выигрыш в лотерею в долгосрочной перспективе действительно делает людей счастливее[778].

Зная, что со временем все страны становятся богаче (глава 8), рис. 18–1 можно воспринимать как стоп-кадр из фильма, демонстрирующего, как человечество со временем становится счастливее. Такой прирост счастья – это еще один индикатор человеческого прогресса, и один из самых важных. Конечно, этот моментальный снимок не то же самое, что многовековая хроника, для которой людей по всему миру снова и снова опрашивают, прослеживая изменение уровня счастья во времени; таких данных просто не существует. Но Стивенсон и Уолферс изучили все существующие лонгитюдные исследования и обнаружили, что в восьми из девяти европейских стран уровень счастья между 1973 и 2009 годами рос в корреляции с ростом ВВП на душу населения[779]. Всемирный обзор ценностей подтверждает ту же гипотезу для мира в целом: в сорока пяти из пятидесяти двух стран уровень счастья повысился между 1981 и 2007 годами[780]. Эти данные ставят жирную точку в истории парадокса Истерлина: теперь мы знаем, что богатые люди и богатые страны счастливее бедных и что люди становятся счастливее, если их страны богатеют (а это значит, что все люди со временем становятся счастливее).

Разумеется, счастье – вопрос отнюдь не только дохода. Это так не только для отдельных людей с их разными жизненными обстоятельствами и темпераментом, но и для государств, как очевидно из разброса точек вокруг пунктирной линии на рис. 18–1. Уровень счастья в стране выше, если ее жители более здоровы (при равном уровне дохода) и, как я уже упоминал, если они вольны выбирать, что им делать со своей жизнью[781]. Культура и география тоже важны: подтверждая существующие стереотипы, латиноамериканские страны счастливее, чем должны бы быть, учитывая их доход, а экс-коммунистические государства Восточной Европы несчастнее[782]. Исследование мирового счастья 2016 года обнаружило еще три фактора, коррелирующие со средним уровнем счастья в стране: социальная поддержка (сообщают ли люди о наличии друзей и родственников, на которых можно рассчитывать в трудные времена), щедрость (жертвуют ли они деньги на благотворительность) и коррупция (считают ли они бизнес в своей стране коррумпированным)[783]. Тем не менее нельзя утверждать, что эти факторы повышают уровень счастья в стране. Во-первых, счастливые люди смотрят на мир сквозь розовые очки, чаще замечая хорошее как в личной жизни, так и в общественной. Во-вторых, счастье, как говорят социологи, эндогенно: счастливые люди скорее становятся добрее к ближним, щедрее и честнее, а не наоборот.

~

США попадают в разряд стран, чей уровень счастья ниже, чем должен быть, исходя из благосостояния страны. Американцы отнюдь не несчастны: почти 90 % считают себя как минимум «довольно счастливыми», почти треть «очень счастливыми», а когда их просят выбрать свое место на шкале, простирающейся от худшей до лучшей из возможных жизней, они чаще всего выбирают седьмой из десяти уровней[784]. Но в 2015 году США заняли тринадцатое место среди стран мира по уровню счастья (уступив восьми странам Западной Европы, трем странам Британского Содружества и Израилю), хотя средний доход в США был выше, чем в любой из них, за исключением Норвегии и Швейцарии[785]. (Великобритания, чьи граждане в среднем оценили свой уровень счастья в 6,7 балла, считая от нуля как наихудшей жизни, оказалась на 23-м месте.)

Кроме того, Соединенные Штаты не становятся в среднем счастливее со временем (еще одна ловушка, побудившая скоропалительно возвестить о существовании парадокса Истерлина: данные об уровне счастья в США начали собирать раньше, чем во всех прочих странах). С 1947 года уровень счастья в Америке колеблется в узком диапазоне, реагируя на различные рецессии, кризисы, экономические проблемы и биржевые пузыри, но не демонстрируя ни стабильного роста, ни снижения. В одном из наборов данных можно разглядеть некоторый спад американского уровня счастья с 1955 до 1980 года с последующим ростом вплоть до 2006-го; другой фиксирует небольшое сокращение доли сообщивших, что они «очень счастливы», начавшееся в 1972 году (хотя суммарная доля тех, кто говорит, что «очень счастлив» и «довольно счастлив», не изменилась)[786].

Стагнация американского уровня счастья не опровергает общемировую тенденцию, в рамках которой счастье растет вместе с богатством, потому что, наблюдая за изменениями в богатых странах на протяжении нескольких десятилетий, мы вглядываемся в очень небольшую часть шкалы. Как подчеркивает Дитон, если смотреть на пятидесятикратную разницу в доходе между, скажем, Того и США, соответствующую четверти тысячелетия экономического роста, динамика очевидна; но в случае двукратного роста доходов внутри одной страны за какие-то двадцать лет эффект может потонуть в статистических шумах[787]. К тому же неравенство доходов выросло в США сильнее, чем в странах Западной Европы (глава 9), так что рост ВВП страны мог пойти на пользу меньшей доле населения[788]. Размышления об американской исключительности – бесконечно занимательное времяпрепровождение, но, что бы ни было тому причиной, счастьеведы согласны, что США выбиваются из глобальной тенденции изменения субъективного благополучия[789].

Разобраться в динамике изменения уровня счастья в отдельно взятой стране трудно еще и потому, что страна – это совокупность десятков миллионов человеческих существ, которые, так уж вышло, живут на ее территории. Удивительно скорее то, что, вычисляя средние показатели, нам вообще удается отыскать у этих существ хоть какие-то общие черты, и не стоит удивляться, если мы обнаруживаем, что с течением времени различные слои населения движутся в разных направлениях, иногда резко меняя среднее значение, а иногда гася изменение показателей друг друга. За последние тридцать пять лет афроамериканцы стали намного счастливее, а белые жители США – чуточку несчастнее[790]. Женщины, как правило, счастливее мужчин, но в странах Запада этот разрыв сократился, потому что мужчины становятся тут счастливее быстрее, чем женщины. В США все опять наоборот – женщины становятся несчастнее, а мужчины остаются примерно на прежнем уровне[791].

Самая большая сложность, возникающая при анализе этих исторических тенденций, уже знакома нам по главе 15: как разграничить изменения, связанные с жизненным циклом (возраст), духом времени (период) и сменой поколений (когорта)[792]? Не имея машины времени, невозможно полностью вычленить влияние каждого из этих факторов, не говоря уже об их взаимосвязях. Если, например, пятидесятилетние были несчастны в 2005 году, невозможно сказать, то ли это беби-бумеры переживают кризис среднего возраста, то ли им сложно приспособиться к новому тысячелетию, то ли новое тысячелетие – неподходящая эпоха для людей среднего возраста. Однако, имея массив данных, охватывающий многие поколения и десятилетия, а также сделав парочку предположений насчет того, с какой скоростью меняются люди и времена, можно вычислить средние показатели счастья для поколений за прошедшие годы, для популяции в целом за каждый год и для населения определенного возраста и тем самым с умеренной точностью оценить временную динамику трех факторов по отдельности. Это, в свою очередь, позволяет нам рассмотреть две разные версии прогресса: то ли люди всех возрастов в последнее время стали чувствовать себя лучше, то ли молодые когорты чувствуют себя лучше пожилых, что, по мере того как молодежь замещает стариков, поднимает общий уровень счастья в популяции.

С годами человек, как правило, становится счастливее (эффект возраста), вероятно потому, что преодолел период взросления и обрел мудрость, необходимую, чтобы справляться с трудностями и воспринимать свою жизнь в перспективе[793]. (В процессе он может столкнуться с кризисом среднего возраста, а на закате жизни стать несчастным уже навсегда[794].) Уровень счастья колеблется и со сменой периодов, особенно если меняются экономические условия, – недаром экономисты называют комплексный показатель инфляции и безработицы индексом несчастья. Сейчас американцы только-только выбрались из ямы, последовавшей за Великой рецессией[795].

Распределение счастья среди когорт тоже характеризуется своими пиками и спадами. На примере двух крупных выборок было показано, что американцы, рожденные в каждое десятилетие с 1900-х до 1940-х, прожили более счастливую жизнь, чем предшествующая когорта, предположительно потому, что Великая депрессия сильнее всего ранила тех, кто столкнулся с ней в сознательном возрасте. Далее мы видим стабилизацию уровня счастья, а затем небольшой спад, характерный для беби-бумеров и раннего поколения Икс – последнего достаточно взрослого, чтобы ученые могли отделить для него эффект когорты от эффекта периода[796]. В третьем исследовании, которое длится до настоящего времени (Всеобщее социологическое обследование, General Social Survey), уровень счастья тоже несколько снизился среди беби-бумеров, но вернулся к прежним значениям у поколения Икс и миллениалов[797]. В целом можно сказать, что, пока каждое из поколений страшно переживает за своих детей, молодые американцы в реальности становятся все счастливее. (Из главы 12 мы знаем, что они к тому же менее агрессивны и реже употребляют наркотики.) Таким образом, у нас есть три группы населения, которые стали счастливее, несмотря на общую стагнацию уровня счастья в Америке: афроамериканцы, когорты, предшествующие поколению беби-бумеров, и нынешняя молодежь.

Хитросплетение эффектов «возраст-период-когорта» означает, что каждый исторический сдвиг в благополучии как минимум в три раза сложнее, чем кажется. Помня об этом, давайте рассмотрим заявления, будто современность вызвала эпидемию одиночества, самоубийств и психических расстройств.

~

Послушать знатоков проблем современности, так жители Запада все больше страдают от одиночества. В 1950 году Дэвид Рисмен (в соавторстве с Натаном Глезером и Руэлом Денни) опубликовал классический труд по социологии под названием «Одинокая толпа» (The Lonely Crowd). В 1966 году группа The Beatles вопрошала, откуда берутся все эти одинокие люди. В своем бестселлере 2000 года политолог Роберт Патнэм заметил, что американцы все чаще отправляются в «Боулинг в одиночку» (Bowling Alone). А в 2010 году психиатры Жаклин Олдс и Ричард Шварц написали книгу «Одинокий американец: отдаляясь друг от друга в XXI веке» (The Lonely American: Drifting Apart in the Twenty-First Century). Для представителя стайного вида Homo sapiens социальная изоляция – настоящая пытка, а стресс одиночества угрожает здоровью и даже жизни[798]. Если все изобилие высокотехнологичных средств связи делает нас одинокими, как никогда раньше, это стало бы еще одной злой шуткой современности.

Тут вы можете спросить: разве социальные сети не способны компенсировать любое отчуждение и разобщение, возникшее с исчезновением больших семей и малых сообществ? Сегодня, в конце концов, Элинор Ригби и отец Маккензи из песни The Beatles могли бы быть друзьями в фейсбуке. Однако психолог Сьюзан Пинкер анализирует в своей книге «Эффект деревни» (The Village Effect) исследования, в которых было продемонстрировано, что цифровая дружба не обеспечивает психологических преимуществ личного общения.

Но это совершенно не объясняет, почему люди должны страдать от одиночества. Кажется, что из всех мировых проблем легче всего решить именно проблему социального разобщения: просто пригласи знакомого поболтать в кофейню по соседству или собери друзей вокруг обеденного стола. Почему люди не замечают этих возможностей? Может, они, а особенно вечно обвиняемое во всех грехах молодое поколение, стали настолько зависимы от цифрового героина, что отказываются от человеческих связей и приговаривают себя к неоправданному и, возможно, смертельному одиночеству? Неужели один социальный критик был прав, сказав: «Мы влюбились в машины и сами превращаемся в машины»? Действительно ли, говоря словами другого критика, интернет создал «атомизированный мир, лишенный человеческих чувств и связей»?[799] Любому, кто верит в то, что существует неизменная природа человека, это покажется маловероятным, и данные подтверждают, что это не так: никакой эпидемии одиночества не существует.

В книге «Все еще вместе» (Still Connected, 2011) социолог Клод Фишер анализирует результаты соцопросов, в ходе которых на протяжении сорока лет людям задавали вопросы об их социальных взаимодействиях. Он пишет:

Сильнее всего в этих данных поражает, насколько неизменными оставались семейные и дружеские связи американцев между 1970 и 2000 годами. Мы редко видим превышающую несколько процентных пунктов в ту или иную сторону разницу, которую можно счесть описывающей стойкое изменение поведения с долгосрочными последствиями. Да, американцы реже принимают дома гостей и чаще пользуются телефоном или электронной почтой, но в фундаментальных аспектах они почти не изменились[800].

Люди перераспределили свое время, потому что семьи стали меньше, многие вообще живут одни, а доля работающих женщин растет; но, несмотря на это, американцы не начали проводить меньше времени в кругу семьи, у них в среднем столько же друзей, и встречаются они с ними так же часто; судя по их ответам, они ощущают такую же эмоциональную поддержку и настолько же удовлетворены количеством и качеством дружеских связей, как и их соотечественники во времена президента Форда и сериала «Счастливые дни». Пользователи интернета и соцсетей чаще контактируют с друзьями (хотя лицом к лицу встречаются несколько реже) и ощущают, что такие электронные связи обогащают их отношения. Фишер приходит к выводу, что человеческая природа не сдает позиций: «Люди пытаются приспособиться к меняющимся обстоятельствам, чтобы защитить то, что для них важнее всего, в том числе объем и качество их личных отношений: время, проводимое с детьми, общение с родными, некоторые вещи, которые обеспечивают им моральную поддержку»[801].

А как обстоит дело с субъективным ощущением одиночества? Опросы всех слоев населения редки: данные, которые удалось найти Фишеру, говорят о том, что «американцы так же или, возможно, несколько более одиноки, чем раньше», в основном из-за того, что больше людей решают не связывать себя узами брака[802]. Но опросы студентов, этих вечных респондентов поневоле, доступны в изобилии: десятилетиями они сообщали, согласны ли с утверждениями вроде «я несчастен, так как многие вещи делаю в одиночестве» и «мне не с кем поговорить». Выявленные тенденции суммированы в заголовке опубликованной в 2015 году статьи «Одиночество со временем сокращается» (Declining Loneliness over Time) и представлены на рис. 18–2.

Так как этих студентов не продолжали опрашивать после окончания учебы, мы не знаем, чувствовали ли они себя менее одинокими благодаря эффекту периода (молодым людям со временем все проще удовлетворять свои социальные нужды) или же эффекту когорты (каждое новое поколение лучше вписано в общество и останется таким и в будущем). Но мы точно знаем, что молодые американцы не страдают от «токсичного уровня пустоты, бесцельности и отчуждения».

РИС. 18–2. Одиночество среди американских учащихся, 1978–2011

Источник: Clark, Loxton, & Tobin 2015. Студенты колледжей (левая ось): пересмотренная шкала одиночества UCLA Loneliness Scale, суммарная тенденция многих выборок. Учащиеся старшей школы (правая ось): средний рейтинг по шести показателям одиночества опроса «Наблюдая за будущим» (Monitoring the Future), среднее за три года. Каждая из двух осей охватывает половину стандартного отклонения, так что наклон кривых для колледжа и старшей школы сравним, но их относительная высота – нет

Наряду с «современными детьми», излюбленный объект культурного пессимизма – технологии. В 2015 году социолог Кит Хэмптон с соавторами представили доклад о психологическом воздействии социальных сетей, который начинался так:

Поколения критиков беспокоились о влиянии технологий на уровень стресса. Поезда и промышленное оборудование считались грохочущими, доводящими людей до исступления помехами деревенской идиллии. Телефоны мешали домашнему отдыху. Наручные и настенные часы усугубляли расчеловечивающее давление времени на фабричных рабочих, напоминая им о производительности труда. Радио- и телевещание строилось вокруг рекламы, породившей современную культуру потребления и обострившей тревогу людей по поводу своего статуса[803].

Разумеется, такие критики просто не могли обойти вниманием социальные сети. Но соцсети нельзя ни превозносить, ни ругать за изменения уровня одиночества среди американских учащихся, показанные на рис. 18–2: снижение фиксировалось с 1977 до 2009 года, а фейсбук стал бешено популярен только в 2006-м. Кроме того, согласно новым опросам, взрослые тоже не погружаются в изоляцию из-за соцсетей. Наоборот, близких друзей у их пользователей больше, они больше доверяют людям, ощущают большую поддержку и больше интересуются политикой[804]. Наконец, несмотря на все кривотолки, будто соцсети ввергают людей в состояние истерического соперничества с цифровыми псевдодрузьями, которые с безумной частотой предаются изысканным удовольствиям, уровень стресса у пользователей соцсетей не выше, чем у тех, кто там не зарегистрирован[805]. Больше того, женщины-пользователи даже меньше страдают от стресса, с одним показательным исключением: они расстраиваются, когда узнают, что кто-то небезразличный им заболел, потерял близкого человека или еще как-то пострадал. Пользователи соцсетей слишком сильно, а не слишком слабо беспокоятся о других; они сопереживают им в их трудностях, а не завидуют их успехам.

Отсюда следует, что современный образ жизни не разрушает наши тела и души, не превращает людей в разобщенные машины, страдающие от смертельно опасных уровней пустоты и бесцельности, и не отдаляет нас друг от друга, лишая человеческих эмоций и контактов. Откуда вообще взялась эта безумная карикатура? Отчасти она обязана своим существованием обычному для социальных критиков методу распространения паники: вот перед нами случай, а значит, наметилась тенденция, а значит, налицо кризис. Но отчасти она возникла потому, что люди теперь действительно общаются иначе. Они реже встречаются в привычных для этого местах вроде клубов, церквей, профессиональных организаций, студенческих братств и банкетных залов, зато чаще пересекаются на неформальных встречах и в соцсетях. Они меньше доверяются дальним родственникам, но легко открывают душу коллегам. У них редко бывает много друзей, но они меньше к этому и стремятся[806]. В целом то, что социальная жизнь сегодня выглядит не так, как в 1950-е годы, еще не значит, что человек, этот в высшей степени социальный вид, стал менее социальным.

~

Можно предположить, что самоубийство – самый надежный показатель социальной неудовлетворенности, так же как убийство – самый надежный показатель социального конфликта. Самоубийца должен быть невыносимо несчастен, чтобы решить, что раз и навсегда положить конец своему сознанию предпочтительней, чем терпеть дальше. К тому же число самоубийств, в отличие от ощущения несчастья, можно учитывать вполне объективно.

Но на практике число самоубийств порой тоже оказывается не поддающимся анализу. Состояние уныния и смятения, выходом из которого кажется самоубийство, само по себе лишает человека способности мыслить здраво, так что окончательный экзистенциальный выбор часто зависит от будничного вопроса, имеется ли под рукой легкой способ покончить с жизнью. Мрачное стихотворение Дороти Паркер «Итоги» (Resumé), которое заканчивается словами: «Ствол не для нас; Петля хлипка; Воняет газ; Живу пока»[807], – поразительно точно описывает ход мыслей человека, обдумывающего самоубийство. Уровень самоубийств в стране может расти или снижаться в зависимости от доступности удобного и эффективного способа покончить с собой. Такими способами были, например, коксовый газ в Англии первой половины XX века, пестициды во многих развивающихся странах и огнестрельное оружие в США[808]. Число самоубийств растет во время экономических и политических передряг, что неудивительно. Однако на него влияет даже погода и продолжительность светового дня, а кроме того, люди чаще кончают с собой, если пресса подает суицид как норму или романтизирует его[809]. Вызывает сомнения даже очевидная на первый взгляд идея, будто уровень самоубийств отражает уровень несчастья. В недавнем исследовании описан «парадокс счастья – самоубийства»: уровень самоубийств чуть выше в тех западных странах и американских штатах, где, согласно опросам, живут наиболее счастливые люди[810]. (Ученые предполагают, что страдать за компанию легче: личные неприятности переживаются болезненнее, когда все вокруг счастливы.) Уровень самоубийств может быть изменчивым и ненадежным и еще по одной причине. Часто самоубийства трудно отличить от несчастных случаев (особенно когда непосредственной причиной смерти стало отравление или передозировка наркотиков, но то же самое верно и для падений с высоты, автокатастроф или огнестрельных ранений), поэтому, если самоубийство стигматизировано или карается законом, патологоанатомы могут классифицировать произошедшее более безопасным образом.

Самоубийство, вне всяких сомнений, – одна из важных причин смерти. За год в США случается больше 40 000 самоубийств; самоубийства – десятая по частоте категория смертности в стране. Во всем мире около 800 000 человек ежегодно лишают себя жизни; самоубийство занимает пятнадцатую строку в общемировом списке причин смерти[811]. Но изучать динамику этого показателя во времени и сравнивать страны по уровню самоубийств непросто. Вдобавок к путанице «возраст-когорта-период» оказывается, что графики числа самоубийств среди мужчин и женщин часто идут в противоположных направлениях. Хотя в период с середины 1980-х до 2013 года уровень самоубийств среди женщин в развитых странах упал более чем на 40 %, мужчины кончают с собой в четыре раза чаще женщин, так что их показатели сильнее влияют на суммарную тенденцию[812]. И никто не знает, почему, например, самый высокий уровень самоубийств в мире фиксируется в Гайане, Южной Корее, Шри-Ланке и Литве или по какой причине уровень самоубийств во Франции резко рос в период с 1976 до 1986 года и упал до прежних значений к 1999-му.

Но мы знаем достаточно, чтобы развенчать два распространенных мнения. Первое – что уровень самоубийств постоянно растет и сегодня высок как никогда, достигнув беспрецедентных, критических или эпидемических пропорций. Самоубийство было достаточно распространено в античности; о нем писали еще древние греки, оно фигурирует в библейских сюжетах о Самсоне, Сауле и Иуде. Исторические данные тут скудны, не в последнюю очередь из-за того, что во многих странах (в том числе до 1961 года в Англии) самоубийство считалось преступлением. Но для Англии, Швейцарии и США данные доступны за период свыше ста лет, так что я смог отразить их на рис. 18–3.

В 1863 году уровень самоубийств в Англии составлял 13 случаев на 100 000 человек; в первое десятилетие XX века этот показатель достиг 19, во время Великой депрессии поднялся выше 20, резко упал в годы Второй мировой войны и еще раз в 1960-х, а затем плавно снижался, добравшись до 7,4 к 2007 году. В Швейцарии зафиксирован спад более чем в два раза, с 24 на 100 000 в 1881 году и 27 во время Великой депрессии до 12,2 в 2013 году. Уровень самоубийств в США достиг пика (17 случаев на 100 000 человек) в начале XX века и еще раз во время Великой депрессии, на рубеже тысячелетий упал до 10,2, а после случившейся недавно Великой рецессии снова подрос до 13.

РИС. 18–3. Самоубийства, Англия, Швейцария и США, 1860–2014

Источники: Англия (включая Уэльс): Thomas & Gunnell 2010, fig. 1, среднее по показателям для мужчин и женщин вычислено Кайли Томас. Серия данных не продолжена, потому что исторические показатели несопоставимы с текущими. Швейцария, 1880–1959: Ajdacic-Gross et al. 2006, fig. 1. Швейцария, 1960–2013: WHO Mortality Database, OECD 2015b. США, 1900–1998: Centers for Disease Control, Carter et al. 2006, table Ab950. США, 1999–2014: Centers for Disease Control 2015

Итак, жители всех трех стран, для которых доступны исторические данные, в прошлом кончали с собой чаще, нежели сегодня. Видимые взлеты и падения этих графиков – всего лишь рябь на поверхности бурлящего моря возрастов, когорт, периодов и полов[813]. Вероятность самоубийства резко повышается в подростковом возрасте и затем более медленно в среднем, достигая здесь максимума для женщин (возможно, сказываются менопауза и ситуация, когда выросшие дети покидают родительский дом) и снижаясь после этого; для мужчин она остается постоянной, а в преклонном возрасте устремляется вверх (возможно, дело в неспособности выполнять привычную роль кормильца семьи). Недавний подъем уровня самоубийств в Америке можно в какой-то мере объяснить старением населения: крупная когорта беби-бумеров мужского пола достигла самых опасных с точки зрения самоубийства лет. Но и эффект когорты тоже нельзя списывать со счета. Представители великого и молчаливого поколений кончали с собой реже как по сравнению с предшествующей им викторианской когортой, так и по сравнению с последующей когортой беби-бумеров и с поколением Икс. Миллениалы, похоже, замедляют или даже разворачивают вспять межпоколенную тенденцию; уровень самоубийств среди подростков снижался с начала 1990-х и на протяжении первых десятилетий XXI века[814]. Нынешние времена сами по себе (скорректированные по возрасту и когортам) меньше благоприятствуют самоубийствам по сравнению с пиковыми периодами на рубеже XX века, в 1930-е, 1960-е и 1970-е годы; в 1999 году уровень самоубийств упал до полувекового минимума, хотя мы и видим небольшой подъем после Великой рецессии. Многомерность этой картины не стыкуется с паническими настроениями прессы: не так давно в газете The New York Times была опубликована статья под заголовком «Уровень самоубийств в США вырос до максимума за тридцать лет», – статья, которую лучше было бы озаглавить «Несмотря на рецессию и старение населения, уровень самоубийств в США на треть ниже прежних пиковых значений»[815].

Наряду с убеждением, что современность заставляет людей кончать с собой, в этой области популярен и еще один миф: будто в Швеции, этом образцовом оазисе гуманизма Просвещения, самый высокий в мире уровень самоубийств. Корни этой городской легенды (что, в свою очередь, может оказаться еще одной городской легендой) восходят к речи 1960 года, в которой Дуайт Эйзенхауэр осудил высокий уровень самоубийств в Швеции, возложив вину за него на патерналистский социализм[816]. Я бы скорее предъявил обвинение мрачному кинематографу Ингмара Бергмана, но обе эти теории пытаются объяснить факт, которого попросту не существует. Хотя в 1960-х уровень самоубийств в Швеции был выше, чем в США (15,2 против 10,8 на 100 000 человек), он никогда не был самым высоким в мире, а с тех пор снизился до 11,1, что ниже и среднемирового значения (11,6), и американского (12,1); сегодня Швеция занимает по этому показателю 58-е место[817]. Недавно опубликованный обзор ситуации во всем мире свидетельствует, что «в целом уровень самоубийств в странах Европы снижается и ни одно из западноевропейских государств всеобщего благосостояния не входит сегодня в первую десятку по этому показателю»[818].

~

От депрессии время от времени страдает каждый, а некоторых настигает депрессия клиническая, в ходе которой состояние тоски и безнадежности длится дольше двух недель и нарушает нормальное течение жизни. В последние десятилетия диагноз «депрессия» ставится все чаще, особенно представителям молодых когорт. Устоялось мнение, емко выраженное в описании недавно показанного по телевидению документального фильма: «Тихая эпидемия опустошает страну и убивает наших детей». Как мы только что убедились, страна не страдает от эпидемий несчастья, одиночества или самоубийств, так что и эпидемия депрессии кажется маловероятной – и действительно оказывается иллюзией.

Давайте разберем одно часто цитируемое исследование, авторы которого заявили, что каждая когорта, начиная с великого поколения и заканчивая беби-бумерами, страдала от депрессии сильнее предыдущей[819]. К этому выводу они пришли, попросив людей разного возраста вспомнить о пережитых ими эпизодах депрессии. Но такой подход сделал исследование заложником памяти: чем раньше имел место какой-то эпизод, тем меньше шансов, что человек о нем вспомнит, особенно (как мы видели в главе 4) если событие было малоприятным. Это и создает иллюзию, что недавние периоды и молодые когорты сильнее подвержены депрессии. Более того, метод делает исследование еще и заложником человеческой смертности. С течением времени депрессивные люди чаще кончают жизнь самоубийством или умирают по другим причинам, поэтому психическое здоровье тех стариков, что еще живы, по определению крепче, а это создает иллюзию, будто старшие когорты в целом меньше страдают от психических заболеваний.

Отношение к депрессии меняется, и это тоже искажает общую картину. Уже несколько десятилетий ведется разъяснительная и информационная работа, направленная на то, чтобы повысить осведомленность об этом заболевании и снять с таких больных стигму. Производители лекарств рекламируют целый спектр антидепрессантов напрямую среди потребителей. Чиновники требуют обязательной постановки конкретного диагноза, без чего пациент не может воспользоваться правом на бесплатное лечение и другие государственные льготы, а также заявить о дискриминации. Вкупе все эти факторы побуждают людей чаще сообщать о своей депрессии.

В то же самое время психиатры, а возможно, и вся культура в целом понизили планку психического заболевания. Список расстройств в Диагностическом и статистическом руководстве (Diagnostic and Statistical Manual, DSM) Американской психиатрической ассоциации с 1952 до 1994 года вырос в три раза, и теперь там можно найти почти три сотни диагнозов, в том числе «тревожное расстройство личности» (сегодня этот диагноз ставят людям, которых прежде называли застенчивыми), «интоксикация кофеином» и «сексуальная дисфункция у женщин». Число симптомов, необходимых для подтверждения диагноза, сократилось, а число стресс-факторов, которые могут вызывать заболевание, возросло. Психолог Ричард Макнолли пишет: «Люди, испытавшие на себе ужасы Второй мировой и особенно прошедшие через нацистские фабрики смерти… были бы очень озадачены, узнав, что удаление зуба мудрости, оскорбительная шутка на работе или рождение здорового ребенка в результате неосложненных родов могут вызвать посттравматическое стрессовое расстройство»[820]. По тем же причинам депрессией сегодня иногда именуют состояния, которые в прошлом называли горем, скорбью или унынием.

Психологи и психиатры уже начали бить тревогу по поводу «выдумывания болезней», «расширения определений», «торговли недугами» и «экспансии империи психопатологии»[821]. В своей статье 2013 года «Ненормальность – новая норма» (Abnormal Is the New Normal) психолог Робин Розенберг заметила, что, опираясь на новейшую версию DSM, психическое расстройство в какой-то момент жизни можно диагностировать у половины населения Америки[822].

Экспансия империи психопатологии – это, конечно, проблема первого мира и во многом свидетельство нравственного прогресса[823]. Признать чужое страдание, пусть и наклеив на него ярлык диагноза, – тоже форма сочувствия, особенно если это страдание можно облегчить. Один из наиболее тщательно охраняемых секретов психологии – факт, что когнитивно-поведенческая терапия, вне всякого сомнения, эффективна (и часто помогает лучше лекарств) в лечении множества расстройств, в том числе депрессии, тревожности, панических атак, посттравматического стрессового расстройства, бессонницы и некоторых симптомов шизофрении[824]. Учитывая, что на долю психических расстройств приходится больше 7 % глобального бремени нетрудоспособности (только по причине клинической депрессии – 2,5 %), речь идет об очень большом числе страданий, от которых можно избавиться[825]. Редакторы журнала Public Library of Science: Medicine недавно привлекли внимание своих читателей к «парадоксу психического здоровья», который выражается в чрезмерном использовании лекарств и чрезмерно интенсивном лечении на богатом Западе на фоне слабой диагностики и недостаточного лечения в остальном мире[826].

Из-за удлинения списка диагнозов единственный способ узнать, действительно ли все больше людей страдает от депрессии, состоит в том, чтобы в течение нескольких десятилетий проводить стандартизированные тесты на ее симптомы, используя репрезентативные в масштабах страны выборки жителей разного возраста. Этому золотому стандарту не удовлетворяет ни одно из имеющихся исследований, но в нескольких из них удалось применить постоянные критерии к ограниченным группам населения[827]. Два масштабных долгосрочных исследования жителей сельских районов (одно в Швеции, другое в Канаде) проводили с середины до конца XX века и обследовали людей, рожденных между 1870 и 1990 годами, таким образом анализируя разнесенные во времени жизни, которые вместе охватывали более столетия. В обоих исследованиях признаков долгосрочного роста депрессии не наблюдалось[828].

Доступны и несколько метаанализов (исследований исследований). Джин Твенге обнаружила, что с 1938 до 2007 года студенты колледжей набирали все больше баллов по шкале депрессии часто применяемого Миннесотского многоаспектного личностного опросника[829]. Это еще не означает, что студенты теперь чаще страдают от клинической депрессии: прирост может быть вызван тем, что за этот период доступ к высшему образованию получили очень разные люди. Более того, в других исследованиях (ряд из которых выполнен самой Твенге) либо не фиксировалось подобных изменений, либо было отмечено снижение показателей депрессии, особенно для более молодых возрастов и когорт, а также в последние десятилетия[830]. Недавнее исследование под названием «Существует ли эпидемия депрессии среди детей и юношества?» только подтверждает закон Беттериджа: «Любой заголовок, оканчивающийся знаком вопроса, предполагает отрицательный ответ». Авторы поясняют: «Иллюзию “эпидемии” создает в обществе возросшая осведомленность о расстройстве, которое врачи неохотно диагностировали на протяжении многих лет»[831]. Название крупнейшего на сегодняшний день всемирного метаанализа распространенности депрессии и тревожности с 1990 года не оставляет никаких сомнений: «Оспаривая миф об “эпидемии” психических расстройств». Его авторы подытоживают: «Применяя четкие диагностические критерии, мы не смогли показать, что заболеваемость распространенными психическими расстройствами растет»[832].

Депрессии «коморбидна» (термин, который эпидемиологи употребляют вместо слова «корреляция») тревожность, что ставит вопрос о том, не стали ли люди тревожнее. Один из возможных ответов содержится в названии длинной поэмы Уистена Хью Одена «Век тревоги», которая была опубликована в 1947 году. В предисловии к недавнему ее переизданию английский литературовед Алан Джейкобс заметил, что «многие культурные критики десятилетиями… хвалили Одена за то, как метко он дал имя нашей эпохе, но, учитывая сложность поэмы, вряд ли многим из них удалось точно понять, почему он считал тревогу главной характеристикой нашего времени – и считал ли он так вообще»[833]. Как бы то ни было, определение Одена прижилось и стало названием еще и метаанализа Джин Твенге, показавшего, что по стандартному тесту тревожности результаты детей и студентов колледжей выросли на величину стандартного отклонения с 1952 до 1993 года[834]. То, что не может длиться вечно, рано или поздно закончится, и насколько можно судить, после 1993 года тревожность среди учащихся перестала расти[835], да и тревожность других групп населения остается прежней. Лонгитюдные исследования учащихся старшей школы и взрослых, проводившиеся с начала 1970-х и до первого десятилетия XXI века включительно, не показали прироста по когортам[836]. В ряде опросов люди действительно сообщали о большем количестве симптомов тревоги, однако распространенность по-настоящему патологических тревожных расстройств не достигает эпидемического порога, а в общемировом масштабе остается неизменной с 1990 года[837].

~

Итак, все прекрасно. Неужели мы правда настолько несчастны? Чаще всего это не так. Развитые страны на самом деле вполне счастливы; стали счастливее и почти все остальные, и пока благосостояние стран мира будет расти, их граждане наверняка будут становиться еще счастливее. Страшные пророчества о грозящих нам эпидемиях одиночества, самоубийств, депрессии и тревожности не проходят проверку фактами. И хотя каждое поколение очень переживает, как бы следующее за ним не попало в беду, похоже, миллениалы в отличной форме: они счастливее и психически здоровее, чем их пытающиеся непрестанно опекать отпрысков родители.

И тем не менее, когда речь заходит о счастье, приходится признать, что свой потенциал удается реализовать не всем. Американцы не поспевают за жителями других развитых стран; в эпоху, которую иногда называют «американским веком», их счастье топчется на месте. Беби-бумеры, хотя они и выросли в мире и процветании, оказались неблагополучным поколением – к удивлению своих родителей, на чью долю выпали Великая депрессия, Вторая мировая война, а зачастую еще и Холокост. Американские женщины стали несчастнее как раз тогда, когда добились независимости, беспрецедентного роста доходов, успехов в сфере образования и прочих свершений; в других развитых странах, где счастливее стали все, мужчины обгоняют женщин по скорости прироста. Похоже, в послевоенные десятилетия уровень тревожности и депрессии повысился, по крайней мере для некоторых из нас. И никто не испытывает того счастья, которое бы соответствовало тому замечательному миру, в котором мы теперь живем.

Позвольте мне закончить эту главу некоторыми размышлениями об этом дефиците счастья. Комментаторы частенько используют его как повод поставить под сомнение успех всего проекта современного мира[838]. Наша неудовлетворенность, говорят они, – это расплата за преклонение перед отдельной личностью и материальным богатством, за то, что мы не сопротивлялись разрушению семьи, традиции, религии и сообществ.

Но на наследие современности можно взглянуть и под другим углом. Тоскующие по старым добрым традициям забыли, через какие трудности пришлось пройти нашим предкам, чтобы от них избавиться. Конечно, никто не раздавал анкеты с вопросами о счастье людям, жившим в замкнутых сообществах, распавшихся с приходом Нового времени, но на сломе эпох было создано множество великих произведений искусства, демонстрирующих миру темную сторону этих сообществ: провинциальность, приспособленчество, клановость и ограничения прав и свобод женщин в духе современного «Талибана». Множество романов, написанных с середины XVIII до начала XX века, рассказывают о борьбе человека против удушающих норм аристократических, буржуазных или сельских сообществ. Об этом книги Ричардсона, Теккерея, Шарлотты Бронте, Джордж Элиот, Фонтане, Флобера, Толстого, Ибсена, Олкотт, Харди, Чехова и Синклера Льюиса. Когда урбанизированное западное общество стало более толерантным и космополитичным, эти конфликты снова нашли выражение в том, как популярная культура описывала жизнь малоэтажной Америки – в песнях Пола Саймона («В моем маленьком городке я никогда ничего не значил; я был всего лишь сыном своего отца»), Лу Рида («Если ты вырос в маленьком городке, ты знаешь, что там и умрешь») и Брюса Спрингстина («Крошка, этот город пересчитает тебе кости, это смертельная ловушка, это рассадник самоубийств»). Они были еще раз переосмыслены в литературе иммигрантов – в книгах Исаака Башевиса Зингера, Филипа Рота и Бернарда Маламуда, а позже в произведениях Эми Тан, Максин Хонг Кингстон, Джумпы Лахири, Бхарати Мукерджи и Читры Банерджи Дивакаруни.

Сегодня мы обладаем такой личной свободой, о которой герои этих книг могли лишь мечтать: свободой выбирать супруга по своему вкусу, работать и жить, как нам нравится. Вообразите нынешнего социального критика, предупреждающего Анну Каренину или Нору Хельмер, что толерантное космополитичное общество не так хорошо, как казалось из прошлого; что, лишившись семейных уз и тесных связей внутри сообщества, они будут время от времени тревожиться и чувствовать себя несчастными. Я не могу решать за них, но думаю, они бы сочли такую сделку выгодной.

Толика тревожности может быть расплатой за неопределенность свободы. Это всего лишь другое название для осторожности, обдумывания своих действий и самоанализа, без которых свобода немыслима. С этой точки зрения не особенно удивительно, что уровень счастья женщин несколько снизился, когда они добились самостоятельности, сравнимой с мужской. Прежде сфера ответственности женщины редко выходила за пределы домашних забот. Сегодня молодые женщины, перечисляя свои жизненные приоритеты, все чаще называют карьеру, семью, деньги, развлечения, дружбу, впечатления, борьбу с социальным неравенством, заметное положение в местном сообществе и пользу всему обществу[839]. Во всем этом есть масса поводов для беспокойства и множество возможностей разочароваться: женщина предполагает, а Бог располагает.

Но сознание современного человека отягощает не только богатство возможностей, дарованное личной свободой; никуда не делись и вечные экзистенциальные вопросы. Уровень образования растет, а вместе с ним и скептическое восприятие авторитетов прошлого; люди уже не всегда готовы довольствоваться традиционными религиозными истинами и чувствуют себя оставшимися без руля и ветрил в безразличной Вселенной. Вот как Вуди Аллен, сам живое воплощение тревожности, обыгрывает типичную для XX века пропасть между поколениями в разговоре со своими родителями в фильме «Ханна и ее сестры» (1986):

МИККИ: Слушай, ты же стареешь, так? Ты не боишься смерти?

ОТЕЦ: Почему я должен бояться?

МИККИ: Да потому, что ты перестанешь существовать!

ОТЕЦ: И что?

МИККИ: Эта мысль тебя не пугает?

ОТЕЦ: Да кто думает о такой ерунде? Сейчас я жив, а когда умру, тогда умру.

МИККИ: Я не понимаю. Ты не боишься?

ОТЕЦ: Чего? Я же ничего не буду чувствовать.

МИККИ: Да, я знаю. Но никогда больше не быть живым!

ОТЕЦ: С чего ты это взял?

МИККИ: Ну, надежды явно немного.

ОТЕЦ: Кто знает? Я или буду, или нет. Если буду, разберусь на месте. И я не собираюсь сейчас переживать из-за того, что будет, если меня не будет.

МАТЬ (ЗА КАДРОМ): Но ведь есть же Бог, дурень! Ты что, не веришь в Бога?

МИККИ: Но, если Бог есть, почему тогда в мире столько зла? Ну вот даже на самом элементарном уровне. Почему тогда были нацисты?

МАТЬ: Скажи ему, Макс.

ОТЕЦ: Откуда мне, черт побери, знать, почему были нацисты? Я даже не знаю, как работает консервный нож![840]

К тому же люди утратили утешительную веру в благородство общественных институтов. Историк Уильям О’Нил озаглавил свой рассказ о детстве беби-бумеров «Америка на пике: годы уверенности, 1945–1960» (American High: The Years of Confidence, 1945–1960). В ту пору казалось, что все идет как надо. Чадящие трубы выступали символом процветания. У Америки была миссия: распространить демократию по всему миру. Атомная бомба считалась доказательством изобретательности американского ума. Женщины купались в семейном счастье, а негры знали свое место. Хотя в тот период в Америке действительно было много хорошего (высокие темпы экономического роста, низкий уровень преступности и прочих социальных проблем), сегодня тогдашний мир кажется нам наивным. Возможно, не является совпадением, что две большие группы, не ощущающие себя достаточно счастливыми, – американцы и беби-бумеры – столкнулись с самыми серьезными разочарованиями в 1960-е годы. Оглядываясь назад, мы ясно видим, что проблемы окружающей среды, угрозу ядерной войны, провалы американской внешней политики, расовое и гендерное неравенство невозможно было игнорировать бесконечно. Даже если эти проблемы заставляют нас больше тревожиться, отдавать себе отчет в их существовании – это нравственное преимущество.

Постепенно осознавая нашу коллективную ответственность, каждый из нас добавляет к личному списку забот еще и порцию общемировых. Еще одна зарисовка тревожности конца XX века, фильм «Секс, ложь и видео» (1989), начинается со сцены, в которой героиня из поколения беби-бумеров делится своими экзистенциальными тревогами с психотерапевтом:

Мусор. Я всю неделю думала только о мусоре. Никак не могла перестать. В общем… Я действительно переживаю, что делать со всем этим мусором. Понимаете, его же так много. Вы в курсе? Однажды нам просто негде будет его держать. Последний раз я так себя чувствовала, когда та баржа, помните, плавала вокруг острова, и никто ее не пускал.

Слова «та баржа» отсылают к медиаскандалу 1987 года по поводу судна с тремя тысячами тонн нью-йоркского мусора, которое отказывались разгружать свалки по всему Атлантическому побережью США. И сцену эту никак не назовешь надуманной: эксперимент, в ходе которого зрителям демонстрировали одни и те же новости, поданные с разной интонацией, показал, что «участники, которые смотрели сводки с комментарием в негативном ключе, жаловались на тревожность и плохое настроение, а также были склонны преувеличивать свои личные проблемы»[841]. С момента премьеры этого фильма прошло тридцать лет, но я подозреваю, что многие психотерапевты и сегодня выслушивают, как пациенты делятся своими страхами по поводу терроризма, неравенства доходов и глобального потепления.

Немного тревожности – вещь неплохая, если она побуждает людей поддерживать меры, с помощью которых можно решить мировые проблемы. Раньше люди могли переложить свои заботы на высшие авторитеты, а некоторые поступают так и до сих пор. В 2000 году шестьдесят религиозных деятелей одобрили Корнуольскую декларацию о природоохранном тщании (The Cornwall Declaration On Environmental Stewardship) в связи с «так называемым климатическим кризисом» и другими экологическими проблемами. Там утверждается, что «Господь в своем милосердии не покинул грешных людей и сотворенный Им мир, но на протяжении всей истории восстанавливал единство мужчин и женщин с Собой, их тщанием делая Землю все краше и плодороднее»[842]. Я думаю, шестьдесят инициаторов и еще полторы тысячи подписавшихся не посещают психотерапевтов, чтобы поделиться страхами о будущем планеты. Но, как заметил Бернард Шоу, «довод, что верующий счастливее скептика, так же уместен, как тот, что пьяный счастливее трезвого».

Хотя определенная доля тревоги всегда будет сопутствовать раздумьям о стоящих перед нами политических и экзистенциальных проблемах, она не должна доводить нас до патологии или отчаяния. Справиться с растущим объемом ответственности и не сойти с ума от беспокойства – вот один из вызовов, которые бросает нам современность. И, как всегда при встрече с новым вызовом, мы ищем правильное сочетание проверенных временем и новых ухищрений: в ход идут человеческое общение, искусство, медитация, когнитивно-поведенческая терапия, осознанность, мелкие радости жизни, умеренные дозы лекарственных препаратов, службы социальной поддержки, благотворительные организации и советы мудрых людей, объясняющих, как вести гармоничную жизнь.

Журналисты и аналитики в свою очередь могли бы поразмышлять над собственным вкладом в выкручивание тумблера тревожности на максимум. Сюжет о барже с мусором наглядно показывает, как СМИ раздувают истерию. Освещая новость, газеты упустили тот факт, что баржа отправилась в свое дальнее странствие не из-за недостатка места на свалках, а из-за ошибки в документах и поднятой прессой шумихи[843]. С тех пор к этой теме много раз возвращались, развенчивая заблуждения о мусорном кризисе (в стране достаточно свалок, и они не загрязняют окружающую среду)[844]. Не всякая проблема – кризис, проклятие или эпидемия, а иногда, представьте себе, случается так, что люди, столкнувшись с проблемой, умудряются ее решить.

Раз уж мы заговорили о паниках, что вы думаете о величайших угрозах роду человеческому? В 1960-е годы несколько мыслителей составили такой список: перенаселение, атомная война и скука[845]. Один из них предупреждал, что первые две опасности еще можно пережить, но вот третью определенно нет. Скука! Что, правда? Понимаете, так как людям больше не приходится работать весь день напролет и переживать, что они будут есть завтра, им нечем заполнить время бодрствования, и они вот-вот падут жертвой разврата, безумия, суицида или же религиозных и политических фанатиков. Пятьдесят лет спустя мне кажется, что мы справились с кризисом скуки (или это была эпидемия?) и вместо этого столкнулись с (апокрифическим) китайским проклятием жизни в эпоху перемен. Но не стоит верить мне на слово. С 1973 года Всеобщее социологическое обследование интересуется у американцев, считают ли они свою жизнь «увлекательной», «обычной» или «скучной». Рис. 18–4 показывает, что в те же самые годы, когда американцы все реже сообщали, что «очень счастливы», они все чаще заявляли, что «жизнь увлекательна».

РИС. 18–4. Счастье и увлекательность, США, 1972–2016

Источник: Smith, Son, & Schapiro 2015, figs. 1 and 5. Дополнительные данные до 2016 года: https://gssdataexplorer.norc.org/projects/15157/variables/438/vshow. Доля отказавшихся от ответа исключена

Расхождение этих кривых – не парадокс. Вспомните, что люди, считающие свою жизнь осмысленной, больше подвержены стрессу, волнениям и душевным терзаниям[846]. Учтите и то, что тревожность всегда была привилегией взрослых: она скачкообразно растет с окончания школы до начала третьего десятка, то есть в период, когда на людей сваливаются взрослые обязанности, а потом, по мере того как они учатся справляться с ответственностью, постепенно снижается[847]. Возможно, это своего рода символ вызовов современности. Хотя люди сегодня счастливее, чем раньше, они не так счастливы, как можно было бы ожидать, и, скорее всего, потому, что воспринимают жизнь по-взрослому, со всеми ее тревогами и радостями. Ведь недаром первоначальным определением Просвещения стали слова: «…выход человека из состояния своего несовершеннолетия, в котором он находитcя по собственной вине».

Глава 19

Экзистенциальные угрозы

Но не играем ли мы с огнем? Когда пессимистов вынуждают признать, что жизнь все большего числа людей становится все лучше, у них всегда наготове одно возражение. Мы радостно несемся навстречу катастрофе, говорят они, подобно человеку, который свалился с крыши и кричит, пролетая один этаж за другим: «Пока все идет нормально!» Или же мы играем в русскую рулетку, и смертельный риск рано или поздно окажется не просто риском. Или нас застигнет врасплох «черный лебедь»: расположенное за четыре стандартных отклонения от пика статистического распределения возможных угроз событие, вероятность которого мала, но последствия ужасны.

На протяжении полувека в роли четырех всадников современного апокалипсиса выступали перенаселение, нехватка ресурсов, загрязнение окружающей среды и атомная война. Недавно к ним присоединился эскадрон более экзотических кавалеристов: наноботы, которые облепят нас со всех сторон, роботы, которые нас поработят, искусственный интеллект, который пустит нас на сырье, и болгарские подростки, которые вырастят смертельный вирус или обрушат интернет, не покидая своих комнат.

С прежних всадников не сводили глаз в первую очередь романтики и луддиты. Но о высокотехнологичных рисках нас часто предупреждают ученые и инженеры, которые, применив всю мощь своего интеллекта, постарались выдумать как можно больше сценариев надвигающегося конца света. В 2003 году прославленный астрофизик сэр Мартин Рис опубликовал книгу «Наш последний час» (Our Final Hour), в которой предупредил, что «человечество может само себя погубить», и описал около дюжины способов сделать это, «поставив под угрозу будущее всей Вселенной». Например, эксперименты с использованием ускорителей элементарных частиц могут привести к возникновению черной дыры, которая аннигилирует Землю, или единственной «страпельки» кваркового вещества, которая заставит всю материю мира вступить с собой во взаимодействие и исчезнуть. Рис напал на богатую жилу катастрофизма. Страница сайта amazon.com, посвященная его книге, сообщает: «Покупатели, просмотревшие этот товар, также интересовались книгами “Глобальные катастрофические угрозы”, “Наше последнее изобретение: искусственный интеллект и конец эпохи человека”, “Конец: что наука и религия говорят нам об апокалипсисе” и “Мировая война Z: устная история войны с зомби”». Технофилантропы субсидируют целые исследовательские институты, выискивающие новые экзистенциальные угрозы и прикидывающие, как спасти от них мир, включая Институт будущего человечества (Future of Humanity Institute), Институт будущего жизни (Future of Life Institute), Центр изучения экзистенциальных угроз (Center for the Study of Existential Risk) и Институт глобальных катастрофических рисков (Global Catastrophic Risk Institute).

Как нам относиться к экзистенциальным угрозам, которые кроются в тени нашего поступательного прогресса? Никто не может предсказать, что катастрофы никогда не случится, и в этой главе вы не найдете подобных заверений. Но я расскажу, в каком ключе стоит думать о таких угрозах, и проанализирую основные из них. Три – перенаселение, истощение ресурсов и загрязнение окружающей среды, в том числе парниковыми газами, – уже были обсуждены в главе 10, и здесь я применю тот же подход. Одни угрозы высосаны культурными и историческими пессимистами из пальца, тогда как другие реальны, но нам лучше относиться к ним не как к надвигающемуся апокалипсису, но как к проблеме, которая подлежит решению.

~

На первый взгляд кажется, что чем больше внимания мы уделяем экзистенциальным угрозам, тем лучше. Ведь ставки в буквальном смысле не могут быть выше! Что же плохого в том, чтобы заставить людей задуматься об этих ужасных опасностях? В худшем случае мы предпримем некие упреждающие меры, которые по прошествии времени окажутся ненужными.

Но у апокалиптического мышления есть и обратная сторона. Во-первых, ложное представление о катастрофической опасности само может быть катастрофически опасным. Гонка ядерных вооружений 1960-х годов возникла на почве безосновательных опасений Америки отстать от Советского Союза[848]. Вторжение 2003 года в Ирак оправдывалось неподтвержденной, но внушавшей ужас возможностью, что Саддам Хусейн разрабатывает ядерное оружие и планирует использовать его против Соединенных Штатов. (Как сказал Джордж Буш-младший, «мы не имеем права ждать неопровержимого доказательства – им может стать ядерный гриб».) И, как мы увидим дальше, великие державы отказываются дать обещание не применять ядерное оружие первыми не в последнюю очередь потому, что хотят сохранить за собой право использовать его для защиты от предполагаемых экзистенциальных угроз вроде биотеррора или кибератак[849]. Запугивая людей гипотетическими бедствиями, наше будущее можно поставить под еще большую угрозу, вместо того чтобы сделать его безопаснее.

Сочинение сценариев конца света опасно еще и потому, что ресурсы, интеллектуальные возможности и душевные силы человечества не бесконечны. Невозможно беспокоиться обо всем на свете. Ряд грозящих нам опасностей вроде глобального потепления или атомной войны отрицать невозможно, а чтобы их предотвратить, требуются колоссальные усилия и изобретательность. Перечисляя такие угрозы в одном ряду с экзотическими сценариями, вероятность которых неизвестна или минимальна, можно создать впечатление, что и в остальных случаях дело несрочное. Вспомните, что люди плохо умеют оценивать вероятности, особенно низкие, – вместо этого они разыгрывают различные сценарии в своем воображении. Если два каких-то сценария одинаково легко представить, их будут считать одинаково вероятными; о реальных угрозах станут беспокоиться не больше, чем о сюжетах из области научной фантастики. А чем больше пугающих вещей люди могут себе вообразить, тем прочнее их уверенность, что что-то плохое обязательно случится.

Это порождает величайшую опасность из всех: вслед за автором недавней статьи в газете The New York Times люди решат, что «эти печальные факты заставляют нас прийти к единственному выводу – человечество обречено»[850]. Если человечество обречено, зачем жертвовать хоть чем-то ради снижения потенциальных рисков? Зачем отказываться от удобного углеводородного топлива или требовать от правительств пересмотреть свою ядерную политику? Ешь, пей и веселись, ибо завтра мы все умрем! В 2013 году опрос, проведенный в четырех англоговорящих странах, показал, что большинство респондентов, уверенных, что в ближайшие сто лет нашему образу жизни придет конец, согласились с утверждением «Будущее так безрадостно, что нам стоит сосредоточиться на заботе о себе и о тех, кого мы любим»[851].

Не многие из авторов, размышлявших о техногенных рисках, серьезно задумывались о накопительном психологическом эффекте непрерывного нагнетания апокалиптических настроений. Элин Келси, специалист по экологическим коммуникациям, отметила:

У нас есть возрастные категории для защиты детей от секса и насилия на киноэкране, но мы, не задумываясь, приглашаем на урок ученого, который рассказывает второклассникам, что планета вот-вот погибнет. Каждый четвертый [австралийский] ребенок настолько обеспокоен положением дел в мире, что искренне верит, будто Земле придет конец раньше, чем он подрастет[852].

Согласно последним опросам, с этими маленькими австралийцами согласны 15 % жителей всего мира и от четверти до трети американцев[853]. В своей книге «Парадокс прогресса» (The Progress Paradox) журналист Грегг Истербрук пишет, что основное препятствие, мешающее американцам быть счастливее, несмотря на объективно растущее благосостояние, можно описать как «страх коллапса» – боязнь, что цивилизация может потерпеть крах и что с этим ничего не поделаешь.

~

Конечно, если опасность реальна, тут уже не до эмоций. Но наша оценка рисков сбоит, когда мы имеем дело с весьма маловероятными событиями в сложных системах. Так как мы не можем тысячу раз прокрутить мировую историю по новой и обсчитать полученные данные, то утверждение, что некое событие случится с вероятностью 0,01, или 0,001, или 0,0001, или 0,00001, по сути, отражает субъективное мнение того, кто оценивает этот риск. Это касается и математического анализа, который ученые выполняют, нанося на какую-то ось события прошлого (например, войны или кибератаки) и доказывая, что они подчиняются определенному степенному закону – распределению с «толстым хвостом», где предельные случаи крайне маловероятны, но не полностью исключены[854]. Такая математика мало помогает оценить риски, потому что дискретные данные вдоль хвоста распределения обычно сильно отклоняются от гладкой кривой, делая любые оценки невозможными. Все, что мы знаем: очень плохие вещи иногда случаются.

Это возвращает нас к субъективности всех оценок риска, которую только усугубляют эвристика доступности, приоритет негативного и желание заработать авторитет на разоблачении болезней общества (глава 4)[855]. Тех, кто сеет страх с помощью мрачных пророчеств, считают серьезными и ответственными, а тех, кто высказывается осторожнее, – благодушными и наивными. Последней умирает вовсе не надежда, а отчаяние. Как минимум со времен древнееврейских пророков и Откровения Иоанна Богослова прорицатели предупреждали современников о надвигающемся конце света. Прогнозы апокалипсиса – конек спиритов, медиумов, мистиков, телепроповедников, радикальных сект, основателей разнообразных религий и субъектов, шляющихся по улицам с плакатом «Покайся!»[856]. Сюжет, кульминация которого представляет собой жестокую расплату за технологическую гордыню, – архетип западной культуры. Вспомните огонь Прометея, ящик Пандоры, полет Икара, сделку Фауста, ученика чародея, монстра Франкенштейна и более 250 голливудских фильмов о конце света[857]. Историк науки Эрик Зенси заметил: «Апокалиптическое мышление притягательно. Когда ты живешь в последние дни, твои действия, да и сама твоя жизнь приобретают историческое значение и немалую долю пафоса»[858].

Ученые и инженеры тоже не застрахованы от таких ошибок. Помните «проблему 2000 года»?[859] В 1990-е, в ожидании нового тысячелетия, специалисты по информатике принялись предупреждать мир о грядущей катастрофе. На заре компьютерной эры, когда информация обходилась дорого, программисты часто экономили пару байтов, обозначая год двумя его последними цифрами. Они были уверены, что к 2000-му, когда подразумеваемые цифры «19» перестанут соответствовать действительности, написанные ими программы уже давно устареют. Но сложное программное обеспечение обновляется очень медленно, так что к часу икс многие старые программы по-прежнему работали в микрочипах и на серверах организаций. Специалисты опасались, что в полночь 1 января 2000 года такие программы посчитают, что наступил 1900 год, и выдадут ошибку или уйдут в бесконечный цикл (предположительно, попытавшись разделить какие-то цифры на разницу между «текущим годом» и 1900-м, а именно на ноль, хотя, зачем они должны это делать, не пояснялось). В этот момент банковские счета обнулятся, лифты остановятся между этажами, инкубаторы в родильных домах отключатся, насосные станции застопорятся, самолеты попадают с неба, ядерные реакторы расплавятся, а межконтинентальные баллистические ракеты вылетят из пусковых шахт.

И все это были сухие оценки квалифицированных экспертов (таких, как президент Клинтон, который предупреждал американцев: «Я хочу подчеркнуть безотлагательный характер задачи. Это вам не летний блокбастер, где в самые страшные моменты можно закрыть глаза»). Культурные пессимисты считали проблему 2000 года заслуженным возмездием за увлечение цивилизации технологиями. Религиозные деятели не могли удержаться от соблазна связать число 2000 с давним христианским милленаризмом. Телепроповедник Джерри Фолуэлл заявил: «Я думаю, что проблема 2000 года может быть орудием Господа, которым он встряхнет страну, пристыдит страну, пробудит страну, чтобы она начала свое возрождение, которое распространится по всей Земле, предваряя Восхищение Церкви». На переписывание программного обеспечения – задачу, которую сравнивали с заменой каждой заклепки во всех мостах мира, – государства потратили сто миллиардов долларов.

Имея опыт программирования на языке ассемблер, я не очень-то верил в предлагаемый апокалиптический сценарий. Так сложилось, что в судьбоносный момент я находился в Новой Зеландии, первой на планете встретившей новое тысячелетие. Разумеется, в полночь 1 января ничего не случилось (в чем я немедленно заверил оставшуюся дома семью посредством исправно функционирующего телефона). Пропагандисты проблемы 2000 года, подобно продавцам приспособлений для отпугивания слонов, приписали всю заслугу предотвращения катастрофы себе, но ряд стран и множество предприятий малого бизнеса положились на судьбу и ничего не делали, а сложностей у них тоже не возникло. Хотя какое-то программное обеспечение и потребовало обновления (мой ноутбук наутро показывал дату «1 января 19100 года»), выяснилось, что лишь ничтожная доля программ, особенно из тех, что встроены в оборудование, одновременно и содержала эту ошибку, и производила сложные расчеты с текущей датой. Угроза оказалась едва ли серьезнее пророчеств на плакате уличного проповедника. История «Великой паники 2000 года» не означает, конечно, что любое предупреждение о грядущей катастрофе – ложная тревога, но она напоминает нам, до какой степени мы все подвержены техно-апокалиптическим наваждениям.

~

Как нам расценивать катастрофические угрозы? Начнем с величайшего экзистенциального вопроса – с судьбы нашего вида. Как и в более узком вопросе личной судьбы, нам точно нужно свыкнуться с фактом нашей смертности. Биологи шутят, что в первом приближении все виды уже вымерли, потому что такая судьба постигла почти 99 % всех когда-либо существовавших организмов. Обычно вид млекопитающих существует около миллиона лет, и сложно понять, почему Homo sapiens должен стать тут исключением. Даже если бы мы оставались технологически неразвитыми охотниками и собирателями, мы все равно жили бы как будто посреди геологического стрельбища[860]. Поток гамма-лучей от сверхновой или сколлапсировавшей звезды может облучить полпланеты, превратить часть атмосферного азота и кислорода в бурую двуокись азота и разрушить озоновый слой, позволив ультрафиолету выжечь оставшуюся половину[861]. Магнитное поле Земли может сменить полярность на противоположную, на какое-то время оставив планету без защиты от смертоносной радиации Солнца и космоса. Астероид может врезаться в Землю, смяв в лепешку тысячи квадратных километров и подняв в воздух пыль, которая затемнит солнце и прольется едкими дождями. Супервулканы или массивные лавовые потоки могут удушить нас пеплом, углекислым газом и серной кислотой. Черная дыра может забрести в Солнечную систему, столкнув Землю с орбиты или же всосав ее внутрь своего горизонта событий. Даже если наш вид просуществует еще миллиард лет, Земля и Солнечная система столько не продержатся: по мере исчерпания на Солнце запасов водорода плотность нашей звезды вырастет, а температура повысится, так что она испарит земные океаны и станет красным гигантом.

Проще говоря, технологии – не причина, по которой наш вид рано или поздно встретится с костлявой старухой, технологии – наша единственная надежда обмануть смерть, по крайней мере на время. Размышляя о гипотетических угрозах далекого будущего, мы должны уделять внимание и гипотетическим достижениям, которые помогут нам их пережить, например выращиванию еды с помощью света термоядерного синтеза или ее производству на промышленных фабриках на манер биотоплива[862]. Даже технологии не такого уж отдаленного будущего могут нас однажды спасти. Нет ничего невозможного в том, чтобы отслеживать траектории астероидов и других околоземных объектов, вычислять те из них, которые могут столкнуться с Землей, и сбивать их с курса прежде, чем они отправят нас вдогонку за динозаврами[863]. Специалисты NASA предложили под давлением закачивать в супервулканы воду, одновременно получая геотермальную энергию и охлаждая магму, чтобы она не вырвалась на поверхность[864]. Наши предки ничего не могли противопоставить этим смертельным угрозам; мы же с вами, благодаря технологиям, живем не в самое опасное, а в самое безопасное время в истории.

Вот почему безосновательны техно-апокалиптические заявления, будто наша цивилизация станет первой, которая сама себя уничтожит. В знаменитом сонете Перси Биши Шелли надпись на изваянии фараона Озимандии напоминает путнику, что большинство когда-либо существовавших цивилизаций исчезли с лица земли. Традиционный взгляд на историю винит в их гибели внешние события вроде эпидемий, завоеваний, землетрясений или изменения климата. Но Дэвид Дойч замечает, что эти цивилизации могли бы выстоять, если бы обладали более совершенными сельскохозяйственными, медицинскими или военными технологиями:

До того как наши предки научились получать огонь искусственным путем (и неоднократно после этого), людям приходилось умирать непосредственно от воздействия источников огня, который должен был спасать им жизнь, потому что не умели с ним обращаться. В узком смысле слова их убивала погода, но если смотреть на вещи шире – отсутствие знаний. Многие из тех сотен миллионов, кто на протяжении всей истории умер от холеры, наверняка лежали в двух шагах от очагов, на которых можно было кипятить питьевую воду и тем самым спастись; но опять же они об этом не знали. В достаточно общем смысле различие между «стихийным» бедствием и бедствием, случившимся по невежеству, носит ограниченный характер. Если перенестись в момент перед любым из стихийных бедствий, которые, как говорится, «просто случились» или уготованы нам богами, то можно увидеть множество вариантов спасения, которыми пострадавшие не смогли воспользоваться, а иногда и просто не создали их. Все эти варианты складываются в одну всеобъемлющую возможность, которую они не смогли воплотить, – это формирование научной и технологической цивилизации, подобной нашей. Это традиции критики. Это Просвещение[865][866].

~

Из всех экзистенциальных угроз, предположительно нависших над будущим человечества, выделяется разновидность проблемы 2000 года, характерная для XXI века: опасение, что нас поработит, намеренно или случайно, искусственный интеллект (ИИ), – трагедия, которую иногда называют робокалипсисом и часто иллюстрируют кадрами из фильмов про Терминатора. Как и в случае с проблемой 2000 года, некоторые умные люди воспринимают ее всерьез. Илон Маск, чья компания собирает автомобили, управляемые искусственным интеллектом, заявил, что эта технология «опаснее атомной бомбы». Стивен Хокинг, вещая через свой снабженный искусственным интеллектом синтезатор речи, предупредил, что она способна «возвестить конец рода человеческого»[867]. Но есть и другие умные люди, которые не теряют по этому поводу сна и покоя, – в их числе большинство специалистов по искусственному интеллекту и специалистов по интеллекту человека[868].

Сценарии робокалипсиса базируются на расплывчатой концепции интеллекта, которая восходит скорее к идеям Великой цепи бытия и ницшеанской воли к власти, чем к современной научной картине реальности[869]. Согласно этой концепции, интеллект – всемогущий эликсир осуществления желаний, которым разные субъекты обладают в разном количестве. У людей его побольше, чем у животных, а искусственному интеллекту или роботам будущего его достанется еще больше. Мы, люди, применив свой умеренный запас интеллекта, смогли приручить или уничтожить не настолько богатых им животных (а технологически развитые общества смогли поработить или уничтожить технологически отсталые народы); следовательно, сверхсообразительный искусственный интеллект сделает то же самое с нами. А так как ИИ способен думать в миллион раз быстрее нас и будет использовать эту свою способность, чтобы наращивать собственную интеллектуальную мощь в геометрической прогрессии (сценарий, который иногда обозначают словом «фум», foom – так в комиксах изображается звук резкого взлета), мы окажемся не в силах его остановить, стоит ему один раз включиться[870].

Это так же бессмысленно, как представление, что, раз реактивные самолеты летают лучше орлов, однажды они начнут пикировать с неба и красть скот. Первая ошибка – путать интеллект и мотивацию, убеждения и желания, суждения и цели, мышление и стремление. Даже если бы мы действительно изобрели нечеловечески умных роботов, с чего бы они захотели поработить своих хозяев и захватить мир? Разум – это способность изобретать новые средства достижения цели. Но сами цели лежат вне интеллекта: быть умным не значит хотеть чего-то определенного. Просто так случилось, что разум в одной конкретной системе, а именно Homo sapiens, стал продуктом дарвиновского естественного отбора – процесса, конкурентного по самой своей природе. В мозгах представителей этого вида мышление увязано (у каждого в разной степени) с такими целями, как победа над соперниками и накопление ресурсов. Но нельзя путать свойства лимбической системы конкретного вида приматов с самой природой интеллекта. Почему бы созданному, а не возникшему в результате эволюции искусственному интеллекту не мыслить подобно шму, бесформенным альтруистам из комиксов Эла Кэппа, которые использовали свою недюжинную смекалку, чтобы поджаривать самих себя, к радости проголодавшихся людей. Нет такого закона сложных систем, который гласил бы, что разумный субъект обязан быть безжалостным захватчиком. Более того, нам известно о существовании высокоразвитой формы интеллекта, которая развилась без этого дефекта. Ее называют женщинами.

Вторая ошибка – считать интеллект безграничным диапазоном возможностей, чудодейственным эликсиром, способным решить любую проблему и достичь любой цели[871]. Именно эта ошибка заставляет нас задавать бессмысленные вопросы типа «А когда искусственный интеллект станет умнее человека?» и вызывает в нашем воображении образ непревзойденного «сильного искусственного интеллекта», всезнающего и всемогущего, словно Бог. Интеллект – это хитроумная конструкция из множества модулей – блоков программного обеспечения, которые либо были запрограммированы с помощью знаний, либо сами накапливают знания для достижения разнообразных задач в разных областях[872]. Люди оснащены такими модулями для передвижения, поиска пищи, завоевания друзей и воздействия на окружающих; они способны очаровывать потенциальных сексуальных партнеров, воспитывать детей и предаваться другим человеческим страстям и занятиям. Компьютеры можно запрограммировать на решение некоторых из этих задач (например, распознавать лица), не заботясь о других (например, очаровывать потенциального партнера); их можно научить решать недоступные людям задачи (например, моделировать климат или упорядочивать миллионы бухгалтерских записей). Задачи различны, как и виды знаний, необходимые, чтобы их решать. В отличие от демона Лапласа – вымышленного существа, которое знает местоположение и импульс каждой частицы во Вселенной и подставляет эти данные в физические уравнения, вычисляя состояние всего на свете в любой момент в будущем, – реальный субъект познания вынужден накапливать информацию о запутанном мире объектов и людей, взаимодействуя с одним его фрагментом за раз. Способность к пониманию не подчиняется закону Мура: знания добываются за счет формулирования объяснений и их проверки на практике, а не благодаря все более быстрому выполнению некоего алгоритма[873]. Поглощая информацию из интернета, всеведения тоже не достичь: большие данные все равно конечны, а вселенная знаний бесконечна.

По всем этим причинам многие специалисты в области искусственного интеллекта раздосадованы последней волной всеобщего ажиотажа, которая порождает иллюзию, будто до создания сильного искусственного интеллекта буквально рукой подать (такие волны, кстати, неизменное проклятие этой области знаний)[874]. Насколько я знаю, подобных планов вообще не существует, и дело не в том, что такой проект вряд ли окупится, а в том, что сама идея практически бессмысленна. Действительно, в последние годы появились компьютеры, способные управлять автомобилем, распознавать речь, составлять подписи к фотографиям и обыгрывать людей в «Свою игру», го и видеоигры для Atari. Но этими достижениями мы обязаны не лучшему пониманию механизмов работы разума, но грубой силе мощных процессоров и больших данных, позволяющих программам тренироваться на миллионах примеров и экстраполировать решения на похожие новые случаи. Каждая из таких программ представляет собой настоящего «идиота-гения»: она с легкостью решает задачи, под которые заточена, но не способна совершить когнитивный прыжок к решению других. Программа распознавания образов снабжает фото, сделанное за секунду до авиакатастрофы, подписью «Самолет стоит на взлетно-посадочной полосе», а игровая программа приходит в замешательство при малейшем изменении правил подсчета очков[875]. Конечно, они будут совершенствоваться, но никаких признаков фума пока не видно. Не сообщалось и о случаях, когда такая программа попыталась захватить лабораторию или поработить программистов.

Но даже если сильный искусственный интеллект и попытается проявить волю к власти, без сотрудничества с людьми он останется беспомощным мозгом в колбе. Кибернетик Рамез Наам попытался остудить страсти вокруг фума, технологической сингулярности и самосовершенствования ИИ по экспоненте:

Представьте себе, что вы супермощный ИИ, запущенный на некоем микропроцессоре (или, скорее, на миллионе таких процессоров). Внезапно вам приходит идея еще более быстрого и мощного микропроцессора, на котором вы бы могли работать. Теперь… вот незадача! Вам нужно произвести эти микропроцессоры, а производство интегральных схем весьма энергозатратно. К тому же вам потребуется сырье из разных уголков мира и стерильная среда, а значит, тамбур-шлюзы, фильтрация воздуха, масса специального оборудования и так далее. Чтобы все это раздобыть, привезти, собрать в одном месте, возвести здания и электростанции, провести испытания и, наконец, собрать процессоры, необходимо время и энергия. Реальный мир встал на пути вашей устремленной вверх спирали самосовершенствования[876].

Реальный мир часто становится на пути цифровых апокалипсисов. Когда суперкомпьютер HAL 9000 из фильма «Космическая одиссея 2001 года» начинает задирать нос, Дэйв обесточивает его отверткой, оставляя жалобно напевать песенку про Дейзи Белл. Конечно, ничто не мешает нам фантазировать о компьютере Судного дня – зловредном, оборудованном всем необходимым и неуязвимом для внешнего вмешательства. Но справиться с этой угрозой проще простого: не стройте его.

Когда перспектива восстания злых роботов начала казаться слишком карикатурной, чтобы принимать ее всерьез, экзистенциальные алармисты заприметили на горизонте новый цифровой апокалипсис. Теперь сюжет взят не из историй о Франкенштейне или Големе, но из сказки про джинна, который обещает исполнить любые три желания (третье всегда необходимо, чтобы отменить первые два), и из мифа о царе Мидасе, пожалевшем о новообретенной способности превращать в золото все, к чему прикасается, в том числе еду и членов своей семьи. Это опасность, которую еще называют проблемой совпадения приоритетов: человек ставит перед искусственным интеллектом некую задачу, а затем бессильно наблюдает, как тот упрямо и буквально воплощает в жизнь свое представление о ней, не учитывая остальных наших интересов. Выполняя поставленную задачу поддерживать уровень воды за плотиной, искусственный интеллект затопит город, не беспокоясь о его жителях. Если мы велим ему делать скрепки, он превратит в скрепки всю материю достижимой Вселенной, в том числе наше имущество и нас самих. Если мы попросим его сделать людей счастливыми, он поставит каждому по дофаминовой капельнице или перепрограммирует мозг человека так, чтобы тот был счастлив, сидя в изолированной капсуле. А если этот ИИ освоил концепцию счастья, рассматривая фото с улыбающимися лицами, он может заполонить галактику триллионами наноизображений желтых смайликов[877].

Я ничего не придумал. Все это – сценарии, предположительно иллюстрирующие угрозу роду человеческому со стороны развитого ИИ. Все они, к счастью, внутренне противоречивы[878], поскольку основаны на двух гипотезах: 1) люди так одарены, что способны создать всеведающий и всемогущий ИИ, и в то же время так пустоголовы, что передадут ему контроль над мирозданием, не проверив, как он работает, и 2) этот ИИ будет так гениален, что сможет придумать, как преобразовывать химические элементы и перепрошивать мозги, но так придурковат, что погрузит мир в хаос из-за элементарной оплошности или недопонимания. Способность выбрать ход действий, лучше всего удовлетворяющий конфликтующим между собой целям, – это не придаток к интеллекту, который инженер может не установить по забывчивости, а потом кусать локти; это и есть интеллект. То же самое можно сказать и о способности интерпретировать намерения пользователя языка в контексте. Только в комедийных сериалах вроде «Напряги извилины» робот реагирует на фразу: «Тащи сюда официанта», ухватив беднягу за голову, а услышав: «Туши свет», сует лампу в кастрюлю.

Отказавшись от фантазий о фуме, цифровой мегаломании, мгновенном всеведении и абсолютной власти над каждой молекулой во Вселенной, мы обнаружим, что искусственный интеллект – всего лишь технология, такая же, как и все остальные. Она развивается шаг за шагом, разработана, чтобы удовлетворять множеству условий, тестируется перед внедрением и бесконечно совершенствуется с целью повышения эффективности и безопасности (глава 12). Как острит специалист по искусственному интеллекту Стюарт Рассел, «инженеры-мостостроители никогда не рассуждают о “возведении мостов, которые не падают” – только о “возведении мостов”». Точно так же «полезный и безопасный искусственный интеллект – это и есть искусственный интеллект»[879].

Искусственный интеллект, безусловно, ставит перед нами более будничные проблемы: например, что делать с людьми, чьи профессии исчезнут благодаря автоматизации. Однако профессии не исчезают быстро. Вывод, сделанный специалистами NASA еще в 1965 году, верен до сих пор: «Человек – вот самый дешевый нелинейный многоцелевой компьютер весом в 70 килограммов, который массово производится неквалифицированной рабочей силой»[880]. Управление автомобилем – простейшая инженерная задача, куда примитивнее, чем разгрузить посудомойку, доставить документы по адресу или поменять подгузник, но на тот момент, когда я это пишу, мы все еще не готовы допустить беспилотные автомобили на улицы городов[881]. До тех пор, пока батальоны роботов не начнут прививать детей и строить школы в развивающихся странах или, если уж на то пошло, ухаживать за стариками и строить дороги на Западе, дел будет хватать на всех. Всю ту изобретательность, которая нужна для конструирования роботов и написания программного обеспечения, можно приложить и к разработке государственных мер и экономических стимулов, которые обеспечат незанятые руки несделанной работой[882].

~

Ну, если не роботы, тогда, может быть, хакеры? У всех на слуху их стереотипные образы: болгарские подростки, юноши в шлепанцах с банкой Red Bull в руке или, как сказал Дональд Трамп во время президентских дебатов 2016 года, «субъект, который весит 180 кило и не встает с кровати». Принято думать, что по мере развития технологий умножается и потенциал разрушения, доступный отдельному человеку. Рано или поздно одинокий очкарик, а то и террорист прямо в своем гараже соберет ядерную бомбу, создаст смертоносный вирус или обрушит интернет. А учитывая, как сильно современный мир зависит от технологий, что-то подобное может привести к панике, голоду и анархии. В 2002 году сэр Мартин Рис публично предложил пари, что «к 2020 году биопреступление или биоошибка унесет миллион жизней за раз»[883].

Что нам думать обо всех этих кошмарах? Иногда их цель – заставить серьезней относиться к уязвимостям систем безопасности. На этот счет есть целая теория (с которой мы еще встретимся в этой главе), что самый эффективный способ убедить людей проводить ответственную политику – напугать их до потери сознания. Верна эта теория или нет, никто не собирается утверждать, что нам можно не волноваться по поводу киберпреступлений или вспышек заболеваний, которые уже сейчас представляют собой огромную проблему для всего мира (о ядерной угрозе я поговорю в следующем разделе). Специалисты по компьютерной безопасности и эпидемиологи постоянно пытаются держать эти угрозы под контролем, и странам мира определенно не стоит жалеть на это денег. Нужно всячески повышать надежность и безопасность военной, финансовой, энергетической и коммуникационной инфраструктур[884]. Нужно крепить систему договоров о запрете биологического оружия и усиливать меры предосторожности в отношении него[885]. Нужно расширять международные связи в области общественного здоровья, чтобы страны сообща распознавали и сдерживали вспышки заболеваний, пока они не переросли в пандемии. Наряду с новыми вакцинами, антибиотиками, противовирусными препаратами и тест-системами для моментальной диагностики, такие связи пригодятся в борьбе как с природными патогенами, так и с теми, что созданы искусственно[886]. Кроме того, государства не должны ослаблять привычные антитеррористические меры и меры по борьбе с преступностью вроде слежки и перехвата сообщений[887].

В каждой из этих гонок вооружений обороняющаяся сторона, конечно, никогда не будет абсолютно неуязвима. Нельзя исключать отдельные случаи кибертерроризма и биотерроризма, а вероятность катастрофы всегда будет ненулевой. Вопрос, на который я пытаюсь ответить: должны ли эти печальные факты подвести нас к выводу, что человечество обречено? Неужели злодеи когда-нибудь обязательно перехитрят героев и поставят цивилизацию на колени? И не стал ли наш мир парадоксальным образом по-новому уязвимым в результате технологического прогресса?

Никто не может знать наверняка, но, если мы перестанем ужасаться наихудшим сценариям и спокойно подумаем, мгла рассеется. Давайте начнем с исторического обзора: можно ли сказать, что массовые разрушения по вине одного человека – естественный исход процесса, начатого научной революцией и Просвещением? По этой логике, технологии позволяют людям достигать все большего все меньшими силами, так что в долгой перспективе одиночка, вооруженный подходящей технологией, сможет устроить все, что ему угодно, – а с учетом природы человека это значит, что он сможет уничтожить все на свете.

Но Кевин Келли, первый главный редактор журнала Wired и автор книги «Чего хотят технологии» (What Technology Wants), утверждает, что на самом деле технологии развиваются по-другому[888]. В 1984 году Келли стал соорганизатором (вместе со Стюартом Брандом) первой Конференции хакеров (The Hackers Conference) и с тех пор постоянно слышит, что технологии вот-вот превзойдут способность человека их контролировать. Но, несмотря на гигантский прогресс за прошедшие с тех пор годы (в том числе и изобретение интернета), ничего подобного не случилось. Келли предполагает, что тому есть причина: «Чем могущественней становятся технологии, тем глубже они интегрируются в ткань общества». Новейшие технологии не работают вне сетей сотрудничества, связанных с общественными структурами еще более высокого порядка, многие из которых видят одной из своих задач обеспечение безопасности людей от технологий и друг от друга. (Как мы уже видели в главе 12, технологии со временем становятся все безопаснее.) Это ставит под сомнение голливудское клише о злом гении-одиночке, засевшем в напичканном аппаратурой логове, где технологии чудесным образом работают сами по себе. Келли предполагает, что благодаря интеграции технологий в ткань общества деструктивный потенциал отдельного человека со временем не увеличивается:

Чем сложнее и мощнее технология, тем больше людей требуется, чтобы сделать из нее оружие. А чем больше людей вовлечено, тем больше систем общественного контроля стараются сгладить, смягчить или предотвратить вред. Я добавлю еще одну мысль. Даже если у вас достаточно денег, чтобы нанять команду ученых, чьей задачей будет разработка биологического оружия, способного уничтожить человечество, или полное обрушение интернета, у вас, скорее всего, все равно ничего не выйдет. Что касается интернета, человечество посвятило усилиям по предотвращению подобного сценария сотни тысяч человеко-лет, а в области биологии гибели вида препятствуют миллионы лет эволюции. Это в принципе невероятно сложная задача, и тем более – для горстки изгоев. А чем больше команда, тем сильнее влияние социальных факторов[889].

Это все абстрактные рассуждения – одна теория естественного пути развития технологии против другой. Какое они имеют отношение к реальным опасностям, стоящим перед нами, как они помогают нам решить, действительно ли человечество обречено? Самое важное – не поддаваться эвристике доступности и не считать, что, если мы способны представить себе нечто ужасное, оно обязательно случится. Реальная опасность зависит от чисел: какой процент людей желает сеять хаос или совершать массовые убийства, какая доля этой мечтающей о геноциде прослойки обладает знаниями и навыками, необходимыми, чтобы состряпать эффективное кибернетическое или биологическое оружие, какая доля от этой доли сможет осуществить свои планы и какой процент от этого и так уже крохотного числа сможет устроить катаклизм, который действительно положит конец цивилизации, а не просто создаст досадную помеху, вызовет потрясение или даже бедствие, после которого жизнь вновь пойдет своим чередом.

Начнем с числа злодеев. Много ли в современном мире личностей, мечтающих мучить и убивать совершенно незнакомых им людей? Будь так, наша жизнь была бы совершенно иной. Маньяки носились бы по улицам, втыкая ножи в кого ни попадя, выпускали бы автоматные очереди по толпе, намеренно сбивали бы пешеходов или выпихивали бы их на проезжую часть под колеса машин, закладывали бы бомбы, сделанные из скороварок, и сталкивали бы пассажиров метро на рельсы. Исследователь Гверн Бранвен подсчитал, что тренированный снайпер или серийный убийца способен убить до своей поимки несколько сот человек[890]. Вредитель, жаждущий сеять хаос, может портить продукты в супермаркетах, подсыпать пестициды в кормушки для скота или в водопроводную воду, а то и просто звонить и заявлять, что он это сделал, – пострадавшей компании это обойдется в сотни миллионов долларов, потраченных на отзыв товара, а стране будет стоить миллиардных экспортных убытков[891]. Такие атаки могли бы случаться в каждом городе мира по нескольку раз на дню, но на самом деле происходят то тут, то там раз в несколько лет (что заставило эксперта по безопасности Брюса Шнайера поинтересоваться: «И где же все эти пресловутые теракты?»[892]). Несмотря на весь наш ужас перед терроризмом, в мире, похоже, не так уж много персонажей, ожидающих удобного случая предаться бессмысленному разрушению.

Но многие ли из этих злодеев наделены интеллектом и дисциплинированностью, без которых не разработаешь эффективного кибернетического или биологического оружия? Террористы в большинстве своем бестолковые растяпы, а не преступные гении[893]. Типичные их представители – «обувной террорист», который безуспешно пытался взорвать самолет, подпалив спичкой взрывчатку, спрятанную в ботинке; «террорист в исподнем», который тщетно пытался взорвать самолет устройством, спрятанным в трусах; инструктор ИГИЛ, который, демонстрируя взрывающийся жилет группе из двадцати одного будущего террориста-смертника, умудрился взорвать и себя, и их всех; братья Царнаевы, которые после взрыва, устроенного ими на Бостонском марафоне, убили офицера полиции, но не смогли завладеть его оружием, а затем угнали машину, совершили ограбление и в итоге спровоцировали погоню в голливудском духе, во время которой один из братьев переехал другого; или Абдулла аль-Асири, который попытался убить саудовского замминистра с помощью самодельной бомбы, которую он спрятал в прямой кишке, – этому удалось отправить на небеса только себя самого[894]. (Компания, занимающаяся анализом разведывательных данных, пришла к выводу, что последнее событие «свидетельствует о сдвиге парадигмы в тактике террористов-смертников»[895].) Изредка, как это случилось 11 сентября 2001 года, команда умных и дисциплинированных террористов добивается успеха, но большинство удавшихся замыслов представляет собой простое нападение на толпу людей без применения высоких технологий, что (см. главу 13) приводит к очень небольшому числу жертв. Я даже рискну утверждать, что доля одаренных террористов в популяции меньше доли террористов, помноженной на процент одаренных людей. Терроризм – заведомо неэффективная тактика, и тип, упивающийся бессмысленным кровопролитием ради кровопролития, вряд ли блещет интеллектом[896].

А сейчас возьмем это небольшое число одаренных тактиков и еще раз перемножим его на процент тех, кто обладает хитростью и удачливостью, которая позволит им облапошить всех полицейских, экспертов по безопасности и сотрудников контртеррористических служб. В ответе будет, может, и не ноль, но вряд ли сильно больше того. Как и в любом сложном начинании, одна голова хорошо, а две лучше, и группа кибер- или биотеррористов будет успешней одинокого гения. Но тут в дело вступает наблюдение Келли: лидеру придется подыскивать людей и управлять командой заговорщиков, которые должны соблюдать полную секретность, быть компетентными и преданными преступной цели. По мере увеличения размера группы растут и вероятности обнаружения, предательства, внедрения шпиона, ошибки и провокации[897].

Скорее всего, серьезно угрожать целостности инфраструктуры страны можно, только располагая ресурсами другого государства[898]. Мало взломать программное обеспечение; хакеру потребуется детальное знание инженерной конструкции систем, работу которых он собирается нарушить. Чтобы червь Stuxnet в 2010 году отключил иранские ядерные центрифуги, потребовались скоординированные усилия двух технологически продвинутых стран – США и Израиля. Киберсаботаж под эгидой государств поднимает практику терроризма до уровня своего рода войны, где агрессивные действия, как и в случае обычного «кинетического» конфликта, ограничены факторами международных отношений – нормами, договорами, санкциями, ответными ударами и силовым сдерживанием. В главе 11 мы уже обсудили, что эти механизмы все эффективнее предотвращают межгосударственные войны.

Тем не менее американские военные уже предупреждали о «цифровом Пёрл-Харборе» и «киберармагеддоне»: мол, иностранные государства или продвинутые террористические организации взломают американские сайты, чтобы вызвать авиакатастрофы, открыть заслонки плотин, взорвать АЭС, отключить электросети и обрушить финансовую систему. Большинство экспертов по кибербезопасности считают, что эти угрозы раздуваются с целью выбить больше денег, полномочий, а также ограничений на свободу и конфиденциальность в интернете[899]. В реальности же пока ни один человек от кибератаки не пострадал. По большей части все они были мелкими неприятностями вроде «доксинга», то есть публикации конфиденциальных документов или электронных писем (по типу возможного русского вмешательства в американские выборы 2016 года), или распределенных DoS-атак, где бот-сеть (совокупность взломанных компьютеров) нарушает работу сайта с помощью бесчисленных запросов. Шнайер поясняет:

Если подбирать пример из реального мира, это похоже на армию, которая вторглась в страну, а затем выстроилась в длинную очередь к тому окошку, где автолюбители могут продлить права. Если война в XXI веке выглядит именно так, бояться нам нечего[900].

Но тех, кто твердит о техноапокалипсисе, низкими вероятностями не успокоишь. Все, что нужно, говорят они, так это чтобы удача улыбнулась единственному хакеру, террористу или государству-изгою, – и игра окончена. Вот почему перед словом «угроза» тут стоит «экзистенциальная», обеспечивая этому прилагательному популярность, какой оно не пользовалось со времен Сартра и Камю. В 2001 году председатель Комитета начальников штабов США предупреждал, что «самая значительная экзистенциальная угроза сегодня – кибератаки» (побудив политолога Джона Мюллера саркастически заметить: «В отличие, видимо, от незначительных экзистенциальных угроз»).

Этот экзистенциализм – следствие бездумного дрейфа от неприятности к бедствию, трагедии, катастрофе и гибели. Предположим, биологический теракт совершен – погиб миллион человек. Предположим, хакеру удалось обрушить интернет. И что, страна действительно перестанет существовать? Ее экзистенция прервется? Цивилизация погибнет? Род человеческий прекратится? Да сложите же два и два – даже Хиросима не исчезла с лица земли! Апокалиптические прогнозы опираются на предположение, что современные люди настолько беспомощны, что, если интернет когда-нибудь отключится, фермеры будут стоять столбом, наблюдая, как их посевы гниют на корню, а растерявшиеся горожане просто перемрут с голоду. Но социология катастроф (да, есть и такая наука) показала, что люди более чем устойчивы к катаклизмам[901]. Вместо того чтобы мародерствовать, паниковать или оцепенеть в беспомощности, они стихийно объединяются, чтобы восстановить порядок и наскоро организовать каналы распределения товаров и услуг. Энрико Кварантелли так описывает период сразу после ядерного взрыва в Хиросиме:

Выжившие бросились искать и спасать раненых. Люди помогали друг другу чем могли и без паники уходили из охваченных пламенем районов. Уже на следующий день, независимо от усилий властей и уцелевших военных подразделений, группы горожан частично восстановили электроснабжение ряда районов, начала работать сталелитейная компания, 20 % сотрудников которой явились в офис, служащие двенадцати банков Хиросимы собрались в одном из отделений в деловом центре города и начали проводить платежи, а трамвайные пути были полностью расчищены. Движение по ним началось еще через день[902].

Число жертв Второй мировой войны было таким чудовищным не в последнюю очередь потому, что военные стратеги с обеих сторон намеревались бомбить гражданские объекты до полного разрушения местных сообществ, чего им так и не удалось добиться[903]. И нет, такая сопротивляемость не была рудиментом тех времен, когда социальные связи были теснее. Космополитичные сообщества XXI века тоже умеют справляться с бедствиями, что подтверждается организованной эвакуацией Нижнего Манхэттена 11 сентября 2001 года и отсутствием паники в Эстонии в 2007 году, когда страна подверглась сокрушительной DoS-атаке[904].

Угроза биологического терроризма тоже может оказаться призрачной. Биологическое оружие, от которого в 1972 году отказались практически все страны мира, подписав соответствующую международную конвенцию, ни разу не сыграло никакой роли в современных войнах. Запрет был вызван почти повсеместным отвращением к самой идее таких боеприпасов, но даже военных долго убеждать не пришлось, потому что микроскопические живые существа – никудышное оружие. Они легко могут атаковать самих атакующих, заразив и личный состав, и мирных жителей (только представьте себе братьев Царнаевых, которые обзавелись спорами сибирской язвы). Заглохнет ли вспышка заболевания, или же инфекция продолжит распространяться – это зависит от сложной динамики сети контактов, которую не берутся прогнозировать даже самые лучшие эпидемиологи[905].

Террористам, чья цель, как вы помните, паника, а не ущерб (глава 13), от биологического оружия особенно мало проку[906]. Биолог Пол Эвальд подчеркивает, что естественный отбор патогенов работает против основной цели террористов – внезапного и зрелищного разрушения[907]. Возбудители, которые, подобно вирусам ОРВИ, нуждаются в быстрой передаче от человека к человеку, эволюционно стремятся к тому, чтобы заразившиеся оставались живы и подвижны, чихая на окружающих и пожимая руки как можно большему числу людей. Наглеют и убивают заразившихся только те из них, у которых есть в запасе другой способ передачи вроде комаров (малярийные плазмодии), или зараженных источников водоснабжения (холерный вибрион), или окопов, наполненных ранеными солдатами (вирус испанского гриппа 1918 года). Патогены, передающиеся половым путем, вроде ВИЧ или сифилитических спирохет располагаются где-то на полпути: им необходим долгий бессимптомный инкубационный период, в течение которого носитель сможет заражать своих партнеров и только после которого патогены делают свою черное дело. Таким образом, соотношение вирулентности и контагиозности – это всегда компромисс, и эволюция сорвет любые планы террористов вызвать такую эпидемию, которая попадет на первые полосы газет, – молниеносную и смертельную. Теоретически биотеррорист может попытаться обмануть природу, выведя организм, который и опасен, и заразен, и устойчив настолько, чтобы выживать вне тела. Но, чтобы получить такой идеальный патоген, потребовались бы эксперименты на живых людях сродни нацистским, и даже у террористов (не говоря уж о подростках) это вряд ли получится. Судя по всему, не одной только удаче мы обязаны тем, что по сей день в мире был зафиксирован единственный успешный биологический теракт (в 1984 году в штате Орегон сторонники гуру Раджниша заражали сальмонеллой салаты в местных ресторанах, но никто из пострадавших, к счастью, не умер) и один эпизод массового убийства с помощью патогенов (рассылка писем со спорами сибирской язвы в 2001 году, в результате чего погибли пять человек)[908].

Бесспорно, успехи синтетической биологии, и в частности технология редактирования генома CRISPR-Cas9, упрощают задачу создания новых организмов, в том числе патогенных. Но изменить сложный признак, возникший в процессе эволюции, внедрив ген или два, невероятно трудно, так как на работу любого гена сильнейшим образом влияет остальной геном организма. Эвальд замечает: «Я не думаю, что мы близки к пониманию того, как вставкой нескольких работающих сообща нуклеотидных последовательностей обеспечить конкретному патогену высокую контагиозность и стабильно высокую вирулентность для человека»[909]. Специалист по биотехнологиям Роберт Карлсон добавляет:

Одна из проблем при наработке любого вируса гриппа – это необходимость сохранять в живых продуцирующую систему (клетку или яйцо) достаточно долго, чтобы она произвела значительное количество чего-то, что пытается ее убить… Выпустить полученный вирус в мир пока тоже очень и очень сложно… Я бы не сбрасывал эту угрозу со счетов полностью, но, честно говоря, меня куда больше беспокоят сюрпризы, которые нам постоянно подбрасывает мать-природа[910].

Очень важно и то, что развитие биологической науки играет на руку и хорошим парням, которых гораздо больше: оно облегчает им задачи идентификации патогенов, поиска новых антибиотиков, к которым пока нет резистентности, и быстрой разработки вакцин[911]. Наглядный тому пример – вакцина против вируса Эболы, созданная к моменту разрешения кризиса 2014–2015 годов, сразу после того, как усилиями системы общественного здоровья число смертей удалось свести к 12 000 вместо прогнозируемых прессой миллионов. Лихорадка Эбола пополнила, таким образом, список других не случившихся вопреки предсказаниям пандемий, среди которых лихорадка Ласса, хантавирус, атипичная пневмония, коровье бешенство, птичий и свиной грипп[912]. Некоторые из них не могли превратиться в пандемию даже теоретически, потому что заражение происходило при контакте с больным животным или в результате употребления зараженной пищи – инфекция не распространялась экспоненциально, передаваясь от человека к человеку по непрерывно ветвящемуся дереву социальных связей. Другие были остановлены усилиями медиков и органов общественного здоровья. Конечно, невозможно гарантировать, что некий злой гений не разрушит все защиты мира и не напустит на нас мор ради забавы, из мести или по религиозным соображениям. Но журналистские привычки, эвристика доступности и приоритет негативного преувеличивают эту вероятность, и именно поэтому я принял пари сэра Мартина. К тому моменту, когда вы это прочтете, вам уже, наверное, будет понятно, кто из нас выиграл[913][914].

~

Какие-то из опасностей, угрожающих человечеству, фантастичны или бесконечно маловероятны, но этого не скажешь об атомной войне[915]. В распоряжении девяти держав планеты находится больше 10 000 ядерных боеприпасов[916]. Многие установлены на ракеты или бомбардировщики, которые за считаные часы, а то и минуты могут доставить их к тысячам целей. Каждый такой боеприпас создан, чтобы вызывать колоссальные разрушения: один-единственный может уничтожить крупный город, а в совокупности они способны привести к гибели сотен миллионов людей из-за ударной волны, высокой температуры, проникающей радиации и радиоактивного загрязнения. Если Индия и Пакистан начнут войну и взорвут сотню своих боеприпасов, двадцать миллионов человек погибнут моментально, а пепел от огненных смерчей распространится по всей атмосфере, уничтожит озоновый слой и снизит температуру планеты более чем на десять лет, что, в свою очередь, приведет к сокращению производства продуктов питания и голодной смерти миллиарда человек. Полномасштабный обмен ядерными ударами между США и Россией на годы охладит Землю на 8 ℃ и вызовет ядерную зиму (или, как минимум, осень), а от голода умрет еще больше народу[917]. Уничтожит ли ядерная война цивилизацию, вид и планету (как часто говорят) или нет, она будет так ужасна, что это невозможно вообразить.

Вскоре после того, как на Японию были сброшены атомные бомбы, а США и СССР развязали гонку ядерных вооружений, возник новый тип исторического пессимизма. Это практически миф о Прометее: человечество вырвало смертоносное знание у богов и, не имея мудрости использовать его ответственно, обречено уничтожить само себя. По одной из версий, проследовать этим трагическим путем должно не только человечество, но и любой развитый интеллект. Это объясняет, почему нас никогда не навещали гости из космоса, хотя Вселенная должна ими просто кишеть (так называемый парадокс Ферми, названный в честь физика Энрико Ферми, который первым задался этим вопросом). Похоже, что, как только на планете возникает жизнь, она неизбежно движется к разуму, цивилизации, науке, ядерной физике, ядерному оружию и самоубийственной войне, уничтожая себя, прежде чем сможет покинуть свою солнечную систему.

Для некоторых интеллектуалов изобретение ядерного оружия – повод осудить науку в целом (и даже саму современность), потому что угроза финального холокоста отменяет все преимущества, которые она могла нам дать. Это обвинение выглядит предъявленным не по адресу, учитывая, что с самого начала ядерного века, когда ведущие ученые лишились рычагов влияния на ядерную политику, именно физики развернули шумную кампанию, напоминая миру об опасности атомной войны и убеждая страны разоружиться. Среди этих прославленных исторических фигур были Нильс Бор, Роберт Оппенгеймер, Альберт Эйнштейн, Исидор Раби, Лео Силард, Джозеф Ротблат, Гарольд Юри, Чарльз Перси Сноу, Виктор Вайскопф, Филип Моррисон, Герман Фешбах, Генри Кендалл, Тед Тейлор и Карл Саган. Их знамя подхватили выдающиеся ученые наших дней, в том числе Стивен Хокинг, Митио Каку, Лоуренс Краусс и Макс Тегмарк. Ученые основали влиятельные организации, занимающиеся политической борьбой или осуществляющие независимый контроль, в том числе Союз обеспокоенных ученых (Union of Concerned Scientists), Федерацию американских ученых (Federation of American Scientists), Комитет по проблемам ответственности в области ядерной энергетики (Committee for Nuclear Responsibility), Пагоушское движение (Pugwash Conferences) и журнал The Bulletin of the Atomic Scientists («Бюллетень ученых-атомщиков»), на обложке которого размещены знаменитые часы Судного дня, которые сегодня показывают без двух с половиной минут полночь[918].

К несчастью, физики часто считают себя экспертами и в политической психологии, а многие из них, похоже, придерживаются народной мудрости, будто самый эффективный способ привлечь внимание общественности – запугать людей до смерти. Часы Судного дня, хотя и размещены на обложке издания, в названии которого есть слово «ученые», не отражают объективного уровня ядерной опасности; это скорее пропагандистский прием с целью, как говорил основатель журнала, «спасти цивилизацию, заставив людей от страха задуматься»[919]. Даже в 1962-м, в год Карибского кризиса, минутная стрелка часов была дальше от полуночи, чем в гораздо более спокойном 2007 году, отчасти потому, что редакторы, беспокоясь, как бы публика не расслабилась, переопределили «судный день» так, чтобы угроза включала и глобальное потепление[920]. Больше того, в рамках своей кампании по пробуждению общественного сознания ученые мужи сделали несколько не таких уж прозорливых предсказаний:

Только создание мирового правительства может предотвратить надвигающееся самоуничтожение человечества.

АЛЬБЕРТ ЭЙНШТЕЙН, 1952[921]

Я твердо верю, что, если мы не начнем более серьезно и трезво обдумывать различные аспекты стратегической проблемы… мы не доживем до 2000 года, а может быть, даже до 1965-го, без катаклизма.

ГЕРМАН КАН, 1960[922]

Максимум через 10 лет кое-какие из этих ядерных боеприпасов сработают. Я заявляю это со всей возможной ответственностью. Тут нет никаких сомнений.

ЧАРЛЬЗ ПЕРСИ СНОУ, 1961[923]

Я абсолютно уверен – у меня нет и тени сомнения, – что к 2000 году вы [студенты] все будете мертвы.

ДЖОЗЕФ ВЕЙЦЕНБАУМ, 1976[924]

Им вторили другие эксперты, например политолог Ганс Моргентау, знаменитый сторонник «реализма» в международных отношениях, который в 1979 году предрек:

Я считаю, что мир неотвратимо движется к Третьей мировой войне – стратегическому ядерному конфликту. Я не верю, что мы можем сделать хоть что-нибудь для ее предотвращения[925].

А бестселлер 1982 года «Судьба Земли» (The Fate of the Earth), написанный журналистом Джонатаном Шеллом, заканчивался так:

Однажды – и трудно поверить, что этот день не наступит очень скоро, – мы сделаем свой выбор. Или мы погрузимся в финальную кому, покончив со всем разом, или, как я верю и надеюсь, мы осознаем истинную опасность… и восстанем, чтобы очистить Землю от ядерного оружия.

Этот тип пророчеств вышел из моды, когда холодная война завершилась, а человечество не погрузилось в финальную кому, хотя ему и не удалось создать мировое правительство или очистить Землю от ядерного оружия. Чтобы не снижать накала страстей, активисты продолжают вести списки потенциально опасных ситуаций, доказывая, что Армагеддон всегда в одном сбое компьютера от нас и что человечество до сих пор живо только благодаря поразительной полосе везения[926]. В этих списках смешаны в одну кучу действительно опасные моменты, такие как учения НАТО 1983 года, едва не принятые советским командованием за непосредственную подготовку к нанесению первого удара, и мелкие недоразумения, подобные инциденту 2013 года, когда американский генерал, ответственный за ракеты с ядерными боеголовками, находясь не при исполнении служебных обязанностей, напился во время четырехдневной поездки в Россию и приставал к женщинам[927]. Какое развитие событий могло в этом случае привести к обмену ядерными ударами, не поясняется; не представлена и альтернативная версия событий, способная прояснить контекст и развеять страхи[928].

Многие антиядерные активисты стремятся донести до нас одну мысль: «В любой момент мы можем умереть ужасной смертью, если только человечество не примет меры, – но шансов на это практически нет». Это сообщение действует на публику именно так, как и следовало ожидать: люди стараются не думать о немыслимом, продолжают жить как жили и надеются, что эксперты ошибаются. Начиная с конца 1980-х словосочетание «атомная война» все реже встречается в книгах и газетах, а нынешние журналисты уделяют терроризму, неравенству, оплошностям политиков и скандалам гораздо больше внимания, чем угрозе уничтожения цивилизации[929]. Мировые лидеры относятся к проблеме схожим образом. Карл Саган, соавтор первой научной статьи о ядерной зиме, в свое время активно агитировал за замораживание ядерных вооружений, используя метод «сначала страх, затем понимание, затем действия». Некий эксперт по контролю за вооружениями охладил его пыл: «Если вы думаете, что одной только перспективы уничтожения мира достаточно, чтобы изменить образ мышления в Вашингтоне или Москве, вы явно нечастый гость и там, и там»[930].

В последние десятилетия принято предсказывать, что причиной неизбежной ядерной катастрофы станет не война, а терроризм. В 2003 году американский дипломат Джон Негропонте писал: «Высока вероятность, что в ближайшие два года “Аль-Каида” попытается нанести удар с применением ядерного или другого оружия массового поражения»[931]. Хотя заявление о вероятности некоего события, которое так и не произошло, по определению невозможно опровергнуть, само число несбывшихся прогнозов (в коллекции Мюллера их больше семидесяти, со сроками предполагаемой катастрофы, отличающимися на несколько десятилетий) заставляет предположить, что этим прогнозистам просто нравится пугать людей[932]. (В 2004 году четыре американских политика опубликовали посвященную угрозе ядерного терроризма статью под заголовком «Мы в огромной опасности»[933].) Разумность такой тактики вызывает сомнения. Реальные нападения террористов с автоматами и самодельными бомбами легко толкают общество на то, чтобы согласиться с репрессивными мерами типа всеобщей слежки за гражданами или запрета на иммиграцию из мусульманских стран. Но предсказания появления ядерного гриба над центром города по факту не вызывают особой заинтересованности в стратегиях борьбы с ядерным терроризмом вроде международных программ по контролю над оборотом урана и плутония.

Эту проблему подметили уже критики самых первых кампаний по ядерному запугиванию. Еще в 1945 году теолог Рейнгольд Нибур писал: «Экзистенциальные угрозы, неважно насколько масштабные, не так сильно воздействуют на человеческое воображение, как непосредственные обиды и конфликты, неважно, насколько они незначительны в сравнении»[934]. Историк Пол Бойер установил, что ядерный алармизм в действительности лишь подстегивал гонку вооружений, пугая население и вынуждая правительство строить все более мощные бомбы, чтобы успешнее противостоять русским[935]. Даже сам изобретатель часов Судного дня, американский биохимик российского происхождения Евгений Рабинович, в итоге разочаровался в выбранной стратегии: «Пытаясь заставить людей задуматься от страха, ученые запугали многих до малодушной трусости и слепой ненависти»[936].

~

Пример глобального потепления показывает, что людям проще признать проблему, если у них есть основания думать, что она решаема, а не если они запуганы до того, что не могут пошевелиться[937]. Позитивная программа избавления от угрозы ядерной войны должна опираться на несколько идей.

Прежде всего нужно перестать твердить всем и каждому, что мы обречены. Атомное оружие ни разу не применялось со времен Нагасаки – это неоспоримый факт ядерного века. Если стрелки часов уже 72 года показывают, что до полуночи осталось всего несколько минут, с этими часами что-то явно не в порядке. Да, возможно, мир попал в невероятную полосу везения – никто никогда не узнает, – но, прежде чем смириться с этим одиозным с научной точки зрения выводом, нам стоит как минимум обдумать версию, что применению ядерного оружия препятствуют некие фундаментальные особенности системы международных отношений. Многие антиядерные активисты ненавидят такой образ мысли, поскольку им кажется, что он снижает мотивацию государств к разоружению. Но раз уж девять ядерных держав явно не собираются прямо завтра отказаться от своих арсеналов, мы просто обязаны тем временем проанализировать, что же до сих пор делалось правильно, – чтобы и дальше делать это с удвоенным рвением.

В первую очередь нужно упомянуть историческое открытие, сформулированное политологом Робертом Джарвисом: «В советских архивах до сих пор не обнаружено никаких серьезных планов неспровоцированной агрессии против Западной Европы, не говоря уж о превентивном ударе по США»[938]. Это значит, что хитроумные системы вооружений и стратегические доктрины ядерного сдерживания времен холодной войны – все то, что один политолог назвал «ядерной метафизикой», – должны были предотвратить атаку, которую СССР и не планировал[939]. Когда холодная война завершилась, страхи массированного вторжения и упреждающего ядерного удара тоже поутихли, причем (как мы убедимся чуть ниже) обе стороны расслабились настолько, что принялись сокращать свои ядерные арсеналы, даже не затрудняя себя официальными переговорами[940]. Вопреки теории технологического детерминизма, подразумевающей, что ядерное оружие вызывает войну как бы само по себе, риск такой войны в значительной степени зависит от состояния международных отношений. Тому, что ядерной войны между великими державами так и не случилось, мы во многом обязаны факторам, снижающим частоту обычных войн между ними (глава 11). Все, что снижает вероятность войны, снижает и вероятность войны атомной.

Ситуации, в которых мир был на волосок от гибели, но уцелел, тоже могут быть никак не связаны со сверхъестественной полосой везения. Политологи и историки, анализировавшие документы Карибского кризиса, в частности стенограммы совещаний Джона Кеннеди с его советниками по безопасности, считают, что вопреки воспоминаниям участников, рассказывающих, как они оттащили мир от края пропасти, «шансы, что американцы вступили бы в войну, были близки к нулю»[941]. Документы свидетельствуют, что Хрущев и Кеннеди полностью контролировали каждый свою сторону и оба стремились к мирному разрешению кризиса, игнорируя провокации и оставляя себе пути отхода.

То, что леденящие душу ложные тревоги не привели к началу конфликта, а случайных запусков ракет так и не случилось, тоже не обязательно означает, будто нам снова и снова везло. Возможно, это доказывает, что люди и приборы, ставшие звеньями в цепочке командования, были изначально настроены на предотвращение катастрофы и что эта цепочка делалась надежнее после каждого сбоя[942]. В своем докладе об опасностях, которых удалось избежать, Союз обеспокоенных ученых приходит к освежающему в своей рассудительности выводу: «То, что случайного запуска до сих пор не произошло, предполагает, что имеющиеся меры безопасности работают достаточно хорошо и сводят вероятность подобного инцидента к минимуму, хотя и не к нулю»[943].

Размышляя о судьбах мира в этом ключе, мы избегаем как паники, так и беспечности. Предположим, что вероятность начала катастрофической атомной войны в течение одного года равна 1 %. (Это явно завышенная оценка: такая вероятность должна быть меньше вероятности случайного запуска, поскольку эскалация одиночного инцидента до полномасштабной войны вовсе не неизбежна; между тем число случайных запусков за 72 года равно нулю[944].) С таким риском, конечно, невозможно было бы смириться – элементарные вычисления показывают, что вероятность прожить сто лет без атомной войны в этом случае равна 37 %. Но, если нам удастся снизить ежегодную вероятность атомной войны до 0,1 %, шансы человечества на столетие без ядерной катастрофы возрастут до 90 %; при 0,01 % они равняются 99 %, и так далее.

Опасность неконтролируемого распространения ядерного оружия тоже оказалась преувеличенной. Вопреки звучавшим в 1960-е годы прогнозам, будто в ближайшее время в мире будет от 25 до 30 ядерных держав, пятьдесят лет спустя их все еще девять[945]. За эти полвека четыре страны отказались от ядерного оружия (ЮАР, Казахстан, Украина и Белоруссия), а еще шестнадцать начали его разработку, но позже свернули свои программы; последними это сделали Ливия и Иран. На данный момент впервые с 1946 года ни одно неядерное государство не разрабатывает ядерного оружия[946]. Да, мысль о Ким Чен Ыне с атомной бомбой тревожит, но мир знавал полусумасшедших деспотов с ядерным оружием и раньше. Я говорю о Сталине и Мао, которые так и не решились его применить или, скорее, никогда не чувствовали в этом необходимости. Трезвый подход к вопросам распространения ядерного оружия не только сохраняет наше психическое здоровье, но еще и не дает странам ввязываться в губительные превентивные войны вроде вторжения в Ирак в 2003 году или войны между Ираном и США (или Израилем), о высокой вероятности которой много говорилось в конце прошлого десятилетия.

Боязливые рассуждения о террористах, которые украдут атомную бомбу или собственноручно соберут ее в гараже, а потом провезут ее в страну в чемодане или контейнере, также были поставлены под сомнение здравомыслящими аналитиками, среди которых автор книги «О ядерном терроризме» (On Nuclear Terrorism) Майкл Леви, автор книг «Ядерная одержимость» (Atomic Obsession) и «Преувеличение» (Overblown) Джон Мюллер, автор книги «Физика для будущих президентов» (Physics for Future Presidents) Ричард Мюллер и автор книги «Сумерки бомб» (The Twilight of the Bombs) Ричард Родс. Согласен с ними и опытный государственный деятель Гарет Эванс, эксперт по ядерному распространению и разоружению, который в 2015 году выступил на открытии организованного журналом The Bulletin of the Atomic Scientists и приуроченного к семидесятилетию этого издания симпозиума с лекцией под названием «Вернуть здравый смысл в дебаты о ядерном оружии». Вот отрывок:

Возможно, это прозвучит благодушно, хотя я настроен вовсе не благодушно, но должен сказать, что ядерная безопасность только укрепится, если подходить к ней чуть менее эмоционально и чуть более спокойно и рационально, чем принято в последнее время.

Инженерные знания, необходимые для изготовления простого ядерного устройства вроде тех, что были сброшены на Хиросиму и Нагасаки, общедоступны, однако высокообогащенный уран и плутоний оружейного качества достать очень непросто, а собрать и сохранять на протяжении долгого времени в тайне от многочисленных разведывательных и правоохранительных институций, которые сейчас занимаются этой проблемой по всему миру, преступную группу из рядовых исполнителей, ученых и инженеров, способных раздобыть все компоненты, изготовить и доставить такое оружие, – невероятно сложная задача[947].

Теперь, когда мы все немного успокоились, можно перейти к следующему пункту позитивной программы действий по снижению ядерной угрозы. Нам нужно лишить такое оружие его дьявольского очарования, начав с той античной трагедии, главным героем которой оно нам кажется. Изобретение ядерного оружия – отнюдь не высшая точка в покорении человеком сил природы. Это ловушка, в которую мы случайно попали и из которой нам теперь приходится выбираться. Манхэттенский проект возник из страха, что Германия разрабатывает ядерное оружие, и привлек ученых по причинам, которые психолог Джордж Миллер, работавший в тот же период на другую оборонную программу, сформулировал так: «Мое поколение считало войну с Гитлером борьбой добра со злом; любой годный к службе молодой мужчина мог стерпеть позор гражданской одежды, только убедив себя, что его работа внесет важный вклад в окончательную победу»[948]. Не исключено, что, если бы не нацизм, не было бы и атомной бомбы. Оружие не появляется на свет только потому, что его можно вообразить или даже сконструировать. Люди напридумывали самых разных систем вооружений, которые никогда не были реализованы: смертоносные лучи, звездные крейсеры, самолеты, которые, словно кукурузники, обрабатывающие поля удобрениями, распрыскивали бы над городами отравляющие газы, и абсолютно безумные проекты «геофизического оружия», подразумевающие использование в военных целях погодных явлений, наводнений, землетрясений, цунами, озонового слоя, астероидов, солнечных вспышек и радиационного пояса Земли[949]. Повернись история XX века по-другому, ядерное оружие могло бы казаться нам таким же нелепым.

Далее, заслуги ядерного оружия в окончании Второй мировой войны или укреплении последовавшего за ней «долгого мира» также сомнительны – эти два аргумента постоянно упоминают, доказывая, что ядерное оружие может быть полезным. Большинство современных историков убеждены, что Япония капитулировала не из-за судьбы Хиросимы и Нагасаки, которые пострадали от атомного оружия не больше, чем шестьдесят других японских городов от зажигательных бомб, но потому, что в войну вступил Советский Союз и условия капитуляции могли стать куда жестче[950].

Аналогичным образом, вопреки полушутливому предложению наградить бомбу Нобелевской премией мира, ядерное оружие оказалось плохим средством сдерживания (за исключением крайнего случая – сдерживания ядерными державами друг друга)[951]. Ядерное оружие стирает с лица земли все без разбору и заражает радиоактивными веществами огромные площади, в том числе оспариваемые территории, и, по капризу погоды, даже солдат и гражданское население нападающей стороны. Испепеление несметного числа мирных жителей полностью противоречит принципу избирательности и соразмерности при ведении войны и стало бы худшим военным преступлением в истории. При мысли о таком могут содрогнуться даже политики, и именно поэтому на ядерное оружие постепенно было наложено табу, по сути превращающее в блеф угрозы им воспользоваться[952]. В межгосударственных спорах ядерное оружие по факту не дает своим обладателям никаких преимуществ в достижении целей, а неядерные страны не раз провоцировали конфликты с ядерными. (В 1982 году, например, Аргентина оккупировала принадлежащие Великобритании Фолклендские острова в полной уверенности, что Маргарет Тэтчер не превратит Буэнос-Айрес в радиоактивный кратер.) При этом дело не в том, что не работает сама по себе концепция сдерживания: Вторая мировая война доказала, что обычные вооружения вроде танков, артиллерии и бомбардировщиков обладают невероятной разрушительной силой, и ни одна страна не рвалась ее повторить[953].

Вместо того чтобы помогать привести мир к стабильному равновесию (так называемому балансу угроз), ядерное оружие может ставить его на грань гибели. В кризис ядерные государства похожи на вооруженного домовладельца, обнаружившего вооруженного грабителя: желая выжить, и тот и другой сталкиваются с искушением выстрелить первым[954]. Теоретически эту гоббсову ловушку (или, как ее еще называют, «дилемму безопасности») можно устранить, если каждая из сторон имеет возможность нанести ответный удар: например, если какая-то часть ракет дислоцирована на подводных лодках или на поднятых в воздух бомбардировщиках, которые уцелеют при превентивном ударе и смогут жестоко отомстить, обеспечивая взаимное гарантированное уничтожение. Но некоторые споры из области ядерной метафизики заставляют усомниться, действительно ли во всех гипотетических ситуациях можно гарантировать возможность нанести ответный удар и не будет ли страна, которая на него полагается, все же уязвима для ядерного шантажа. Поэтому США и Россия придерживаются концепции «пуска по сигналу предупреждения», согласно которой лидер, которому сообщили, что его ракеты стали мишенью атаки, в следующие несколько минут должен решить: запустить их или потерять. Этот механизм молниеносного применения ядерного оружия, когда, по выражению критиков, судьба мира постоянно висит на волоске, может спровоцировать обмен ядерными ударами в ответ на ложную тревогу, а также на случайный или самовольный запуск. Списки потенциально опасных ситуаций прошлого свидетельствуют, что вероятность такого развития событий однозначно выше нуля.

Раз вполне могло случиться так, что ядерное оружие не было бы изобретено, и раз оно не помогает победить в войне или упрочить мир, его можно разизобрести – не в том смысле, чтобы уничтожить знание, как собирать такие боеприпасы, но в том, чтобы демонтировать имеющиеся и не строить новых. Истории известны случаи, когда целые типы вооружения были вытеснены на обочину истории или сданы в утиль. Противопехотные мины, кассетные авиабомбы, химическое и биологическое оружие сегодня полностью запрещены, а некоторые самые передовые системы своего времени рухнули под весом собственной абсурдности. В Первую мировую войну немцы изобрели колоссальную «суперпушку», которая стреляла 106-килограммовыми снарядами на расстояние свыше 130 километров и пугала парижан тем, что взрывы происходили без какого-либо предупреждения. Такие монстры, однако, были неточны и неповоротливы, собрали их всего несколько, да и те очень быстро отправились на переплавку. Ядерные скептики Кен Берри, Патрисия Льюис, Бенуа Пелопидас, Николай Соков и Уорд Уилсон подчеркивают:

В наши дни государства не торопятся производить собственные суперпушки… В либеральной прессе не публикуют гневных обличительных статей об этом кошмарном оружии и необходимости его запретить. Не слышно и трезвых голосов правых колумнистов, уверяющих, что джинна уже не затолкать в бутылку. Суперпушки были бесполезны и неэффективны. История полна примеров оружия, которое поначалу расхваливали как верное средство обеспечить победу и от которого в итоге отказались, поскольку от него было мало толку[955].

Может ли ядерное оружие повторить судьбу «парижской пушки»? Движение за его полный запрет зародилось в конце 1950-х и с тех пор из кружка основавших его битников и эксцентричных профессоров превратилось в широкую общественную коалицию. Уже в 1986 году цель движения, «глобальный ноль», обсуждалась на уровне первых лиц сверхдержав. После саммита Михаила Горбачева и Рональда Рейгана последний поделился такой ставшей знаменитой мыслью:

В атомной войне невозможно победить, и ее нельзя допустить. Единственное, для чего нашим двум странам нужно ядерное оружие, – это для гарантии, что оно никогда не будет пущено в дело. Так не лучше избавиться от него совсем?

В 2007 году двухпартийный квартет реалистов от безопасности (Генри Киссинджер, Джордж Шульц, Сэм Нанн и Уильям Перри) опубликовал статью под названием «Мир, свободный от ядерного оружия» (A World Free of Nuclear Weapons), поддержанную еще четырнадцатью бывшими госсекретарями, советниками по национальной безопасности и министрами обороны США[956]. В 2009 году Барак Обама произнес в Праге историческую речь, в которой «прямо и со всей ответственностью» заявил о «приверженности Америки идее обеспечить мир и безопасность во всем мире, избавив его от ядерного оружия», – эта речь помогла ему получить Нобелевскую премию мира[957]. Ему вторил и тогдашний президент России Дмитрий Медведев (хотя их преемники и не придерживаются этого мнения). Но эти громкие заявления в каком-то смысле были излишними, поскольку США и Россия ратифицировали Договор о нераспространении ядерного оружия 1970 года, в статье VI которого и так прописано стремление отказаться от ядерных арсеналов[958]. Великобритания, Франция, Китай и другие ядерные державы, участвующие в этом договоре, взяли на себя такие же обязательства. (Исподволь признавая, что международные договоры что-то да значат, Индия, Пакистан и Израиль его не подписали, а Северная Корея денонсировала.) Простые жители планеты всецело поддерживают это движение: в какой бы стране ни проводились опросы, большинство всегда высказывается за полный отказ от ядерного оружия[959].

Ноль – число привлекательное, поскольку распространяет ядерное табу не только на применение такого оружия, но и на обладание им. Ноль также лишает страны любого стимула обзавестись ядерным оружием для защиты от ядерного оружия державы-соперника. Но добраться до нуля будет нелегко, даже с помощью тщательно продуманного многостадийного процесса переговоров, частичных сокращений и верификаций[960]. Ряд специалистов по военной стратегии предупреждают, что нам нельзя даже пытаться достичь нуля, потому что в случае кризиса бывшие ядерные державы тут же начнут заново вооружаться, и тот, кто раньше соберет бомбу, может нанести упреждающий удар из страха, что враг поступит так же[961]. Согласно этой логике, миру пойдет на пользу, если традиционные ядерные державы сохранят по парочке боеголовок для сдерживания. Но в любом случае нам еще очень далеко и до нуля, и до «парочки». Пока же этот радостный день не настал, мы можем предпринять кое-какие шаги, которые его приближают и заодно укрепляют международную безопасность.

Самая очевидная мера – сокращение запасов ядерного оружия. Этот процесс идет уже давно. Мало кто знает, с какой скоростью в мире списываются ядерные боеприпасы. На рис. 19–1 мы видим, что по сравнению с пиковым значением 1967 года США сократили свои запасы на 85 %, так что сейчас страна обладает минимальным с 1956 года ядерным потенциалом.[962] Россия, в свою очередь, сократила свой арсенал на 89 % от максимума последних лет существования СССР. (Вероятно, еще меньше людей знают, что около 10 % американского электричества вырабатывается благодаря ядерным зарядам снятых с вооружения боеприпасов, в основном советских[963].) В 2010 году обе страны подписали новый Договор о сокращении стратегических наступательных вооружений (СНВ-III), согласно которому они должны уничтожить по две трети развернутых стратегических боеголовок[964]. В обмен на одобрение Конгрессом этого договора Обама согласился на долгосрочную программу модернизации американского арсенала; Россия также модернизирует свои вооружения, но обе страны продолжат сокращать запасы, возможно даже интенсивнее, чем предписано договором[965]. Еле заметные полоски в самом верху диаграммы соответствуют боеприпасам прочих ядерных держав. Арсеналы Великобритании и Франции всегда были невелики и сократились еще в два раза, до 215 и 300 боеголовок соответственно. Китай слегка нарастил свой ядерный потенциал – с 235 до 260, Индия и Пакистан тоже – до 135 у каждой из сторон, запас Израиля оценивается в 80 боеголовок, сколько их у Северной Кореи, неизвестно, но явно немного[966]. Как я уже упоминал, нет никаких оснований считать, что еще какая-то страна собирается обзавестись ядерным оружием, а число государств, обладающих расщепляемыми материалами, на основе которых можно собрать бомбу, сократилось за последние четверть века с 50 до 24[967].

РИС. 19–1. Ядерное оружие, 1945–2015

Источники: HumanProgress, http://humanprogress.org/static/2927, на основании данных Федерации американских ученых, Kristensen & Norris 2016a, Kristensen 2016; см. пояснения в Kristensen & Norris 2016b. Данные включают развернутые и складированные боеприпасы, но не включают оружие, снятое с вооружения и подготовленное к разборке

Возможно, циников не впечатлит такой прогресс, благодаря которому в мире осталось «всего» 10 200 ядерных боеголовок, учитывая, что, как писали на наклейках на бампер в 1980-х, одна-единственная может испортить весь ваш день. Но если сегодня в мире на 54 000 атомные бомбы меньше, чем в 1986 году, то и вероятность случайности, которая может испортить весь ваш день, гораздо ниже, не говоря уж о прецеденте, способствующем дальнейшему разоружению. Две страны продолжат уничтожать боеприпасы, выполняя условия СНВ-III, а возможно, как я уже упомянул, будут действовать в том же духе и дальше, уже не утруждая себя заключением международных договоров с их юридическим крючкотворством и не всем нравящимся символическим значением. Когда напряжение между великими державами ослабевает (а долгосрочная тенденция именно такова, хотя сегодня она и под вопросом), они без лишнего шума сокращают свои дорогостоящие арсеналы[968]. Даже если противники почти не разговаривают друг с другом, они могут согласованно вести «гонку разоружений» при помощи тактики, которую психолингвист Чарльз Осгуд назвал «постепенными обоюдными инициативами по разрядке напряженности» (Graduated Reciprocation in Tension-Reduction, GRIT): одна из сторон делает мелкую одностороннюю уступку, открыто приглашая другую последовать ее примеру[969]. Если когда-нибудь все эти усилия вкупе помогут довести ядерные арсеналы до 200 боеприпасов у каждой из двух стран, это не только кардинально снизит вероятность случайной эскалации, но и окончательно устранит угрозу наступления ядерной зимы, которая в самом деле является экзистенциальной[970].

В обозримом будущем самая большая опасность исходит не столько от количества имеющихся боеприпасов, сколько от условий, определяющих возможность их применения. Стратегия пуска по сигналу предупреждения – это настоящий кошмар. Ни одна система раннего оповещения не способна безошибочно отличить сигнал от шума, а у президента, разбуженного телефонным звонком в три часа ночи, будут считаные минуты, чтобы решить, запускать ли ракеты, пока их не уничтожили прямо в шахтах. Теоретически он может начать Третью мировую войну в ответ на короткое замыкание, стаю чаек или компьютерный вирус болгарских подростков. На самом деле системы раннего оповещения не настолько безнадежны, а механизмов молниеносного автоматического применения ядерного оружия без вмешательства человека не существует[971]. Но пока ракеты могут взлететь в течение считаных минут, риск ложной тревоги, а также случайного, злонамеренного или необдуманного запуска вполне реален.

Стратегия пуска по сигналу предупреждения первоначально задумывалась как средство не дать массированному первому удару уничтожить все ракеты противника прямо в шахтах, лишив его возможности ответить. Но, как я уже писал, ракеты можно запускать с подводных лодок, прячущихся глубоко под водой, или с бомбардировщиков, патрулирующих воздушное пространство, – такое оружие неуязвимо для превентивного удара и позволяет жестоко отомстить агрессору. Решение об ответном ударе можно, таким образом, принимать на трезвую голову, когда никакой неопределенности уже не осталось: если ядерный боезаряд взорвался на вашей территории, вы об этом наверняка узнаете.

В общем, пуск по сигналу предупреждения не является необходимым условием успешного сдерживания и неприемлемо опасен. Большинство специалистов по ядерной безопасности рекомендуют – нет, настаивают, – чтобы ядерные державы вывели свои ракеты из состояния боевой готовности и прикрутили бы к ним фитиль подлиннее[972]. С этим согласны Обама, Нанн, Шульц, Буш-младший, Роберт Макнамара и ряд бывших командующих Стратегического командования Вооруженных сил США и руководителей Агентства национальной безопасности[973]. Уильям Перри советует вообще отказаться от наземных ядерных вооружений, а в целях сдерживания полагаться на подводные лодки и бомбардировщики: размещенные в шахтах ракеты – слишком легкие мишени, и лидеров может одолеть соблазн поразить их, пока имеется такая возможность. Итак, если на кону судьба всего мира, почему кто-то вообще хочет держать ракеты в шахтах в полной боевой готовности? Некоторые эксперты в сфере ядерной метафизики доказывают, что в момент кризиса приказ привести в боевую готовность снятые с дежурства ракеты может быть воспринят как провокация. Другие же замечают, что, так как размещенные в шахтах ракеты надежнее и точнее, их стоит сохранить, ведь с их помощью можно не только предотвратить войну, но и победить в ней. Это подводит нас к еще одному способу снизить риск ядерного конфликта.

Наделенному совестью человеку трудно поверить, что его страна готова применить ядерное оружие для любой другой цели, кроме отражения ядерной атаки. Но именно такой остается официальная политика США, Великобритании, Франции, России и Пакистана: все эти страны заявили, что могут применить ядерное оружие, если они или их союзники подвергнутся массированной неядерной агрессии. Политика применения ядерного оружия первым не просто попирает все представления о соразмерности – она опасна, потому что агрессор, уже применивший неядерное оружие, будет испытывать соблазн нанести предупредительный ядерный удар. И даже если он этого не сделает, на любую ядерную атаку он, скорее всего, отреагирует собственным ядерным ударом.

Таким образом, напрашивающийся способ уменьшить опасность ядерной войны – это провозгласить стратегию неприменения ядерного оружия первым[974]. В теории это исключит вероятность ядерной войны полностью: если никто не применит ядерное оружие первым, ни одна бомба никогда не взорвется. В реальности это отчасти снизит соблазн нанести упреждающий удар. Ядерные державы могли бы подписать по этому поводу отдельный договор или добиться того же результата и с помощью тактики GRIT (пошагово принимая на себя обязательства не атаковать, скажем, гражданские цели, неядерные государства и цели, которые можно уничтожить обычными средствами); наконец, они могли бы просто принять эту стратегию в одностороннем порядке, что в их же собственных интересах[975]. Благодаря ядерному табу сдерживающий эффект политики возможного применения ядерного оружия первым уже не так велик; к тому же такая страна будет по-прежнему защищена обычными вооружениями и возможностью нанести ответный удар: ядерное око за око.

Стратегия неприменения первым кажется очевидной, и Барак Обама был близок к ее принятию в 2016 году: советники отговорили его буквально в последнюю минуту[976]. Время сейчас неподходящее, сказали они; снова показавшая свой норов Россия, Китай и Северная Корея могут расценить такой шаг как признак слабости; он может напугать нервных союзников, которые сейчас полностью полагаются на американский «ядерный зонтик», и заставить их разрабатывать собственное ядерное оружие, особенно в ситуации, когда Дональд Трамп угрожает лишить партнеров по коалиции поддержки США. Со временем это напряжение спадет, и к стратегии неприменения первым наверняка снова вернутся.

В обозримой перспективе мир вряд ли избавится от ядерного оружия, и уж точно этого не произойдет к 2030 году, назначенному активистами крайним сроком. В своей Пражской речи 2009 года Обама сказал, что эта цель «не будет достигнута быстро, возможно не на моем веку», что отодвигает финишную линию куда-то за 2055 год (см. рис. 5–1). «Нам нужно запастись терпением и настойчивостью», – предупредил он, и последние события в США и России подтверждают, что нам потребуется немало того и другого.

Однако направление движения не вызывает сомнений. Если ядерные боеприпасы будут по-прежнему списываться быстрее, чем изготавливаться, если их выведут из состояния боевой готовности, если всеми странами будет гарантировано неприменение первым, а тенденция к отказу от межгосударственных войн продолжится, то к середине этого века мы можем подойти с небольшими, надежно контролируемыми ядерными арсеналами, сохраненными исключительно для взаимного сдерживания. Пройдет еще несколько десятилетий, и это сдерживание может закончиться их исчезновением. К этому времени ядерное оружие будет казаться нашим внукам нелепостью, и они раз и навсегда перекуют эти мечи на орала. Возможно, в ходе этого долгого процесса риск ядерной катастрофы никогда не будет равен нулю. Но каждый новый шаг к цели будет снижать этот риск, пока он не сравняется с другими опасностями, угрожающими выживанию нашего вида, будь то астероиды, супервулканы или искусственный интеллект, штампующий из нас скрепки.

Глава 20

Будущее прогресса

С тех пор как в конце XVIII века Просвещение вступило в свои права, ожидаемая продолжительность жизни в мире выросла с 30 лет до 71 года, а в странах, которым повезло еще сильнее, – до восьмидесяти одного[977]. В начале эпохи Просвещения треть детей, рожденных в богатейших регионах мира, умирала, не дожив до пяти лет; сегодня эта судьба 6 % из тех, кто родился в его беднейших уголках. Роды стали безопаснее и для их матерей: тогда в богатейших странах каждая сотая роженица умирала, не увидев своего младенца, теперь в беднейших материнская смертность в три раза ниже и непрерывно снижается. Даже в бедных странах смертельные инфекционные заболевания уносят все меньше жизней; некоторые поражают теперь всего несколько десятков человек в год и скоро исчезнут совсем, как в свое время оспа.

Бедность с нами тоже не навсегда. Сегодня мир примерно в сто раз богаче, чем двести лет назад, и это богатство все равномернее распределяется между странами и жителями планеты. Доля людей, живущих в крайней бедности, упала с почти 90 % до менее чем 10 % и еще на веку большинства читателей этой книги может достичь нуля. Массовый голод, который на протяжении большей части истории был более чем реальной опасностью, сегодня не грозит большинству регионов мира; недоедание и задержка роста наблюдаются все реже. Сто лет назад богатейшие страны выделяли 1 % своего достатка на поддержку детей, бедноты и стариков; сегодня они тратят на эти цели около четверти всех средств. Большая часть бедных сегодня не только накормлена, одета и имеет крышу над головой, но и пользуется предметами роскоши вроде смартфонов и кондиционеров, которые раньше не были недоступны никому – ни бедным, ни богатым. Бедность среди представителей расовых меньшинств сократилась, а среди пожилых людей просто рухнула.

Человечество смогло дать миру шанс. Межгосударственные войны отживают свое, а гражданские исчезли с пяти шестых поверхности Земли. В наше время доля людей, ежегодно гибнущих в войнах, составляет едва ли четверть от показателя 1980-х, шестую часть от начала 1970-х, одну шестнадцатую от начала 1950-х годов и 0,5 % от числа погибших во Второй мировой. Геноцид (раньше обычное дело) стал редкостью. Практически всегда и везде убийства уносили куда больше жизней, чем войны, но уровень убийств тоже снижается. Сегодня американцев убивают в два раза реже, чем четверть века назад. В мире в целом вероятность погибнуть от руки убийцы составляет 70 % от уровня двадцатилетней давности.

Жизнь стала безопаснее во всех отношениях. В Америке на протяжении XX века вероятность погибнуть в автокатастрофе снизилась на 96 %, попасть под колеса на тротуаре – на 88 %, погибнуть в авиакатастрофе – на 99 %, погибнуть в результате падения – на 59 %, погибнуть при пожаре – на 92 %, утонуть – на 90 %, умереть в результате удушья – на 92 %, погибнуть на рабочем месте – на 95 %[978]. В других богатых странах жить теперь еще безопаснее, а в бедных дела обязательно пойдут лучше, как только они разбогатеют.

Люди становятся не только здоровее, богаче и защищеннее, но и свободнее. Двести лет назад демократическими были всего несколько стран, в которых проживал 1 % населения мира; сегодня таковых две трети, и живет в них две трети человечества. Не так давно в законодательстве половины стран мира были прописаны положения, ущемляющие интересы расовых меньшинств; сегодня стран, предоставляющих меньшинствам преимущества, больше тех, где их дискриминируют. В начале XX века женщины могли голосовать только в одной стране; сегодня они имеют право голоса везде, где оно есть у мужчин, за исключением одной страны. Непрерывно отменяются законы, объявляющие гомосексуальные связи преступлением; отношение к меньшинствам, женщинам и геям уверенно становится все терпимее, особенно среди молодежи, что говорит нам о том, каким будет мир будущего. Число преступлений на почве ненависти и распространенность насилия в отношении женщин и детей сокращаются уже на протяжении длительного времени, как и эксплуатация детского труда.

По мере того как люди становятся здоровее, богаче, защищеннее и свободнее, они становятся еще и грамотнее, эрудированнее и умнее. В начале XIX века только 12 % жителей всего мира умели читать и писать; сегодня таких 83 %. Грамотность и образование, которое немыслимо без грамотности, скоро станут всеобщими, и это касается не только мальчиков, но и девочек. Школьное образование, наряду со здоровьем и богатством, в буквальном смысле делает нас умнее – на 30 баллов коэффициента IQ или на два стандартных отклонения по сравнению с нашими предками.

Люди с умом используют свою более долгую, здоровую, свободную, безопасную, богатую и образованную жизнь. Американцы работают на 22 часа в неделю меньше, чем раньше, наслаждаются тремя неделями оплаченного отпуска в год, на 43 часа в неделю меньше заняты работой по дому, а на предметы первой необходимости тратят только треть заработка, а не пять восьмых, как было прежде. Свободное время и деньги они используют на путешествия, общение с детьми и любимыми, знакомство с кухнями разных стран, изучение опыта и знаний других культур. Благодаря таким подаркам судьбы люди всего мира чувствуют себя счастливее. Даже американцы, воспринимающие свою удачу как должное, считают, что «довольно счастливы» или более того, а представители каждой более молодой когорты США реже, чем их предшественники, ощущают себя несчастными или одинокими, меньше подвержены депрессии, реже злоупотребляют наркотиками и менее склонны к самоубийству.

Становясь здоровее, богаче, свободнее, счастливее и образованнее, общества обращают внимание на самые острые общемировые проблемы. Они выбрасывают в атмосферу меньше загрязняющих веществ, сокращают вырубку лесов, стараются не допускать утечек нефти, создают новые заповедники, уничтожают меньше биологических видов и берегут озоновый слой; они прошли пик в использовании нефти, сельскохозяйственных земель, древесины, бумаги, автомобилей, угля и, возможно, даже углерода. При всех своих разногласиях страны мира пришли к историческому соглашению по вопросу глобального потепления, а еще раньше договорились относительно атомных испытаний, нераспространения ядерного оружия и контроля над ним, а также ядерного разоружения. За 72 года своего существования ядерное оружие не было использовано ни разу с момента экстраординарных обстоятельств последнего месяца Второй мировой войны. Теракта с применением ядерных материалов, вопреки многолетним предсказаниям экспертов, тоже не произошло. Мировые арсеналы ядерных боеприпасов сократились на 85 % и будут сокращаться и далее; прекратились ядерные испытания (если не считать действий крошечного режима-изгоя в Пхеньяне); распространение ядерного оружия остановилось. Таким образом, две самых насущных проблемы человечества хотя и не решены, но решаемы: уже намечены вполне исполнимые долгосрочные планы уничтожения ядерного оружия и смягчения глобального потепления.

Несмотря на все кричащие заголовки, все потрясения, коллапсы, скандалы, бедствия, эпидемии и экзистенциальные угрозы, эти достижения необходимо ценить. Просвещение работает: два с половиной века люди использовали знания во имя процветания человека. Ученые выясняли внутреннюю механику материи, жизни и разума. Изобретатели запрягали законы природы, чтобы бросить вызов энтропии, а предприниматели делали их изобретения доступными каждому. Законодатели улучшали нашу жизнь, отменяя законы, которые идут на пользу отдельным людям, но вредны для общества в целом. Дипломаты делали то же самое на международном уровне. Гуманитарии пополняли сокровищницу знаний и умножали силу разума. Художники расширяли круг сопереживания. Активисты оказывали давление на власть имущих, заставляя их отказаться от репрессивных мер, – и на сограждан, заставляя их отказаться от репрессивных норм поведения. Все эти усилия вылились в формирование общественных институтов, которые позволяют нам обойти пороки человеческой природы и приумножить влияние наших лучших качеств.

Но в то же время…

Семьсот миллионов людей на планете живут сегодня в крайней бедности. В регионах, где их концентрация особенно высока, ожидаемая продолжительность жизни не превышает шестидесяти лет, а больше четверти населения недоедает. Почти миллион детей каждый год умирает от пневмонии, полмиллиона – от малярии и дизентерии и сотни тысяч – от кори и СПИДа. В мире свирепствует дюжина войн, в одной из которых уже погибло больше 250 000 человек, и только в 2015 году как минимум 10 000 несчастных стали жертвами геноцида. Больше двух миллиардов человек – почти треть человечества – пребывает под пятой автократических режимов. Почти пятая часть населения мира не получает начального образования; почти шестая часть неграмотна. Каждый год пять миллионов людей гибнут в результате несчастных случаев и больше 400 000 – от рук убийц. От клинической депрессии в мире страдают почти триста миллионов человек, 800 000 из которых покончат с собой только в этом году.

Богатые и развитые страны ни в коей мере не застрахованы от всех этих бедствий. Доходы низших слоев среднего класса за последние 20 лет выросли меньше чем на 10 %. Пятая часть американцев по-прежнему верит, что женщины должны вернуться к своей традиционной роли, а десятая часть не готова принять межрасовые любовные отношения. В стране ежегодно происходит больше 3000 преступлений на почве ненависти и больше 15 000 убийств. Американцы тратят два часа в день на домашние дела, и почти четверть граждан сообщает, что живет в вечной спешке. Больше двух третей американцев не согласны, что очень счастливы, и их доля почти не изменилась за последние 70 лет; женщины, как и представители самой крупной возрастной группы, все меньше довольны своей жизнью. Каждый год около 40 000 американцев чувствуют себя настолько несчастными, что кончают жизнь самоубийством.

И конечно, проблемы, касающиеся всей планеты в целом, пугающе сложны. Прежде чем закончится этот век, нам придется найти место для еще двух миллиардов человек. Только за последние десять лет вырублено сто миллионов гектаров тропических лесов. Мировые запасы морской рыбы сократились почти на 40 %, тысячам видов угрожает исчезновение. В атмосферу по-прежнему выбрасываются угарный газ, диоксид серы, оксиды азота и взвешенные твердые частицы, а также 38 миллиардов тонн СО_2 ежегодно, из-за чего среднемировая температура может повыситься на 2–4 ℃. Наконец, в мире скопилось больше 10 000 ядерных боеприпасов во владении девяти стран.

Факты, перечисленные в трех последних абзацах, разумеется, те же самые, что приведены в предыдущих восьми; я всего лишь прочел цифры не с успокаивающего, а с тревожного конца шкалы или вычел обнадеживающие проценты из ста. Я отразил состояние мира этими двумя способами не для того, чтобы показать, что стакан можно увидеть как наполовину полным, так и наполовину пустым. Скорее я стремился еще раз подчеркнуть, что прогресс не утопия и что у нас есть возможность, точнее, настоятельная необходимость продолжить этот процесс. Если, используя знания на благо человека, мы сможем поддерживать тенденции, о которых говорилось в первых восьми абзацах, цифры последних трех абзацев уменьшатся. Волноваться, дойдут ли они до нуля, мы будем, когда подберемся к нему поближе. Если же некоторые и дойдут, человечество, без всякого сомнения, обнаружит новые требующие искоренения беды и новые способы обогатить человеческий опыт. Просвещение – это непрерывный процесс открытий и усовершенствований.

Насколько разумна такая надежда на продолжение прогресса? Этот вопрос я и собираюсь рассмотреть в последней главе части книги, озаглавленной «Прогресс», – прежде чем в оставшихся главах переключиться на идеалы, без которых этой надежде не сбыться.

~

Сначала я обосную необходимость продолжать движение по пути прогресса. Мы начали книгу с немистического и не наивно-оптимистического объяснения, почему прогресс возможен: научная революция и Просвещение запустили процесс использования знаний для улучшения человеческой судьбы. Скептики того времени могли с определенным основанием возражать: «Это никогда не сработает». Но двести с лишним лет спустя мы можем утверждать, что это сработало: мы видели шесть дюжин графиков, которые оправдывают нашу надежду на прогресс, показывая, как именно улучшился этот мир.

Линии, отображающие, как с течением времени нарастает объем разных хороших вещей, нельзя автоматически экстраполировать вверх и вправо, но во многих из рассмотренных случаев я готов поставить именно на такое развитие событий. Вряд ли мы проснемся однажды утром и обнаружим, что наши здания теперь более пожароопасны или что люди начали осуждать межрасовые любовные отношения или настаивать на увольнении учителей-геев. Развивающиеся страны вряд ли закроют свои школы и больницы или перестанут строить новые – как раз в тот момент, когда они впервые почувствовали преимущества их наличия.

Конечно, на коротких временных дистанциях, которыми мыслят журналисты, всегда будут взлеты и падения. Решения старых проблем порождают новые, и, чтобы с ними справиться, требуется время. Но, если взглянуть на эти скачки и колебания немного издалека, мы увидим, что показатели нашего прогресса кумулятивны: ничто не движется по кругу и прежние победы не отменяются полностью последующими поражениями[979].

Более того, улучшения опираются одно на другое. Более богатый мир может позволить себе заботиться об окружающей среде, держать в узде преступность, расширять меры социальной поддержки, учить и лечить детей. Лучше образованный и взаимосвязанный мир уделяет больше внимания состоянию окружающей среды, меньше потакает диктаторам и реже развязывает войны.

Технологические успехи, двигавшие этот прогресс до сих пор, должны со временем только набирать темп. Закон Стайна по-прежнему подчиняется дополнению Дэвиса («То, что не может длиться вечно, может длиться гораздо дольше, чем вам кажется»), тогда как геномика, синтетическая биология, нейробиология, наука об искусственном интеллекте, материаловедение, аналитика больших данных, а также доказательные методы в государственном управлении находятся на подъеме. Мы знаем, что инфекционные заболевания можно искоренить, и еще многие из них скоро начнут описываться в прошедшем времени. С хроническими и дегенеративными заболеваниями справиться труднее, но постепенный прогресс в лечении некоторых из них (например, рака) последнее время ускоряется, а революционные прорывы в борьбе с другими (например, с болезнью Альцгеймера) весьма вероятны.

Так же обстоит дело и с нравственным прогрессом. История свидетельствует, что варварские обычаи можно не только потеснить, но и полностью искоренить, разве что оставив их угасать в забытой богом глуши. Даже самые тревожные и мнительные из нас не боятся возвращения человеческих жертвоприношений, каннибализма, гаремов, рабства, дуэлей, семейных вендетт, бинтования ног, сжигания еретиков, утопления ведьм, публичных казней, детоубийства, цирков уродов или насмешек над душевнобольными. Мы не можем предсказать, какие из нынешних варварских обычаев повторят судьбу рынков рабов и аутодафе, но смертная казнь, криминализация гомосексуальности и отказ женщинам в праве голосовать и получать образование явно движутся в этом направлении. И кто возьмется утверждать, что через несколько десятилетий за ними не последуют женское обрезание, убийства чести, детский труд, детские браки, тоталитаризм, ядерное оружие и межгосударственные войны?

Другие скверны изжить труднее, потому что они обусловлены поведением миллиардов отдельных личностей со всеми их человеческими пороками, а не решениями, одним махом принимаемыми целыми странами. Но даже если насилие в отношении женщин и детей, преступления на почве ненависти, гражданские войны и убийства невозможно победить полностью, их точно можно сделать куда более редкими явлениями.

Я могу безо всякого стеснения делиться с вами своим оптимистическим отношением, потому что это не наивные грезы и не радужные мечты. Это взгляд в будущее, опирающийся на историческую реальность и подтвержденный сухими цифрами. Он основан только на предположении, что все, что уже происходит, продолжит происходить и дальше. Томас Маколей писал в 1830 году так:

Мы не можем безусловно доказать, что те заблуждаются, которые говорят нам, будто общество достигло до апогея своего развития и будто мы видели наши лучшие дни. Но так говорили все пришедшие до нас и говорили с совершенно таким же видимым основанием… Если мы не видим позади себя ничего, кроме усовершенствования, то на каком же основании мы не должны ожидать впереди ничего, кроме перемены к худшему?[980][981]

~

В главах 10 и 19 я проанализировал ответы на вопрос Маколея, предрекающие катастрофический конец всего этого прогресса в форме глобального потепления, ядерной войны и других экзистенциальных угроз. В этой я поразмышляю о двух тенденциях XXI века, которые недотягивают до глобальной катастрофы, но тем не менее, по мнению некоторых, доказывают, что наши лучшие дни позади.

Первая такая туча на нашем горизонте – экономическая стагнация. Как заметил эссеист Логан Пирсолл Смит, «в мире мало даже самых горьких бед, которым нельзя было бы помочь деньгами». Богатство обеспечивает нас не только тем, что можно купить за деньги, – пищей, здоровьем, образованием и безопасностью, но в перспективе и нематериальными благами, такими как мир, свобода, права человека, счастье, охрана окружающей среды и другие высшие ценности[982].

Промышленная революция положила начало двумстам с лишним годам экономического роста, особенно ускорившегося в период между окончанием Второй мировой войны и началом 1970-х, когда мировой валовой продукт на душу населения рос со скоростью около 3,4 % в год, удваиваясь каждые двадцать лет[983]. В конце XX века экопессимисты предупреждали, что такой рост неустойчив, поскольку он истощает природные ресурсы и загрязняет планету. Но в XXI веке зародились противоположные опасения, что в будущем нас ждет не ускорение, а замедление экономического роста. С начала 1970-х ежегодные темпы роста упали более чем в два раза, до 1,4 %[984]. В долгосрочной перспективе рост зависит в основном от производительности – стоимости товаров и услуг, которые страна производит в расчете на доллар инвестиций и человеко-час труда. Производительность, в свою очередь, зависит от уровня технологического развития: от квалификации работников и эффективности техники, менеджмента и инфраструктуры страны. С 1940 до 1960 года производительность труда в США росла примерно на 2 % в год, что соответствовало удвоению каждые 35 лет. Но с тех пор она увеличивалась со скоростью примерно 0,6 % в год, так что теперь, чтобы повысить производительность вдвое, нам потребуется больше ста лет[985].

Некоторые экономисты опасаются, что низкие показатели экономического роста стали новой нормой. Согласно «гипотезе новой вековой стагнации», выдвинутой Лоуренсом Саммерсом, даже эти ничтожные показатели (вкупе с низким уровнем безработицы) можно сохранить, только если центральные банки держат процентную ставку на нуле или даже ниже того, что может вызвать финансовую нестабильность и другие проблемы[986]. В период растущего неравенства доходов вековая стагнация может привести к тому, что доходы большей части населения в обозримом будущем останутся неизменными или даже сократятся. Когда экономики перестают расти, дело может кончиться плохо.

Никто на самом деле не знает, почему рост производительности труда замедлился в начале 1970-х и как заставить ее увеличиваться прежними темпами[987]. Некоторые экономисты, например Роберт Гордон в своей книге 2016 года «Взлет и падение американского роста» (The Rise and Fall of American Growth), винят в этом труднопреодолимые демографические и макроэкономические обстоятельства: уменьшение числа работающих, которым приходится содержать растущее число пенсионеров, выход на плато показателей охвата образования, рост государственного долга и усиление неравенства (которое сокращает спрос на товары и услуги, потому что богатые люди тратят меньшую долю своего дохода, чем бедные)[988]. Гордон добавляет, что все те изобретения, которые сильнее всего преображают наш образ жизни, возможно, уже изобретены. Первая половина XX века полностью изменила жилье, приведя туда электричество, воду, канализацию, телефон и бытовую технику. С тех пор наши дома не увидели никаких сопоставимых по важности новинок. Электронное биде с подогреваемым сиденьем – вещь хорошая, но оно не сравнится с заменой уличного сортира на унитаз со смывом.

Другое объяснение культурное: Америка утратила свою силу духа[989]. В прежние времена работники паковали чемоданы и переезжали из депрессивных регионов в более перспективные, но сегодня они просто получают страховку по нетрудоспособности и уходят с рынка труда. Так называемый «принцип предосторожности» не позволяет им попробовать что-то новое. Капитализм лишился своих капиталистов: слишком большая доля инвестиций приходится на пенсионные фонды, контролируемые получающими зарплату менеджерами, которые в первую очередь стремятся обеспечить надежные отчисления для своих клиентов. Амбициозные молодые люди хотят быть художниками и наемными профессионалами, а не предпринимателями. Ни инвесторы, ни правительство больше не поддерживают крупные смелые проекты. Как пожаловался предприниматель Питер Тиль, «мы грезили о летающих автомобилях, а вместо этого получили твиттер».

Что бы ни было ее причиной, экономическая стагнация является корнем множества проблем и бросает серьезный вызов государственным деятелям XXI века. Значит ли это, что прогресс был хорош, пока весь не вышел? Вряд ли! Во-первых, рост, скорость которого ниже, чем в славные послевоенные годы, это все еще рост – и, более того, рост экспоненциальный. В течение пятидесяти одного года из последних пятидесяти пяти мировой валовой продукт увеличивался, а это значит, что в каждый из этих годов (включая последние шесть) мир становился богаче, чем годом раньше[990]. К тому же вековая стагнация – это в основном проблема первого мира. Год за годом делать самые высокоразвитые страны еще более высокоразвитыми – непростая задача, но менее развитым странам есть к чему стремиться, и, по мере того как они перенимают лучший опыт богатых стран, их экономики способны расти очень быстро (глава 8). Величайшее на сегодняшний день в мире свидетельство текущего прогресса то, что миллиарды людей вырываются из крайней бедности, и этому рывку не угрожают недуги американской или европейской экономики.

К тому же рост производительности, вызванный развитием технологий, часто назревает незаметно[991]. Людям не сразу приходит в голову, как поставить ту или иную технологию себе на службу, да и для переоборудования заводов и изменения сопутствующих практик тоже необходимо время. Электрификация, к примеру, началась в 1890-х, но потребовалось еще сорок лет, чтобы экономика пережила тот резкий подъем производительности, которого все так ждали. Последствия компьютерной революции тоже запаздывали: производительность труда начала расти под ее воздействием только в 1990-е годы (что не удивляет тех, кто, подобно мне, приобщился к компьютеру довольно рано и посвятил множество рабочих часов установке драйверов для мыши и попыткам заставить матричный принтер печатать курсивом). Возможно, знание, как выжать максимум из технологий XXI века, пока еще копится за дамбой, которая вот-вот прорвется.

В отличие от экономистов, специалисты в области технологий уверены, что мы входим в век изобилия[992]. Билл Гейтс сравнил нынешние предсказания технологического застоя с (апокрифическими) заявлениями 1913 года, что войны остались в прошлом[993]. «Представьте себе человечество численностью в девять миллиардов, – пишут работающий в сфере технологий предприниматель Питер Диамандис и журналист Стивен Котлер, – обеспеченное чистой водой, питательной едой, доступным жильем, персонализированным образованием, первоклассным медицинским обслуживанием и экологически чистой общедоступной энергией»[994]. Этот образ навеян не мультфильмом «Джетсоны», но технологиями, которые уже работают или очень скоро поступят в распоряжение человечества.

Начнем с ресурса, который, наряду с информацией, представляет собой единственный способ сдержать энтропию и который буквально питает остальную экономику, – с энергии. Как мы узнали в главе 10, небольшие модульные ядерные реакторы четвертого поколения не подвержены авариям даже без контроля со стороны человека, не создают риска распространения ядерного оружия, подходят для серийного производства, просты в обслуживании, могут заправляться топливом неограниченное число раз и делают ядерную энергию экономически более выгодной, чем уголь. Солнечные батареи на базе углеродных нанотрубок будут в сотни раз эффективнее нынешних, подчиняя возобновляемую энергетику закону Мура. Полученную благодаря им энергию можно будет запасать в жидкометаллических аккумуляторах – теоретически такое устройство размером со стандартный транспортный контейнер способно обеспечить электроэнергией целый район, а размером с гипермаркет – средний город. Интеллектуальная электросеть сможет забирать энергию там и тогда, где она генерируется, а в нужный момент отправлять ее туда, где она необходима. Технологии способны вдохнуть новую жизнь даже в ископаемое топливо: проектируемые сейчас газовые электростанции с нулевыми выбросами вращают турбину непосредственно продуктами горения, вместо того чтобы терять энергию на кипячение воды, а потом связывают СО_2 под землей[995].

Развитие цифрового производства, соединяющего нанотехнологии, 3D-печать и возможность быстрого изготовления прототипов, способно привести к появлению композитных материалов прочнее и дешевле стали и цемента, с использованием которых детали домов и фабрик можно будет печатать прямо на стройплощадках развивающихся стран. Благодаря нанофильтрации мы сможем очищать воду от патогенов, металлов и даже морской соли. Высокотехнологичные туалетные кабины, не требующие подключения к канализации, превратят человеческие экскременты в удобрения, чистую воду и энергию. Точная ирригация и оснащенные искусственным интеллектом и дешевыми сенсорами интеллектуальные системы водоснабжения способны сократить расход воды на треть, а то и вполовину. Генно-модифицированный рис, в котором неэффективный С3-фотосинтез заменен С4-фотосинтезом на манер кукурузы и сахарного тростника, будет на 50 % урожайнее, потребует в два раза меньше воды и куда меньше удобрений и к тому же будет прекрасно себя чувствовать в более жарком климате[996]. Генно-модифицированные морские водоросли смогут извлекать из воздуха двуокись углерода и продуцировать биотопливо. Дроны научатся следить за удаленными участками трубопроводов и железнодорожных путей, а также доставлять медикаменты и запчасти в труднодоступные районы. Роботы возьмутся за работу, которая не нравится людям: они будут добывать уголь в шахтах, заполнять полки на складах и заправлять постели.

Что касается медицины, «лаборатория на микрочипе» будет способна выполнить жидкостную биопсию и определить любую из сотен болезней по капле крови или слюны. Искусственный интеллект, с легкостью расправляясь с большими массивами данных о геномах, симптомах и историях болезни, окажется способен диагностировать недуги точнее, чем доктора с их шестым чувством, и будет прописывать лекарства, соответствующие индивидуальной биохимии больного. Стволовые клетки смогут корректировать аутоиммунные заболевания вроде ревматоидного артрита или рассеянного склероза, а возможно, и заселять донорские органы, органы животных или напечатанные на 3D-принтере субстраты собственными тканями пациента. РНК-интерференция позволит подавлять действие дефектного гена, например того, что мешает работать инсулиновым рецепторам. Лечение рака будет нацелено исключительно на клетки опухоли, вместо того чтобы травить любую делящуюся клетку тела.

Систему образования тоже можно изменить. Знания, накопленные человечеством, – энциклопедии, лекции, упражнения и массивы данных – уже сейчас доступны миллиардам обладателей смартфонов. Волонтеры смогут давать онлайн-уроки детям из развивающихся стран, а учащиеся по всему миру научатся пользоваться обучающими программами, оснащенными искусственным интеллектом.

Все эти инновации, которые пока находятся на этапе разработки, – не просто список крутых идей. Они – результат широкого исторического процесса, который называют новым Ренессансом или Вторым машинным веком[997]. Первый машинный век, порождение промышленной революции, приводила в движение энергия, но движущая сила второго – другой противоэнтропийный ресурс, информация. Эта новая эпоха сулит нам революционные изменения, которые произойдут в результате сверхактивного использования информации для управления всеми прочими технологиями и экспоненциально ускоряющегося совершенствования самих информационных технологий вроде геномики и компьютерных вычислений.

Перспективы Второго машинного века основаны еще и на инновациях в самом инновационном процессе. Одна из них – демократизация платформ для изобретательской деятельности вроде интерфейсов программирования приложений (аpplication programming interfaces, API) и 3D-принтеров, способных превратить едва ли не любого пользователя в самоделкина эпохи хай-тека. Другая – появление технофилантропов. Вместо того чтобы, подобно филантропам прошлого, выписывать чеки, оплачивая ими право назвать своим именем концертный зал, они применяют собственные таланты, связи и настойчивость для решения мировых проблем. Третья – расширение экономических возможностей миллиардов людей благодаря смартфонам, онлайн-образованию и микрофинансовым услугам. Среди беднейшего миллиарда жителей планеты найдется не меньше миллиона человек, обладающих IQ гениев. Только представьте, как изменится мир, если на всю катушку использовать мощь их интеллекта!

Сможет ли Второй машинный век вывести экономику мира из застоя? Не обязательно, потому что экономический рост зависит не только от имеющихся технологий, но и от того, насколько эффективно финансовый и человеческий капитал определенной страны задействован в ходе их применения. Даже если технологии применяются в полной мере, экономическую выгоду от них иногда невозможно измерить обычными показателями. Большинство экономистов согласны, что ВНП (или его ближайший родственник, ВВП) – это очень грубый показатель экономического процветания. Его преимущество состоит в том, что его легко измерить, но на самом деле это просто сумма денег, которая переходит из рук в руки в процессе производства товаров и услуг, и она не равна всем выгодам, получаемым людьми. Проблема потребительского излишка, она же парадокс ценности, всегда затрудняла количественную оценку благосостояния (главы 8 и 9), а в современных экономиках этот вопрос стоит еще острее.

Джоэль Мокир отметил:

Совокупные статистические показатели вроде ВВП на душу населения и таких его производных, как факторная производительность… были разработаны для экономики зерна и стали, а не для той, где наиболее динамично развивающимся сектором стала обработка информации и данных. Разработка многих новых товаров и услуг обходится очень дорого, но, как только они созданы, копировать их можно очень дешево или вообще бесплатно. Это значит, что их вклад в измеряемый продукт будет невелик, даже если они оказывают огромное влияние на благосостояние потребителя[998].

К примеру, дематериализация жизни, которую мы рассмотрели в главе 10, опровергает мнение, будто жилище 2015 года не сильно изменилось по сравнению с 1965-м. Помимо современных чудес вроде скайпа и потокового видео, колоссальная разница состоит как раз в том, чего мы не видим: многие предметы ушли из нашего быта, потому что планшеты и смартфоны сделали их ненужными. Кроме дематериализации, информационные технологии запустили еще и процесс демонетизации[999]. Многие вещи, за которые люди обычно платили, сегодня, по сути, бесплатны, в том числе частные объявления, новости, энциклопедии, карты, фотокамеры, междугородные звонки и накладные расходы розничной торговли. Люди потребляют больше таких товаров, чем когда-либо, но они теперь вообще не попадают в сумму ВВП.

ВВП не отражает и еще один аспект нашего благосостояния. По мере того как современные общества становятся гуманнее, они выделяют все больше средств на такие формы улучшения условий жизни, которые не могут быть оценены на свободном рынке. Авторы статьи, напечатанной недавно в The Wall Street Journal и посвященной экономической стагнации, заметили, что сегодня все большая доля инновационных усилий направлена на сокращение выбросов в атмосферу, создание более безопасных автомобилей и изобретение лекарств от орфанных заболеваний, от которых страдает максимум 200 000 человек на всю страну[1000]. Кстати говоря, доля медицины в общем объеме научных разработок увеличилась с 7 % в 1960 году до 25 % в 2007-м. Написавший эту статью финансовый журналист чуть ли не с сожалением замечает:

Лекарства – знак того, как выросла ценность человеческой жизни в богатых обществах… Медицинские исследования вытесняют разработки, которые могли бы привести к появлению более обыденных потребительских товаров. На самом деле… растущая ценность человеческой жизни буквально предопределяет замедление роста в секторе обычных потребительских товаров и услуг, а ведь именно они составляют основу измеряемого ВВП.

Но этот размен куда естественнее воспринимать как доказательство ускорения, а не стагнации прогресса. У современных обществ, в отличие от скупого персонажа комика Джека Бенни, заранее готов ответ на требование грабителя «Кошелек или жизнь!».

~

Совсем иную угрозу прогрессу человечества представляет собой политическое движение, стремящееся подорвать сами основы Просвещения. Во втором десятилетии XXI века значительно окрепло особое движение контрпросвещения, которое называют популизмом, а точнее, авторитарным популизмом[1001]. Популизм призывает к прямому правлению «народа» данной страны (обычно этнической группы, иногда социального класса), олицетворяемого сильным лидером, который непосредственно транслирует аутентичные ценности и опыт этих людей.

Авторитарный популизм можно рассматривать как результат сопротивления некоторых качеств человеческой природы – трайбализма, авторитаризма, демонизации чужаков, мышления по принципу игры с нулевой суммой – институтам Просвещения, созданным, чтобы снизить их влияние. Сосредоточиваясь на племени, а не на индивиде, популизм не оставляет места защите прав меньшинств или заботе о благополучии всего человечества. Отказываясь признать, что так трудно доставшееся людям знание – ключ к общественным улучшениям, он очерняет «элиты» и «экспертов», а также обесценивает свободный рынок идей, подразумевающий свободу слова, разнообразие мнений и проверку любых заявлений на предмет конфликта интересов. Воспевая сильного лидера, популизм не замечает ограничений человеческой природы и пренебрегает работающими по правилам институтами, а также конституционными сдержками, ограничивающими власть несовершенных людей.

Популизм бывает как левым, так и правым, но оба этих типа объединяет приверженность простонародному воззрению на экономику как на соперничество с нулевой суммой: между общественными классами в случае левых, между государствами или этническими группами в случае правых. Проблемы видятся популистам не вызовами, неизбежными в равнодушной к нам Вселенной, но коварными планами вероломных элит, меньшинств или иностранцев. О прогрессе, на их взгляд, можно забыть: популизм обращен в прошлое, во времена, когда государства были этнически однородными, первенство традиционных культурных или религиозных ценностей не оспаривалось, а движущими силами экономики были сельское хозяйство и промышленность, производившие материальные блага для внутреннего потребления и на экспорт.

В главе 23 мы поподробнее рассмотрим интеллектуальные истоки авторитарного популизма; здесь же я сосредоточусь на его недавнем подъеме и вероятном будущем.

К 2016 году популистские партии (в основном правые) получили 13,3 % голосов на последних выборах в Европарламент (по сравнению с 5,1 % в 1960-х), вошли в правительственные коалиции одиннадцати стран ЕС и являлись парламентским большинством в Венгрии и Польше[1002]. Даже не находясь у власти, популистские партии могут продавливать свою повестку, яркий пример чему – референдум 2016 года о Брекзите, на котором 52 % британцев проголосовали за выход из Европейского союза. В том же году президентом США был избран Дональд Трамп, получивший большинство в коллегии выборщиков, но проигравший по результатам прямого голосования (Хиллари Клинтон набрала 48 %, Трамп – 46 %). Вряд ли можно выразить трайбалистский и реакционный дух популизма лучше, чем это делает девиз избирательной кампании Трампа «Вернем Америке былое величие».

Работая над главами, посвященными прогрессу, я отчаянно сопротивлялся требованиям читателей их ранних набросков заканчивать каждую предупреждением, что «весь этот прогресс окажется под угрозой, если Трамп будет продолжать в том же духе». Но прогресс действительно под угрозой. Даже если 2017 год и не станет поворотным моментом в истории США, нам стоит проанализировать нависшие над нами опасности, хотя бы только для того, чтобы лучше понять природу того прогресса, которому они угрожают[1003].

● Жизнь людей стала дольше, а здоровье крепче во многом благодаря вакцинации и другим хорошо изученным мерам общественного здравоохранения, а среди теорий заговора, к которым склонен Трамп, есть и давно развенчанное заблуждение, что консерванты в вакцинах вызывают аутизм. Широкий доступ к медицинской помощи укрепляет достижения в сфере общественного здоровья, а Трамп проталкивает законопроект, который лишит медицинской страховки десятки миллионов американцев и обратит вспять тенденцию к росту расходов на социальные нужды.

● Общемировой рост благосостояния – результат глобализации экономики, двигателем которой в огромной мере является международная торговля. Трамп – протекционист, который считает международную торговлю соперничеством с нулевой суммой и твердо намерен разорвать международные торговые соглашения.

● Будущий рост благосостояния также опирается на технологические инновации, образование, инфраструктуру, увеличение покупательной способности низших и средних классов, ограничение мешающих здоровой конкуренции кумовства и плутократии, а также регулирование финансовой отрасли, которое снижает вероятность биржевых пузырей и крахов. Враждебно настроенный к торговле, Трамп к тому же равнодушен к технологиям и образованию, выступает за регрессивное снижение налогов для богатых и формирует свой кабинет из корпоративных и финансовых воротил, возражающих против дополнительного регулирования.

● Обращая себе на пользу озабоченность ростом неравенства, Трамп демонизирует иммигрантов и торговых партнеров США, отказываясь замечать, что основной угрозой рабочим местам более бедных представителей среднего класса являются технологические инновации. К тому же он противник мер, способных эффективней всего смягчить последствия этого процесса, – прогрессивной шкалы налогообложения и роста социальных трат.

● Окружающей среде пошло на пользу экологическое регулирование, предотвращающее загрязнение воды и воздуха, но при этом не мешающее росту ВВП, численности населения и объема перевозок. Трамп считает, что природоохранное законодательство вредит экономике. Что хуже всего, он назвал глобальное потепление фальшивкой и объявил о выходе из исторического Парижского соглашения.

● Жизнь стала гораздо безопаснее благодаря федеральным нормативным актам, к которым Трамп и его союзники питают настоящее отвращение. Хотя Трамп создает себе репутацию твердой руки, он инстинктивно не заинтересован в доказательном подходе к государственному управлению, который отделяет эффективные меры по профилактике преступности от бесполезной демонстрации жесткости.

● Послевоенный период мира зиждется на торговле, демократии, системе международных соглашений и организаций, а также на нормах, исключающих завоевательные войны. Трамп поносит международную торговлю, угрожает разорвать международные соглашения и выйти из международных организаций. Трамп – поклонник Владимира Путина, который развернул вспять процесс демократизации в России, попытался подорвать демократию в США и Европе кибератаками, помогает сирийским властям вести самую разрушительную войну XXI века, начал войны меньшего масштаба в Грузии и на Украине, а также нарушил послевоенное табу на аннексии, захватив Крым. Несколько членов администрации Трампа вступили в тайный сговор с Россией, пытавшейся ослабить наложенные на нее санкции, подрывая тем самым важнейший механизм, обеспечивающий незаконность войн.

● Демократия опирается как на явные конституционные гарантии вроде свободы прессы, так и на общепринятые нормы, в особенности на то, что политическое лидерство определяется верховенством закона и ненасильственной идеологической конкуренцией, а не волей к власти вождя-харизматика. Трамп предложил облегчить преследование журналистов за клевету, в ходе своих предвыборных митингов поощрял насилие в отношении тех, кто его критикует, отказался пообещать признать итоги выборов, если они будут не в его пользу, попытался поставить под сомнение результаты прямого голосования, когда они действительно оказались не в его пользу, угрожал посадить в тюрьму соперника по предвыборной гонке и отрицал легитимность судебной системы, когда она оспаривала его решения, – все признаки диктатора. Устойчивость демократии в мировом масштабе отчасти зависит от ее престижа в содружестве наций, а Трамп превозносит авторитарных лидеров России, Турции, Филиппин, Таиланда, Саудовской Аравии и Египта, очерняя собственных демократических союзников, в частности Германию.

● Идеалы толерантности, равенства и равноправия подверглись мощной символической атаке во время его избирательной кампании и в первые месяцы правления. Трамп демонизировал испаноязычных мигрантов, предлагал полностью запретить иммиграцию мусульман (и попытался наложить на нее частичный запрет, когда уже был избран), постоянно унижал женщин, не пресекал грубые проявления расизма и сексизма на своих митингах, принимал поддержку от расистских группировок, ставил их на одну доску с теми, кто им противостоит, и назначил генерального прокурора, который враждебно относится к движению за равноправие.

● Идеал знаний, который гласит, что мнение должно опираться на обоснованные истинные убеждения, Трамп просто высмеивает, распространяя дикие теории заговора: что Обама родился в Кении, что отец сенатора Теда Круза замешан в убийстве Джона Кеннеди, что тысячи мусульман Нью-Джерси радовались 11 сентября, что судья Антонин Скалия стал жертвой убийства, что Обама прослушивал его телефон, что миллионы незаконно проголосовавших избирателей не позволили ему одержать убедительную победу и еще десятки других. Сайт проверки фактов PolitiFact подсчитал, что целых 69 % публичных заявлений Трампа, проверенных там на истинность, были «по большей части ложными», «ложными» или вообще из разряда «штаны горят» (так его сотрудниками обозначается выдающаяся ложь, достойная детской дразнилки «На врунишке горят штанишки»)[1004]. Все политики искажают истину, и все порой привирают (потому что все люди искажают истину и привирают), но трамповское бесстыжее распространение фальшивок, которые можно моментально опровергнуть (например, что он будто бы выиграл выборы с разгромным перевесом), демонстрирует, что он считает общественный дискурс не средством отыскивать общие позиции, опираясь на объективную реальность, но орудием укрепления своей власти и унижения соперников.

● Страшнее всего то, что Трамп не склонен соблюдать нормы, которые до сих пор уберегали мир от реальной экзистенциальной угрозы атомной войны. Он ставит под сомнение табу на применение ядерного оружия, пишет твиты о возобновлении гонки ядерных вооружений, рассуждает, что хорошо бы, если бы ядерным оружием обзавелись и другие страны, угрожает разорвать соглашение, мешающее Ирану разрабатывать ядерное оружие, и дразнит Ким Чен Ына обсуждением возможного обмена ядерными ударами с Северной Кореей. Что еще хуже, существующий порядок управления войсками дает американскому президенту огромную свободу действий при решении вопроса о применении ядерного оружия в ситуации кризиса: по умолчанию предполагалось, что ни один президент в таком серьезном деле не станет действовать опрометчиво. Но Трамп по своему характеру откровенно импульсивен и мстителен.

Даже прирожденный оптимист не найдет ничего хорошего в этом наборе. Но неужели Дональд Трамп (и авторитарный популизм в целом) действительно сможет отменить четверть тысячелетия прогресса? Спокойно: у нас есть все основания не принимать яд прямо сейчас. Если какой-то процесс идет десятилетиями или даже веками, вероятно, за ним кроются некие системные факторы, а множество сил в обществе заинтересованы в том, чтобы не дать ему резко развернуться в обратную сторону.

По задумке отцов-основателей, институт американского президентства – не монархия с периодически избираемым венценосцем. Президент возглавляет управленческую структуру с сильно распределенными властными полномочиями (высмеиваемую популистами как «глубинное государство»). Эта структура переживет любых конкретных лидеров и продолжает делать свое дело, сообразуясь с ограничениями реального мира, которые невозможно с легкостью отменить, повинуясь броским лозунгам популистских кампаний или прихотям большого начальника. Она состоит из законодателей, которым приходится держать ответ перед избирателями и лоббистами, из судей, которым нужно беречь репутацию беспристрастных, из управленцев, бюрократов и функционеров, которые чувствуют ответственность за долговременные задачи своих подразделений. Авторитарные замашки Трампа подвергают институты американской демократии серьезному испытанию, но пока что ей удается контратаковать сразу на нескольких фронтах. Министры публично отрекаются от разнообразных глупостей, твитов и провокаций Трампа; суды отклоняют его антиконституционные меры; сенаторы и конгрессмены от Республиканской партии не голосуют за его вредные законы; Министерство юстиции и комитеты конгресса расследуют его связи с Россией; глава ФБР сделал достоянием гласности попытку Трампа его шантажировать (положив тем самым начало разговорам об импичменте президента за воспрепятствование правосудию); даже сотрудники его собственной администрации, ужасаясь тому, что видят, регулярно организуют утечки компрометирующих фактов в прессу – и все это только за первые шесть месяцев его правления.

Кроме того, президента ограничивают органы местного самоуправления и власти штатов, которые находятся куда ближе к реальности; правительства других стран, которые едва ли готовы подчинить все идее вернуть Америке былое величие; и даже корпорации, которым выгодны мир, процветание и стабильность. Наконец, глобализация – это волна, которую уже не развернуть вспять ни одному правителю. Многие из проблем США, по сути, являются глобальными, в том числе миграция, пандемии, терроризм, киберпреступность, распространение ядерного оружия, государства-изгои и загрязнение окружающей среды. Невозможно вечно прикидываться, что их не существует, а решать их можно только в рамках международного сотрудничества. Невозможно также и бесконечно отрицать выгоды глобализации – товары по доступным ценам, крупные рынки экспорта и сокращение бедности на планете. С появлением интернета и снижением стоимости путешествий ничто уже не остановит потоки идей и людей (особенно, как мы видели, молодых). Что же до войны против истины и фактов, в конечном счете у них есть неотъемлемое преимущество: они продолжают существовать, даже когда ты перестаешь в них верить[1005].

~

Но еще важнее понять, действительно ли подъем популистских движений, сколько бы вреда они ни принесли в ближайшей перспективе, предвосхищает черты более далекого будущего, действительно ли, как недавно печалился/злорадствовал автор передовицы в The Boston Globe, «просвещению какое-то время везло»[1006]. Действительно ли события 2016 года предполагают, что мир движется назад, в Средневековье? Подобно климатическим скептикам, которые заявляют, что сегодняшнее прохладное утро подтверждает их правоту, мы все склонны делать чересчур далеко идущие выводы из недавних событий.

Во-первых, последние выборы – не референдум по вопросу Просвещения. В условиях американской двухпартийной системы любому республиканскому кандидату по умолчанию гарантированы как минимум 45 % голосов избирателей, причем Трамп проиграл прямое голосование, набрав всего 46 % против 48 %. Он стал президентом благодаря причудливости американского избирательного процесса, а также потому, что политтехнологи Клинтон его недооценили. К тому же Барак Обама, который в своей прощальной речи прямо воздал должное Просвещению за «самый дух этой страны», покинул Белый дом с уровнем одобрения 58 %, что выше среднего для уходящего лидера[1007]. Трамп вступил в должность, имея рейтинг 40 %, небывало низкий для свежеизбранного президента, а за первые семь месяцев он опустился до 34 %, что почти в два раза ниже среднего рейтинга девяти предшествующих президентов на тот же момент их срока[1008].

Результаты выборов в Европе – это тоже не правдивое отражение преданности идеалам космополитического гуманизма, но реакция на тугой узел вызывающих острые эмоции сиюминутных проблем. В последнее время среди них судьба евро (к которому скептически относятся и многие экономисты), навязчивое регулирование со стороны Брюсселя и необходимость принять большое количество беженцев с Ближнего Востока как раз тогда, когда ужас перед исламским терроризмом (хотя и несоразмерный его реальной опасности) усилился из-за чудовищных терактов. Но даже в этих условиях популистским партиям в последние годы удалось привлечь на свою сторону всего 13 % избирателей; они добились большего представительства в парламентах нескольких стран, но и лишились части депутатов в таком же числе государств[1009]. В год, последовавший за шоком, связанным с избранием Трампа и победой сторонников Брекзита, правопопулистские партии потерпели неудачу на выборах в Нидерландах, в Великобритании и во Франции, где новый президент Эммануэль Макрон заявил, что Европа «ждет от нас защиты духа Просвещения, которому угрожают со столь многих сторон»[1010].

Но гораздо важнее политических событий середины 2010-х социальные и экономические тенденции, которые способствовали росту авторитарного популизма, и к тому же – что ближе к теме этой главы – по ним мы можем судить о его будущем.

Благотворные исторические перемены идут на пользу не всем, и именно предположительно проигравших от него (то есть низшие классы богатых стран) часто считают сторонниками авторитарного популизма. Для экономических детерминистов этого достаточно, чтобы объяснить подъем движения. Но статистики просеяли результаты различных выборов сквозь мелкое сито, словно следователи, изучающие место авиакатастрофы, и теперь мы знаем, что экономическое объяснение неверно. Что касается выборов в США, избиратели, относящиеся к двум стратам с самым низким уровнем доходов, проголосовали за Клинтон в соотношении 52–42, как и избиратели, называвшие экономику самым важным для себя вопросом. Но вот большинство избирателей, по уровню дохода принадлежащих к четырем высшим стратам, голосовали за Трампа, а в качестве самого важного вопроса называли не экономику, а иммиграцию или терроризм[1011].

Обнаруженные на месте крушения обломки дают и другие ключи к разгадке. Одна из публикаций статистика Нейта Сильвера начинается словами: «Иногда математический анализ требует огромных усилий, но иногда открытия очевидны с первого взгляда на страницу данных». Такое очевидное открытие дало и заголовок для этой статьи: «Уровень образования, а не дохода, позволяет предсказать, кто проголосует за Трампа»[1012]. Почему образование оказалось настолько важным? Два скучных объяснения таковы: высокообразованные люди, как правило, относят себя к либералам, а в долгосрочной перспективе уровень образования коррелирует с экономическим благополучием точнее, чем текущий доход. Есть объяснение и поинтереснее: в юности, получая образование, люди близко знакомятся с другими расами и культурами, так что им потом сложнее их демонизировать. Но самое интересное из всех возможных объяснений следующее: если образование действительно выполняет свою задачу, оно воспитывает уважение к установленным фактам и веским аргументам, так что образованные люди получают своего рода прививку от теорий заговора, далеко идущих выводов из единичных случаев и прочувствованной демагогии.

Еще одно открытие бросилось Сильверу в глаза, когда он обнаружил, что карта поддержки Трампа во многом не совпадает с картами безработицы, религиозности, владения оружием и высокой доли иммигрантов, однако отлично совмещается с картой мест проживания тех пользователей интернета, которые часто вбивают в поисковую строку слово nigger («черномазый»), что, как показал Сет Стивенс-Давидовиц, является надежным индикатором распространенности расизма (глава 15)[1013]. Это, конечно, не значит, что большинство сторонников Трампа – расисты. Но явный расизм является частью целого спектра состояний обиженных и недоверчивых людей, а такое совпадение географических ареалов позволяет предположить, что победу в коллегии выборщиков Трампу обеспечили те регионы, которые упорнее прочих сопротивляются многолетней тенденции к интеграции меньшинств и учету их интересов (особенно в форме расовых преференций, которые кажутся таким избирателям дискриминацией их самих).

Среди тех результатов экзитполов, которые касались общего мировоззрения, самым существенным фактором поддержки Трампа оказался пессимизм[1014]. 69 % сторонников Трампа соглашались, что страна «движется куда-то не туда», были недовольны действиями федерального правительства и не ожидали ничего хорошего для следующего поколения американцев.

На другом берегу Атлантики политологи Рональд Инглхарт и Пиппа Норрис, изучив 268 политических партий, действующих в 31 стране Европы, заметили те же закономерности[1015]. Они обнаружили, что на протяжении десятилетий политики уделяли в своих манифестах все меньше внимания вопросам экономики и все больше – проблемам, с экономикой не связанным. Похожая картина открывается и при анализе особенностей избирателей популистских партий. Самую высокую поддержку они получают не среди неквалифицированных рабочих, но среди представителей «мелкой буржуазии» (самозанятых и владельцев малых компаний), за которыми следуют руководители производства низшего звена (мастера и бригадиры) и технический персонал. Сторонники популистов старше среднего, религиознее, чаще живут в сельских районах, хуже образованы; это по преимуществу мужчины, принадлежащие к этническому большинству. Они выступают за авторитарные ценности, относят себя к правому политическому крылу, не жалуют иммигрантов, а также международные и общенациональные органы управления[1016]. Сторонники Брекзита тоже старше, чаще живут не в городах и хуже образованы, чем его противники: среди тех, кто окончил только среднюю школу, 66 % проголосовали за выход из Европейского союза, а среди выпускников университетов – лишь 29 %[1017].

Инглхарт и Норрис пришли к выводу, что сторонники авторитарного популизма чувствуют себя неудачниками не в сфере экономики, но в культурном смысле. Избиратели мужского пола, верующие, малообразованные и принадлежащие к этническому большинству, «чувствуют, что стали чужими в собственной стране из-за того, что не разделяют преобладающих в ней ценностей, что волна прогрессивных культурных изменений, которых они не одобряют, смыла их за борт». И далее: «Видимо, тихая революция, начавшаяся в 1970-х, стала причиной нынешней контрреволюционной реакции обиженных слоев»[1018]. Пол Тейлор, политический аналитик Исследовательского центра Пью, обнаружил свидетельства существования того же противотечения и в результатах американских выборов: «В целом общественное мнение дрейфует в направлении более либеральных взглядов на целый ряд вопросов, но это не значит, что их разделяет вся страна»[1019].

Всплеск популизма – это реакция на события, изменившие весь мир: на глобализацию, расовое разнообразие, расширение прав женщин, антиклерикализм, урбанизацию, увеличение доступности образования. Однако, чтобы победить на выборах в отдельно взятой стране, ему необходим лидер, способный выразить это возмущение. Поэтому даже в соседних государствах, не очень отличающихся с точки зрения культуры, популизм приживается в разной степени: в Венгрии он сильнее, чем в Чехии, в Норвегии сильнее, чем в Швеции, в Польше – чем в Румынии, в Австрии – чем в Германии, во Франции – чем в Испании, а в США – чем в Канаде (в органах законодательной власти Испании, Канады, Португалии и Чехии представителей популистских партий вообще нет)[1020].

~

И чем же закончится борьба либерального, космополитического, просвещенного гуманизма, который распространялся по миру десятилетиями, и противостоящего ему регрессивного, авторитарного, националистического популизма? Основные движущие силы либерализма – мобильность, развитие коммуникаций, образование, урбанизация – вряд ли дадут обратный ход, как и стремление женщин и этнических меньшинств к равноправию.

Все эти утверждения, безусловно, представляют собой гипотезы. Но одно из них так же непреложно, как первая часть идиомы «смерть и налоги»[1021]. Популизм – движение стариков. Как показывает рис. 20–1, число сторонников всех трех его инкарнаций – Трампа, Брекзита и европейских популистских партий – резко снижается вместе с годом их рождения. (Движение «альтернативных правых», оно же alt-right, частично пересекающееся с популизмом, привлекает в свои ряды молодежь, но, при всей связанной с ним шумихе, в электоральном плане это пустое место – примерно 50 000 человек, или 0,02 % от населения США[1022].) Такая корреляция с возрастом неудивительна: как мы видели в главе 15, в XX веке каждая последующая когорта оказывается терпимее и либеральнее предшествующей (одновременно со смещением всех когорт в сторону либерализма). Таким образом, велика вероятность, что, покидая этот бренный мир, представители молчаливого поколения и старшие беби-бумеры заберут с собой и авторитарный популизм.

Конечно, по ныне живущим когортам нельзя строить прогнозы о политике будущего, если люди меняют свои ценности с возрастом. Возможно, если вы популист в двадцать пять лет, у вас нет сердца, а если вы не популист в сорок пять, у вас нет разума? (Перефразированное высказывание, которое касалось либералов, социалистов, коммунистов, левых, республиканцев, демократов и революционеров и приписывалось самым разным популярным авторам афоризмов, в том числе Виктору Гюго, Бенджамину Дизраэли, Джорджу Бернарду Шоу, Жоржу Клемансо, Уинстону Черчиллю и Бобу Дилану.) Но, кто бы это ни сказал (скорее всего, живший в XIX веке правовед Ансельм Бэтби, который, в свою очередь, ссылался на философа Эдмунда Бёрка) и к какой бы системе взглядов эта фраза ни относилась первоначально, мысль, что жизненный цикл влияет на политическую позицию, неверна[1023]. В главе 15 мы убедились, что люди сохраняют свои эмансипационные ценности и в старости, не скатываясь в антилиберализм. Политологи Яир Гитца и Эндрю Гельман недавно изучили поведение американских избирателей XX века и показали, что американцы, старея, не начинают голосовать за более консервативных президентов. Их электоральные предпочтения формируются совокупным личным восприятием популярности президентов на протяжении всей их жизни, причем самым важным тут оказывается период с 14 до 24 лет[1024]. Молодые избиратели, отвергающие популизм сегодня, вряд ли переметнутся на его сторону завтра.

РИС. 20–1. Поддержка популизма по поколениям, 2016

Источники: Трамп: опрос компании Edison Research, New York Times 2016. Брекзит: опрос компании Lord Ashcroft Polls, BBC News Magazine, http://www.bbc.com/news/magazine-36619342. Европейские популистские партии (2002–2014): Inglehart & Norris 2016, fig. 8. Показатели каждой возрастной когорты нанесены на график в средней точке возрастного диапазона

Как же нам противостоять популизму, угрожающему ценностям Просвещения? Экономическая уязвимость не является его причиной, так что попытки сократить неравенство доходов и разговоры с уволенными металлургами с целью прочувствовать их боль похвальны, но, скорее всего, бесполезны. Культурный протест в какой-то мере стимулирует популизм, и, если не прибегать без нужды к раскалывающим общество риторике, символике и политике идентичности, это поможет привлечь или как минимум не оттолкнуть избирателей, не уверенных, чью сторону занять (подробнее об этом в главе 21). Так как популистские движения получили больше влияния, чем могли бы рассчитывать, исходя только из числа поданных за них голосов, полезно будет прикрыть электоральные лазейки вроде манипулирования границами избирательных округов и непропорциональных мер, придающих избыточный вес сельским округам (как коллегия выборщиков в США). Будет неплохо, если пресса, формируя репутацию кандидатов, станет уделять внимание точности и последовательности их высказываний, а не скандалам и банальным оплошностям. В долгосрочной перспективе проблема отчасти решится сама собой в ходе дальнейшей урбанизации: людей все равно не удержишь на фермах. В какой-то мере ее остроту снимут и демографические процессы. Как когда-то было сказано про науку, иногда общество движется вперед не шаг за шагом, а от похорон к похоронам[1025].

Тем не менее загадкой при обсуждении подъема авторитарного популизма остается вопрос о том, почему поразительно высокая доля представителей тех самых групп, чьим интересам сильнее всего угрожали результаты голосования (молодые британцы в случае Брекзита, афроамериканцы, испаноязычные американцы и миллениалы в случае с Трампом), остались дома в день выборов[1026]. Этот вопрос возвращает нас к основной теме книги и к моему собственному скромному рецепту укрепления позиций просвещенного гуманизма в его борьбе с новейшей волной контрпросвещения.

Я убежден, что пресса и интеллигенция помогли популистам создать негативный образ современных западных стран, изображая их настолько несправедливыми и недееспособными, что ничто, кроме радикального переворота, дела не поправит. «Штурмуйте кабину пилотов, или нам конец!» – визжит консервативный эссеист, сравнивая страну с захваченным 11 сентября 2001 года самолетом, который рухнул в результате сопротивления пассажиров[1027]. «Пусть лучше империя сгорит дотла при Трампе, что даст нам хотя бы надежду на радикальные изменения, чем будет двигаться на автопилоте при Клинтон», – пылает гневом левый сторонник «политики выжженной земли»[1028]. Даже журналисты ведущих газет, придерживающиеся умеренных взглядов, постоянно изображают США как ад расизма, неравенства, терроризма, социальной патологии и нефункционирующих общественных институтов[1029].

Апокалиптическая риторика опасна тем, что, если люди верят, что их страна – охваченный пламенем мусорный бак, они становятся восприимчивы к вечному обаянию демагогии: «Да что нам в конце концов терять?» Но, если СМИ и интеллектуалы будут освещать события в их статистическом и историческом контексте, они помогут гражданам дать ответ на этот вопрос. Радикальные режимы нацистской Германии, маоистского Китая и современной Венесуэлы наглядно демонстрируют: люди могут потерять очень многое, когда харизматичные авторитарные лидеры в ответ на «кризис» растаптывают демократические институты и переходят к единоличному управлению.

Либеральная демократия – ценнейшее достижение. Пока не явился мессия, нам не избавиться от проблем окончательно, но давайте будем их решать, а не подносить к ним спичку в надежде, что на пепелище вырастет что-нибудь получше. Не замечая даров современности, социальные критики настраивают избирателей против ответственных политиков и сторонников постепенного реформирования, способных упрочить потрясающий прогресс, принесший нам столько хорошего, и обеспечить условия, в которых он даст нам еще больше.

~

Защищать современность – непростая задача: если уткнуться носом в малоутешительные новости, оптимизм кажется наивным или, используя новое любимое комментаторами клише для описания элит, «оторванным от жизни». Но в реальном мире, в отличие от мифов о героях, нам доступен только такой тип прогресса, который легко не заметить его современникам. Как писал философ Исайя Берлин, идеал совершенно справедливого, равного, свободного, здорового и гармоничного общества, которому вечно не соответствует либеральная демократия, – это опасная фантазия. Люди – не идентичные клоны: то, что удовлетворит одного, помешает другому, и чтобы они оказались в итоге равны, с ними пришлось бы обходиться по-разному. Более того, среди привилегий, дарованных нам свободой, есть и право испортить себе жизнь. Либеральные демократии способны добиваться прогресса, но только на постоянном фоне трудных компромиссов и непрерывно идущих реформ:

Дети теперь обрели то, о чем мечтали их родители и деды, – свободу, материальное благополучие, более справедливое общество; но старые беды забыты, а дети сталкиваются с новыми, зачастую вызванными решением старых, и эти проблемы, даже если их, в свою очередь, можно решить, порождают новые обстоятельства, а с ними новые требования – и так далее, бесконечно и непредсказуемо[1030].

Такова природа прогресса. Человеческая изобретательность, сострадание и благосклонные общественные институты толкают нас вперед. Второй закон термодинамики и темные стороны человеческой природы тянут назад. Кевин Келли объясняет, как, несмотря ни на что, эта диалектика может разрешиться поступательным движением:

Со времени эпохи Просвещения и изобретения науки нам каждый год удавалось создать немного больше, чем уничтожить. Но за десятилетия эта положительная разность в несколько процентов складывается в то, что можно назвать цивилизацией… Прогресс – тщательно маскирующееся явление, заметное лишь в ретроспективе. Вот почему я всегда говорю, что мой огромный оптимизм по поводу будущего коренится в прошлом[1031].

У нас нет выразительного термина для конструктивной повестки, примиряющей долговременные победы с кратковременными отступлениями, а исторические тенденции с человеческим фактором. «Оптимизм» не совсем подходит, потому что считать, что дела всегда будут идти все лучше, так же неразумно, как верить, что они всегда будут идти все хуже. Келли предлагает называть это протопией, где «про-» – сокращение от слов «прогресс» и «процесс». Другие предпочитают именовать этот взгляд пессимистическим оптимизмом или радикальным инкрементализмом (от incremental – «поступательный»)[1032]. Мне же нравится вариант, предложенный Хансом Рослингом, который, когда его спросили, оптимист ли он, ответил: «Я не оптимист. Я убежденный возможнист»[1033].

Часть III

Разум, наука и гуманизм

Идеи экономистов и политических мыслителей – и когда они правы, и когда ошибаются – имеют гораздо большее значение, чем принято думать. В действительности только они и правят миром. Люди практики, которые считают себя совершенно неподверженными интеллектуальным влияниям, обычно являются рабами какого-нибудь экономиста прошлого. Безумцы, стоящие у власти, которые слышат голоса с неба, извлекают свои сумасбродные идеи из творений какого-нибудь академического писаки, сочинявшего несколько лет назад. Я уверен, что сила корыстных интересов значительно преувеличивается по сравнению с постепенным усилением влияния идей.

ДЖОН МЕЙНАРД КЕЙНС

Идеи важны. Homo sapiens – вид, который выживает, полагаясь на собственную смекалку, вырабатывая и накапливая знания о том, как устроен мир и как его представители могут улучшать свою жизнь. Что может быть лучшим доказательством силы идей, чем – оцените иронию – влиятельность политического философа, упорнее прочих настаивавшего на всемогуществе корыстных интересов, философа, который написал, что «господствующими идеями любого времени были всегда лишь идеи господствующего класса»? Карл Маркс не был богачом и не командовал армиями, но идеи, которые он набросал в читальном зале Британского музея, определили ход всего XX века и даже последующих лет, сломав миллиарды жизней.

Эта часть книги подводит итог моему выступлению в защиту идей Просвещения. В первой части я изложил их, во второй показал, что они работают. Пришло время отразить атаку на них некоторых весьма неожиданных врагов – не только разъяренных популистов и религиозных фундаменталистов, но и многих представителей магистрального направления интеллектуальной культуры. Кажется нелепым защищать Просвещение от профессоров, критиков, экспертов и их читателей, потому что, если поставить перед всей этой публикой вопрос ребром, очень немногие из них отвергнут идеалы той эпохи. Но преданность интеллектуалов Просвещению ненадежна. Сердце многих из них отдано чему-то иному, и лишь редкие готовы активно выступать в его защиту. Лишившись своего особого статуса, идеалы Просвещения сливаются с фоном как нечто, принятое по умолчанию, и превращаются в удобного козла отпущения для любой нерешенной проблемы общества (которых всегда будет немало). А вот реакционные концепции вроде авторитаризма, трайбализма и магического мышления мгновенно заставляют сердце биться быстрее и не имеют недостатка в защитниках. Вряд ли это можно назвать честным поединком.

Хотя я и надеюсь, что идеалы Просвещения рано или поздно более прочно укоренятся в сознании широкой публики – фундаменталистов, рассерженных популистов и всех прочих, я не претендую на владение темными искусствами массовой пропаганды, мобилизации населения и запуска вирусных мемов. Дальше последуют одни только аргументы – для тех, кому есть дело до аргументов. Возможно, мои доводы все же сыграют определенную роль, потому что и люди практики, и безумцы, стоящие у власти, подвержены влиянию мира идей, прямому или косвенному. Они учатся в университетах. Они читают умные журналы, хотя бы только в очереди к стоматологу. Они смотрят аналитические сегменты в субботних выпусках новостей. Их информируют помощники, подписанные на еще более умные издания и любящие ролики TED. Они посещают дискуссионные интернет-форумы, где можно просветиться или затемниться в зависимости от круга чтения наиболее красноречивых участников споров. Мне нравится думать, что, если по этим каналам к ним будет поступать больше мыслей, соответствующих идеалам Просвещения – идеалам разума, науки и гуманизма, наш мир станет немного лучше.

Глава 21

Разум

Противостоять разуму по определению неразумно. Но это не помешало множеству иррационалистов ставить сердце выше головы, лимбическую систему выше коры головного мозга, интуицию выше размышления, а Маккоя – выше Спока[1034]. Одно из течений контрпросвещения – романтизм – раскрывается в признании Иоганна Гердера: «Я здесь не для того, чтобы думать, а чтобы быть, чувствовать, жить!» Преклонение перед верой – не обязательно религиозной, просто уверенностью в чем-то без разумной причины – очень распространено. Кредо постмодернизма гласит, что разум – лишь предлог для осуществления власти, реальность – социальный конструкт, а любое утверждение барахтается в паутине самореференций и оборачивается парадоксом. Даже члены моего собственного профессионального цеха, когнитивные психологи, нередко заявляют, будто опровергли мысль, которую они принимают за одну из идей Просвещения, – что люди представляют собой рациональных агентов, – а вместе с нею и главенство разума. Из всего этого предположительно следует, что бессмысленно даже пытаться устроить наш мир чуть более разумно[1035].

Но всем таким воззрениям присущ фатальный недостаток: они опровергают сами себя. Они отрицают, что существует разумная причина верить в них самих. Как только их заступники раскрывают рот, чтобы доказать свою правоту, они тут же проигрывают спор, самим этим действием признавая, что исподволь привержены принципу убеждения – обоснованию своего мнения разумными аргументами, которые, настаивают они, слушатели должны оценивать в соответствии со стандартами рациональности, которых придерживаются обе стороны. Иначе их слова ничего не значат, и с тем же успехом они могли бы попытаться убедить свою аудиторию подкупом или насилием. В книге «Последнее слово» (The Last Word) философ Томас Нагель предельно ясно демонстрирует, что субъективизм и релятивизм по отношению к логике и реальности внутренне противоречивы, поскольку «нечто невозможно критиковать ничем»:

Утверждение «все субъективно» по необходимости бессмысленно, потому что само должно быть либо субъективным, либо объективным. Однако оно не может быть объективным, поскольку в этом случае будет ложным, если истинно, и не может быть субъективным, поскольку тогда оно не сможет опровергнуть никаких объективных утверждений, в том числе утверждения, что само оно – объективная ложь. Возможно, существуют какие-то субъективисты, вероятно называющие себя сторонниками прагматизма, которые утверждают, что их субъективизм распространяется и сам на себя. Но на такое утверждение ничего не требуется отвечать: по сути, это просто сообщение о том, что нравится говорить этому субъективисту. Если он к тому же призывает нас примкнуть к нему, нам не нужно искать причин для отказа, поскольку он не выдвинул никаких причин для согласия[1036].

Нагель называет такой ход рассуждения картезианским, потому что он напоминает аргумент Декарта: «Я мыслю, следовательно, существую». Сам факт, что некто задается вопросом о собственном существовании, подтверждает это существование, и точно так же факт, что некто апеллирует к разуму, подтверждает, что разум существует. Этот аргумент также можно назвать трансцендентальным: он опирается на предпосылки, заведомо необходимые для того, чтобы сделать то, что он делает, а именно выдвинуть этот аргумент[1037]. (В некотором смысле он восходит к древнему парадоксу лжеца, в котором критянин заявляет: «Все критяне – лжецы».) Как бы вы ни называли этот аргумент, было бы ошибкой утверждать, что он оправдывает «веру» в разум: Нагель говорит, что это «на одну мысль больше, чем нужно». Мы не верим в разум; мы разум используем (точно так же, как никто не программирует компьютер, чтобы у него был центральный процессор; программа – это последовательность операций, доступных нам благодаря центральному процессору)[1038].

Хотя разум сам по себе первичен и его не нужно (да и невозможно) оправдывать, опираясь на некие первопринципы, начиная рассуждать, мы укрепляем свою уверенность, что избранный нами ход рассуждений имеет право на существование, когда отмечаем, что он внутренне непротиворечив и его результаты соответствуют тому, что мы наблюдаем в реальности. Жизнь не сон, где бессвязные впечатления сменяют друг друга в причудливой последовательности. Использование разума само себя обосновывает, обеспечивая нам способность подчинять мир своей воле, начиная с лечения болезней и заканчивая полетом человека на Луну.

Несмотря на свои истоки, восходящие к абстрактной философии, картезианский аргумент – не просто упражнение в софистике. Все, от самого заумного деконструктивиста до самого бескомпромиссного приверженца теорий заговора и «альтернативных фактов», признают силу фраз вроде «Почему я должен вам верить?», или «Докажите это», или «Полная чушь». Мало кто готов на такое ответить: «Действительно, у вас нет никаких причин мне верить», или «Ну, я соврал», или «Согласен: все, что я говорю, – ерунда». Выдвигая некий довод, люди утверждают, что правы, – в этом его суть. Тем самым они берут на себя обязательство подчиняться разуму – и оппоненты, которых они пытаются убедить, имеют полное право начать поджаривать их на костре непротиворечивости и точности.

~

Сегодня чуть ли не каждый в курсе исследований когнитивных психологов, изучающих человеческую иррациональность: им посвящены бестселлеры Даниэля Канемана «Думай медленно… решай быстро»[1039] (Thinking, Fast and Slow) и Дэна Ариели «Предсказуемая иррациональность»[1040] (Predictably Irrational). Я упоминал такие когнитивные искажения в предыдущих главах: мы оцениваем вероятности по недавним случаям, распространяем групповые стереотипы на конкретных людей, ищем доказательства, подтверждающие наше мнение, и игнорируем те, что его опровергают, боимся потерь и утрат, а также мыслим телеологически и опираемся на представления о симпатической магии, вместо того чтобы искать причинно-следственные связи[1041]. Но, как бы ни были важны эти открытия, нельзя считать, что они опровергают некий постулат Просвещения, согласно которому люди являются рациональными агентами, или что они подтверждают пессимистические мнения, будто бы нам пора отказаться от аргументированного убеждения оппонентов и начать бороться с демагогией посредством демагогии.

Начать с того, что ни один мыслитель Просвещения никогда не утверждал, что люди рациональны всегда и во всем. Уж точно не сверхрациональный Кант (писавший, что «из столь кривой тесины, как та, из которой сделан человек, нельзя сделать ничего прямого»), не Спиноза, Юм и Смит и не энциклопедисты – когнитивные и социальные психологи, далеко опередившие свое время[1042]. Они полагали лишь, что нам стоит быть рациональными, научившись избавляться от заблуждений и догм, которым мы так легко поддаемся, и что мы способны быть рациональными – если не поодиночке, то хотя бы коллективно, создав соответствующие институты и придерживаясь задающих рамки применения наших способностей норм, в числе которых свобода слова, логический анализ и эмпирическая проверка. А если вы не согласны, то почему мы, собственно, должны принять на веру ваше утверждение, что люди не способны к рациональному рассуждению?

Часто такое циничное отношение к разуму оправдывают примитивной версией эволюционной психологии (совсем не той, что принята эволюционными психологами): якобы люди думают миндалевидным телом, инстинктивно реагируя на легчайший шелест травы, который может означать крадущегося тигра. Но настоящая эволюционная психология не считает людей кем-то вроде двуногих антилоп – наш вид все же поумнее. Человек – разумный вид, который полагается на свою способность к пониманию мира, а так как свойства реальности не зависят от того, что мы о ней думаем, человек испытывает сильное давление естественного отбора в отношении навыка находить истинные объяснения происходящего[1043].

Следовательно, у разумного рассуждения есть глубокие эволюционные корни. Ученый-любитель Луис Либенберг изучал племена сан (бушменов) пустыни Калахари, одну из самых старых культур охотников и собирателей современного мира. У них сохранилась древнейшая форма преследования добычи, «охота настойчивостью»: люди, с их уникальной способностью охлаждать тело через поры проницаемой для пота кожи, под полуденным солнцем преследуют мохнатое млекопитающее, пока оно не рухнет от теплового удара. Добыча, как правило, бегает быстрее человека – попавшись людям на глаза, животное тут же скрывается из поля зрения, – но настойчивые охотники идут по его следу. По отпечаткам копыт, примятой траве и сдвинутым камешкам они способны определить вид, пол, возраст животного, степень его усталости и место, куда оно направляется. Сан не только формулируют дедуктивные умозаключения (следы острых копыт легконогой антилопы-спрингбока глубже, потому что ей нужно энергично отталкиваться от земли, а винторогая антилопа куду наступает на землю широкой плоскостью копыта из-за ее внушительного веса), но и рассуждают: проговаривают логику, лежащую в основе сделанных ими выводов, чтобы убедить соплеменников или позволить им убедить себя. Либенберг свидетельствует, что охотники Калахари не приемлют аргументов, подкрепленных одним лишь авторитетом. Юный следопыт может не согласиться с мнением старшего, и, если его интерпретация убедительна, другие охотники прислушаются к нему, повышая шансы всей группы на успех[1044].

И если вы все еще склонны оправдывать нынешние догмы и суеверия фразой «мы всего лишь люди», обдумайте рассказ Либенберга о научном скептицизме, свойственном бушменам:

Три следопыта,!Нате, |Уасе и Боро||ксао из местечка Лоун-Три в центральной части Калахари, рассказали мне, что одноцветный кустарниковый жаворонок (Mirafra passerina) поет только после окончания дождей, так как «он рад, что дожди прошли». Один из следопытов, Боро||ксао, сказал, что птица своей песней осушает почву, делая корешки пригодными для еды. Однако! Нате и |Уасе после высказали мнение, что Боро||ксао ошибается – не птица сушит почву, а солнце. Птица только сообщает нам, что в ближайшие месяцы земля высохнет и что в это время года корешки можно употреблять в пищу…

!Намка, следопыт из ботсванской деревни Бере в центральной части Калахари, поведал мне миф о том, что солнце подобно антилопе канна, которая днем пересекает небо, а вечером ее убивают люди, живущие на западе. Красный свет заката – кровь антилопы. Съев антилопу, люди запада бросают ее лопатку через все небо обратно на восток, где она падает в воду и вырастает в новое солнце. Иногда, как говорят, можно услышать свистящий звук, который издает летящая по небу лопатка. Рассказав мне эту историю во всех деталях,!Намка добавил, что «давние люди», наверное, лгали, потому что он сам никогда не видел… лопатку, летящую по небу, и не слышал свистящего звука[1045].

Конечно, все это не опровергает открытия, что люди подвержены иллюзиям и ошибкам. Способность нашего мозга обрабатывать информацию ограничена, он эволюционно сложился в мире, не знавшем науки, гуманитарных исследований и других способов проверки фактов. Но реальность оказывает на него мощное давление отбора, так что любой вид, выживающий благодаря идеям, должен был развить в себе способность предпочитать те из них, которые верны. Сегодня перед нами стоит задача создать информационную среду обитания, в которой это наше свойство одолеет те, что вводят нас в заблуждение. Первый шаг к этому – определить, почему наш во всех прочих отношениях умный вид так легко вводится в заблуждение.

~

В XXI веке, который стал эпохой беспрецедентной доступности знаний, нашлось место и для глубоких омутов иррациональности, где среди прочего таится отрицание эволюции, безопасности вакцин и антропогенных изменений климата, а также разнообразные теории заговора, от тех, что касаются событий 11 сентября, до тех, что завышают число голосов, отданных за Трампа. Сторонники рациональности тщетно пытаются разгадать этот парадокс, но уже по собственной иррациональности редко обращают внимание на данные, которые могут его объяснить.

Обычно безумие толпы объясняют невежеством: посредственная система образования не прививает широким массам научной грамотности, оставляя людей во власти когнитивных искажений и делая их беззащитными перед пустоголовыми знаменитостями, полемистами с кабельных каналов и прочими порочными влияниями популярной культуры. В качестве решения обычно предлагается улучшить школьное образование и обеспечить настоящим ученым широкий доступ к телеаудитории, соцсетям и популярным веб-сайтам. Как стремящийся к широкому доступу ученый, я всегда находил эту теорию притягательной, но со временем я осознал, что она, к сожалению, неверна – или в лучшем случае объясняет лишь малую часть проблемы.

Подумайте над несколькими вопросами об эволюции:

Во время промышленной революции XIX века сельские районы Англии были засыпаны сажей, и расцветка бабочек пяденицы березовой в среднем стала темнее. Почему это произошло?

А. Чтобы не выделяться в новой среде обитания, бабочкам пришлось стать темнее.

Б. Бабочки темной расцветки реже попадались хищникам и с большей вероятностью давали потомство.

В одной частной школе средний балл по итоговому тесту вырос за год на тридцать пунктов. Какое объяснение этого изменения ближе к дарвиновской концепции адаптации видов?

А. В школу больше не принимают без экзаменов детей богатых выпускников.

Б. За прошедшее время все ученики повысили свой уровень знаний.

Правильные ответы: Б и А. Психолог Эндрю Штульман предложил ученикам школ и студентам университетов ряд похожих вопросов, проверяющих глубину понимания теории естественного отбора, и в частности ее ключевой идеи, что суть эволюции – в изменении в популяции доли особей, обладающих адаптивными признаками, а не в изменении особей популяции таким образом, что их признаки становятся более адаптивными. Он не нашел никакой корреляции между ответами на такие вопросы и верой, что естественный отбор объясняет происхождение человека. Люди могут верить в эволюцию, не понимая ее, и наоборот[1046]. В 1980-х несколько биологов обожглись на этом, согласившись участвовать в дебатах с креационистами, которые оказались не неотесанными религиозными фанатиками, но отлично подкованными спорщиками, цитировавшими передовые исследования с целью посеять сомнения в силе науки.

Признание истинности теории эволюции свидетельствует не столько о научной грамотности, сколько о верности светской либеральной субкультуре – в противоположность культуре религиозной и консервативной. В 2010 году Национальный научный фонд США вычеркнул из своего теста на научную грамотность следующий пункт: «Человеческие существа, какими мы их знаем сегодня, произошли от более ранних видов животных. Да или нет?» Вопреки стенаниям ученых, будто эта правительственная организация поддалась требованиям креационистов исключить эволюцию из научного канона, причиной такого решения стал простой факт: корреляция между ответом на этот вопрос и правильными ответами на все остальные вопросы теста (такими, как «Электрон меньше атома. Да или нет?» и «Антибиотики убивают вирусы. Да или нет?») была настолько низкой, что этот пункт просто зря занимал место, которое можно было использовать для более информативных вопросов. Другими словами, этот пункт выявлял религиозность, а не научную грамотность[1047]. Когда его предваряли вступлением «Согласно теории эволюции…», чтобы отделить научное понимание от преданности определенной культуре, верующие и неверующие испытуемые отвечали одинаково[1048].

Или вот еще вопросы:

Климатологи предупреждают, что, если ледяная шапка вокруг Северного полюса растает в результате спровоцированного человеком глобального потепления, уровень Мирового океана поднимется. Верно ли это утверждение?

Какой газ, по мнению ученых, вызывает нагревание атмосферы – двуокись углерода, водород, гелий или радон?

Климатологи считают, что антропогенное глобальное потепление увеличит вероятность рака кожи у людей. Верно ли это утверждение?

Ответ на первый вопрос: неверно. Если бы это было правдой, растаявший лед заставлял бы кока-колу перелиться через край стакана. А вот ледовые массивы, покрывающие сушу, например Гренландию и Антарктиду, растаяв, действительно поднимут уровень Мирового океана. Те, кто верит в изменение климата, отвечали на эти вопросы не лучше тех, кто в него не верит; то же самое касалось и тестов на общую научную грамотность. Многие из испытуемых, согласных с теорией антропогенного изменения климата, считают, например, что причина глобального потепления – озоновая дыра или что его можно смягчить, расчистив свалки токсичных отходов[1049]. Предсказать, будет ли человек отрицать существование антропогенных климатических изменений, помогает не научная грамотность испытуемого, а его политическая ориентация. В 2015 году только 10 % консервативных республиканцев согласились с утверждением, что среднемировая температура на Земле растет в результате деятельности человека (57 % вообще отрицали, что Земля нагревается). Доля согласившихся среди умеренных республиканцев равнялась 36 %, среди беспартийных избирателей – 53 %, среди умеренных демократов – 63 %, а среди либеральных демократов – 78 %[1050].

В своем переворачивающем все прежние представления анализе роли разума в публичной сфере правовед Дэн Кахан утверждает, что определенные убеждения становятся символами преданности той или иной культуре. Люди придерживаются или отрицают их, чтобы выразить не то, что они знают, а то, кем они являются[1051]. Мы все идентифицируем себя с какими-то группами или субкультурами, каждая из которых лелеет собственную веру в то, что нужно человеку для счастья и как должно быть устроено общество. Все разнообразие этих верований можно расположить на плоскости, образованной двумя осями координат. Одна из них противопоставляет одобрение естественной иерархии, свойственное правым, стремлению к искусственному эгалитаризму, характерному для левых (этот параметр измеряется согласием с утверждениями вроде «Нам нужно значительно сократить неравенство между бедными и богатыми, белыми и людьми с другим цветом кожи, мужчинами и женщинами»). Вторая ось тянется от либертарианской тяги к индивидуализму до коммунитаристской или авторитарной приверженности общественной солидарности (измеряется согласием с утверждениями типа «Правительство должно ограничивать свободу индивидуального выбора ради блага всего общества в целом»). Конкретное убеждение, с учетом того, как оно сформулировано и кто его одобряет, может стать краеугольным камнем, паролем, девизом, священной ценностью или присягой в верности одной из таких идеологических группировок. Сам Кахан объясняет это так:

Люди расходятся во мнениях по поводу климатических изменений не потому, что ученые как-то непонятно их описывают. Все дело в том, что отношение людей к климатическим изменениям выражает их ценности – заботу об общих интересах или индивидуалистическую самодостаточность, скромную самоотверженность или решительную погоню за выгодой, смирение или смекалку, гармонию с природой или господство над ней – и таким образом определяет их положение относительно культурных водоразделов[1052].

Ценности, разделяющие людей, определяются еще и тем, каких врагов они винят в бедах общества: жадные корпорации, элиты, утратившие связь с простым народом, сующих свой нос куда не надо бюрократов, лживых политиканов, неотесанное быдло или – сплошь и рядом – этнические меньшинства.

Кахан замечает, что склонность считать собственные убеждения клятвой верности, а не непредвзятой оценкой, в каком-то смысле рациональна. Если человек не входит в узкий круг влиятельных людей, лидеров общественного мнения и руководителей, принимающих решения, его мнение по вопросу глобального потепления или эволюции ситуацию почти наверняка не изменит. Зато оно может серьезно изменить отношение к нему его социального окружения. Выскажешь не то мнение по политизированному вопросу, и тебя в лучшем случае сочтут человеком «со странностями» или туповатым, а в худшем – предателем. А когда люди живут и работают в кругу таких же, как они сами, а сплоченные группировки ученых, предпринимателей или верующих определяют себя через левые или правые установки, давление становится еще более сильным. Если ученый или политик, заработавший себе репутацию, отстаивая мнение родной фракции, переметнется на другую сторону, он совершит карьерное самоубийство.

Учитывая такие последствия, придерживаться убеждений, противоречащих фактам и научным данным, не так уж и неразумно – как минимум если оценивать это решение по непосредственным результатам для конкретного человека. Какой это возымеет эффект для всей планеты и человечества в целом – это уже другой вопрос. Атмосфере все равно, что думают о ней люди: если температура действительно поднимется на 4 ℃, пострадают миллиарды, и не важно, сколько из них пользовались уважением в своем социальном окружении за то, что придерживались популярного в этом кругу мнения по вопросу глобального потепления. Кахан приходит к выводу, что все мы – действующие лица в «трагедии интеллектуальных общин»: точка зрения, которой разумно придерживаться каждому по отдельности (с позиции репутации), отличается от точки зрения, на основе которой разумно действовать обществу в целом (с позиции реальности)[1053].

Порочные стимулы, питающие «экспрессивную рациональность», или «мышление, оберегающее идентичность», помогают объяснить парадокс иррациональности XXI века. Во время президентской кампании 2016 года многие политические обозреватели не могли поверить своим ушам, выслушивая чушь, которую несли сторонники Трампа (да и он сам): что Хиллари Клинтон страдает от рассеянного склероза, а чтобы скрыть это, наняла двойника или что Барак Обама замешан в теракте 11 сентября, потому что в момент катастрофы не присутствовал в Овальном кабинете (он, конечно, тогда еще не был президентом). Аманда Маркотт сформулировала это так:

Этим ребятам явно хватает здравого рассудка, чтобы одеться, прочитать, где будет проходить митинг, и явиться туда вовремя, но каким-то образом им удается поверить в такую безумную чушь, в какую ни один человек, будь он хоть чуточку в своем уме, поверить не сможет. Что происходит?[1054]

А происходит то, что этих людей объединяет так называемая «голубая ложь». «Ложь во спасение» говорится ради блага того, кому она предназначается; к «голубой лжи» прибегают ради блага группы (изначально – в интересах коллег-полицейских)[1055]. Хотя кое-кто из уверовавших в теорию заговора искренне заблуждается, большинство вовсе не заботит истина: их цель – противопоставить себя либералам и продемонстрировать солидарность с собратьями. Антрополог Джон Туби добавляет, что кричаще абсурдные убеждения демонстрируют групповую лояльность убедительнее, чем на первый взгляд разумные[1056]. Любой может согласиться, что камни падают вниз, а не взлетают в небо, но только по-настоящему преданный своим товарищам человек осмелится утверждать, что Бог – это три сущности и в то же время одна или что Демократическая партия содержит бордель с детьми в одной из вашингтонских пиццерий.

~

Теории заговора, приветствуемые возбужденной толпой на политических митингах, – крайний случай ситуации, где самоидентификация оказывается важнее истины, но корни трагедии интеллектуальных общин гораздо глубже. Другой парадокс рациональности состоит в том, что компетентность, умственные способности и сознательное мышление сами по себе не гарантируют достижения истины. Напротив, с их помощью можно еще изобретательней рационализировать все что угодно. Как заметил Бенджамин Франклин, «удобно быть рассудительным существом, ведь это дает нам возможность посредством рассуждения найти или изобрести повод сделать все то, к чему мы стремимся».

Психологи давно знают, что наш мозг барахлит из-за мотивированной аргументации (мы подбираем аргументы к заранее избранному выводу, а не следуем за ходом размышления), предвзятости оценки (мы ищем ошибки в доказательствах, опровергающих избранную нами позицию, но не придираемся к тем, что ее подтверждают) и неравнодушия к своей стороне (тут пояснения излишни)[1057]. В классическом эксперименте 1954 года психологи Эл Хасторф и Хэдли Кэнтрил демонстрировали студентам Дартмутского колледжа и Принстонского университета запись ожесточенного, переполненного нарушениями футбольного матча между командами этих двух учебных заведений и обнаружили, что все без исключения испытуемые сочли игроков другой стороны более грубыми[1058].

Сегодня мы знаем, что политические пристрастия напоминают феномен спортивного фанатства: в ночь выборов уровень тестостерона растет или падает точно так же, как в день Супербоула[1059]. Неудивительно, что приверженцы противоборствующих политических идеологий, к которым принадлежит большинство из нас, всегда видят больше нарушений со стороны другой команды. В другом классическом эксперименте психологи Чарльз Лорд, Ли Росс и Марк Леппер знакомили сторонников и противников смертной казни с двумя исследованиями: в одном утверждалось, что смертная казнь предотвращает убийства (их частота снижается через год после того, как штат вводит эту меру наказания), а в другом – что это не так (среди нескольких соседних штатов уровень убийств был выше в тех, где преступников казнили). Исследования были поддельными, но походили на настоящие. На случай, если кто-то из испытуемых заведомо считает сравнение во времени убедительней сравнения между регионами, а кто-то наоборот, для половины участников экспериментаторы меняли результаты «исследований» на противоположные. Все испытуемые, узнав о выводах, в первый момент соглашались с ними, но, ознакомившись с деталями, начинали цепляться к мелочам в исследовании, противоречащем их первоначальной позиции. Они говорили что-то вроде «эти данные ничего не значат без учета общей динамики преступности в тот период» или «хотя эти штаты и граничат между собой, они наверняка различаются по какому-то важному, но неучтенному здесь параметру». Благодаря такой избирательной критике, по окончании эксперимента позиции участников, ознакомившихся с одними и теми же доказательствами, еще больше поляризовались: и сторонники, и противники смертной казни только укрепились в своем мнении[1060].

Увлечение политикой сродни спортивному фанатству и еще в одном аспекте: люди ищут и потребляют новостную информацию с целью пережить яркие ощущения болельщика, а не для того, чтобы приблизиться к истине[1061]. Это объясняет другое открытие Кахана: чем больше человек знает о глобальном потеплении, тем более радикальную позицию он занимает в этом вопросе[1062]. Более того, даже если поначалу человек вообще не имеет никакого мнения, ознакомившись с фактами, он немедленно сдвигается к одной из крайностей. Когда Кахан знакомил испытуемых с нейтральным, сбалансированным докладом о рисках, связанных с развитием нанотехнологий (не самая горячая тема для кабельных каналов), они мгновенно делились на фракции в соответствии с их взглядами на ядерную энергетику и генно-модифицированные продукты питания[1063].

Если и эти исследования вас не отрезвляют, вот вам еще одно, охарактеризованное одним изданием как «самое угнетающее из всех открытий о мозге»[1064]. Кахан выбрал тысячу американцев из всех слоев общества, использовал стандартный опросник, чтобы оценить их математическую грамотность и политическую ориентацию, а затем предложил им просмотреть кое-какие данные, якобы для установления эффективности нового метода решения некой медицинской проблемы. Респондентов просили уделить особое внимание цифрам: средство может не действовать или даже ухудшать положение вещей, а проблема иногда исчезает сама, безо всякого вмешательства. Числа были подогнаны так, чтобы один из ответов напрашивался (средство действует, так как большое число пациентов продемонстрировали улучшение), а второй был верен (средство не работает, потому что улучшилось состояние меньшей доли пациентов, чем в контрольной группе). Небольшое умственное усилие – просто оценить пропорции – позволяло преодолеть соблазн машинально дать неверный ответ. В первой версии эксперимента респондентам сообщали, что проблемой была сыпь, а средством – мазь. Вот показанные им цифры:

Данные подразумевают, что мазь приносит больше вреда, чем пользы: ухудшалось состояние примерно каждого четвертого пациента, получавшего лечение, и каждого шестого, его не получавшего. (Для половины респондентов ряды в таблице были переставлены, как если бы мазь работала.) Респонденты, которые были не сильны в математике, соблазнялись большим абсолютным числом пациентов, которые выздоровели, получая лечение (223 против 107), и выбирали неверный ответ. Математически грамотные участники обращали внимание на разницу двух пропорций (3:1 против 5:1) и отвечали правильно. Но в этом случае подкованные в математике испытуемые, конечно, не были предубеждены против этой мази или в ее пользу: каким бы ни был правильный ответ, они его находили. Кстати говоря, опровергая мрачные подозрения либеральных демократов и консервативных республиканцев об умственных способностях друг друга, надо заметить, что ни одна из фракций не справилась с заданием значительно лучше другой.

Но все изменилось, когда в качестве средства вместо скучной мази исследователи предлагали меру, вызывающую бурные эмоции (закон, запрещающий ношение оружия в публичном месте), а проблемой оказывалась не сыпь, а уровень преступности. Теперь математически грамотные респонденты делились согласно своим политическим взглядам. Когда данные предполагали, что ограничительная мера сокращает число преступлений, все разбирающиеся в математике либералы это замечали, а вот большинство математически грамотных консерваторов – нет: они справлялись с заданием чуть лучше консерваторов, слабых в точных науках, но все равно ошибались чаще, чем давали правильный ответ. Когда же цифры показывали, что запрет способствует росту числа преступлений, абсолютное большинство образованных консерваторов это замечали, а образованные либералы справлялись не лучше своих малограмотных единомышленников. Таким образом, наш рептильный мозг не виноват в человеческой иррациональности: именно высокообразованных людей в наибольшей мере ослепляли их политические пристрастия. Два других журнала опубликовали заметки об этом исследовании под красноречивыми заголовками: «Наука подтверждает: политика разрушает нашу способность считать» и «Как политика превращает нас в идиотов»[1065].

Да и сами ученые не застрахованы от таких ошибок. Они часто спотыкаются о собственные предубеждения, пытаясь доказать, как предубеждены их политические оппоненты, – искажение, которое можно назвать предубежденностью о предубежденности (в Евангелии от Матфея сказано: «Что ты смотришь на сучок в глазе брата твоего, а бревна в твоем глазе не чувствуешь?»)[1066]. Недавно три социолога (представители преимущественно либеральной по убеждениям профессии) опубликовали статью, в которой попытались доказать, что консерваторы враждебнее и агрессивнее либералов. Ученым пришлось отозвать свою публикацию, когда они обнаружили, что неверно интерпретировали собственные данные: на самом деле враждебнее и агрессивнее оказались именно либералы[1067]. Во многих исследованиях, авторы которых хотели доказать, что консерваторам свойственна большая негибкость и предвзятость, нежели либералам, результаты тестов, как выяснялось, были специально отобраны, чтобы подтверждать нужный вывод[1068]. Консерваторы действительно сильнее предубеждены против афроамериканцев, но либералы, как оказалось, сильнее предубеждены против верующих христиан. Консерваторы действительно чаще заведомо одобряли проведение в школах христианских служб, зато либералы чаще были готовы разрешить молиться в школах мусульманам.

Ошибкой было бы думать, что предубежденность о предубежденности характерна только для левых: это было бы предубежденностью о предубежденности о предубежденности. В 2010 году экономисты-либертарианцы Дэниел Кляйн и Зелька Бутурович опубликовали исследование, целью которого было показать, что левые либералы экономически безграмотны. В доказательство приводились их неверные ответы на вопросы из вводного курса экономики[1069]:

Ограничения в сфере строительства жилья снижают его доступность. (Верно.)

Обязательное лицензирование услуг повышает их стоимость. (Верно.)

Компания с самой большой доле на рынке – монополия. (Неверно.)

Регулирование арендной платы приводит к дефициту жилья. (Верно.)

(Был там и пункт: «В целом уровень жизни сегодня выше, чем тридцать лет назад», что чистая правда. Подтверждая сделанное мной в главе 4 наблюдение, что прогрессисты ненавидят прогресс, 61 % прогрессистов и 52 % либералов с этим утверждением не согласились.) Консерваторы и либертарианцы ликовали, а правая газета The Wall Street Journal сообщила об этом исследовании под заголовком «А вы умнее пятиклассника?», подразумевая, что левые – нет. Но критики заметили, что предложенные вопросы бросают вызов только левым установкам. Тогда Кляйн и Бутурович провели новое исследование, использовав столь же элементарные вопросы, на этот раз отобранные, чтобы нервировать консерваторов[1070]:

Когда два человека заключают добровольную сделку, оба обязательно получают выгоду. (Неверно.)

Ограничение права на аборт приведет к росту числа подпольных абортов. (Верно.)

Легализация наркотиков обогатит и усилит уличные банды и организованную преступность. (Неверно.)

Теперь дурацкий колпак достался правым. Кляйн, к его чести, признал свою атаку на левый фланг ошибкой в статье под названием «Я ошибался. Вы тоже». В ней он писал:

Больше 30 % моих единомышленников-либертарианцев (и свыше 40 % консерваторов) не согласились с утверждением «Один доллар значит для бедняка больше, чем для богатого человека» – да ладно вам, друзья! – против 4 % среди прогрессистов… Сопоставление ответов опрошенных на все 17 вопросов показало, что ни одна из групп не глупее другой. Сталкиваясь с весомым посягательством на свои убеждения, они показали себя примерно одинаково бестолковыми[1071].

~

Если левые и правые одинаково бестолковы в тестах и экспериментах, мы можем ожидать, что они одинаково неверно будут понимать и реальный мир. Факты из истории человечества, представленные в главах 5–18, позволяют оценить, какая из основных политических идеологий лучше объясняет наблюдаемый нами прогресс. Всю дорогу я отстаивал точку зрения, что главными движущими силами прогресса были неполитические идеалы разума, науки и гуманизма, которые заставляли людей искать и применять знания, способствующие процветанию человечества. Могут ли правые и левые идеологии что-нибудь к этому добавить? Позволяют ли эти семьдесят с лишним графиков кому-то из них заявить: «Предубежденность предубежденностью, но мы правы, а вы нет»? Похоже, каждая из сторон может записать на свой счет кое-какие достижения, но в то же время упускает из виду важнейшие аспекты происходящего.

Прежде всего это касается свойственного консерваторам скепсиса относительно самих идеалов прогресса. С тех пор как первый современный консерватор Эдмунд Бёрк предположил, что люди слишком несовершенны, чтобы предлагать проекты улучшения своей жизни, и что им лучше держаться традиций и институтов, которые оберегают их от хаоса, ведущие консервативные мыслители не верили в «лучшие планы мышей и людей»[1072]. Самые реакционные консерваторы, недавно выкопанные из своих могил трампистами и европейскими крайне правыми (глава 23), уверены, что западная цивилизация несется не туда с конца некоего золотого века, что она променяла нравственную чистоту традиционного христианства на декадентские удовольствия сытой жизни и что, если не вернуть ее на верную дорогу, она вскоре падет под напором терроризма, преступности и социального отчуждения.

Однако это не так. Жизнь до эпохи Просвещения была омрачена голодом, болезнями, суевериями, материнской и детской смертностью, безжалостными феодалами и бандитами, садистскими казнями и пытками, рабством, охотой на ведьм, ведущими к геноциду крестовыми походами, завоевательными и религиозными войнами[1073]. Невелика потеря. Кривые на рис. 5–1–18–4 показывают, что, как только изобретательность и сопереживание удалось поставить на службу человеку, его жизнь начала становиться все дольше, здоровее, богаче, безопаснее, счастливее, свободнее, умнее, глубже и интереснее. Да, проблемы остаются, но проблемы есть всегда.

Левые тоже дали маху в своем презрении к рыночной экономике и в своих заигрываниях с марксизмом. Промышленный капитализм XIX века дал старт Великому побегу стран Запада из всеобщей бедности, а Великая конвергенция XXI века сулит избавление остальному человечеству. За тот же исторический период коммунизм принес миру насильственный голод, чистки, ГУЛАГи, геноцид, Чернобыль, чудовищные гражданские войны и бедность масштабов Северной Кореи, прежде чем практически повсеместно рухнуть под весом внутренних противоречий[1074]. И тем не менее в недавно проведенном исследовании 18 % профессоров социологии и экономики назвали себя марксистами, а слова «капиталист» и «свободный рынок» до сих пор встают поперек горла большинству интеллектуалов[1075]. Отчасти так происходит потому, что их мозг автоматически сопоставляет термин «свободный рынок» с прилагательными «стихийный», «нерегулируемый» или «бесконтрольный», закрепляя совершенно ложное противопоставление: свободному рынку не мешают нормы, защищающие безопасность, наемных работников и окружающую среду, так же как свободе в стране не противоречит существование там уголовного кодекса. Свободный рынок отлично сочетается с солидными затратами на здравоохранение, образование и социальное обеспечение (глава 9) – на самом деле ряд стран, которые больше прочих тратят на социальные нужды, могут похвастаться и наиболее полной экономической свободой[1076].

Ради справедливости надо сказать, что правые либертарианцы запутались в том же ложном противопоставлении и, похоже, с удовольствием играют роль соломенного чучела для левых[1077][1078]. Правые либертарианцы (какими мы их видим в Республиканской партии XXI столетия) превратили наблюдение, что избыточное регулирование – это плохо (потому что оно дает слишком много власти бюрократам, которые обходятся обществу дороже получаемых от них выгод, и оберегает рыночных игроков от конкуренции, вместо того чтобы оберегать потребителей от ущерба), в догму, что чем меньше регулирующих норм, тем лучше. Наблюдение, что слишком большие социальные расходы могут быть вредны (создавая вредный соблазн не работать и подрывая нормы и институты гражданского общества), обернулось у них убеждением, что любые расходы на социальную сферу – это лишняя трата денег. А мысль, что уровень налогообложения может быть слишком высоким, привела их к истерической риторике «свобод», согласно которой поднять ставку налога на доходы, превышающие 400 000 долларов в год, с 35 % до 39,6 % – значит отдать страну на милость жестоких оккупантов. Очень часто отказ искать оптимальный уровень государственного вмешательства оправдывается для них аргументом экономиста Фридриха фон Хайека из его книги «Дорога к рабству» (The Road to Serfdom), который писал, что экономическое регулирование и государственные пособия – шаг по скользкой дорожке, неотвратимо ведущей общество к бедности и тирании.

На мой взгляд, реальность человеческого прогресса выставляет в равно невыгодном свете и правых либертарианцев, и правых консерваторов, и левых марксистов. Тоталитарные режимы XX века не выросли из демократических государств всеобщего благосостояния, скатившихся по скользкой дорожке, – напротив, их насаждали банды головорезов, фанатично преданных опасным идеологиям[1079]. А страны, где свободный рынок сосуществует с более высокими, чем в США, налогами, социальными расходами и уровнем экономического регулирования (например, Канада, Новая Зеландия и Западная Европа), – отнюдь не мрачные антиутопии: жить там вполне приятно. Эти страны опережают США по всем показателям человеческого процветания, включая уровень преступности, продолжительность жизни, младенческую смертность, уровень образования и уровень счастья[1080]. Как мы уже знаем, ни одна из развитых стран не живет по принципам правых либертарианцев, и, более того, никто пока не смог реалистично описать, что могло бы из себя представлять такое общество.

Честно говоря, тот факт, что ход человеческого прогресса развенчивает основные «-измы», не должен никого удивлять. Существующим сегодня идеологиям больше двухсот лет, а в их основу положен взгляд на человечество как будто с высоты птичьего полета: люди то ли прискорбно несовершенны, то ли безгранично эластичны, а общество – то ли органическое целое, то ли набор отдельных личностей[1081]. Реальное же общество объединяет сотни миллионов общественных существ, каждое из которых обладает мозгом с триллионом синапсов и стремится к собственному благополучию, влияя при этом на благополучие других посредством сложной системы взаимодействий со значительными внешними эффектами, как положительными, так и отрицательными, многие из которых не имеют аналогов в прошлом. Такая система заведомо не может соответствовать никакому простому представлению о том, что будет происходит, если установить там тот или иной набор правил. Более рациональный подход к политике – считать любое общество непрерывным экспериментом и, отказавшись от каких-либо предубеждений, изучать передовой опыт, с какого бы края политического спектра он ни исходил. Эмпирическая же картина на данный момент предполагает, что человек в наибольшей степени процветает в либеральных демократиях, придерживающихся ценностей гражданского общества, прав человека, свободного рынка, социальной поддержки и оправданного регулирования. Как метко сформулировал комик Пэт Полсен, «если верх возьмет одно крыло, неважно левое или правое, страна начнет летать по кругу».

Суть не в том, что истина всегда где-то посередине. Просто современные общества уже исправили самые непростительные ошибки прошлого, и если они функционируют хотя бы вполовину прилично – если кровь не льется по улицам рекой, проблема ожирения серьезней проблемы недоедания, а люди, голосующие ногами, умоляют впустить их в страну, вместо того чтобы сломя голову нестись к выходу, – значит, существующие институты, вероятно, неплохая отправная точка для будущего (урок, который нам, кстати, может преподать консервативный последователь Бёрка). Разум подсказывает, что политический процесс окажется плодотворнее, если он будет подходить к управлению государством как к научному экспериментированию, а не как к ожесточенному спортивному состязанию.

~

Сопоставлять наши идеи с данными истории и социологии – более осмысленный способ их оценки, чем спорить, опираясь лишь на собственное воображение, но самый надежный критерий эмпирической рациональности – это прогноз. Наука развивается, проверяя предсказания выдвинутых ранее гипотез, да и в повседневной жизни все мы признаем эту логику, когда хвалим или высмеиваем диванных мудрецов в зависимости от того, подтверждают ли события их правоту, когда используем идиомы, призывающие к ответу за свои слова (скажем, «съесть свою шляпу» или «сесть в лужу»), или когда употребляем выражения вроде «Сколько ты готов на это поставить?» и «Не узнаешь, пока не попробуешь».

К сожалению, эпистемологические стандарты здравого смысла – прислушиваться к людям и идеям, способным сделать верное предсказание, и не принимать во внимание прочих – редко применяются к интеллектуалам и лидерам общественного мнения, которые не несут никакой ответственности за свои заявления. Прогнозисты вроде Пола Эрлиха ошибаются раз за разом, но продолжают раздавать интервью, а большинство читателей даже не задумываются, умеют ли их любимые колумнисты, ораторы и прочие гуру предсказывать будущее точнее шимпанзе, выбирающего бананы. Последствия могут быть довольно зловещими: множество военных и политических катастроф случились из-за необоснованной уверенности в прогнозах экспертов (вроде сотрудников разведслужб, уверявших в 2003 году, что Саддам Хусейн разрабатывает ядерное оружие), а недостаточная точность предсказаний на финансовом рынке может кому-то стоить состояния.

Системы взглядов, в том числе политические идеологии, тоже стоит оценивать по точности их прогнозов. Те идеологические противоречия, которые проистекают из столкновения ценностей, вряд ли удастся нивелировать, но многие другие представляют собой разные подходы к достижению одной и той же цели и, по идее, вполне разрешимы. Какие меры на самом деле помогут добиться того, чего хочет практически каждый, скажем прочного мира и экономического роста? Какие из них сократят уровень бедности, число насильственных преступлений или процент неграмотных? Разумное общество должно искать ответы, сверяясь с реальным миром, а не слепо верить в мудрость того или иного братства мыслителей, объединенных неким символом веры.

К несчастью, экспрессивная рациональность, описанная Каханом на примере его испытуемых, свойственна и авторам редакционных колонок в ведущих СМИ, и экспертам. Их репутация никак не зависит от точности даваемых ими прогнозов – к сожалению, такой статистики никто не ведет, – но зиждется на способности развлекать, возбуждать или шокировать, на умении внушить уверенность или страх (в надежде, что такое пророчество окажется самосбывающимся) и на таланте сформировать коалицию сторонников и превозносить ее достоинства.

Начиная с 1980-х годов психолог Филип Тетлок задается вопросом, что отличает умелых прогнозистов от сонма оракулов, которые «часто ошибаются, но никогда не сомневаются»[1082]. Он уговорил сотни аналитиков, колумнистов, ученых и заинтересованных любителей поучаствовать в соревновании, в котором они должны были оценивать вероятность предложенных им гипотетических событий. Эксперты – мастера формулировок: защищая свои предсказания от возможности их опровергнуть, они используют хитрые модальные конструкции (могли бы), расплывчатые определения (серьезная вероятность, высокие шансы) и жонглируют временем (очень скоро, в не столь отдаленном будущем). Но Тетлок связал им руки, предложив события с недвусмысленными исходами и конкретными сроками (например: «Аннексирует ли Россия еще какую-нибудь часть территории Украины в ближайшие три месяца?», «Выйдет ли какая-либо страна из еврозоны в этом году?», «Сколько еще стран сообщат о случаях лихорадки Эбола за следующие 8 месяцев?») и заставив их оценивать вероятность в процентах.

Метод Тетлока также не подвержен распространенной ошибке восхваления или высмеивания единичного вероятностного прогноза после свершившегося факта. Примером тут может служить случай Нейта Сильвера, главного редактора сайта FiveThirtyEight, который подвергся разгромной критике после того, как оценил шансы Дональда Трампа победить на выборах 2016 года всего в 29 %[1083]. Так как мы не можем повторить выборы тысячу раз и подсчитать число побед Трампа, вопрос, подтвердилось ли его предсказание, просто не имеет смысла. Что мы можем сделать (и что сделал Тетлок), так это сравнить набор вероятностей, предложенных каждым из прогнозистов, с соответствующими результатами. Тетлок опирался на формулу, которая вознаграждает участника не за точность вообще, но за смелую точность (потому что несложно быть относительно точным, давая безопасные прогнозы «пятьдесят на пятьдесят»). Результат применения его формулы математически похож на ту сумму, которую выиграл бы эксперт, если бы поставил деньги на свои утверждения в соответствии с заявленной им вероятностью.

Двадцать лет и двадцать восемь тысяч прогнозов спустя уже можно оценить, как эксперты справлялись с заданием. В среднем не лучше, чем шимпанзе (сам Тетлок сравнивает результат с бросанием дротиков в разделенную на сектора мишень). С 2011 до 2015 года Тетлок и психолог Барбара Меллерс провели матч-реванш, набрав несколько тысяч конкурсантов для участия в турнире по прогнозированию, организованном Агентством передовых исследований в сфере разведки (это исследовательская организация американских спецслужб). Без метания дротиков и тут не обошлось, но в обоих соревнованиях ученым удалось определить круг «суперпрогнозистов», которые не просто справились с заданием лучше шимпанзе и политических обозревателей, но оставили позади и профессиональных разведчиков, имеющих доступ к секретной информации, и рынки предсказаний, приблизившись к теоретически возможному максимуму. Чем объяснить такое невероятное ясновидение? (Точность оценивалась на временном отрезке в один год – по мере углубления в будущее она снижается, а начиная с пяти лет падает до случайного уровня.) На этот вопрос был дан ясный и содержательный ответ.

Прогнозисты, справившиеся с заданием хуже всех, были одержимы некой Большой идеей – левой или правой, оптимистичной или пессимистичной, которой они придерживались с воодушевляющим (но вредным) постоянством:

Какими бы разными они ни были в идеологическом отношении, их всех объединял тот факт, что само их мышление было идеологическим. Они пытались втиснуть сложные проблемы в свои излюбленные шаблоны причинно-следственных связей, а то, что туда не помещалось, объявляли обстоятельствами, не имеющими отношения к делу. Не одобряя уклончивых ответов, они расширяли охват своего анализа до предела, используя обороты вроде «к тому же» и «более того» и нагромождая доводы, доказывающие, почему они правы, а остальные заблуждаются. Демонстрируя примечательную самоуверенность, они чаще обычного объявляли события «невозможными» или «неизбежными». Преданные своим умозаключениям, они до последнего не желали менять мнения, даже когда их предсказания очевидным образом не сбывались. Они говорили нам: «Подождите, вот увидите»[1084].

Собственно говоря, плохими прогнозистами их делали те самые черты, которым они были обязаны своей популярностью. Чем известней эксперт и чем ближе событие к его сфере интересов, тем ошибочнее были прогнозы. Но обезьянья точность признанных идеологий не означает, что «эксперты» бесполезны, а элиты не достойны доверия. Смысл в том, что нам нужно пересмотреть концепцию экспертизы. Своих суперпрогнозистов Тетлок описывает так:

Это были практичные эксперты, использовавшие обширный аналитический арсенал и выбиравшие из него конкретный инструмент, наилучшим образом соответствующий конкретной задаче. Они стремились собрать как можно больше информации из максимального числа источников. Рассуждая, они рассматривали проблему с разных сторон, пересыпая свою речь словами, поясняющими ход мысли, вроде «тем не менее», «но», «однако» и «с другой стороны». Они говорили о вероятностях и возможностях, а не о неизбежности. И хотя никому не нравится говорить: «Я был неправ», эти эксперты с готовностью признавали свои ошибки и меняли точку зрения[1085].

Успех в предсказаниях – реванш школьных ботаников. Суперпрогнозисты умны, но не так чтобы гениальны: по уровню IQ они обычно относятся всего лишь к верхним 20 % населения. Они математически грамотны, но не в смысле научной одаренности, а в смысле умения размышлять в терминах приблизительных оценок. Что касается личностных черт, им свойственны, как говорят психологи, «открытость опыту» (интеллектуальное любопытство и вкус к разнообразию), «потребность в познании» (удовольствие от интеллектуальной деятельности) и «интегративная сложность» (признание неопределенности и склонность рассматривать вопрос с разных сторон). Они абсолютно не импульсивны и не доверяют первому интуитивному впечатлению. Они не придерживаются ни правых, ни левых взглядов. Они не обязательно скромны в оценке своих способностей, зато не склонны переоценивать какие-либо убеждения и считают их «гипотезами, которые нуждаются в проверке, а не сокровищами, которые нуждаются в охране». Они постоянно спрашивают себя: «Есть ли лакуны в логике моего рассуждения? Нужно ли мне что-то еще, чтобы их заполнить? Будь я другим человеком, убедили ли бы меня эти доводы?» Они знают о слепых зонах человеческого разума вроде эвристики доступности и предвзятого отношения к доказательствам и приучают себя избегать их влияния. Они проявляют качество, которое психолог Джонатан Бэрон назвал «активной непредвзятостью», и потому высказывают такие мнения:

Люди должны принимать во внимание доводы, противоречащие их убеждениям. (Согласен.)

Полезнее прислушиваться к тем, кто с тобой не согласен, чем к единомышленникам. (Согласен.)

Менять свое мнение – признак слабости. (Не согласен.)

Интуиция – лучшая подмога при принятии решений. (Не согласен.)

Важно настаивать на своей точке зрения, даже если найдены доводы, ее опровергающие. (Не согласен.)[1086]

Но манера их мышления еще важнее темперамента. Суперпрогнозисты являются последователями преподобного Томаса Байеса, по умолчанию используя его правило о том, как корректировать степень уверенности в истинности некоего суждения в свете новых фактов. Для начала они определяют базовый уровень вероятности: с какой частотой в целом можно ожидать рассматриваемое событие при обычных условиях и на длительном отрезке времени. Затем они повышают или понижают эту оценку в зависимости от того, в какой степени новые данные предвещают то, что событие случится или не случится. Они активно ищут такие данные и избегают как преувеличения их важности («Это меняет все!»), так и их недооценки («Это ни на что не влияет!»).

Возьмем, к примеру, прогноз: «Между 21 января и 31 марта 2015 года исламистские боевики совершат теракт в Западной Европе», сделанный сразу после убийств в редакции журнала Charlie Hebdo в январе того же года. Политики и эксперты, потерявшие голову из-за эвристики доступности, проигрывают такой сценарий в театре воображения и, не желая показаться беззаботными или наивными, отвечают: «Несомненно». Суперпрогнозисты работают иначе. Один из них, которого Тетлок попросил размышлять вслух, сообщил, что начал с оценки базового уровня вероятности: он зашел в «Википедию», просмотрел список исламистских террористических атак в Европе за предыдущие пять лет и разделил их на пять, что дало в среднем 1,2 атаки в год. Однако с Арабской весны 2011 года мир изменился, подумал он, и убрал данные за 2010 год, что повысило базовую вероятность до 1,5. Атака на Charlie Hebdo привела к наплыву желающих присоединиться к ИГИЛ, что дополнительно повысило вероятность теракта, но и меры безопасности тоже усилились, а это ее понизило. Взвесив эти два фактора, автор прогноза посчитал рост примерно на 1/5 обоснованным, получив в итоге вероятность, равную 1,8 теракта в год. В периоде, охватываемом прогнозом, осталось 69 дней, так что он разделил 69 на 365, умножил частное на 1,8 и оценил вероятность исламистского теракта в Западной Европе к концу марта как одну треть. Методика прогнозирования, принципиально отличная от того, как обычно размышляют почти все люди, привела к совершенно иному прогнозу.

От шимпанзе и политобозревателей суперпрогнозистов отличают еще две черты. Они верят в коллективный разум и позволяют окружающим критиковать или корректировать выдвинутые ими гипотезы, а потом объединяют свои оценки с чужими. И они глубоко убеждены в огромной роли вероятности и случайности в истории человечества, в отличие от судьбы и предопределенности. Тетлок и Меллерс спрашивали у своих респондентов, согласны ли они со следующими утверждениями:

События происходят согласно божественному плану.

У каждого события есть причина.

Не бывает случайностей и совпадений.

Ничто не неизбежно.

Даже крупные события вроде Второй мировой войны или теракта 11 сентября могли бы обернуться совсем по-другому.

Случайность – фактор, который часто влияет на наши жизни.

Складывая число положительных ответов на вопросы, подобные трем первым, с числом отрицательных ответов на вопросы вроде трех последних, они вычисляли «индекс фатализма» испытуемых. Средний американец набирает некий средний балл. Показатель студента элитного университета чуть ниже среднего; балл умеренно удачливого прогнозиста еще ниже; суперпрогнозисты набирают меньше всех, а самые точные из них последовательно отрицают фактор судьбы и безоговорочно принимают роль случайности.

Я убежден, что предложенный Тетлоком жесткий метод оценки компетентности с помощью ее конечного критерия, прогноза, должен полностью изменить наше понимание истории, политики, теории познания и интеллектуальной жизни. Что для нас означает тот факт, что педантичное уточнение вероятностей рисует более точную картину мира, чем заявления ученых мудрецов и байки, вдохновленные идеологией? Кроме постоянного напоминания о необходимости быть скромнее и отказаться от предвзятости, он помогает нам понять механизмы работы истории на дистанции лет и десятилетий. События определяются мириадами малых сил, увеличивающими или уменьшающими их вероятность и масштаб, а не всеобщими законами или всеобъемлющей диалектикой. К несчастью для многих интеллектуалов и всех политических идеологий, это не тот способ мышления, в котором они поднаторели, но, вероятно, нам стоит начать к нему привыкать. Когда на одной из публичных лекций Тетлока попросили спрогнозировать будущее прогнозирования, он ответил: «Когда люди 2515 года обратят взгляд в прошлое, на людей 2015 года, они испытают такое же отвращение к нашей манере судить о политических спорах, какое мы сегодня испытываем к процессу над салемскими ведьмами 1692 года»[1087].

~

Тетлок не снабдил свой экстравагантный прогноз точным значением вероятности и назначил ему безопасно далекий срок. Конечно, опрометчиво было бы ставить на улучшение качества политической дискуссии в тот пятилетний период, для которого только и оправданы прогнозы. Сегодня разуму в сфере общественной жизни противостоит не столько невежество, математическая неграмотность или когнитивные искажения, сколько политизация, а она, похоже, только усиливается.

В сфере политики как таковой американское общество становится все более поляризованным[1088]. Воззрения большинства граждан настолько неглубоки и безграмотны, что не вписываются в какую-либо целостную идеологию, но – и это сомнительный прогресс – доля непоколебимо либеральных и непоколебимо консервативных американцев удвоилась с 1994 до 2014 года и составляет теперь не 10 %, а 21 %. Поляризации способствует и растущая сегрегация общества по политическим взглядам: в последние двадцать лет и либералы, и консерваторы все чаще признают, что почти все их близкие друзья разделяют их политические убеждения.

Расходятся все дальше и политические партии. Согласно исследованию, проведенному Исследовательским центром Пью, в 1994 году около трети демократов были консервативнее среднего республиканца, и наоборот. В 2014-м этот показатель был близок к одной двадцатой. Хотя вплоть до 2004 года весь политический спектр в целом смещался влево, с тех пор две партии двигались в противоположных направлениях по всем основным вопросам, кроме прав геев, включая государственное регулирование, социальные расходы, иммиграцию, охрану окружающей среды и применение военной силы. Что особенно пугающе, стороны все сильнее недолюбливают друг друга. В 2014 году 38 % демократов придерживались «очень недоброжелательных» взглядов на Республиканскую партию (в 1994 году таких было только 16 %), а более четверти считали ее «угрозой благополучию страны». Республиканцы относятся к демократам еще хуже: 43 % отзывались о Демократической партии неблагоприятно, а больше трети считали ее угрозой. Лидеры с обеих сторон тоже все чаще отказываются идти на компромиссы.

К счастью, большинство американцев придерживаются более умеренных взглядов, и доля их за сорок лет не изменилась[1089]. К несчастью, именно радикалы активнее голосуют, жертвуют деньги и оказывают давление на своих представителей. И у нас, мягко говоря, нет особых оснований считать, что с 2014 года что-то изменилось к лучшему.

Университеты, по идее, должны быть ареной, свободной от политических предубеждений, местом, где очищенная от предрассудков мысль исследует устройство нашего мира. Но именно тогда, когда потребность в непредвзятом обсуждении острее всего, представители академических кругов тоже политизировались, причем не поляризовались, но все разом сдвинулись влево. Высшая школа всегда была либеральнее населения в целом, но сейчас пропасть между ними становится все шире. В 1990 году 42 % университетских преподавателей относили себя к крайне левым или либералам (что на одиннадцать процентных пунктов больше, чем среди американцев в целом), 40 % придерживались умеренных взглядов и 18 % называли себя крайне правыми или консерваторами; таким образом, соотношение левых и правых среди профессуры составляло 2,3 к 1. В 2014 году крайне левых или либералов было уже 60 % (на тридцать процентных пунктов больше, чем в целом по стране), умеренных – 28 % и консерваторов – 12 %: перевес левых в соотношении 5 к 1[1090]. Эти цифры варьируются в зависимости от дисциплины: на кафедрах бизнеса, компьютерных, инженерных и медицинских наук левых и правых поровну. В гуманитарных науках, без сомнения, преобладают левые: доля консерваторов не превышает 10 %, и одни только марксисты превосходят их в соотношении 2 к 1[1091]. Преподаватели физики и биологии держатся где-то посередине: там мало радикалов и почти нет марксистов, но тем не менее число либералов с большим отрывом превосходит число консерваторов.

Либеральный уклон научного мира (а также журналистики, аналитики и интеллектуальной жизни в целом) в известной мере естественен[1092]. Интеллектуальный поиск не может не посягать на сложившийся порядок вещей, который никогда не бывает безупречным. Кроме того, главный продукт интеллектуалов – выраженные в текстах умозаключения – ближе к целенаправленным политическим мерам, которые скорее ассоциируются с либерализмом, чем к недифференцированными формами социальной организации вроде рынков и традиционных норм поведения, за которые обычно выступают консерваторы[1093]. Вообще, умеренный либеральный уклон даже желателен. Интеллектуалы-либералы шли в авангарде многих из тех прогрессивных тенденций, которые со временем принял почти каждый: демократии, социального обеспечения, веротерпимости, отмены рабства и пыток, сокращения числа войн, расширения гражданских прав и прав человека[1094]. Во многом мы (почти) все сейчас либералы[1095].

Но, как мы уже видели, когда некая совокупность убеждений становится отличительной характеристикой консолидированной группы, способность ее членов мыслить критически падает, и, похоже, именно это случилось с академическими кругами[1096]. В книге «Чистый лист» (особенно в ее дополненном издании 2016 года) я показал, как левая политика исказила ход изучения человеческой природы, в том числе сексуальной жизни, воспитания потомства, насилия, гендера, личности и интеллекта. Тетлок совместно с психологами Хосе Дуарте, Джарретом Кроуфордом, Шарлоттой Стерн, Джонатаном Хайдтом и Ли Джассимом недавно опубликовали манифест, в котором описали левый уклон в социальной психологии и показали, как он снижает качество исследований[1097]. Процитировав Джона Стюарта Милля, сказавшего: «Тот, кто знает об известном предмете только свое собственное о нем мнение, тот еще знает весьма немного»[1098], они призвали к большему многообразию политических мнений в психологии, поскольку это самая важная разновидность личностного многообразия (в отличие от того, к которому обычно стремятся, – когда люди выглядят по-разному, но думают одинаково)[1099].

К чести академической психологии, критика Дуарте и его соавторов была встречена с определенным уважением[1100]. Однако оно было далеко не повсеместным. Когда колумнист The New York Times Николас Кристоф процитировал их статью в благоприятном ключе и пришел к похожему выводу, озлобленная реакция подтвердила их наихудшие подозрения (самым популярным комментарием было «Сосуществовать с идиотами – это не многообразие»)[1101]. Профессора ультралевых кафедр, студенты-активисты и не подчиняющаяся никому особая каста университетских чиновников, в чью обязанность вменено поддерживать многообразие (всех вместе их еще уничижительно называют «воинами социальной справедливости», social justice warriors), составили агрессивно нелиберальный слой американской академической среды. Любой, не согласный с утверждением, что расизм – причина всех проблем страны, объявляется расистом[1102]. Докладчикам, придерживающимся других воззрений, часто отменяют приглашения выступить после акций протеста, а если это и не делается, глумящаяся толпа не дает им сказать ни слова[1103]. Декан факультета может публично отчитать студентку, которая в личном письме постаралась учесть и точку зрения, противоположную официально одобряемой[1104]. На профессоров давят, чтобы они прекратили читать лекции по некомфортным для студентов темам, а расследования их политически некорректных мнений ведутся чуть ли не в сталинском стиле[1105]. Порою такие репрессии вопреки намерениям инициаторов превращаются в сущую комедию[1106]. Деканов снабжают инструкциями по распознаванию микроагрессии, к которой нынче относят и замечания вроде «Америка – страна возможностей» и «Я считаю, что место должен получить самый квалифицированный претендент». Студенты оскорбляют и оттесняют профессора, предложившего обсудить письмо своей жены, которая советует молодым не придавать большого значения карнавальным костюмам на Хэллоуин. Занятия йогой отменяют, посчитав их актом «культурной апроприации». Даже комикам уже невесело: Джерри Сайнфелд, Крис Рок и Билл Мар среди прочих отказываются выступать в университетах, потому что какие-нибудь студенты обязательно да разъярятся из-за какой-то шутки[1107].

Несмотря на всю эту блажь, мы не можем позволить правым полемистам безнаказанно предаваться своей предубежденности о предубежденности и отвергать любую идею, которая им не по нраву, только потому, что ее поддерживают в университетах. Архипелаг науки раскинулся в широком море мнений и живет по законам внешней экспертной оценки, бессрочных профессорских позиций, открытой дискуссии, указания источников при цитировании и эмпирического доказывания. Пусть эти правила и не всегда работают, но они созданы, чтобы способствовать непредвзятому поиску истины. Колледжи и университеты веками взращивали традиции критического анализа, приносящие человечеству баснословные дары знаний[1108]. Да и альтернативные площадки – блогосферу, твиттер, кабельные новостные каналы, разговорное радио или Конгресс США – никак не назовешь образцом объективности и точности.

Из двух форм поляризации, которые в наши дни подрывают позиции разума, политическая гораздо опасней академической, и по очевидной причине. Часто приходится слышать язвительное мнение, автор которого мне неизвестен: мол, научные дебаты так яростны, потому что ставки в них невелики[1109]. Зато в политических дебатах ставки ничем не ограничены, и на кону может оказаться будущее всей планеты. Рычаги власти находятся в руках политиков, а не профессоров. В Америке XXI века Конгресс контролирует Республиканская партия, превратившаяся в синоним крайней правизны, и этот контроль стал нездоровым, потому что республиканцы так убеждены в своей правоте и порочности оппонентов, что, добиваясь своих целей, разрушают институты демократии. Они манипулируют границами избирательных округов и вводят ограничения избирательного права, чтобы лишить сторонников демократов возможности голосовать, они легализуют неучтенные пожертвования от заинтересованных богачей, они блокируют рассмотрение кандидатур судей Верховного суда до тех пор, пока представитель их партии не станет президентом, они парализуют работу правительства, если оно отказывается удовлетворять их требования в полном объеме, и, наконец, безоговорочно поддерживают Дональда Трампа вопреки собственному несогласию с его вопиюще антидемократическими порывами[1110]. Какие бы политические и философские противоречия ни возникали между партиями, механизмы принятия демократических решений должны быть святы и неприкосновенны. Их разрушение, по большей части усилиями правых, заставляет многих, и в особенности молодых американцев, считать демократическую форму правления в принципе неэффективной и настраивает скептически по отношению к демократии как таковой[1111].

Интеллектуальная и политическая поляризации подпитывают друг друга. Нелегко быть консервативным интеллектуалом, когда американские политики-консерваторы становятся все невежественнее, от Рональда Рейгана к Дэну Куэйлу, Джорджу Бушу-младшему, Саре Пэйлин и, наконец, к Дональду Трампу[1112]. С другой стороны, левые, полностью увлеченные политикой идентичности, надзором за политкорректностью и войной за социальную справедливость, создают благоприятный климат для крикунов, похваляющихся тем, что якобы «называют вещи своими именами». Вызов нашей эпохи состоит в том, чтобы выпестовать интеллектуальную и политическую культуру, которая будет движима разумом, а не преданностью группе или взаимной эскалацией.

~

Чтобы сделать разум основой общественной дискуссии, нужно прежде всего утвердить центральную роль самого разума[1113]. Как я уже упоминал, мысли многих комментаторов по этому поводу сейчас очень сбивчивы. Открытие эмоциональных и когнитивных искажений не означает, что «люди иррациональны», и потому нет никакого смысла пытаться сделать наш мыслительный процесс более рациональным. Если бы люди были неспособны к рациональному мышлению, мы бы никогда не узнали о том, в чем именно они иррациональны: у нас просто не было бы образца рациональности, с которым мы могли бы сравнивать человеческие суждения, и мы не могли бы провести само сравнение. Да, люди подвержены ошибкам и предубеждениям, но явно не все и не всегда, иначе никто не имел бы права это утверждать. В определенных обстоятельствах мозг человека способен к здравому рассуждению; наша задача – определить эти обстоятельства и старательнее их придерживаться.

По той же причине пресса должна отказаться от новомодного клише, будто бы мы живем в эпоху постправды, – если только это не едкая ирония. Этот термин опасен, поскольку предполагает, что мы должны либо без боя сдаться пропаганде и лжи, либо бороться с ними их же методами. Нет никакой постправды. Обман, лицемерие, теории заговора, чудовищные массовые заблуждения и безумие толпы так же стары, как наш вид, но и убежденность, что одни идеи верны, а другие нет, не моложе[1114]. В десятилетие триумфа брехуна Трампа и его потерявших связь с реальностью сторонников возникла и новая этика проверки достоверности фактов. Энджи Холан, главный редактор основанного в 2007 году проекта PolitiFact, посвященного фактчекингу, подчеркивает:

Тележурналисты сегодня массово усваивают навыки проверки фактов и, интервьюируя кандидатов в прямом эфире, не спускают им неточностей. Избиратели, как правило, не видят никакой предвзятости в том, чтобы спрашивать у людей, насколько правдивы их якобы основанные на фактах заявления. Исследования, опубликованные недавно Институтом прессы США, показали, что восемь из десяти американцев положительно оценивают политический фактчекинг.

Более того, журналисты регулярно рассказывают мне, что их издания теперь все чаще публикуют статьи, посвященные проверке фактов, особенно по следам предвыборных дебатов или нашумевших событий, потому что люди активно интересуются такими материалами. Сегодняшние читатели в массе своей хотят, чтобы проверка фактов стала частью традиционной новостной повестки; они активно жалуются контрольным органам отрасли или представителям аудитории в руководстве СМИ, если видят, что в новостях повторяются уже опровергнутые фактические заявления[1115].

Эта этика сослужила бы нам добрую службу во времена, когда лживые слухи провоцировали погромы, бунты, линчевания и войны (в том числе Испано-американскую войну 1898 года, эскалацию Вьетнамской войны в 1964-м, вторжение в Ирак в 2003-м и множество других)[1116]. Ей следовали недостаточно настойчиво, чтобы помешать победе Трампа в 2016 году, но сегодня его собственное вранье и вранье его представителей безжалостно высмеивается и в СМИ, и в популярной культуре, а это значит, что у нас все же есть инструменты, позволяющие отличить правду ото лжи, хотя это и не всегда спасает дело.

В долгосрочной перспективе институты разума способны смягчить трагедию интеллектуальных общин и обеспечить победу истины. При всей нынешней иррациональности не многие влиятельные люди в наши дни верят в оборотней, единорогов, ведьм, алхимию, астрологию, кровопускание, болезнетворные миазмы, жертвоприношения, божественное право королей или сверхъестественные предзнаменования в виде радуги и затмений. Нравственную иррациональность тоже можно перерасти. Всего несколько десятилетий назад судья из Виргинии Леон Бэйзил обосновал свой приговор Ричарду и Милдред Лавинг, обвиняемым в том, что они вступили в межрасовый брак, аргументом, к которому сегодня не прибег бы и самый невежественный консерватор:

Стороны виновны в самом серьезном преступлении. Оно нарушает установленный в нашей стране закон, принятый во имя общественного блага и являющийся гарантией порядка, нравственной чистоты и соблюдения интересов обеих рас… Господь всемогущий создал белую, черную, желтую, малайскую и красную расы и разместил их на разных континентах, а значит, он не желал, чтобы эти расы смешивались[1117].

А большинство либералов, надеюсь, не убедит вот такой аргумент в пользу кубинского режима, сформулированный в 1969 году кумиром интеллектуалов Сьюзан Зонтаг:

Кубинцы – большие мастера по части спонтанности, веселья, чувственности и неуравновешенности. Это вам не прямолинейные иссушенные создания книжной культуры. Попросту говоря, их проблемы практически противоположны нашим – и мы не должны мешать им их решать. Как бы мы ни опасались традиционного пуританства левых революций, американские радикалы должны смотреть на ситуацию шире, если страна, известная прежде всего танцевальной музыкой, проститутками, сигарами, абортами, курортной жизнью и порнофильмами, становится чуть более чопорной в вопросах сексуальной морали. Пусть даже в один несчастливый день два года назад они собрали в Гаване несколько тысяч гомосексуалистов и отправили их на перевоспитание в деревню[1118].

Конечно же, «деревня» была концлагерями, и создали их совсем не для избавления от спонтанного веселья и неуравновешенности. Это было проявление гомофобии, глубоко укорененной в латиноамериканской культуре. В общем, переживая по поводу абсурдности нынешнего общественного дискурса, нам стоит помнить, что и в прошлом люди тоже были не очень-то рациональны.

~

Что мы можем сделать, чтобы повысить качество общественной дискуссии? Прямая стратегия убеждения с помощью фактов и логики не всегда оказывается тщетной. Да, люди порой цепляются за ложные верования вопреки любым доказательствам, как Люси из комикса Peanuts, которая во время снегопада, почти превратившего ее в сугроб, настаивала, что снег выходит из земли и поднимается к небу. Но рано или поздно сугроб невежества становится слишком высоким. Впервые сталкиваясь с данными, противоречащими их точке зрения, люди только сильнее за нее цепляются, что не удивит тех, кто знаком с теориями об оберегающем идентичность мышлении и снижении когнитивного диссонанса. Чувствуя, что его идентичность под угрозой, верящий во что-то человек с удвоенной силой выстраивает защиты, чтобы отбить эту атаку. Но какая-то часть его сознания следит, чтобы он не слишком отрывался от реальности. Противоречия накапливаются, диссонанс растет и в какой-то момент становится так велик, что его невозможно больше выдерживать. После этого убеждения человека рушатся – феномен, который называют аффективным переломным моментом[1119]. Наступление переломного момента зависит от равновесия между тем, насколько сильно пострадает репутация человека, если он откажется от первоначального убеждения, и убедительностью контраргументов: являются ли они настолько явными и публичными, чтобы стать всеобщим достоянием (голый король, слон в комнате)[1120]. В главе 10 мы видели, как это начинает происходить с общественным мнением по вопросу глобального потепления. Даже население целой страны может изменить свои взгляды, когда их меняет достаточно большая группа поддающихся переубеждению лидеров мнений или когда на смену одному поколению приходит другое, не связанное прежними догмами (прогресс от похорон к похоронам).

Что касается общества в целом, мельницы прогресса обычно мелют медленно, и было бы неплохо их ускорить. Очевидные точки для приложения наших сил – образование и пресса. Уже несколько десятилетий сторонники разума убеждают школы и университеты изменить учебные программы ради преподавания так называемого «критического мышления». Слушателям таких курсов советуют изучать обе стороны вопроса, подтверждать свое мнение доказательствами и замечать логические ошибки вроде замкнутого круга в аргументации, борьбы с соломенным чучелом, апелляции к авторитету, использования аргумента ad hominem (то есть оценки личности оппонента) и сведения неоднозначного вопроса к дихотомии черного и белого[1121]. Схожие программы под названием «Борьба с когнитивными искажениями» пытаются сделать учащимся прививку от таких болезней, как эвристика доступности и предвзятое отношение к доводам[1122].

Поначалу подобные программы не давали особых результатов, что породило пессимизм – можно ли вообще научить таким подходам человека с улицы? Но риск-аналитики и когнитивные психологи не являются представителями некой высшей расы, и значит, в их образовании было нечто, обеспечившее их знанием о когнитивных искажениях и о том, как их избежать, и ничто не мешает нам расширить применение этих образовательных методик. Преимущество разума состоит в том, что с его помощью можно понять и свойственные ему ошибки. Более пристальный анализ программ критического мышления помог понять, от чего зависит их успех или провал.

Объяснение это хорошо известно исследователям педагогических методов[1123]. Независимо от предмета, учащихся ничему не научишь, заставляя их слушать бубнящего у доски лектора или выделять желтым маркером текст в учебнике. Люди усваивают концепции, только если им приходится их обдумывать, обсуждать с другими и применять для решения проблем. Эффективному обучению мешает еще и то, что учащиеся обычно не распространяют новое знание с одного конкретного примера на другой из той же абстрактной категории. Узнав на уроке математики, как рассадить разные группы оркестра ровными рядами, используя принцип наибольшего общего делителя, дети теряются, когда им предлагают сажать рядами овощи в огороде. Так же и студенты, которых на занятии по критическому мышлению учили обсуждать Американскую революцию с британской и американской точек зрения, не могут совершить когнитивный прыжок и задуматься о том, что немцы думали о Первой мировой войне.

Вооруженные этими уроками об уроках, психологи недавно разработали более эффективные учебные программы логического и критического мышления, которые помогают слушателям замечать, определять и исправлять недостатки рассуждения в самом разном контексте[1124]. Иногда такие программы используют компьютерные игры, которые обеспечивают учащимся практику и обратную связь, наглядно демонстрируя абсурдные последствия сделанных ими ошибок. Помогает и разъяснение трудных для понимания математических концепций на конкретных жизненных примерах. Используя подходы успешных суперпрогнозистов, Тетлок составил руководство по трезвому прогнозированию (начинайте с расчета базового уровня вероятности; ищите доказательства, не переоценивайте и не недооценивайте их; не настаивайте на своих ошибках, но используйте их для уточнения прогноза). Мы четко видим, что такие учебные программы работают: прошедшие курс слушатели прочно усваивают новые навыки и самостоятельно начинают использовать их в новых обстоятельствах.

Несмотря на успешные примеры и на тот факт, что умение рассуждать критически и непредубежденно – необходимое условие для мышления о чем бы то ни было, лишь немногие из учебных заведений поставили перед собой цель поощрения рациональности. (Это касается и того университета, где преподаю я сам: при обсуждении нового учебного плана я предложил в обязательном порядке знакомить студентов с когнитивными искажениями, но эта идея не встретила понимания.) Многие психологи призывают коллег «распространять знание о борьбе с искажениями», потому что это один из наиболее значительных вкладов в благополучие человечества, какой только может сделать наша наука[1125].

~

Но эффективных программ обучения критическому мышлению и борьбы с когнитивными искажениями недостаточно, чтобы избавить людей от мышления, оберегающего идентичность, которое заставляет их цепляться за любые воззрения, способствующие повышению статуса их группы и их собственного статуса внутри группы. Именно эта болезнь в первую очередь опасна в политической сфере, но ученые до сих пор неверно описывают ее механизм, ссылаясь на иррациональность и научную безграмотность, хотя истинная причина тут – близорукая рациональность трагедии интеллектуальных общин. Как заметил один автор, ученые часто общаются с широкой публикой, как англичане с иностранцами: повторяют то же самое помедленнее и погромче[1126].

Значит, чтобы сделать мир разумнее, мало научить людей правильно думать и отпустить их на все четыре стороны. Важны и правила ведения споров на рабочем месте, в дружеском общении, на дискуссионных площадках и в сфере принятия решений. Эксперименты показали, что верный набор таких правил позволяет преодолеть трагедию интеллектуальных общин и убедить людей не привязывать свое мышление к идентичности[1127]. Одну работающую методику давным-давно изобрели раввины: они заставляли учеников йешивы меняться ролями в талмудических спорах, защищая позицию, противоположную собственной. Есть и другая – предлагать участникам искать консенсус в рамках небольших дискуссионных групп; таким образом, они вынуждены отстаивать свое мнение перед коллегами, и истина обычно торжествует[1128]. Сами ученые наткнулись еще на одну такую стратегию, которую назвали состязательным сотрудничеством: заклятые противники сообща пытаются добраться до истины, организуя такую эмпирическую проверку, результаты которой они все заранее соглашаются считать убедительными[1129].

Но даже элементарное требование развить собственную мысль способно лишить человека неоправданной уверенности в своей правоте. Люди, как правило, переоценивают степень понимания ими мира: это когнитивное искажение, которое называют «иллюзией глубины понимания»[1130]. Мы уверены, что знаем, как работает застежка-молния, цилиндровый замок или унитаз, но, как только нас просят это подробно объяснить, мы вынуждены признать, что и понятия не имеем. То же самое касается и болезненных политических вопросов. Когда людей с железобетонными убеждениями по поводу программы медицинского страхования «Обамакэр» или Североамериканского соглашения о свободной торговле (NAFTA) просят объяснить, в чем суть этих мер, они мгновенно осознают, что вообще не понимают, о чем разговор, и проявляют большую готовность выслушивать контраргументы. Важнее всего, вероятно, то, что люди меньше подвержены когнитивным искажениям, когда вопрос касается лично их и им придется жить с последствиями своих суждений. Анализируя публикации, посвященные рациональности, антропологи Хьюго Мерсье и Дэн Спербер пишут: «Вопреки общепринятой безрадостной оценке умственных способностей человека, люди вполне способны размышлять рационально, как минимум когда они оценивают аргументы, а не выдвигают их и когда они видят своей целью поиск истины, а не победу в споре»[1131].

То, каким образом правила ведения дискуссии, принятые в определенных сферах, делают нас как общество глупее или умнее, помогает разрешить парадокс, то и дело всплывающий в этой главе: почему человечество, кажется, становится все менее рациональным в эпоху беспрецедентного изобилия знаний и развития инструментов для их распространения. Ответ таков: в большинстве сфер деятельности разум вовсе не сдает своих позиций. Не растет число пациентов, умерших в больницах по вине шарлатанов, самолеты не падают с небес, а продукты не гниют на складах, потому что никто не может придумать, как доставить их в магазин. Главы, посвященные прогрессу, ясно доказали, что наша коллективная изобретательность все успешнее справляется со стоящими перед обществом задачами.

На самом деле мы являемся свидетелями победы разума над догмами и инстинктами во все новых областях. СМИ разбавляют шеренги репортеров и обозревателей статистиками и специалистами по фактчекингу[1132]. Рыцари плаща и кинжала из национальных разведслужб учатся заглядывать все дальше вперед с помощью суперпрогнозистов, прибегающих к байесовскому подходу[1133]. Доказательная (эпитет, который давно уже должен был стать избыточным) медицина полностью преобразила здравоохранение[1134]. Психотерапия прошла путь от кушеток и блокнотов до методов, основанных на обратной связи от клиента[1135]. В Нью-Йорке, как и в других городах, число насильственных преступлений снижается с введением системы Compstat, обрабатывающей различные массивы данных в режиме реального времени[1136]. Стратегии помощи развивающимся странам разрабатывают так называемые «рандомисты» – экономисты, которые прибегают к рандомизированным исследованиям, чтобы отличить бестолковое расточительство от мер, которые действительно улучшают жизнь людей[1137]. Движение эффективного альтруизма, противопоставившее действия, которые помогают нуждающимся, тем, что лишь полируют сияющий нимб над головой благодетеля, придает новый смысл благотворительности и волонтерству[1138]. В спорте применяется стратегия Moneyball, подразумевающая эффективное использование ограниченных ресурсов благодаря тренерским решениям, которые опираются на статистический анализ, а не на чутье или опыт, что позволяет умным командам побеждать богатые и дает фанатам все новые темы для обсуждения[1139]. В блогосфере сформировалось сообщество LessWrong, призывающее пользователей «ошибаться меньше», опираясь на байесовские методы и компенсируя собственные когнитивные искажения[1140]. В государственном управлении постоянно применяются непрямые поведенческие указания (их еще называют подталкиваниями) и доказательный подход к разработке правительственных программ, что позволяет получать больше пользы для общества, потратив меньше налоговых долларов[1141]. Сфера за сферой мир становится все рациональнее.

Не обошлось, конечно, и без яркого исключения: я имею в виду выборы и все, с ними связанное. Здесь действуют правила, коварно придуманные так, чтобы вытаскивать из людей все самое иррациональное[1142]. Избиратели должны высказываться по вопросам, которые не касаются их лично. Им не приходится искать информацию или обосновывать свою позицию. Практические вещи вроде торговли и энергетики увязываются с болезненными проблемами вроде эвтаназии и преподавания теории эволюции. Каждый такой комплект позиций закреплен за одной из коалиций избирателей со своими географическими, расовыми и этническими характеристиками. Пресса освещает выборы, как лошадиные бега, и анализирует расхождения в программах, сталкивая идеологизированных пустобрехов в соревнованиях на громкость крика. Все это отбивает у людей охоту к рациональному анализу и подталкивает их к безудержному самовыражению. Какие-то из этих характеристик электорального процесса – результат ошибочного представления, что преимущества демократии обеспечиваются самими выборами, хотя куда важнее тут демократическая форма правления: государственная власть, ограниченная в своих полномочиях, считающаяся с мнением граждан и внимательная к последствиям своих действий (глава 14). В результате мы наблюдаем преобразования, призванные сделать систему более «демократичной», – плебисциты и прямые первичные голосования для определения кандидатов, которые могут вместо этого делать ее менее рациональной. Такие парадоксы присущи демократии по определению, их обсуждают со времен Платона[1143]. Тут нет никаких готовых решений, но начать можно с определения самых острых из текущих проблем, поставив перед собой задачу снизить их остроту.

В не самых политизированных вопросах люди вполне способны быть в целом рациональными. Кахан отмечает, что «ожесточенные общественные дебаты на научные темы скорее исключение, нежели правило»[1144]. Никто не станет яростно спорить, работают ли антибиотики, или можно ли пьяным садиться за руль. Подтверждением тут может служить недавний непреднамеренный эксперимент с отлично подобранной контрольной группой[1145]. Вирусы папилломы человека (ВПЧ) передаются половым путем и являются основной причиной рака шейки матки, который можно предотвратить с помощью вакцинации. Гепатит В тоже передается половым путем и тоже вызывает рак, который можно предотвратить вакцинацией. Однако программа вакцинации против ВПЧ вызвала целую политическую бурю: родители протестовали, заявляя, что правительство не должно облегчать подросткам ранние половые контакты, а вот вакцинация против гепатита В никого не взволновала. Кахан предполагает, что дело в том, как были представлены публике эти две вакцины. В случае гепатита В – как рядовой вопрос общественного здравоохранения вроде прививки от коклюша или желтой лихорадки. Но производители вакцины против ВПЧ настаивали, чтобы правительство сделало вакцинацию обязательной, причем непременно начав с девочек-подростков, что придало идее сексуальный оттенок и обеспокоило пуритански настроенных родителей.

Чтобы сделать общественную дискуссию более рациональной, любые вопросы должны быть максимально деполитизированы. Эксперименты показали, что, когда люди слышат о новом предложении, например о реформе социального обеспечения, они воспринимают его благосклонно, если идея исходит от их собственной партии, но отвергают, если это предложение противоборствующей стороны, и при этом уверены, что их реакция основана на объективных достоинствах реформы[1146]. Следовательно, нам нужно тщательнее выбирать лица подобных кампаний. Несколько активистов-экологов жаловались, что, написав сценарий и снявшись в документальном фильме «Неудобная правда», Альберт Гор принес движению за охрану окружающей среды больше вреда, чем пользы, поскольку как бывший демократический вице-президент и кандидат в президенты наложил на идею глобального потепления печать левизны. (Сегодня в это трудно поверить, но заботу об экологии некогда разоблачали как любимый конек правых – мол, аристократы переживают за свои охотничьи угодья и приятные виды из окон загородной недвижимости, их не волнуют серьезные проблемы вроде расизма, бедности и Вьетнамской войны.) Привлечь к обсуждению этой темы видных консерваторов и либертарианцев, изменивших мнение благодаря убедительности доказательств и готовых поделиться своей обеспокоенностью, было бы полезней, чем просить все новых ученых говорить помедленнее и погромче[1147].

Кроме того, описание реального положения вещей необходимо тщательно отделять от перечисления мер, нагруженных политическим символизмом. Кахан обнаружил, что люди менее резко расходятся во мнениях о существовании антропогенных климатических изменений, когда им напоминают, что последствия таких изменений можно ослабить геоинженерными методами, чем когда им сообщают, что необходим строгий контроль за выбросами[1148]. (Это, конечно, не значит, что геоинженерию стоит преподносить как единственное спасительное средство.) Деполитизация проблемы помогает перейти к реальным действиям. Кахан помог группе флоридских бизнесменов, политиков и деятелей местного самоуправления, многие из которых были республиканцами, утвердить план адаптации к повышению уровня Мирового океана, которое угрожает прибрежным дорогам и системе водоснабжения. План включал меры по снижению выбросов углекислого газа, что в других обстоятельствах было бы политически невозможно. Но, так как весь документ был сфокусирован на проблеме, существование которой признавали все, а спорный политический контекст был выведен за его рамки, люди действовали разумно[1149].

СМИ, в свою очередь, могли бы присмотреться к той роли, которую они сыграли в превращении политики в вид спорта, а публичным интеллектуалам и политическим обозревателям стоит с огромной осмотрительностью принимать решения о своем участии в таких соревнованиях. Доживем ли мы до того дня, когда популярные колумнисты и телекомментаторы перестанут демонстрировать свою политическую ангажированность и начнут формулировать аргументированное мнение по конкретным вопросам; дня, когда слова «Вы просто повторяете левую (или правую) позицию» начнут восприниматься как убийственно неприемлемый полемический довод; дня, когда люди (особенно ученые) станут реагировать на вопросы типа «Снижают ли преступность меры по ограничению права на владение оружием?» или «Повышает ли безработицу существование минимального размера оплаты труда?» фразой «Подождите, мне нужно взглянуть на свежий метаанализ», а не готовыми формулами, зависящими от их политической ориентации; дня, когда левые и правые авторы прекратят вести дебаты в «чикагском стиле» («Они достают ножи, вы – пистолеты. Они отправляют одного из ваших людей в больницу, вы отправляете одного из них в морг») и возьмут на вооружение тактику «постепенных обоюдных инициатив по разрядке напряженности» (сделать маленький шаг навстречу, пригласив противника ответить тем же)?[1150]

До этого счастливого дня нам еще далеко. Целительное влияние рациональности, которая выявляет изъяны в рассуждении и исправляет их с помощью образования и критики, – дело небыстрое. Чтобы наблюдения Фрэнсиса Бэкона о том, что нельзя делать далеко идущих выводов из единичных фактов и путать корреляцию с причинностью, стали второй натурой для любого человека с научным образованием, потребовались века. Почти пятьдесят лет понадобилось открытым Тверски и Канеманом когнитивным искажениям, в том числе эвристике доступности, чтобы о них узнала широкая публика. Мысль, что самой коварной из современных форм иррациональности является политический трайбализм, все еще свежа и малоизвестна. Более того, искушенные мудрецы могут быть подвержены этому недугу в той же мере, что и все остальные. Однако можно надеяться, что с ускорением темпов всего и вся средства от него не заставят себя ждать так долго.

Сколько бы времени нам ни потребовалось, мы не должны допустить, чтобы существование когнитивных и эмоциональных искажений или засилье иррациональности на политической арене оттолкнули нас от выработанного эпохой Просвещения идеала неустанного стремления к разуму и истине. Если мы с вами способны выявлять механизмы иррациональности в мышлении человека, значит, нам известно и что есть рациональность. А так как мы с вами не особенно отличаемся от всех остальных, то и они тоже должны быть хотя бы отчасти способны к рациональному рассуждению. В самой природе разума заложена способность мыслящего в любой момент сделать шаг назад, осмыслить изъяны своего мышления и найти разумный способ их обойти.

Глава 22

Наука

Если бы нас попросили назвать самое славные свершения рода человеческого – допустим, если бы мы участвовали в межгалактическом конкурсе хвастунов или держали ответ перед Всевышним, – что бы мы сказали?

Мы могли бы похвалиться историческими триумфами в сфере прав человека, например отменой рабства и разгромом фашизма. Но какими бы вдохновляющими ни были эти победы, это, по сути, преодоление препятствий, возведенных нашими же руками. Хвастаться ими так же странно, как, составляя резюме, вписать в графу «достижения» избавление от героиновой зависимости[1151].

Без сомнения, мы упомянули бы шедевры искусства, музыки и литературы. Но можно ли рассчитывать, что разумное существо с мозгом и жизненным опытом, совершенно непохожими на наши, сможет по достоинству оценить произведения Эсхила, Эль Греко или Билли Холидей? Возможно, существуют некие универсальные понятия о красоте и смысле, выходящие за рамки конкретной культуры и способные отозваться в любом разумном существе – мне хотелось бы так думать, – но этот вопрос почти неразрешим.

Однако есть область, завоеваниями которой мы без зазрения совести можем похваляться перед любым судом разума, и имя ей наука. Сложно представить разумное существо, которое не испытывало бы любопытства к миру, в котором оно обитает, а наш вид это любопытство в значительной мере удовлетворил. Мы немало понимаем в истории нашей Вселенной и в силах, которые ею движут, в том, из чего сделаны мы сами, в происхождении и механике жизни, включая жизнь психическую.

Хотя невежество наше необъятно (и всегда таким останется), объем доступных нам знаний поразителен и прирастает день ото дня. Физик Шон Кэрролл в своей книге «Вселенная» (The Big Picture) доказывает, что законы физики, определяющие наше повседневное существование (то есть за исключением крайних величин энергии и гравитации типа черных дыр, темной материи и Большого взрыва), известны нам полностью. Трудно не согласиться, что это «один из величайших триумфов в интеллектуальной истории человечества»[1152]. Учеными описано более полутора миллионов видов живых существ, обитающих на планете, и ничто не мешает нам до конца этого столетия изучить оставшиеся семь миллионов[1153]. Более того, наше понимание мира выражается не в простом перечислении частиц, сил и биологических видов, но в глубоких, изящных принципах: мы знаем, например, что гравитация представляет собой меру искривленности пространства-времени, а основа жизни – копирующая себя молекула, которая несет информацию и управляет метаболизмом.

Научные открытия продолжают поражать, восхищать и отвечать на вопросы, на которые раньше просто не существовало ответов. Когда Уотсон и Крик открыли структуру ДНК, они и мечтать не могли, что когда-нибудь будет секвенирован геном жившего 38 000 лет назад неандертальца, где будет обнаружен ген, связанный с речью и языком, или что анализ ДНК Опры Уинфри покажет, что ее предки принадлежали к племени кпелле, живущему в джунглях Либерии.

Наука бросает новый свет на судьбу человечества. Великие мыслители античности, эпохи рационализма и Просвещения родились слишком рано, чтобы воспользоваться глубоко влияющими на мораль и смысл идеями вроде энтропии, эволюции, информации, теории игр и искусственного интеллекта (хотя порой и размышляли над их прообразами и приблизительными аналогами). Эти новые концепции помогают нам глубже понять проблемы, впервые поставленные деятелями прошлого; ученые наших дней изучают их с помощью методов вроде трехмерной визуализации активности мозга или анализа больших данных с целью отследить ход распространения идей в обществе.

Наука подарила миру образы возвышенной красоты: нам открылась структура движений, зафиксированная стробоскопической камерой, разноцветная фауна тропических лесов и океанских впадин, изящные спиралевидные галактики, мерцающие туманности, флуоресцирующие нейронные сети и сияющая Земля, восходящая в черноте космоса над лунным горизонтом. Как и великие произведения искусства, все это не просто милые картинки, но поводы к размышлению, что значит быть человеком и каково наше место в мире.

И конечно, наука наградила нас преимуществами долгой жизни, здоровья, богатства, знания и свободы, о которых я писал в главах, посвященных прогрессу. Взять лишь один пример из главы 6: научное знание избавило нас от оспы, мучительного и уродующего заболевания, которое только в XX столетии унесло жизни 300 миллионов человек. Если кто-то вдруг не обратил внимания на этот исполненный морального величия подвиг, я повторюсь: научное знание избавило нас от оспы, мучительного и уродующего заболевания, которое только в XX столетии унесло жизни 300 миллионов человек.

Эти впечатляющие достижения разоблачают лживость стонов, что мы живем в эпоху заката, разочарования, обессмысливания, поверхностности и абсурда. Но проблема не просто в том, что красоту и силу науки сегодня не замечают, – науку еще и отчаянно ненавидят. С презрением к науке можно столкнуться в самых неожиданных местах: не только среди религиозных фундаменталистов и демонстративно невежественных политиков, но и среди всеми признанных интеллектуалов и в самых прославленных заведениях высшего образования.

~

Неуважение к науке, которым славятся американские политики правого крыла, подробно описано журналистом Крисом Муни в книге «Война республиканцев с наукой» (The Republican War on Science); даже партийные бонзы (такие, как Бобби Джиндал, экс-губернатор Луизианы) иногда называют собственное движение «партией идиотов»[1154]. Такой репутацией республиканцы обязаны решениям, принятым еще администрацией Джорджа Буша-младшего, от поощрения преподавания в школа креационизма (под маской «разумного замысла») до отказа от давней традиции консультаций с непредвзятыми учеными. Вместо этого научных консультантов начали набирать из идеологических единомышленников, которые порой продвигают совершенно сумасшедшие теории (что аборты вызывают рак груди), отрицая убедительно доказанные (что использование презервативов предотвращает венерические заболевания)[1155]. Политики-республиканцы не раз демонстрировали свою дремучесть: к примеру, в 2015 году сенатор от Оклахомы Джеймс Инхоф, председатель Комитета по окружающей среде и общественным работам, принес на заседание Сената снежок – как аргумент в споре о глобальном потеплении.

Из предыдущей главы мы знаем, что глумление над наукой в политической дискуссии прежде всего касается острых тем: абортов, теории эволюции и глобального потепления. Но пренебрежение к общепринятым в науке воззрениям переросло в более широкую демонстративную невежественность. Член Палаты представителей от Техаса Ламар Смит, председатель Комитета по науке, космосу и технологиям, осуждал Национальный научный фонд не только за изучение изменения климата (которое он считает заговором левых), но и за темы прошедших экспертное рецензирование грантов, которые он высмеивал, выдергивая из контекста (например: «Как федеральное правительство объяснит трату 220 000 долларов на изучение фотографий животных в журнале National Geographic?»)[1156]. Он пытался лишить фундаментальные исследования государственной поддержки, предложив поправку, согласно которой Национальный научный фонд мог финансировать лишь исследования, содействующие «национальным интересам», таким как оборона и экономика[1157]. Но наука не знает государственных границ (как заметил Чехов, «национальной науки нет, как нет национальной таблицы умножения»), а ее способность содействовать чьим-либо интересам определяется ее опорой на фундаментальное понимание реальности[1158]. В основе системы глобального позиционирования GPS, например, лежит теория относительности. Терапия рака стала возможной благодаря открытию двойной спирали ДНК. Разработчики искусственного интеллекта позаимствовали концепции нейронных и семантических сетей у специалистов по когнитивистике и наукам о мозге.

Но глава 21 подготовила нас и к тому, что науку атакует левый фланг политического спектра. Именно левые раздували панику по поводу перенаселения, ядерной энергетики и генно-модифицированных организмов. Научному анализу интеллекта, сексуальности, насилия, воспитания и предубеждений мешали самыми разными способами, от подтасовки вопросов анкет до травли исследователей, не готовых подчиниться господствующим установкам политической корректности.

~

Но в оставшейся части этой главы я сосредоточусь на более глубинной враждебности к науке. Многие интеллектуалы возмущены экспансией науки в традиционные сферы гуманитарного знания, такие как политика, история и искусство. Не менее ожесточенной оказывается и реакция на вторжение научного образа мысли в области, где прежде господствовала религия: авторы, лишенные и тени веры в Бога, отстаивают мнение, что ученым не подобает высказываться по вечным вопросам. В важнейших высоколобых журналах научных выскочек регулярно обвиняют в детерминизме, редукционизме, эссенциализме, позитивизме и в самом страшном преступлении под названием «сциентизм».

Это негодование разделяют и правые, и левые. Типичный пример нападок слева можно найти в статье историка Джексона Лирса, опубликованной в журнале The Nation в 2011 году:

Позитивизм опирается на редукционистское убеждение, что все во Вселенной, не исключая и поведения человека, можно объяснить, описывая измеримые, детерминированные физические процессы… Позитивистская аксиоматика стала эпистемологической основой социал-дарвинизма и вульгарно-эволюционных представлений о прогрессе, а также научного расизма и империализма. Все эти течения слились в евгенике – доктрине, согласно которой условия жизни человека можно улучшить и со временем довести до идеала посредством селективного выведения «приспособленных» и стерилизации или уничтожения «неприспособленных». Каждый школьник знает, что случилось потом: катастрофы XX века. Две мировые войны, методичное истребление невинных в беспрецедентных масштабах, распространение невообразимо разрушительного оружия, локальные войны на окраинах империй – все эти события в той или иной мере включали практическое приложение научного знания в форме передовых технологий[1159].

Позицию правых в 2007 году изложил в своей речи Леон Касс, советник президента Джорджа Буша-младшего по биоэтике:

Научные идеи и открытия в области изучения живой природы и человека, совершенно похвальные и сами по себе безвредные, сегодня вступили в конфликт с нашими традиционными религиозными и моральными воззрениями и даже с нашим восприятием самих себя как созданий, наделенных свободой и достоинством. Среди нас распространилась псевдорелигиозная вера – позвольте мне называть ее «бездушным сциентизмом», – которая гласит, что наша новая биологическая наука, разгадав все тайны, способна дать полное представление о жизни человека, предложив чисто научные объяснения человеческому мышлению, любви, творчеству, нравственности и даже вере в Бога. Сегодня нашей человечности угрожает не переселение душ в следующей жизни, но отрицание души в этой…

Не питайте иллюзий. Ставки в этой игре высоки: на кону моральное и духовное здоровье нации, будущая жизнеспособность науки и наше представление о себе как о человеческих существах и детях Запада… Все, кому дороги свобода и достоинство человека, в том числе и атеисты, должны понимать, что их собственная человечность под угрозой[1160].

Ничего не скажешь, это пламенные прокуроры. Но, как мы увидим далее, все их обвинения сфабрикованы. Наука не виновата в геноциде и войнах и не угрожает нравственному и духовному здоровью нации. Напротив, наука незаменима во всех сферах, касающихся человека, в том числе в политике, в искусстве и в поисках моральных основ, смысла и цели.

~

Такая высоколобая враждебность к науке – это обострение дискуссии, которую еще в 1959 году описывал Чарльз Перси Сноу, когда сетовал на презрение к ученым со стороны британских интеллектуалов в своей лекции и книге «Две культуры». Антропологический термин «культура» позволяет понять, почему науке приходится отбивать атаки со стороны не только живущих на нефтедоллары политиков, но и ряда самых эрудированных представителей интеллектуального мира.

В течение XX столетия страна человеческого знания разделилась на узкопрофессиональные герцогства, и развитие науки (особенно наук о человеке) часто кажется вторжением на территории, которые застолбили и огородили для себя гуманитарные дисциплины. Дело не в том, что гуманитарии сами по себе склонны к такому мышлению по принципу нулевой суммы. Большинство деятелей культуры не демонстрируют ничего подобного; романисты, художники, кинематографисты и музыканты, которых я знаю, живо интересуются научными достижениями, касающимися сферы их деятельности, потому что открыты любым источникам вдохновения. Не мучает беспокойство и гуманитариев, изучающих исторические эпохи, жанры искусства или системы взглядов, потому что истинный исследователь гуманитарного знания восприимчив к идеям независимо от их происхождения. Защитную неуживчивость проявляет культура – описанная Сноу «вторая культура» пишущей интеллигенции, культурных критиков и журналистов-эрудитов[1161]. Писатель Дэймон Линкер (цитируя социолога Дэниела Белла) охарактеризовал их как «специалистов по обобщению, которые судят о мире, исходя из собственных читательских пристрастий, опыта и способности к суждению; субъективность со всеми ее причудами и странностями – расхожая валюта литературного мира»[1162]. Этот подход диаметрально противоположен научному, и именно интеллектуалы «второй культуры» сильнее прочих опасаются «сциентизма», который они понимают как позицию, что «наука – единственная важная вещь» или что «ученым нужно доверить решение всех проблем».

Сноу, конечно, никогда не лелеял безумной идеи, что власть нужно передать культуре ученых. Напротив, он призывал к возникновению «третьей культуры», которая объединила бы концепции науки, истории и культуры, поставив их на службу процветанию человека во всемирном масштабе[1163]. В 1991 году новую жизнь в это понятие вдохнул автор и литературный агент Джон Брокман; оно близко к концепции «консилиенса» (consilience) – единства знаний, о которой писал биолог Эдвард Осборн Уилсон. Сам Уилсон приписывал эту идею мыслителям Просвещения (кому ж еще?)[1164]. Но, чтобы понять, какие перспективы открывает перед человечеством наука, нужно для начала отказаться от свойственного «второй культуре» восприятия себя в кольце врагов, отраженного, например, в ключевой фразе статьи, написанной в 2013 году известным литератором Леоном Уисельтиром: «Сегодняшняя наука хочет вторгнуться на территорию свободных искусств. Мы не можем этого допустить»[1165].

Прежде всего нужно провести грань между защитой научного образа мысли и идеей, что члены профессиональной гильдии, называемой «наукой», как-то особенно мудры или благородны. Научная культура основывается на противоположном представлении. Ее отличительные особенности, скажем открытая дискуссия, экспертная оценка и двойные слепые исследования, задуманы так, чтобы компенсировать недостатки, которые свойственны ученым не менее всех прочих. Первый принцип науки Ричард Фейнман сформулировал так: «Вы должны не дурачить самих себя – а себя одурачить легче всего»[1166].

И точно так же призыв к людям учиться размышлять научно не нужно путать с призывом позволить ученым принимать политические решения. Ученые зачастую наивны в вопросах политики и законодательства и потому выдвигают идеи, заведомо обреченные на провал: мировое правительство, экзамен на право воспитывать детей или побег с оскверненной Земли на другие планеты. Но суть не в этом: мы же не обсуждаем, какой профессиональной корпорации передать власть, – мы говорим о том, как сделать наши общие решения более мудрыми.

Питать уважение к научному мышлению – совершенно не то же самое, что верить, будто все нынешние научные гипотезы верны. Большинство новых – нет. Форма существования науки – чередование предположений и опровержений: выдвижение гипотезы и проверка, выдержит ли она попытки ее опровергнуть. Эта мысль ускользает от критиков науки, указывающих на опровергнутые гипотезы как на доказательство, что науке нельзя доверять. Это напоминает мне одного раввина из моего детства, который отвергал теорию эволюции на основании такого рассуждения:

Ученые думают, что миру четыре миллиарда лет. А раньше они говорили, что ему восемь миллиардов лет. Если они один раз смогли промахнуться на четыре миллиарда, значит, и в другой могут ошибиться на четыре миллиарда.

Ошибка тут (не говоря даже о сомнительности самого утверждения) – неспособность осознать, как функционирует наука: она позволяет нам наращивать уверенность в гипотезе по мере накопления доказательств, а не заявляет о ее неопровержимости с первой попытки. На самом деле такой аргумент сам себе противоречит, потому что подвергнуть сомнению истинность прежних научных теорий его сторонники могут только лишь с позиции, что истинны теории нынешние. То же самое верно и для распространенного довода, будто заявлениям науки нельзя верить, потому что ученые прошлых лет руководствовались предубеждениями и шовинистическими идеями своего времени. Когда это было так, они занимались лженаукой, но только добротная наука последующих эпох позволяет нам сегодня осознавать их ошибки.

Другую попытку огородить науку стеной, причем за счет самой науки, обосновывают так: наука, мол, имеет дело только с фактами о явлениях материального мира, так что ученые совершают логическую ошибку, высказываясь о ценностях, или об обществе, или о культуре. Уисельтир писал:

Не дело науки судить о своей роли в решении вопросов морали, политики или искусства. Это все философские проблемы, а наука – не философия.

Но на самом деле логическую ошибку совершает тут сам Уисельтир, путая утверждения с академическими дисциплинами. Несомненно, эмпирическое утверждение не то же самое, что логическое, причем и те и другие следует отличать от нормативных. Но это не значит, что ученым под подпиской о неразглашении запрещено обсуждать абстрактные и моральные вопросы, так же как и философы не обязаны хранить молчание насчет материального мира.

Наука – не список экспериментально установленных фактов. Ученые погружены в эфирную среду информации, включающей математические истины, логику научных теорий и ценности, которые руководят их деятельностью. Да и философия никогда не запирала себя в призрачном мире чистых идей, который парит вовне нашей вселенной. Философы Просвещения, к примеру, вплетали в свои абстрактные рассуждения гипотезы о восприятии, мышлении, эмоциях и социальности. (Юм, скажем, пришел к своему пониманию природы причинности благодаря догадке о психологии причинности, а Кант, кроме всего прочего, был опередившим свое время когнитивным психологом[1167].) Сегодня большинство философов (как минимум в аналитической, она же англо-американская традиция) придерживаются натурализма, то есть позиции, согласно которой «реальность исчерпывается природой и не содержит ничего “сверхъестественного”, а научный метод надлежит использовать для исследования всех сторон реальности, в том числе и “человеческого духа”»[1168]. Наука в современном представлении составляет единое целое с философией и с самим разумом.

Что же тогда отличает науку от других упражнений ума? Это совершенно точно не «научный метод», термин, которому учат школьников, но который вы никогда не услышите от ученого. Ученые используют какие угодно методы, помогающие им понять мир: нудное составление таблиц, безрассудные эксперименты, полет научной фантазии, элегантное математическое моделирование, сделанные наспех компьютерные симуляции, подробное словесное описание[1169]. Все эти методы поставлены на службу двум идеалам, и именно эти идеалы защитники науки хотят распространить на остальные сферы интеллектуальной жизни.

Первый – это представление о постижимости мира. Воспринимаемые нами явления можно объяснить с помощью принципов, которые глубже самих этих явлений. Вот почему ученые смеются над «теорией бронтозавра», сформулированной экспертом по динозаврам из «Летающего цирка Монти Пайтона»: «Все бронтозавры с одного конца тонкие, гораздо толще в середине и снова тонкие с противоположного конца». «Теория» эта просто описывает существующее положение вещей, а не объясняет, почему оно именно такое. Принципы, дающие объяснение, в свою очередь могут быть объяснены принципами следующего порядка, и так далее. (Как сформулировал Дэвид Дойч, «мы всегда в начале бесконечности».) Постигая окружающий мир, мы лишь изредка можем довольствоваться объяснениями вроде «Ну, вот как-то так», или «Чудеса какие-то», или «Потому, что я так сказал». Приверженность концепции постижимости – не вопрос чистой веры, она неуклонно подтверждается по мере того, как все больше явлений становятся объяснимыми в терминах науки. Биологические процессы, к примеру, раньше приписывались мистическому «жизненному порыву», élan vital; сегодня мы знаем, что они опираются на химические и физические взаимодействия между сложными молекулами.

Обличители, пугающие публику сциентизмом, часто путают постижимость с грехом под названием «редукционизм» – анализом сложных систем посредством разложения их на более простые части или, если верить таким обвинениям, сведением сложных систем исключительно к их более простым частям. В действительности объяснить сложное явление на более глубоком уровне – не значит сбросить со счета его многогранность. Закономерности, выявленные на одном из уровней анализа, не сводятся к совокупности компонентов более низкого уровня. Хотя Первая мировая война и представляла собой движение материи, никто не возьмется объяснять ее языком физики, химии и биологии, отказавшись от более вразумительного в данном случае анализа взглядов и целей лидеров европейских держав 1914 года. В то же время любопытный исследователь может с полным правом спросить, почему человеческий разум склонен к таким взглядам и устремлениям, как, например, трайбализм, чрезмерная самоуверенность, взаимный страх и культура чести, которые составили в тот исторический момент столь гремучую смесь.

Второй идеал науки состоит в том, что мы должны позволять миру сообщать нам, верны ли наши представления о нем. Традиционные основания убеждений – вера, откровение, догма, авторитет, харизма, народная мудрость, герменевтический анализ текста, сияние субъективной уверенности – это генераторы ошибок, и их нельзя считать источниками знаний. Вместо этого наше мнение по поводу эмпирических утверждений должно меняться в зависимости от их соответствия реальности. Когда ученых просят объяснить, как они это делают, они обычно обращаются к предложенной Карлом Поппером модели предположений и опровержений, согласно которой научную теорию можно эмпирически опровергнуть, но подтвердить окончательно невозможно. В реальности, однако, наука не очень похожа на стрельбу по тарелочкам, когда вместо мишеней в небо запускают гипотезы, чтобы разбить их вдребезги. Процесс ближе байесовскому мышлению (подходу, которого придерживаются суперпрогнозисты из предыдущей главы). Новой теории присваивают некий первоначальный уровень доверия в зависимости от того, насколько она сочетается со всем, что нам уже известно. Затем этот уровень доверия повышается или понижается в соответствии с вероятностью наступления реально наблюдаемых событий в случае, если теория верна или неверна[1170]. Неважно, кто был ближе к истине, Поппер или Байес, но уровень уверенности ученого в истинности теории зависит от того, насколько она согласуется с эмпирическими данными. Любое движение, которое называет себя «научным», но не поощряет проверку собственных утверждений (в особенности убивая несогласных или бросая их за решетку), – это не научное движение.

~

Многие люди готовы поручить науке изобретение полезных лекарств или удобных электронных устройств и даже поиски законов, по которым работает материальный мир. Однако они проводят черту перед вечными вопросами, особенно важными для нас как для человеческих существ: кто мы, откуда пришли, в чем смысл и цель нашей жизни. Эта территория традиционно принадлежит религии, и именно защитники религии, как правило, азартнее прочих критикуют сциентизм. Им по душе план раздела, предложенный палеонтологом и популяризатором науки Стивеном Джеем Гулдом в книге «Камни веков» (Rocks of Ages), в соответствии с которым приличествующие науке и религии заботы принадлежат к «неперекрывающимся магистериумам». Наука получает эмпирическую вселенную; религии отходят вопросы нравственности, смысла и ценности.

Но это соглашение разваливается, стоит лишь к нему присмотреться. Нравственные воззрения любого научно грамотного, то есть не обманутого фундаментализмом человека требуют безусловного разрыва с религиозными концепциями смысла и ценности.

Начать с того, что научные данные подтверждают фактическую ошибочность систем верований всех традиционных мировых религий и культур – их теорий происхождения мира, жизни, человека и общества. Мы знаем (а наши предки не знали), что люди принадлежат к единственному виду африканских приматов, который создал земледелие, государство, а позже и письменность. Мы знаем, что наш вид – крошечный побег генеалогического древа, на котором расположены все живые существа и которое возникло из пребиотических химических веществ почти четыре миллиарда лет назад. Мы знаем, что живем на планете, которая вращается вокруг одной из ста миллиардов звезд нашей галактики, одной из ста миллиардов галактик возникшей 13,8 миллиарда лет назад Вселенной, возможно одной из огромного множества вселенных. Мы знаем, что наши интуитивные представления о пространстве, времени, материи и причинности не соответствуют тому, что происходит в реальности на макро- и микроуровне. Мы знаем, что у законов, управляющих материальным миром (в том числе несчастными случаями, болезнями и прочими бедами), нет никаких задач, связанных с благополучием человека, что не существует судьбы, провидения, кармы, проклятий, предсказаний будущего, божественной кары или услышанных молитв, но что несоответствия между законами вероятности и механизмами работы нашего сознания объясняют, почему люди верят в сверхъестественное. А еще мы знаем, что знаем не все и что излюбленные верования любого времени и любой культуры могут оказаться убедительно опровергнутыми, включая, без сомнения, и некоторые из тех, которых мы придерживаемся сегодня.

Другими словами, воззрения, определяющие сейчас нравственные и духовные ценности образованного человека, – это воззрения, данные нам наукой. Хотя научные факты сами по себе не заставляют нас принять те или иные ценности, они, несомненно, сужают диапазон выбора. Подрывая доверие к религиозным деятелям в вопросах реального мира, они заставляют сомневаться и в их праве на последнее слово в вопросах морали. Научное разоблачение теории о мстительных богах и оккультных силах компрометирует среди прочего обычаи человеческого жертвоприношения, охоты на ведьм, исцеления молитвой, испытания судом Божиим и преследования еретиков. Показывая бесцельность законов, управляющих Вселенной, наука заставляет нас взять на себя ответственность за свою жизнь, за благополучие нашего вида и всей нашей планеты. Тем самым она подрывает основы любой моральной или политической системы, опирающейся на представления о мистических силах, миссии, предназначении, диалектике, борьбе или финальном спасении. А в комбинации с парой вполне бесспорных соображений – что каждый из нас ценит cвое собственное благополучие и что все мы социальные существа, взаимодействующие друг с другом и способные договариваться о правилах поведения, – научные факты свидетельствуют в пользу защитимой этики, то есть таких принципов, которые в максимальной степени способствуют процветанию человека и других чувствующих созданий. Этот неотделимый от научного понимания мира гуманизм (глава 23) становится фактической моралью современных демократий, международных организаций и освобождающихся от предрассудков религий, а его неисполненные пока обещания определяют те нравственные императивы, которые стоят перед нами сегодня.

~

Хотя наука, ко всеобщему благу, все глубже проникает в нашу материальную, нравственную и интеллектуальную жизнь, культурные институты зачастую взращивают мещанское равнодушие к ней, перерастающее в презрение. Высоколобые журналы, в теории посвященные любым идеям, ограничиваются политикой и искусством, уделяя минимум внимания научным теориям и делая исключение лишь для политизированных вопросов вроде глобального потепления (и регулярных атак на сциентизм)[1171]. Еще хуже относятся к науке на гуманитарных факультетах многих университетов. Студенты получают дипломы, имея совершенно никудышное представление о науке, а то, чему их учат, зачастую настраивает их против нее.

Самая часто рекомендуемая сегодняшним студентам книга о науке (помимо популярных учебников биологии) – это «Структура научных революций» (The Structure of Scientific Revolutions, 1962) Томаса Куна[1172]. Типичная интерпретация этой классической работы подразумевает, что, вместо того чтобы целенаправленно приближаться к истине, наука всего лишь проводит время за разгадыванием головоломок, время от времени резко переходя к новой парадигме, что делает все ее прежние теории устаревшими и даже невразумительными[1173]. Хотя сам Кун позже опроверг такое нигилистическое понимание своей книги, оно стало общим местом «второй культуры». Критик крупного интеллектуального журнала однажды объяснял мне, что мир искусства больше не рассматривает, «красиво» ли то или иное произведение, – по той же причине, что и ученые больше не говорят, что их теории «верны». Он был страшно удивлен, когда я его поправил.

Историк науки Дэвид Вуттон так оценивает нравы, царящие среди его коллег: «За годы, прошедшие с лекции Сноу о двух культурах, проблема только усугубилась; история науки, вместо того чтобы служить мостом между наукой и гуманитарным знанием, изображает ученых так, что они сами себя не узнают»[1174]. Причина в том, что многим историкам науки кажется наивным воспринимать науку как поиск истинных объяснений мироустройства. В результате все, что они способны произвести на свет, напоминает комментирование баскетбольного матча балетным критиком, которому запрещено говорить, что игроки стараются забросить мяч в корзину. Я однажды присутствовал на лекции по семиотике нейровизуализации: лектор, историк науки, анализировал серию полноцветных динамических 3D-изображений мозга, непринужденно поясняя, что «якобы нейтральный и естественный научный взгляд потворствует определенным видам “Я”, которые восприимчивы к конкретной политической повестке, и тем самым переходит от положения объекта нейропсихологии к позиции внешнего наблюдения» и так далее. Все что угодно, кроме, черт возьми, самого очевидного, а именно что визуализация помогает понять, что творится в мозге[1175]. Многие «исследователи науки» посвящают свои карьеры невразумительным рассуждениям о том, как весь институт науки служит лишь оправданием для угнетения. В качестве примера приведу такой вклад в решение острейшей проблемы современности:

Ледники, гендер и наука: подход феминистской гляциологии к исследованию глобальных экологических изменений

Ледники – ключевой образ изменения климата и глобальных экологических проблем. Тем не менее связи между гендером, наукой и ледниками, особенно в том, что касается гносеологических вопросов производства гляциологического знания, остаются неизученными. Эта работа предлагает феминистскую концепцию гляциологии, включающую четыре основных компонента: (1) источники знания, (2) гендерно-дифференцированная наука и знание, (3) система научного подавления и (4) альтернативная репрезентация ледников. Объединяя феминистское постколониальное науковедение и феминистскую политическую экологию, феминистская гляциология производит глубокий анализ гендера, власти и гносеологии в динамической социоэкологической системе, тем самым способствуя возникновению справедливой науки и равноправных взаимодействий между людьми и льдом[1176].

Что еще вреднее, чем высасывание из пальца все новых скрытых форм расизма и сексизма, так это кампании по демонизации науки, обвиняющие ее (наряду с разумом и другими ценностями Просвещения) в преступлениях древних, как сама цивилизация: расизме, рабстве, завоевательных войнах и геноциде. Это главная тема влиятельной критической теории, разработанной в рамках Франкфуртской школы, квазимарксистского движения, основателями которого были Теодор Адорно и Макс Хоркхаймер. Они провозгласили, что «полностью просвещенная планета воссияла под знаком торжествующего зла»[1177]. Похожие мысли встречаются и в работах теоретиков постмодернизма вроде Мишеля Фуко, который утверждал, что Холокост стал неизбежной кульминацией «биополитики», берущей начало в эпоху Просвещения, когда наука и рациональное государственное управление обретали все большую власть над жизнью людей[1178]. Следуя той же логике, социолог Зигмунт Бауман возложил вину за Холокост на стремление Просвещения «перестраивать общество, силой приводить его в соответствие с общим, научно обоснованным планом»[1179][1180]. При таком извращенном подходе сами нацисты освобождаются от всякой ответственности («Это вина культуры модерна!»). Ни в чем, видимо, не виновна и страстно следующая идеалам контрпросвещения нацистская идеология, которая презирала вырожденческое преклонение либеральных буржуа перед разумом и прогрессом, взяв на вооружение природную, языческую витальность, которая вдохновляет борьбу между расами. Хотя критическая теория и постмодернизм избегают «научных» методов, таких как количественный анализ и точная хронология, факты свидетельствуют, что они понимают историю ровно наоборот. Геноцид и авторитаризм были повсеместно распространены до начала Нового времени, а по мере того как после Второй мировой влияние науки и ценностей просвещенного либерализма росло, частота таких бедствий сокращалась, а не увеличивалась[1181].

Конечно, науку часто заставляли прислуживать отвратительным политическим движениям. Эти обстоятельства, безусловно, очень важно понимать, и вполне допустимо давать оценку ученым, как и любым другим историческим деятелям, за ту роль, которую они при этом сыграли. Но качества, которые мы ценим в специалистах-гуманитариях, – глубина исторического восприятия, а также умение учитывать контексты и нюансы – часто изменяют им, лишь только представится возможность развернуть кампанию против их соперников по академической работе. Науку постоянно обличают за действия интеллектуальных движений, замаскированных тонким слоем наукообразности, несмотря на то что исторические корни этих движений глубоки и обширны.

Показательный пример – «научный расизм», теория, утверждающая, что расы, согласно своим интеллектуальным способностям, формируют эволюционную лестницу, где верхнюю ступень занимают жители Северной Европы. На рубеже XX века эта теория, предположительно опиравшаяся на данные краниометрии и тестирования интеллекта, пользовалась большой популярностью, пока позже ее не развенчали ужасы нацизма и современная наука. Но возлагать на науку, и в особенности на теорию эволюции, вину за идеологию расизма – это пример очень некачественного исторического анализа. Расизм существовал везде и всегда. Рабство процветало во всех цивилизациях: обычно его оправдывали мыслью, что порабощенные народы, согласно Божьему замыслу, изначально предназначены быть рабами[1182]. Древние греки и средневековые арабские авторы писали о биологической неполноценности африканцев такое, что кровь стынет в жилах, да и Цицерон о британцах высказывался не лучше[1183].

Если не углубляться в подобные дебри, интеллектуальный расизм, распространившийся на Западе в XIX веке, был духовным детищем не науки, но гуманитарных дисциплин: истории, филологии, в том числе классической, и мифологии. В 1853 году Жозеф Артюр де Гобино, писатель и историк-любитель, опубликовал свою нелепую теорию, согласно которой арийская раса мужественных белых людей, покинув историческую родину, распространила свою цивилизацию воинов и героев по всей Евразии, разделившись на персов, хеттов, древних греков и индусов эпохи Вед, а затем дав начало викингам, готам и другим германским племенам. (Доля правды в его истории сводилась к тому, что все эти племена говорили на языках, принадлежащих к одной – индоевропейской – семье.) Но когда арийцы разбавили свою благородную кровь, смешавшись с недостойными их завоеванными народами, все покатилось по наклонной плоскости: они выродились в те изнеженные, нездоровые, пустые, буржуазные и торговые культуры, которыми вечно недовольны романтики. После Гобино нужен был лишь маленький шажок, чтобы превратить эту сказку в германский романтический национализм и антисемитизм: тевтонский das Volk – наследник ариев, а евреи – нечистокровная азиатская раса. Идеи Гобино усвоили Ричард Вагнер (как считалось, возрождавший в своих операх оригинальные арийские мифы) и его зять Хьюстон Стюарт Чемберлен (философ, писавший, что евреи осквернили тевтонскую цивилизацию капитализмом, либеральным гуманизмом и выхолощенной наукой). Через них эти идеи добрались до Гитлера, который называл Чемберлена своим «духовным отцом»[1184].

Наука в этой цепочке влияний сыграла очень незначительную роль. Гобино, Чемберлен и Гитлер отвергали теорию эволюции, особенно идею, что все люди постепенно произошли от обезьян: она противоречила их романтической расовой теории и тем древним народным и религиозным верованиям, от которых она произошла. В соответствии с этими верованиями, расы – это разные биологические виды; они создают культуры разного уровня сложности; смешиваясь, они вырождаются. Дарвин же утверждал, что все люди – близкородственные представители одного вида и произошли от общих предков, что все они некогда были «дикими», что умственные способности разных рас фактически одинаковы и что расы смешиваются друг с другом без всякого вреда для себя[1185]. Историк Роберт Ричардс, тщательно проследивший, какие идеи оказали влияние на Гитлера, закончил главу под названием «Был ли Гитлер последователем Дарвина?» (общее место среди креационистов) словами: «Единственный разумный ответ на этот вопрос – очень громкое и недвусмысленное “нет!”»[1186].

Как и «научный расизм», движение, называемое социал-дарвинизмом, часто ошибочно считают научным. Когда в конце XIX и начале XX века концепция эволюции стала популярной, она превратилась в тест Роршаха для самых разных политических и интеллектуальных движений, каждое из которых считало, что она доказывает их правоту. Всем хотелось верить, что их видение борьбы, прогресса и блага соответствует самой природе вещей[1187]. Одно из таких движений было позже названо социал-дарвинизмом, хотя его создателем был не Дарвин, а Герберт Спенсер, изложивший свои воззрения еще в 1851 году, за восемь лет до публикации «Происхождения видов». Спенсер не верил в случайные мутации и естественный отбор; он верил в ламаркистский процесс, в ходе которого борьба за выживание заставляет организмы овладевать все более сложными адаптивными навыками, передаваемыми последующим поколениям. Спенсер думал, что этой силе прогресса лучше всего просто не мешать, и выступал против мер социальной поддержки и государственного регулирования, которые только продлевают существование слабых индивидов и групп, обреченных на вымирание. Его политическую философию, раннюю форму либертарианства, подхватили «бароны-разбойники» (первые американские олигархи), сторонники невмешательства государства в экономику и противники социальных расходов бюджета. Поскольку она имела правый оттенок, левые авторы ошибочно связали термин «социал-дарвинизм» с другими правыми идеями вроде империализма и евгеники, даже несмотря на то, что сам Спенсер был категорически против подобных правительственных инициатив[1188]. Позже этим термином начали клеймить любое обращение к концепции эволюции в размышлениях о человеке[1189]. В целом, несмотря на свою этимологию, он не имеет ничего общего с Дарвином или эволюционной биологией, а к сегодняшнему дню выродился в практически бессмысленное оскорбление.

Евгеника – еще одно движение, название которого используют как идеологическую дубину. Викторианский энциклопедист Фрэнсис Гальтон первым предположил, что генофонд человечества можно улучшить, мотивировав талантливых людей вступать в брак друг с другом и рожать как можно больше детей (позитивная евгеника), хотя, когда эта идея распространилась, она стала включать и запрет на размножение «неприспособленных» (негативная евгеника). Многие страны насильственно стерилизовали преступников, умственно отсталых, психически больных и прочих изгоев общества. Нацистская Германия скопировала законодательство о насильственной стерилизации со Скандинавии и США, а организованные ею массовые убийства евреев, цыган и гомосексуалов часто называют логическим продолжением негативной евгеники. (На самом деле нацисты скорее обосновывали это заботой об общественном здоровье, а не отсылками к генетике и эволюции: евреев сравнивали с вредителями, патогенами, опухолями, гангренозными органами и зараженной кровью[1190].)

Евгеника как движение оказалась навечно запятнана своей связью с нацизмом. Но сам термин уцелел – как средство опорочить ряд научных начинаний вроде практического использования достижений медицинской генетики, позволяющих родителям зачать ребенка без смертельного дегенеративного заболевания, и всей психогенетики, анализирующей генетические и средовые факторы индивидуальных различий[1191]. Наперекор исторической истине евгенику часто изображают как движение ученых, придерживавшихся правых взглядов. На самом деле ее продвигали прогрессисты, либералы и социалисты, в том числе Теодор Рузвельт, Герберт Уэллс, Эмма Гольдман, Джордж Бернард Шоу, Гарольд Ласки, Джон Мейнард Кейнс, Сидни и Беатрис Веббы, Вудро Вильсон и Маргарет Сэнгер[1192]. Евгеника, в конце концов, предпочитала реформы сохранению статус-кво, социальную ответственность – эгоизму, а центральное планирование – свободному рынку. Самое решительное отрицание евгеники опирается на классические либеральные и либертарианские принципы: государство – это не всесильный владыка, распоряжающийся жизнью людей, но институт с ограниченными полномочиями, в число которых не входит совершенствование генофонда нашего вида.

Я говорю о скромном вкладе науки в эти движения не для того, чтобы оправдать тех или иных ученых (многие из которых и правда к ним принадлежали), но потому, что каждое из них стоит понимать глубже, учитывая их контекст и не сводя память о них к использованию в качестве антинаучной пропаганды. Разного рода неверные трактовки учения Дарвина способствовали росту этих движений, но зародились они благодаря религиозным, художественным, интеллектуальным и политическим тенденциям своей эпохи: романтизму, культурному пессимизму, пониманию прогресса как диалектической борьбы или мистического предначертания и авторитарному высокому модернизму. Если мы считаем подобные идеи не просто вышедшими из моды, но и ошибочными, мы обязаны этим более совершенным научным и историческим подходам нашего времени.

~

Споры по поводу природы науки не ушли в прошлое с окончанием «научных войн» 1980-х и 1990-х, но продолжают определять ее место в американских университетах. Когда в 2007 году Гарвард пересматривал общие требования к образовательному процессу, предварительный доклад комитета разработчиков подавал изучение науки безо всякого упоминания о ее роли в системе человеческих знаний:

Наука и технологии непосредственно влияют на наших студентов множеством способов, как положительно, так и отрицательно. Им мы обязаны спасительными лекарствами, интернетом, более эффективными способами хранения энергии и цифровыми развлечениями; но они же дали нам ядерные боеголовки, биологические оружие, методы электронной слежки и экологические катастрофы.

В принципе, это правда, но точно так же можно сказать, что архитектура создала не только музеи, но и газовые камеры, а классическая музыка не только стимулирует экономическую активность, но и вдохновляла нацистов и так далее. Однако на другие дисциплины это странное сопоставление полезного и гнусного авторы не распространили, умолчав при этом, что у человечества есть убедительные причины предпочитать знания и технологии невежеству и суевериям.

Недавно на некой конференции одна моя коллега подвела итог своим размышлениям о неоднозначном наследии науки: вакцина от оспы с одной стороны, исследование сифилиса в городке Таскиги – с другой. Эта история – еще один обязательный пункт типичного рассказа о злодеяниях науки: с 1932 года на протяжении четырех десятилетий специалисты в области общественного здоровья следили за развитием нелеченого латентного сифилиса на выборке из бедных афроамериканцев. По нынешним стандартам, исследование было абсолютно неэтичным, хотя его неэтичность порой преувеличивают, чтобы сделать обвинения поубедительней. Исследователи, многие из которых сами были афроамериканцами или активистами, обеспокоенными здоровьем и благополучием афроамериканцев, не заражали участников, как считают многие (ошибка, которая привела к появлению популярной теории заговора, будто СПИД был изобретен в лабораториях правительства США с целью контроля за численностью чернокожего населения). Но, учитывая обстоятельства того времени, исследование можно оправдать даже по стандартам наших дней: тогдашние средства от сифилиса (в основном соединения мышьяка) были токсичными и неэффективными, когда же появились антибиотики, их безопасность и эффективность в лечении сифилиса была неизвестна, зато было известно, что латентный сифилис часто разрешается самостоятельно, без лечения[1193]. Но что важней всего, приведенное моей коллегой сравнение пользы и вреда нелепо в нравственном отношении и демонстрирует разве что способность «второй культуры» лишать своих сторонников чувства меры. Оно подразумевает, что исследование в Таскиги – стандартная и неизбежная научная практика, а не вызвавшее всеобщее осуждение нарушение, и уравнивает единичный отказ уберечь от ущерба здоровью несколько десятков человек с предотвращением сотен миллионов смертей каждые сто лет отныне и навсегда.

Но стоит ли всерьез опасаться демонизации науки в учебных программах гуманитарных факультетов? Да, и по ряду причин. Хотя многие талантливые студенты с первого дня первого курса настроены изучать медицину или инженерные специальности, другие еще не определились, чему они хотят посвятить жизнь, и полагаются на мнение преподавателей. Что случится с теми, кого учат, что наука – это просто еще один нарратив, подобный религии или мифологии, что она мечется от революции к революции безо всякого прогресса и что она рационализирует расизм, сексизм и геноцид? Я видел результат – многие из них решают: «Раз так, я лучше буду зарабатывать деньги!» Четыре года спустя их интеллектуальные ресурсы оказываются задействованы в поиске алгоритмов, позволяющих инвестиционным фондам на несколько миллисекунд быстрее обрабатывать финансовую информацию, а не новых методов лечения болезни Альцгеймера или технологий улавливания и хранения двуокиси углерода.

Стигматизация науки, кроме всего прочего, ставит под удар развитие самой науки. Сегодня любой, желающий использовать в своих исследованиях людей, скажем анкетировать их по поводу политических взглядов или задавать им вопросы о неправильных глаголах, вынужден доказывать комитету по научной этике, что не является Йозефом Менгеле. Хотя испытуемые, безусловно, должны быть защищены от эксплуатации и вреда, подобная университетская бюрократия оказалась раздута куда больше необходимого. Критики указывают, что она превратилась в угрозу свободе слова, в оружие фанатиков, стремящихся заткнуть рот неугодным; она безостановочно создает запреты, которые препятствуют исследованиям, но не защищает пациентов и испытуемых, а иногда и вредит им[1194]. Джонатан Мосс, врач-исследователь, разработавший новый класс лекарств, сказал в своем обращении при назначении на должность главы комитета по научной этике Чикагского университета: «Вспомним о трех чудесах современной медицины: о рентгеновских лучах, катетеризации сердца и общей анестезии; могу поспорить: ничего из этого не существовало бы, если бы мы попытались утвердить эти исследования в 2005 году»[1195]. (То же самое можно сказать об инсулине, средствах от ожогов и других спасительных изобретениях.) Науки об обществе сталкиваются с такими же трудностями. Любой, кто беседует с человеком с намерением собрать информацию, обязан сначала получить разрешение от таких комитетов, что наверняка является нарушением Первой поправки к Конституции США. Антропологам запрещено общаться с неграмотными крестьянами, которые не могут подписать бланк согласия, и интервьюировать потенциальных террористов-смертников из сомнительных опасений, что те могут выболтать информацию, которая подвергнет их риску[1196].

Препятствование исследованиям – не просто следствие бесконтрольного разрастания бюрократических полномочий. Многие специалисты в области так называемой биоэтики даже обосновывают такой подход. Эти теоретики выдумывают причины, почему информированным и выразившим свое согласие взрослым нужно запретить получать экспериментальное лечение, которое поможет и им, и другим людям, никому не причинив вреда. Они оперируют туманными понятиями вроде «достоинства», «святости» и «социальной справедливости». Они пытаются посеять панику по поводу биомедицинских исследований, приводя в качестве доводов притянутые за уши аналогии с ядерным оружием и зверствами нацистов, фантастические антиутопии в духе «Дивного нового мира» и «Гаттаки», а также нелепые сценарии вроде армии клонов Гитлера, продажи глазных яблок через сайт ebay.com или складов зомби, которых используют, чтобы обеспечить людей сменными органами. Философ Джулиан Савулеску продемонстрировал всю порочность лежащей в основе таких аргументов логики и объяснил, почему «биоэтический обструкционизм» сам может быть неэтичным: «Задержать на один год разработку лекарства, которое помогает от смертельного заболевания, убивающего за год 100 000 человек, – значит нести ответственность за смерть этих 100 000 человек, даже если вы их в глаза не видели»[1197].

~

В конечном итоге, прививая уважение к науке, мы добьемся самого важного результата: каждый в большей мере овладеет научным мышлением. В предыдущей главе мы узнали, как уязвимы люди перед лицом когнитивных искажений и логических ошибок. Хотя в случае политизированных тем, поставленных на службу идентичности, научная грамотность сама по себе не спасает от пороков мышления, эти темы не сразу такими становятся, и всем будет лучше, если мы сможем рассматривать их под научным углом. Движения, способствующие широкому использованию научных знаний, такие как журналистика данных, байесовский прогноз, доказательная медицина, доказательное государственное управление, мониторинг насильственных преступлений в режиме реального времени и эффективный альтруизм, могут значительно улучшить жизнь людей. Но осознание их ценности проникает в умы медленно[1198].

Я спросил своего доктора, эффективны ли пищевые добавки, которые он порекомендовал мне от боли в коленях. Тот ответил: «Кое-кому из моих пациентов они помогли». Коллега, работающий в бизнес-школе, поделился наблюдением о корпоративном мире: «Я видел множество умных людей, не умеющих обдумывать проблемы логически, путающих причинность с корреляцией и считающих единичный случай доказательством». Другой коллега, занимающийся количественным анализом в сфере войны, мира и безопасности, описывает ООН как «зону, свободную от доказательств»:

Руководство ООН мало чем отличается от антинаучно настроенных гуманитарных факультетов. Большинство высокопоставленных чиновников – либо их выпускники, либо юристы. Те немногие части Секретариата, где укоренилось хоть какое-то представление о культуре исследований, не пользуются ни авторитетом, ни влиянием. Считаные официальные лица ООН понимают такие элементарные уточняющие оговорки, как «в среднем» и «при прочих равных». Поэтому, когда мы обсуждаем вероятность возникновения конфликта, можно не сомневаться, что какой-нибудь сэр Арчибальд Прендергаст-третий или другое светило вроде него презрительно бросит: «А в Буркина-Фасо все по-другому».

Противники научного образа мысли часто говорят, что некоторые вещи просто нельзя выразить количественно. Но, если они не готовы рассуждать исключительно о вопросах выбора между черным или белым и навсегда отречься от употребления слов «больше», «меньше», «лучше» и «хуже» (и вообще от сравнительной степени прилагательных), они делают заявления, по природе своей количественные. Когда они отказываются сопоставить цифры, они как бы говорят: «Поверьте моей интуиции». Но если мы что и знаем о мышлении, так это то, что люди (в том числе и эксперты) слишком доверяют своей интуиции. В 1954 году Пол Мил ошарашил своих коллег-психологов, показав, что простые формулы расчета страховых сумм куда лучше экспертов предсказывают психиатрические диагнозы, попытки самоубийства, учебные и карьерные успехи, ложь, преступления, медицинские исходы и практически любой другой результат, относительно которого вообще можно говорить о точности. Работа Мила вдохновила Тверски и Канемана на изучение когнитивных искажений и натолкнула Тетлока на идею турнира прогнозистов. Вывод Мила о превосходстве статистических суждений над интуитивными сегодня считается одним из самых неоспоримых достижений в истории психологии[1199].

Как и все хорошие вещи, цифры – это не панацея, не чудодейственное средство, волшебная палочка или решение на любой случай. Всех денег мира не хватит, чтобы оплатить рандомизированные контролируемые исследования с целью дать ответ на любые вопросы, что приходят нам в голову. Система никогда не сможет обойтись без людей, которые должны решать, какие данные собирать и как их анализировать и интерпретировать. Первые попытки количественно оценить некое явление всегда приблизительны, и даже самые удачные из них дают лишь вероятностное, а не абсолютное понимание. Тем не менее социологи и экономисты, работающие с данными, подробно разработали критерии для отбора и усовершенствования измерений, а ключевой вопрос состоит не в том, идеально ли измерение, но в том, лучше ли оно суждений эксперта, критика, интервьюера, клинициста, судьи или знатока. Как выясняется, это не особенно высокая планка.

Так как политика и журналистика по большей части не затронуты научным образом мысли, ответы на вопросы жизни и смерти там ищут способами, которые, как мы знаем, ведут к ошибкам: опираясь на единичные случаи, заголовки новостей, демагогию и то, что инженеры называют «личным мнением наиболее высокооплачиваемого сотрудника». Мы уже сталкивались с рядом опасных заблуждений, процветающих благодаря такому статистическому невежеству. Люди думают, что насильственная преступность и войны выходят в наше время из-под контроля, хотя число убитых и погибших на поле боя снижается, а не растет. Они полагают, что исламский терроризм – огромная угроза жизни и здоровью, хотя он представляет собой опасность меньшую, чем осы и пчелы. Они уверены, что ИГИЛ угрожает существованию США, хотя террористические организации крайне редко достигают своих стратегических целей.

Мышление, избегающее цифр («А в Буркина-Фасо все по-другому»), может привести к реальным трагедиям. Политические обозреватели могут вспомнить неудачи миротворческих сил (например, в Боснии в 1995 году) и решить, что это бесполезная трата денег и людских ресурсов. Проблема в том, что, когда миротворцы добиваются успеха, не происходит ничего фотогеничного, и такая история не попадает в новости. В своей книге «Работает ли миротворчество?» (Does Peacekeeping Work?) политолог Вирджиния Пэйдж Фортна ответила на вынесенный в заголовок вопрос методами науки, а не прислушиваясь к телевизору, и, вопреки закону Беттериджа, обнаружила, что ответом будет «четкое и уверенное “да”». Другие исследователи пришли к тому же выводу[1200]. Неосведомленность об этих результатах может превратить международную организацию, стремящуюся помочь установить в стране мир, в организацию, которая позволяет стране погрязнуть в болоте гражданской войны.

Действительно ли регионы с многонациональным населением являются рассадниками «древней ненависти», укротить которую можно, только разделив их на этнические анклавы и избавившись от меньшинств с каждой стороны новой границы? Как только два этноса вцепляются где-то друг другу в глотки, об этом немедленно становится известно, но что можно сказать о соседях, которые никогда не попадут в новости, потому что скучно живут в мире и согласии? Какая доля пар этнических соседей спокойно сосуществуют? На самом деле абсолютное большинство: 95 % таких народов на территории бывшего СССР и 99 % – в Африке[1201].

Еще один интересный вопрос: работают ли кампании ненасильственного сопротивления? Многие считают, что Махатме Ганди и Мартину Лютеру Кингу просто повезло: возглавляемые ими движения в удачный момент сыграли на чувствах граждан просвещенных демократий, но обычно угнетенным приходится прибегать к насилию, чтобы выбраться из-под сапога угнетателя. Политологи Эрика Ченовет и Мария Стефан проанализировали массив данных по всем движениям политического сопротивления на планете с 1900 до 2006 года и обнаружили, что три четверти движений ненасильственного сопротивления добились успеха – по сравнению с третью тех, что использовали насилие[1202]. Ганди и Кинг были правы, но без цифр в руках мы бы никогда об этом не узнали.

Хотя желание присоединиться к агрессивной повстанческой или террористической группировке может быть скорее связано с феноменом мужского братства, чем с теорией неизбежности насилия, большинство боевиков, вероятно, верят, что, если желаешь построить лучший мир, не существует другого выхода, кроме как убивать людей. Что произошло бы, если бы каждый знал, что насильственные стратегии не только аморальны, но и неэффективны? Я не то чтобы предлагаю разбрасывать книгу Ченовет и Стефан с самолетов над горячими точками. Но лидеры радикальных группировок часто хорошо образованны (они извлекают свои сумасбродные идеи из творений какого-нибудь академического писаки, сочинявшего несколько лет назад), да и некоторые рядовые бойцы какое-то время посещали университетские лекции, усваивая там расхожее мнение о необходимости революционного насилия[1203]. Что изменилось бы в долгосрочной перспективе, если бы в стандартной программе высшего образования меньше внимания уделялось работам Карла Маркса и Франца Фанона и больше – количественному анализу политического насилия?

~

Едва ли не величайшим вкладом современной науки могла бы стать ее более глубокая интеграция с ее же соратником по академической работе – гуманитарными дисциплинами. По общему мнению, гуманитарное знание сейчас в беде. Объем преподавания этих предметов в университетах сокращается; молодое поколение гуманитариев не может найти работы; настроения становятся все мрачнее; студенты проявляют все меньше интереса[1204].

Ни один мыслящий человек не должен оставаться равнодушным к незаинтересованности нашего общества в гуманитарном знании[1205]. Общество, лишенное понимания истории, словно человек, лишенный памяти, – сбитый с толку, запутавшийся, уязвимый для мошенников. Корни философии – в осознании, что ясность и логика даются человеку нелегко и что нам нужно оттачивать и углублять свое мышление. Искусство – одна из тех вещей, ради которых стоит жить: оно обогащает наше существование красотой, дарит умение глубоко проникать в суть явлений. Критика – тоже искусство, помогающее глубже понимать великие произведения искусства и наслаждаться ими. Знания в этой области достались нам огромным трудом, и, чтобы идти в ногу со временем, их необходимо постоянно обновлять и расширять.

В качестве причин недомогания гуманитарных дисциплин называют антиинтеллектуальные тенденции в нашей культуре и коммерциализацию университетов. Однако надо честно признать, что кое-какие увечья гуманитарии нанесли себе сами. Им еще только предстоит оправиться от напасти постмодернизма с его упрямым обскурантизмом, противоречивым релятивизмом и удушающей политкорректностью. Многие из его светил – Ницше, Хайдеггер, Фуко, Лакан, Деррида и идеологи критической теории – были угрюмыми культурными пессимистами, которые заявляли, что современность отвратительна, любые утверждения парадоксальны, произведения искусства являются средствами угнетения, либеральная демократия ничем не отличается от фашизма, а западная цивилизация вот-вот вылетит в трубу[1206].

При таком жизнерадостном взгляде на мир неудивительно, что гуманитарные дисциплины часто с трудом ищут для себя прогрессивную повестку дня. Я нередко слышу, как президенты и ректоры университетов жалуются: если о встрече просят ученые, то чтобы сообщить о новых захватывающих исследованиях и потребовать на них денег. Когда же в кабинет заглядывают гуманитарии, они просят проявить уважение к укоренившимся в их сфере подходам. Да, эти подходы заслуживают уважения, и нам нечем заменить внимательное чтение, подробное описание и глубокое проникновение в суть, с помощью которых всесторонне начитанные исследователи изучают отдельные произведения. Но неужели это единственный путь к пониманию?

Консилиенс с научным знанием подарит гуманитарным дисциплинам массу возможностей для новых озарений. Искусство, культура и общество – результаты работы человеческого мозга. Они берут начало в наших способностях к восприятию, размышлению и эмоциям, они развиваются и распространяются по законам эпидемиологии, описывающим, как люди влияют друг на друга. Неужели нам неинтересно понять эти связи? Обе стороны от этого только выиграют. Гуманитарные дисциплины увеличат объяснительный потенциал своих исследований, а повестка, устремленная в будущее, привлечет к ним амбициозные молодые таланты (не говоря уж о спонсорах и университетских администраторах). Ученые же смогут проверить свои теории с помощью естественных экспериментов и экологически валидных феноменов, которые так глубоко описаны гуманитариями.

В некоторых областях такой консилиенс – свершившийся факт. Археология из раздела искусствознания превратилась в высокотехнологичную науку. Философия познания сливается с математической логикой, информатикой, когнитивистикой и нейробиологией. Лингвистика совмещает филологическое изучение истории слов и грамматических конструкций с лабораторными исследованиями речи, математическим моделированием грамматики и компьютерным анализом крупных корпусов устных и письменных текстов.

Политическая теория тоже естественным образом близка наукам о разуме. «Разве сама необходимость в правлении красит человеческую природу?»[1207] – спрашивал один из отцов-основателей США Джеймс Мэдисон. Современные социологи, политологи и когнитивисты снова заинтересовались связью политики с природой человека, которую живо обсуждали во времена Мэдисона, но о которой подзабыли в период, когда человек считался «чистым листом» и «рациональным агентом». Сегодня мы знаем, что люди – агенты моральные: ими руководят интуитивные представления о власти, групповых интересах и незапятнанности, они преданы священным ценностям, выражающим их идентичность, ими движут конфликтующие мотивы мести и примирения. Мы начинаем понимать, почему эти импульсы возникли, как они реализованы в мозге, в какой степени различаются в разных людях, культурах и субкультурах, какие условия их запускают и останавливают[1208].

Похожие возможности просматриваются и в других гуманитарных сферах. Изобразительное искусство может обернуть себе на пользу бурное развитие науки о восприятии цвета, формы, текстуры и освещения, а также эволюционной эстетики, объясняющей, почему нам нравятся те или иные лица, ландшафты и геометрические фигуры[1209]. Музыкантам есть что обсудить с учеными, исследующими восприятие речи, структуру языка и то, как мозг анализирует мир звуков[1210].

Что же касается литературоведения, с чего бы начать?[1211] Поэт Джон Драйден писал, что художественное произведение – это «честный и яркий образ природы человека, изображающий его страсти и забавные черты, повороты судьбы, которым он подвержен, к удовольствию и пользе человечества». Когнитивные психологи способны пролить свет на то, каким образом читатели соотносят свое сознание с сознанием автора или героев книги. Поведенческая генетика уточняет традиционные представления о родительском влиянии, увязав их с пониманием роли генов, сверстников и случайностей. Это поможет нам глубже понимать биографии и мемуары – и здесь, кроме того, можно многому поучиться у когнитивной психологии памяти и той области социальной психологии, что изучает способы самовыражения человека. Эволюционные психологи помогут отличить общие для всех людей одержимости от тех, что характерны лишь для определенных культур, и опишут варианты столкновения и совпадения интересов родственников, партнеров, друзей и врагов, влияющие на то, как развивается сюжет. Все эти идеи в совокупности смогут добавить глубины замечанию Драйдена о художественной литературе и природе человека.

Хотя многим задачам гуманитарного исследования лучше всего отвечают традиционные методы литературно-художественной критики, на ряд практических вопросов лучше отвечать с помощью анализа данных. Приложение методов науки к изучению книг, периодических изданий, писем и партитур привело к появлению новой области знания – «цифровых гуманитарных дисциплин»[1212]. Ее возможности ограничены лишь воображением и предвещают новые теории и открытия, которые расскажут нам о зарождении и распространении идей, о хитросплетениях интеллектуальных и художественных влияний, о контурах исторической памяти, о нарастании и спаде литературной популярности различных тем, об универсальности и культурной специфичности архетипов и сюжетов, о механизмах неофициальной цензуры и табу.

Перспектива объединения системы знаний может стать реальностью, только если потоки знания текут во всех направлениях. Зачастую гуманитарии, возмущенные попытками ученых объяснять искусство, правы в том, что эти объяснения неглубоки и тривиальны по их стандартам. Тем больше причин подключиться к общей работе, объединив свои знания о произведениях искусства и жанрах с научным пониманием свойственных человеку эмоциональных и эстетических реакций. Что еще лучше, в этом случае университеты смогли бы начать выпускать гуманитариев нового поколения, свободно владеющих языками обеих культур.

Хотя сами гуманитарии, как правило, открыты влияниям науки, стражи «второй культуры» заявляют, что они не должны проявлять такого любопытства. В пренебрежительной рецензии на книгу литературоведа Джонатана Готшелла об эволюции инстинкта повествования, опубликованной в журнале The New Yorker, Адам Гопник писал: «Что касается историй, интересно знать… не о том, что делает любовь к ним “универсальной”, но что отличает хорошие от скучных… Здесь, как и в случае с женской модой, в едва уловимых “поверхностных” различиях на самом деле и заключается вся суть вопроса»[1213]. Но неужели вся суть понимания литературы заключается лишь в тонкостях вкуса? Пытливый разум может заинтересовать и вопрос, почему мыслители разных культур и эпох похожим образом обходятся с неподвластными времени парадоксами человеческого существования.

Леон Уисельтир тоже выпускал строжайшие инструкции по поводу того, чего не должны делать гуманитарные дисциплины, например развиваться. «Философские проблемы не решаются; ошибки не исправляются и не отбрасываются», – писал он[1214]. На самом деле почти все нынешние моральные философы согласятся, что старые ошибочные аргументы, защищавшие рабство как естественное установление, успешно исправлены и давно отброшены. Эпистемологи могли бы добавить, что уж их-то отрасль значительно продвинулась со времен Декарта, который утверждал, что ощущения человека истинны, потому что Господь не стал бы нас обманывать. Далее Уисельтир постулирует, что существует «бесспорная разница между изучением мира природы и изучением мира человека» и что любая попытка «нарушить эту границу между царствами» лишь сделает гуманитарное знание «служанкой наук», потому что «научное объяснение выявит глубинную тождественность» и «объединит все царства в одно, их собственное». К чему ведет вся эта паранойя с территориальным рефлексом? В объемном эссе, опубликованном в The New York Times Book Review, Уисельтир призвал к восприятию мира одновременно до-дарвиновскому («уникальность человека несводима к любому аспекту нашей животной природы») и до-коперниковскому («человечество – центр Вселенной»)[1215].

Будем надеяться, что деятели искусства и гуманитарии не последуют за своими самозваными защитниками по пути к этой пропасти. Попытки примирить человечество с условиями его существования не стоит консервировать на уровне прошлого или позапрошлого века, не говоря уже о Средневековье. Безусловно, наши представления о политике, культуре и морали только выиграют, если будут опираться на современное понимание Вселенной и человека как вида.

В 1782 году другой отец-основатель, Томас Пейн, вознес хвалу свободным от предрассудков добродетелям науки:

Наука – благодетельная покровительница всех стран, не приверженная какой-либо одной из них, – любезно открыла храм, где могут встречаться все. Ее влияние на разум, подобное влиянию солнца на подмерзшую землю, долго подготавливало его для высшего окультуривания и дальнейшего улучшения. Философ одной страны не видит врага в философе другой: он занимает свое место в храме науки и не спрашивает, кто сидит рядом с ним[1216].

Эти слова о земной географии можно распространить и на географию знаний. В этом, как и во многом другом, дух науки – это дух Просвещения.

Глава 23

Гуманизм

Чтобы добиться прогресса, одной лишь науки недостаточно. «Все, что не противоречит законам природы, достижимо при наличии соответствующих знаний» – но в этом-то и проблема. «Всё» значит буквально всё: вакцины и биологическое оружие, видео по запросу и Большой Брат на телеэкране. Не одна только наука обусловила такой ход событий, при котором вакцины помогли нам избавиться от болезней, а на биологическое оружие наложен запрет. Вот почему перед эпиграфом, взятым из книги Дэвида Дойча, я поставил слова Спинозы: «Всякий, следующий добродетели, желает и другим людям того же блага, к которому сам стремится». Суть прогресса – применять знания для того, чтобы человечество процветало так, как хочет процветать каждый из нас.

Стремление приумножить доступные людям блага – жизнь, здоровье, счастье, свободу, знание, любовь, богатство опыта – можно назвать гуманизмом. (Несмотря на этимологию этого термина, гуманизм не исключает и заботы о благополучии животных, но эта книга посвящена процветанию людей.) Именно гуманизм определяет, к каким целям мы должны стремиться с помощью наших знаний. Он обеспечивает долженствование, дополняющее наличие. Он отделяет истинный прогресс от простого освоения.

Но гуманизм – это еще и растущее движение, которое предлагает лишенную отсылок к сверхъестественному основу для смысла и этики: благо без Бога[1217]. Его цели перечислены в трех манифестах, первый из которых появился в 1933 году. Третий гуманистический манифест, обнародованный в 2003 году, гласит:

Познание мира достигается путем наблюдения, эксперимента и рационального анализа. Гуманисты считают, что наука является наилучшим способом такого познания, так же как и решения встающих перед человеком проблем и развития полезных технологий. Мы также признаём ценность новых направлений мысли, искусства и внутреннего опыта, каждое из которых подлежит критическому анализу разума.

Человеческие существа являются неотъемлемой частью природы, результатом ненаправленного эволюционного процесса. Мы принимаем нашу жизнь целиком и полностью, отличая то, каковы вещи на самом деле, от того, какими мы бы хотели их видеть или какими их представляем. Мы приветствуем вызовы будущего и охвачены неустрашимой страстью познания.

Этические ценности вытекают из человеческих потребностей и интересов, удостоверенных опытом. Гуманисты основывают ценности на благополучии человека, соответствующем условиям его существования, интересам и заботам и распространяющемся на всю глобальную экосистему и за ее пределы…

Самореализация каждого определяется личным участием в служении человеческим идеалам. Мы… одухотворяем наше существование глубоким ощущением его осмысленности, испытывая восторг и благоговение перед радостями и красотой человеческого бытия, перед его вызовами и трагедиями и даже перед неизбежностью и окончательностью смерти…

Человеческие существа по природе социальны и придают значение общению друг с другом. Гуманисты… стремятся к миру всеобщей взаимной заботы и участия, свободному от жестокости и ее последствий, в котором наши разногласия разрешались бы совместными усилиями, без обращения к насилию…

Труд на пользу обществу способствует росту личного счастья каждого. Прогрессивные цивилизации всегда деятельно стремились освободить человечество от жестокостей элементарного выживания, уменьшить страдания, укрепить общество и развить чувство общности между людьми всего мира…[1218][1219]

Члены гуманистических объединений первыми согласятся, что идеалы гуманизма не принадлежат какой-то конкретной секте. Подобно мольеровскому мещанину во дворянстве, который пришел в восторг, узнав, что всю жизнь разговаривал прозой, многие люди являются гуманистами, не отдавая себе в этом отчета[1220]. Гуманистические идеи можно обнаружить в системах верований, зародившихся еще в «осевое время». В эпохи рационализма и Просвещения они вышли на первый план и стали источником вдохновения для документов, провозгласивших права человека в Англии, Франции и США, а после Второй мировой войны обрели новое дыхание, побудив к созданию ООН, Всеобщей декларации прав человека и других институтов международного сотрудничества[1221]. Хотя гуманизму не требуются боги, дух или душа, чтобы обосновать смысл и мораль, он вполне совместим с религиозными институтами. Некоторые восточные религии, в том числе конфуцианство и отдельные течения буддизма, всегда клали в основу своей этики благополучие человека, а не божественную волю. Многие иудейские и христианские конфессии со временем обратились к гуманизму, перенеся акцент с традиционной веры в сверхъестественное и авторитет церкви на роль разума и всеобщее процветание. В качестве примера тут можно назвать квакеров, унитариан, либеральных англикан, скандинавских лютеран, а также реформистское, реконструктивистское и гуманистическое течения иудаизма.

Гуманизм может показаться банальным и само собой разумеющимся – ну кто может быть против процветания человека? Но в действительности этот подход к моральным проблемам сильно отличается от других, причем его не назовешь естественным для человеческого сознания. Как мы увидим далее, ему яростно сопротивляются не только многие религиозные и политические фракции, но, как ни удивительно, и выдающиеся деятели искусства, представители академических кругов и интеллектуалы. Чтобы гуманизм, как и другие идеалы Просвещения, сохранял свое влияние на людские умы, его необходимо объяснять и защищать с помощью языка и идей нашего времени.

~

Тезис Спинозы принадлежит к целой группе принципов, задачей которых было сформулировать светскую мораль на основе беспристрастности – понимания, что в местоимениях «я» и «мое» нет никакого волшебства, способного оправдать превосходство моих интересов над вашими или над интересами любого другого человека[1222]. Если я не хочу, чтобы меня насиловали, калечили, морили голодом или убивали, я и сам не имею права насиловать, калечить, морить голодом и убивать. Беспристрастность лежит в основе многих попыток сконструировать рациональную мораль: Sub specie aeternitatis («с точки зрения вечности») Спинозы, «общественный договор» Гоббса, «категорический императив» Канта, «занавес неведения» Ролза, «взгляд из ниоткуда» Нагеля, «самоочевидная истина, что все люди созданы равными» Локка и Джефферсона и, конечно, золотое правило и его благороднометаллические варианты, независимо сформулированные в сотнях моральных систем[1223]. (Серебряное правило гласит: «Не делай другим того, чего не хотел бы для себя», платиновое – «Поступай с другими так, как они того хотят». Эти варианты созданы, чтобы учесть существование мазохистов и террористов-смертников, а также разницу вкусов и другие скользкие моменты золотого правила.)

Безусловно, доводов, основанных на беспристрастности, недостаточно. Бездушного, себялюбивого социопата-мегаломаньяка, имеющего возможность эксплуатировать людей безнаказанно, невозможно убедить, что он совершает логическую ошибку. К тому же этим доводам недостает содержательности. Убеждая нас уважать желания других людей, они мало что говорят о том, что это за желания: удовлетворение каких потребностей и проживание какого опыта способствует процветанию человека. Таким желаниям неправильно просто беспристрастно не мешать – мы должны активно поощрять их осуществление для как можно большего числа людей. Напомню, что Марта Нуссбаум заполнила этот пробел, составив список «основных возможностей», право пользоваться которыми есть у каждого: это среди прочего долголетие, здоровье, безопасность, грамотность, знание, свобода самовыражения, отдых и развлечения, наслаждение природой, эмоциональные привязанности и социальные связи. Но это всего лишь перечень, и ничто не мешает возразить, что его составительница просто перечислила то, что нравится ей самой. Можем ли мы подвести под гуманистическую мораль более прочный фундамент – такой, что поставит преграду перед рациональными социопатами и узаконит человеческие потребности, которые мы обязаны уважать? Я думаю, да.

Согласно Декларации независимости США, права на жизнь, свободу и стремление к счастью «самоочевидны». Это утверждение отчасти неудовлетворительно, поскольку «самоочевидное» не всегда самоочевидно, однако оно отражает важнейшую догадку. Есть что-то извращенное в необходимости доказывать ценность самой жизни, исследуя основания нравственности, словно мы заранее не определились, закончит ли человек предложение или получит пулю в лоб. Сам акт исследования чего-либо предполагает, что исследователь жив. Если трансцендентальный аргумент Нагеля о невозможности обсуждать состоятельность разума заслуживает внимания – если акт размышления о состоятельности разума уже предполагает состоятельность разума, – тогда он, безусловно, предполагает и существование размышляющего.

Здесь перед нами открывается возможность подкрепить наше гуманистическое обоснование морали двумя ключевыми научными идеями – энтропией и эволюцией. Традиционные рассуждения об общественном договоре представляют его чем-то вроде беседы бесплотных душ. Давайте обогатим эту идеализацию минимальной предпосылкой, что договаривающиеся существуют в материальной вселенной. Из нее вытекает очень многое.

В таком случае эти телесные существа должны были вопреки всякой вероятности организовать себя в думающие организмы, став продуктом естественного отбора – единственного физического процесса, способного привести к возникновению сложной адаптивной конструкции[1224]. И они должны были сопротивляться разрушительному влиянию энтропии достаточно долго, чтобы иметь возможность явиться на обсуждение и не погибнуть во время него. Это значит, что они извлекали энергию из окружающей среды, удерживались в узком диапазоне условий, совместимых с их физической целостностью, и успешно отражали атаки со стороны живых и неживых опасностей. Как продукт естественного и полового отбора, они должны быть побегами уходящего корнями в глубь веков родословного древа самовоспроизводящихся организмов, каждый из которых смог найти себе пару и произвести на свет жизнеспособных потомков. Так как интеллект не чудо-алгоритм и нуждается для своего функционирования в знаниях, эти существа должны желать усваивать информацию о мире и уметь отслеживать его неслучайные закономерности. Наконец, чтобы обмениваться идеями с другими разумными созданиями, они должны друг с другом общаться, то есть быть социальными особями, жертвующими своим временем и безопасностью ради взаимодействия друг с другом[1225].

Такие физические требования, позволяющие рациональным агентам существовать в материальном мире, не абстрактные проектные условия – они встроены в мозг в виде желаний, потребностей, эмоций, причин для боли и поводов для удовольствия. В среднем и в том окружении, в котором формировался наш вид, приятный опыт позволял нашим предкам выжить и родить жизнеспособных детей, а болезненный вел к смерти. Это значит, что пища, комфорт, любопытство, красота, впечатления, любовь, секс и товарищество – не мелочное потакание слабостям или гедонистические развлечения. Это звенья той цепочки причин и следствий, благодаря которой на свет появились разумные существа. В отличие от аскетических и пуританских этических систем, гуманистическая этика не подвергает сомнению подлинную ценность нашего стремления к комфорту, удовольствиям и самореализации – если бы люди к ним не стремились, не было бы и людей. В то же время эволюция гарантирует, что эти желания будут приходить в столкновение одно с другим и с желаниями других людей[1226]. То, что мы называем мудростью, по большей части представляет собой умение находить баланс между собственными конфликтующими желаниями, а то, что мы называем моралью и политикой, – в значительной мере умение находить баланс между конфликтующими желаниями разных людей.

Как я упоминал в главе 2 (развивая наблюдение Джона Туби), закон энтропии обрекает нас на еще одну постоянную угрозу. Множество факторов должны складываться нужным образом, чтобы человеческое тело (и, соответственно, разум) могло функционировать, но стоит хоть чему-то пойти не так – кровотечение, прекращение поступления воздуха, выход из строя одного из микроскопических клеточных механизмов – и все закончится навсегда. Акт агрессии со стороны одного субъекта может положить конец существованию другого. Мы все катастрофически уязвимы перед лицом насилия, но в то же время можем наслаждаться фантастическими благами, если согласимся от него отказаться. Дилемма пацифиста – как члены общества могут преодолеть искушение эксплуатировать других в обмен на гарантированное отсутствие эксплуатации самих себя – нависает над человечеством подобно дамоклову мечу, заставляя гуманистическую этику непрестанно искать пути к достижению мира и безопасности[1227]. Исторический спад насилия показывает, что эта проблема разрешима.

Насилие опасно для всякого телесного существа, и поэтому даже бездушный эгоистичный социопат-мегаломаньяк не может вечно оставаться в стороне от морального дискурса (и его требований беспристрастности и ненасилия). Если он откажется играть по правилам морали, в глазах всех остальных он станет лишенной разума угрозой вроде микробов, пожара или бешеной росомахи – чем-то, что необходимо нейтрализовать грубой силой, без всяких сомнений и вопросов. (Как это формулировал Гоббс, «соглашение с животными невозможно»). Конечно, если он считает себя вечно неуязвимым, он может рискнуть, но на его пути встанет закон энтропии. Какое-то время он может угнетать всех вокруг, но однажды общие усилия жертв перевесят. Нельзя быть вечно неуязвимым, и это заставляет бездушных социопатов возвращаться за круглый стол морали. Как подчеркивает психолог Питер ДеШиоли, сталкиваясь с врагом один на один, стоит иметь с собой топор, но, если ты встречаешься с ним при свидетелях, доводы будут более эффективным оружием[1228]. А того, кто приводит доводы, всегда можно победить другим, более убедительным доводом. В конечном итоге к моральной вселенной относится любой, кто способен думать.

Эволюция помогает объяснить и другое основание светской морали: нашу способность к сопереживанию (или, как ее по-разному называли писатели Просвещения, милосердие, сострадание, воображение или жалость). Даже если рациональный агент понимает, что нравственное поведение на длительном отрезке времени отвечает общим интересам, трудно представить, что он пожертвует своими интересами ради блага других, если только что-то его к этому не подталкивает. И это не обязательно ангел с правого плеча: эволюционная психология объясняет, как такой стимул вырастает из эмоций, которые делают нас социальными животными[1229]. Сопереживание среди родственников возникает благодаря частично совпадающему генотипу, пускающему их нити параллельно в великой ткани жизни. Сопереживание между всеми прочими возникает из-за беспристрастности природы: каждый из нас может оказаться в затруднительной ситуации, где крохотная милость со стороны другого может значительно улучшить нашу жизнь, так что, если мы все станем приходить друг другу на помощь, выиграют все (при условии, что никто не решит только брать, ничего не предлагая взамен). Естественный отбор, таким образом, отдает предпочтение наличию нравственных чувств: сопереживания, доверия, благодарности, вины, стыда, умения прощать и праведного гнева. Когда сопереживание уже встроено в нашу психологию, его круг можно расширять с помощью разума и опыта, пока он не будет включать всех мыслящих существ[1230].

~

Еще одна философская претензия к гуманизму состоит в том, что это «просто утилитаризм»: мол, мораль, краеугольный камень которой – наибольшее процветание человека, ничем не отличается от морали, ищущей максимального счастья для максимального числа людей[1231]. (Философы часто говорят о счастье как об утилитарной «полезности».) Любой студент, прослушавший вводный курс моральной философии, без запинки перечислит изъяны утилитаристского подхода[1232]. Должны ли мы ублажать монстра полезности, который получает больше удовольствия, поедая людей, чем его жертвы получают от жизни? Должны ли мы подвергнуть эвтаназии парочку добровольцев, чтобы, изъяв их органы, спасти жизни десятка других людей? Если горожане, разъяренные нераскрытым убийством, угрожают кровавым бунтом, должен ли шериф успокоить их, отправив на виселицу безобидного пьянчугу? Если некий наркотик способен погрузить нас в мир сладких снов, стоит ли нам его принимать? Должны ли мы организовать сеть гигантских питомников, которые при небольших затратах сделают счастливыми миллиарды кроликов? Такие мысленные эксперименты – убедительные доводы в пользу деонтологической этики, составленной из прав, обязанностей и принципов, которые расценивают определенные действия как нравственные или безнравственные в силу самой их природы. В некоторых версиях деонтологической морали эти принципы определены Богом.

Гуманизм действительно близок утилитарному подходу или как минимум консеквенциалистскому, то есть такому, когда моральная оценка поступков и мер дается по их последствиям. Последствия не обязательно должны сводиться к счастью в узком смысле улыбки на лице; это может быть более широко понятое процветание, в том числе рождение детей, самовыражение, образование, богатый опыт и создание произведений непреходящей ценности (глава 18). Консеквенциалистский оттенок гуманизма на самом деле говорит в его пользу – и я объясню почему.

Во-первых, те слушатели курса моральной философии, которые не проспали вторую неделю занятий, знакомы и с проблемами деонтологической этики. Если ложь по природе своей дурна, должны ли мы говорить правду, когда гестапо требует выдать убежище Анны Франк? Аморальна ли мастурбация (как утверждал классический деонтолог Кант), потому что человек использует сам себя, чтобы удовлетворить животную похоть, а к человеку всегда нужно относиться как к цели, а не как к средству? Предположим, террорист заложил ядерную бомбу, которая может уничтожить миллионы жизней; морально ли пытать его, чтобы узнать ее местоположение? И вообще, кому, в отсутствие громоподобного гласа с небес, мы доверим право формулировать принципы и объявлять те или иные действия заведомо аморальными, особенно если они не причиняют никому вреда? В разные времена моралисты прибегали к деонтологическому подходу, настаивая, что вакцинация, анестезия, переливание крови, страхование жизни, межрасовые браки и гомосексуальность – зло по самой своей природе.

Многие моральные философы полагают, что само противопоставление двух этик проведено во вводном курсе чересчур резко[1233]. Деонтологические принципы – зачастую неплохой способ обеспечить большее счастье для большего числа людей. Ни один смертный не способен просчитать все последствия своих поступков в бесконечном будущем; к тому же люди, как бы эгоистично они ни поступали, всегда справляются с задачей обосновать, что действовали исключительно в интересах других. Из этого следует, что провести четкие границы, которые никто не должен преступать, – один из наилучших способов повысить уровень всеобщего счастья. Мы не позволяем государствам обманывать или убивать своих граждан, поскольку живые политики, в отличие от непогрешимых милосердных полубогов из мысленных экспериментов, вполне способны своенравно и тиранически злоупотреблять доставшейся им властью. И это только одна из множества причин, почему государство, приговаривающее невинного человека к смертной казни или подвергающее кого-нибудь эвтаназии ради органов, не способствует максимальному счастью максимального числа людей. Или возьмем, к примеру, принцип равноправия. Действительно ли законы, дискриминирующие женщин и меньшинства, несправедливы по своей природе? Или же они отвратительны, потому что наносят вред жертвам дискриминации? Наверное, ответ на такие вопросы не стоит даже искать. И наоборот – любой деонтологический принцип, последствия которого вредны (как, например, принятый среди свидетелей Иеговы принцип «воздержания от крови», запрещающий ее переливание), стоит немедленно отбросить. Права человека обеспечивают процветание человечества. Вот почему на практике гуманизм и права человека неотделимы друг от друга.

Гуманизму не стоит стесняться своего пересечения с утилитаризмом еще и потому, что именно этому подходу к этике мы обязаны поразительным улучшением жизни людей. Классические утилитаристы – Чезаре Беккариа, Иеремия Бентам и Джон Стюарт Милль – сформулировали одержавшие в итоге верх доводы против рабства, садистских наказаний, жестокости к животным, преследования за гомосексуальность и угнетения женщин[1234]. Даже абстрактные права вроде свободы слова и вероисповедания обосновывались преимущественно в терминах вреда и пользы. Томас Джефферсон писал:

Законная власть правительства простирается только на те действия, которые влекут за собой причинение ущерба другим людям. Но мне не наносит ущерба утверждение соседа, что существует двадцать богов или что бога нет. Это не задевает моего кармана и не переламывает мне ногу[1235][1236].

Идеалы всеобщего образования, защиты прав работников и охраны окружающей среды тоже продвигались с позиции утилитаризма. К тому же ни монстры полезности, ни питомники по осчастливливанию кроликов не создали для нас никаких практических проблем, по крайней мере на настоящий момент.

Утилитаристские аргументы часто одерживают верх по важной причине: они убедительны для всех. Принципы вроде «все хорошо, что хорошо кончается», «если никому от этого не хуже, значит, все в порядке», «никого не касается, чем по обоюдному согласию заняты взрослые люди за закрытыми дверями» (а также, как пела Билли Холидей, «Если мне взбредет в голову /Прыгнуть в океан, /Это только мое дело»), конечно, не очень глубоки и не обходятся без исключений, но понятны каждому, а те, кто с ними не согласен, должны приложить некие усилия, чтобы доказать свою правоту. При этом я не утверждаю, что утилитаризм интуитивен. Классический либерализм – совсем недавний факт человеческой истории, тогда как в традиционных культурах общество очень даже волнует, чем по обоюдному согласию заняты взрослые люди за закрытыми дверями[1237]. Философ и когнитивный нейробиолог Джошуа Грин утверждает, что многие деонтологические убеждения коренятся в первобытных интуитивных представлениях о племенной общности, незапятнанности, отвращении и нормах поведения, в то время как утилитаристские выводы – плод рационального познания[1238]. (Он даже показал, что деонтологический моральный анализ задействует эмоциональные структуры мозга, а утилитаристский – рациональные.) Грин пишет, что, если представителям разных культур требуется выработать общий моральный кодекс, они скорее подходят к вопросу с позиций утилитаризма. Это объясняет, почему некоторым реформаторским движениям, таким как движение за права женщин и однополые браки, удалось удивительно быстро победить многовековые предрассудки (глава 15): статус-кво, опирающийся лишь на обычай и интуицию, рассыпался под натиском утилитаристских доводов.

Даже когда гуманистическое движение добивается своих целей, используя язык прав, философская система, обосновывающая эти права, должна оставаться как можно более компактной[1239]. Жизнеспособная в космополитичном мире моральная философия не может содержать множество слоев изощренной аргументации или покоиться на глубоких метафизических или религиозных основаниях. Она должна выводиться из простых, ясных принципов, которые любой способен понять и признать. Идеал процветания человечества – хорошо, когда люди ведут долгую, здоровую, счастливую, богатую и интересную жизнь, – именно таков, поскольку основан на нашей общей человечности, и не больше (но и не меньше) того.

История подтверждает, что, когда разным культурам приходится искать общую нравственную почву, они склоняются к гуманизму. Разделение церкви и государства, закрепленное в Конституции США, выросло не только из философии Просвещения, но и из практической необходимости. Экономист Сэмюэл Хаммонд заметил, что восемь из тринадцати английских колоний в Северной Америке имели официальные церкви, которые активно вмешивались в общественную жизнь: платили священникам зарплату, обязывали население строго соблюдать религиозные обряды и преследовали членов других конфессий. Единственным способом объединить все эти колонии под сенью единой Конституции было гарантировать гражданам свободу вероисповедания как естественное право[1240].

Полтораста лет спустя сообществу наций, еще не опомнившемуся от Второй мировой войны, нужно было сформулировать свод принципов мирного сотрудничества. Вряд ли они смогли бы сплотиться вокруг лозунга «Иисус Христос – наш спаситель» или «Америка – сияющий град на холме». В 1947 году Организация ООН по вопросам образования, науки и культуры (ЮНЕСКО) обратилась к десяткам интеллектуалов всего мира (среди них были Жак Маритен, Махатма Ганди, Олдос Хаксли, Гарольд Ласки, Куинси Райт и Пьер Тейяр де Шарден, а также выдающиеся конфуцианские и мусульманские мыслители) с просьбой определить, какие права должны быть включены во Всеобщую декларацию прав человека. Составленные ими списки оказались удивительно похожими. Во вступлении к суммирующему их мнение документу Маритен вспоминал:

На одной из встреч Национальной комиссии по делам ЮНЕСКО, где обсуждались права человека, кто-то выразил удивление, что некие приверженцы резко враждебных идеологий пришли к согласию относительно списка этих прав. «Да, – ответили те, – мы согласовали его, но при условии, что никто не будет спрашивать нас, почему»[1241].

Всеобщая декларация прав человека, гуманистический манифест, состоящий из тридцати статей, был разработан менее чем за два года благодаря председателю редакционной комиссии Элеоноре Рузвельт, которая приложила все усилия, чтобы осуществить проект, не дав ему завязнуть в идеологических противоречиях[1242]. (Когда Джона Хамфри, автора первого варианта текста, спросили, на какой философии основана Декларация, он тактично ответил: «Абсолютно никакой философии»[1243].) В декабре 1948 года Декларация была принята Генеральной ассамблеей ООН без возражений. Вопреки претензиям, будто права человека – чисто западное изобретение, Декларацию поддержали Индия, Китай, Таиланд, Бирма, Эфиопия и семь мусульманских стран, а вот с американскими и британскими официальными лицам Элеоноре Рузвельт пришлось поспорить: США нервничали из-за своего расового вопроса, а Британия – из-за своих колоний. Социалистические страны, Саудовская Аравия и Южная Африка при голосовании воздержались[1244].

Декларация была переведена на 500 языков и повлияла на большинство национальных конституций, принятых в последующие десятилетия, а также на множество международных норм, договоров и организаций. Спустя семьдесят лет можно с уверенностью сказать, что она выдержала испытание временем.

~

Хотя гуманизм – это моральный кодекс, к которому люди обращаются, когда они рациональны, принадлежат к разным культурам и вынуждены сосуществовать, его никак нельзя считать слащавой пустышкой или наименьшим общим знаменателем. Мысль, что суть морали – способствовать максимальному процветанию человека, входит в противоречие с двумя неизменно соблазнительными альтернативами. Первая из них – религиозная: идея, что мораль состоит в подчинении диктату божества, подкрепленному сверхъестественными воздаянием или наказанием при жизни или после смерти. Вторая – романтический героизм: идея, что мораль заключается в чистоте, аутентичности и величии личности или нации. Хотя постулаты романтического героизма впервые были сформулированы еще в XIX веке, их можно обнаружить и в идеологии влиятельных ныне движений, в том числе авторитарного популизма, неофашизма, неореакционизма и движения альтернативных правых.

Многие интеллектуалы, на словах не приемлющие эти антигуманистические идеи, полагают тем не менее, что они отражают некую важную истину о психологии человека: наличие потребности в религиозных, духовных, героических или трайбалистских верованиях. Гуманизм, может, и хорош, говорят они, но он противоречит человеческой натуре. Ни одно общество, построенное на принципах гуманизма, не сможет просуществовать долго, не говоря уже о том, чтобы положить их в основу мирового порядка.

От такого психологического заявления недалеко и до исторического: мол, неизбежный обвал уже начался, и сегодня мы наблюдаем, как либеральное, космополитичное, просвещенное, гуманистическое мировоззрение рушится у нас на глазах. В 2016 году колумнист The New York Times Роджер Коэн писал:

Либерализм мертв. Эксперимент либеральной демократии, с его подаренной Просвещением верой в способность личности, обладающей рядом неотъемлемых прав, определять собственную судьбу посредством свободного волеизъявления, был лишь краткой интерлюдией[1245].

В статье «Просвещение: это была неплохая попытка» автор The Boston Globe Стивен Кинцер соглашается:

Космополитизм, основополагающий идеал Просвещения, породил проблемы, вызывающие беспокойство у жителей многих стран. Это заставляет их возвращаться к той системе правления, которую приматы выбирают инстинктивно: сильный вождь защищает свое племя, а члены племени в обмен выполняют его распоряжения… Разум дает нам мало оснований для морали, отрицает духовную силу и умаляет важность эмоций, искусства и творчества. Когда он холоден и негуманен, разум способен лишить людей доступа к глубинным структурам, наделяющим жизнь смыслом[1246].

Другие авторы добавляют: неудивительно, что ИГИЛ оказывается привлекательным для столь многих молодых людей. Разочаровавшись в бесплодном секуляризме, они ищут «радикальные религиозные альтернативы примитивному и плоскому представлению о человеческой жизни»[1247].

Может, мне стоило тогда назвать свою книгу «Просвещение пока продолжается»? Что за чушь! Во второй части я с фактами в руках продемонстрировал реальность прогресса; в этой я сосредоточился на идеях, которые им движут, и рассказал, почему я считаю, что они выдержат испытание временем. Отразив в предыдущих главах нападки на разум и науку, в этой я займусь атаками на гуманизм. Я проанализирую нравственные, психологические и исторические доводы против гуманизма, не только чтобы показать, что они ошибочны. Лучший способ понять ту или иную идею – увидеть, что предлагается ей взамен, и, изучив под микроскопом альтернативы гуманизму, мы, надеюсь, осознаем, чем рискуем, отказываясь от идеалов Просвещения. Сначала мы рассмотрим религиозные возражения против гуманизма, а затем – комплекс романтических, героических, трайбалистских и авторитарных доводов.

~

А действительно, возможно ли благо без Бога? Может, сама наука опровергает теорию безбожной вселенной, которую навязывают нам ученые-гуманисты? Не существует ли какого-то естественного механизма приспособления к божественному присутствию – гена Бога в ДНК, модуля Бога в мозге, гарантирующего, что религия всегда выстоит под натиском светского гуманизма?

Давайте начнем с религиозной морали. Моральные кодексы многих религий в самом деле запрещают людям убивать, калечить, грабить или предавать друг друга. Но те же постулаты приняты и в светской морали, и по очевидной причине: это абсолютно рациональные правила, работающие в интересах каждого; любой член общества хочет, чтобы его соотечественники их соблюдали. Неудивительно, что эти нормы записаны в законах всех государств и, похоже, существовали в любом человеческом обществе[1248].

Зачем же тогда нужна ссылка на сверхъестественного законодателя, что она добавляет к гуманистическому стремлению улучшить жизнь людей? Самое очевидное – сверхъестественное принуждение, веру, что, если некто согрешит, Господь его поразит, отправит в ад или вычеркнет из Книги жизни. Это привлекательное дополнение: вряд ли светские органы правопорядка способны обнаружить и покарать любое прегрешение, а каждый из нас заинтересован, чтобы все окружающие точно знали, что убийство им с рук не сойдет[1249]. Словно Санта-Клаус из песни, Бог смотрит на вас, когда вы спите, знает, когда вы проснулись, и помнит, как вы себя вели, так что уж, ради Бога, ведите себя хорошо[1250].

Но у религиозной морали есть два фатальных недостатка. Во-первых, нет никакой убедительной причины верить, что Бог существует. В полемическом приложении к своему роману «Тридцать шесть аргументов в пользу существования Бога: художественный вымысел» (Thirty-six Arguments for the Existence of God: A Work of Fiction) Ребекка Ньюбергер-Голдстейн (отчасти опираясь на идеи Платона, Спинозы, Юма, Канта и Рассела) по очереди опровергает каждый из них[1251]. Самые распространенные доводы – вера, откровение, священные писания, авторитет, традиция и субъективная привлекательность – это вообще не доводы. И не только потому, что по здравому размышлению им нельзя доверять. Дело в том, что разные религии, опираясь на такие источники, делают противоречащие друг другу заявления о том, сколько богов существует, какие чудеса они совершали и чего они требуют от своей паствы. Исторические исследования исчерпывающе продемонстрировали, что священные писания представляют собой произведения человеческого, слишком человеческого труда, отражают реалии соответствующих периодов и полны внутренних противоречий, фактических ошибок, заимствований у соседних цивилизаций и абсурдных с точки зрения науки утверждений (скажем, что Господь создал Солнце через три дня после отделения света от тьмы). Глубокомысленные рассуждения искушенных теологов не более убедительны. Космологический и онтологический аргументы существования Бога логически несостоятельны, телеологический был опровергнут Дарвином, а остальные или полностью ложны (как теория, что люди одарены внутренней способностью ощущать божественную истину), или представляют собой попытку уйти от ответа (как предположение, что Воскресение Христа было слишком важно для Бога, чтобы тот мог допустить возможность его эмпирической проверки).

Некоторые авторы настаивают, что наука не имеет права голоса в этом споре. Они хотели бы ограничить науку с помощью доктрины «методологического натурализма», согласно которой она в принципе неприложима к вопросам религии. Это позволило бы выделить некое идеологическое убежище, где люди могли бы сохранять веру, не восставая против науки. Но, как ясно из предыдущей главы, наука – это не игра со случайно выдуманными правилами; это процесс поиска объяснений устройства Вселенной с помощью разума и последующая проверка их истинности. В книге «Вера против фактов»[1252] (Faith Versus Fact) биолог Джерри Койн показывает, что существование Бога Священного писания – научная гипотеза, которая вполне поддается проверке[1253]. Исторические тексты Библии можно было бы подкрепить данными археологии, генетики и филологии. В ее книгах могли бы содержаться опередившие свое время научные истины вроде «Не путешествуй быстрее света» или «Две перевитых нити заключают в себе тайну жизни». Однажды с небес может пролиться яркий свет и на землю сойдет мужчина в сандалиях и белых одеждах, несомый крылатыми ангелами, который исцелит слепых и оживит мертвых. Мы можем собрать доказательства, подтверждающие, что молитва помогает вернуть зрение или заново отрастить ампутированную конечность, что человек, всуе поминающий имя Пророка, падает замертво, а тот, кто молится Аллаху пять раз в день, не болеет и не знает неудач. Говоря более обобщенно, данные могут показать, что с хорошими людьми происходят хорошие вещи, а с плохими – плохие: что погибшие в родах матери, умершие от рака дети, а также миллионы жертв землетрясений, цунами и холокостов получили по заслугам.

Другие постулаты религиозной морали, такие как существование нематериальной души и реальности за пределами материи и энергии, тоже можно проверить. Нам может попасться отрубленная голова, которая говорит. Ясновидящий может предсказать точный день стихийного бедствия или террористической атаки. Тетушка Хильда может передать с того света, под какой из половиц она спрятала свои бриллианты. Воспоминания пациентов, переживших кислородное голодание и ощутивших, как душа покидает тело, могут содержать проверяемые детали, недоступные органам чувств. Тот факт, что все подобные сообщения до сих пор оказывались сказками, ложными воспоминаниями, переоцененными совпадениями или дешевыми трюками, опровергает гипотезу о существовании нематериальной души, подлежащей Божьему суду[1254]. Существуют, конечно, деистические философии, где Бог создал Вселенную, а затем самоустранился, ограничившись ролью наблюдателя и не вмешиваясь в происходящее, или где понятие «Бог» – просто синоним для законов физики и математики. Но эти бессильные боги находятся не в том положении, чтобы брать на себя определение морали.

~

Многие религиозные верования возникли как попытка объяснить природные феномены вроде погоды, болезней или происхождения видов. По мере того как эти гипотезы заменялись научными, область приложения религии постепенно сокращалась. Но научное понимание в принципе не может быть полным и окончательным, а потому последним прибежищем теизма всегда останется псевдоаргумент, известный как «Бог белых пятен». Сегодня наиболее утонченные из теистов пытаются поместить Бога в два таких белых пятна: фундаментальные константы физики и трудную проблему сознания. Любого гуманиста, настаивающего, что нельзя апеллировать к Богу для обоснования морали, обязательно ткнут носом в эти белые пятна, так что позвольте мне сказать пару слов о каждом из них. Надеюсь, после этого вы согласитесь, что они, вероятнее всего, последуют вслед за теорией, объясняющей грозу действиями Зевса-громовержца.

Нашу Вселенную определяет всего несколько констант, характеризующих величину основных сил (гравитации, электромагнетизма и ядерных взаимодействий), число измерений пространства-времени (четыре) и плотность темной материи (которой мы обязаны ускорением расширения Вселенной). В книге «Всего шесть чисел» (Just Six Numbers) Мартин Рис перечисляет их чуть ли не по пальцам одной руки; точное количество зависит от того, на какую версию физической теории мы опираемся и учитываем ли мы сами константы или же соотношения между ними. Если бы любая из этих констант была немного другой, то материя разлетелась бы в разные стороны или коллапсировала в один сгусток, а звезды, галактики и планеты, не говоря уже о земной жизни и Homo sapiens, никогда бы не возникли. Наиболее устоявшиеся на сегодняшний день теории физики не объясняют, почему эти константы так точно настроены под величины, обеспечивающие условия для жизни (особенно это касается плотности темной материи), и потому религиозный аргумент гласит: здесь не обошлось без настройщика, то есть Бога. Это древний телеологический аргумент, приложенный ко всему космосу в целом, а не только к живым существам.

Тут на ум немедленно приходит столь же древнее возражение – проблема теодицеи. Если Господь в своем бесконечном могуществе настроил Вселенную так, чтобы она способствовала нашему появлению, зачем же он создал такую Землю, где геологические и метеорологические катастрофы опустошают целые регионы, населенные ни в чем не повинными людьми? В чем божественный замысел супервулканов, которые вредили нашему виду в прошлом и запросто могут стереть его с лица земли в будущем? Почему Солнце должно превратиться в красного гиганта, что уж точно приведет нас к тому же финалу?

Но даже эти доводы совершенно излишни. Якобы тонкая настройка фундаментальных констант вовсе не ставит физиков в тупик – ученые активно разрабатывают ряд объяснений. Одно из них заявлено в названии книги физика Виктора Стенджера «Заблуждение тонкой настройки» (The Fallacy of Fine-Tuning)[1255]. По мнению многих специалистов, пока нет оснований утверждать, что вариантов всего два: либо величины фундаментальных констант случайны, либо они имеют единственное совместимое с жизнью значение. Дальнейшее развитие физики (особенно долгожданное объединение теории относительности и квантовой теории) может продемонстрировать, что некоторые из величин должны быть именно такими, какие они есть, а вот остальные могли бы принять и другие значения или, что еще важнее, некие комбинации значений, обеспечивающие существование стабильной материальной вселенной, хотя и отличной от той, какую мы знаем и любим. Благодаря прогрессу науки мы можем узнать, что константы не так уж тонко настроены и существование вселенной, в которой возможна жизнь, в конце концов, не настолько маловероятно.

Есть и еще одно объяснение: наша Вселенная – одна из, вероятно, бесконечного множества других, составляющих мультивселенную, и в каждой из них значения фундаментальных констант отличаются[1256]. Мы существуем во Вселенной, где возможна жизнь, не потому, что она была создана специально для нас, но потому, что сам факт нашего существования предполагает, что именно в такой Вселенной мы и способны существовать – в отличие от гораздо более многочисленных необитаемых. Тонкая настройка – ошибка post hoc ergo propter hoc («после – значит вследствие»), подобная той, что совершает победитель лотереи, задаваясь вопросом, что же помогло ему вопреки всему. Но кто-то же должен был выиграть! Случайно это оказался он, и только этот факт и позволяет ему удивляться. Артефакты отбора и раньше путали мыслителей, заставляя искать несуществующие глубокие объяснения физических констант. Иоганн Кеплер мучился вопросом, почему Земля расположена на расстоянии 150 миллионов километров от Солнца, самом подходящем для того, чтобы жидкая вода наполняла озера и реки, не испаряясь и никогда не замерзая полностью. Сегодня мы знаем, что Земля – только одна из множества планет, каждая из которых находится на некоем расстоянии от Солнца или от другой звезды, и не удивляемся тому, что живем здесь, а не на Марсе.

Теория мультивселенной сама могла бы быть логически небезупречным оправданием отсутствию объяснения, если бы не была совместима с другими физическими теориями, в частности с тем, что пространственный вакуум провоцирует большие взрывы, порождающие новые вселенные, и что эти вселенные могут появляться на свет с разными фундаментальными константами[1257]. Тем не менее многим (не исключая и некоторых физиков) сама идея мультивселенной внушает отвращение из-за ее сводящей с ума вариативности. Бесконечное число вселенных (или как минимум их количество, достаточное, чтобы охватить все возможные способы организации материи) предполагает, что где-то существуют вселенные, в которых живет ваш точный двойник, только замужем она за кем-то другим, или вчера погибла под колесами машины, или ее зовут Эвелин, челка у нее уложена на другую сторону, и она отложила эту книгу мгновением раньше и уже не читает предложение, которое вы дочитываете сейчас, и так далее.

Но как бы ни обескураживали нас такие мысли, история идей показывает, что когнитивное отвращение – плохой ориентир для понимания реальности. Наука постоянно оскорбляла здравый смысл наших предков раздражающими открытиями, которые оказывались верными: шарообразность Земли, замедление времени с увеличением скорости, квантовая суперпозиция, искривление пространства-времени и, конечно, эволюция. Оправившись от первоначального шока, мы понимаем, что мультивселенная не такая уж и странность. Физики и раньше выдвигали аргументы в пользу ее существования. Другой тип мультивселенной – прямое следствие понимания, что пространство бесконечно, а материя в нем распределена равномерно; если это так, то число вселенных, усеивающих трехмерное пространство за нашим космическим горизонтом, бесконечно. Предположить нечто подобное заставляет и многомировая интерпретация квантовой механики, согласно которой разные исходы вероятностного квантового процесса (например, траектории движения фотона) реализуются в параллельных вселенных (благодаря чему можно построить квантовый компьютер, который будет одновременно оперировать всеми вероятными значениями переменных). На самом деле, мультивселенная – в каком-то смысле даже более простая версия реальности: если принять единственность нашей вселенной, нам придется дополнить элегантные физические законы произвольными оговорками о ее частном исходном состоянии и ее частных физических константах. Физик Макс Тегмарк (предложивший четырехуровневую классификацию вселенных) формулирует это так: «В конечном итоге вопрос сводится к тому, что мы считаем более расточительным и менее элегантным – много миров или много слов».

Если мультивселенная окажется наилучшим объяснением значений фундаментальных физических констант, это будет не первый раз, когда нас ошарашивают миры, которых мы не замечали прямо у себя под носом. Предшествующим поколениям пришлось проглотить открытие Западного полушария, восьми других планет, сотен миллиардов звезд нашей галактики (многие из которых имеют свои планеты) и сотен миллиардов галактик в обозримой Вселенной. Если разум опять противоречит интуиции, тем хуже для интуиции. Другой сторонник мультивселенной, Брайан Грин, напоминает:

Путь от уютного маленького мирка, в центре которого находится Земля, до Вселенной, наполненной миллиардами галактик, был и захватывающим, и сбивающим с нас спесь. Нам пришлось отказаться от святой веры в то, что мир вертится вокруг нас, однако, пережив такое космическое снижение статуса, мы доказали, что разум человека способен выйти за пределы обыденного опыта и постичь невероятную истину[1258].

~

Еще одно белое пятно, куда якобы можно поместить Бога, – «трудная проблема сознания», известная также как проблема субъектности, феноменального сознания или квалиа (качественного аспекта сознания)[1259]. Этот термин, первоначально предложенный философом Дэвидом Чалмерсом, – шутка, понятная лишь посвященным, потому что так называемая «легкая проблема» (отделить сознательные ментальные операции от бессознательного, определив, как они выполняются в мозге, и объяснив, как возникла такая возможность) – научный вызов, «легкий», примерно как излечение рака и полет человека на Луну: легкая проблема легка лишь в том смысле, что наука в принципе способна ее решить. К счастью, легкая проблема разрешима не только теоретически: мы уже серьезно продвинулись на пути к удовлетворительному объяснению. Для нас больше не тайна, почему мы воспринимаем мир как пространство, заполненное стабильными и объемными цветными объектами, а не как калейдоскоп пикселей на сетчатке, или почему мы получаем удовольствие от еды, секса и телесной целостности (и, соответственно, стремимся ко всему этому), а от социальной изоляции и телесных повреждений, наоборот, страдаем (и потому избегаем их). Эти внутренние состояния и типы поведения, к которым они ведут, бесспорно, результат биологической адаптации. По мере своего развития эволюционная психология объясняет подобным образом все новые типы нашего сознательного опыта, включая интеллектуальные пристрастия, нравственные чувства и эстетические реакции[1260].

Вычислительная и нейробиологическая основы сознания также не то чтобы ставят нас в тупик. Когнитивный нейробиолог Станислас Деан и его коллеги утверждают, что сознание функционирует как «глобальное рабочее пространство» или «область представлений», подобная классной доске[1261]. Эта метафора описывает способ, которым разные вычислительные модули сознания представляют полученные результаты в общепринятом формате, который могут «видеть» все прочие модули. К таким модулям относятся восприятие, память, мотивация, понимание языка и планирование действий; тот факт, что все они имеют доступ к массиву важной на данный момент информации (содержанию сознания), позволяет нам описывать то, что мы видим, приближаться к предметам и брать их в руки, реагировать на слова и поступки других людей, помнить события и планировать действия, опираясь на свои желания и знания. (Вычисления внутри каждого модуля, скажем осознание глубины благодаря сравнению сигналов от двух глаз или же осуществление последовательности мускульных сокращений, позволяющей совершить то или иное действие, напротив, имеют дело со своими особенными потоками входных данных, которые обрабатываются ниже уровня сознания, поскольку представлять их в общем виде нет необходимости.) Такое глобальное рабочее пространство реализуется в мозге как ритмичная, синхронизированная активность нейронных сетей, соединяющих префронтальные и теменные доли коры друг с другом и с теми зонами мозга, которые поставляют им сигналы восприятия, памяти и мотивации.

Так называемая трудная проблема – почему каждый, обладающий сознанием, субъективно ощущает так, а не иначе, почему красное выглядит для нас красным, а соль соленая на вкус – трудна не потому, что это сложная научная тема, но потому, что это ставящая нас в тупик понятийная загадка, точнее, целый набор головоломок. Соответствует ли мой красный твоему красному? Каково быть летучей мышью? Могут ли существовать зомби (люди, неотличимые от нас с вами, но у которых «нет внутри никого», кто мог бы что-то чувствовать)? А если могут, не может ли оказаться, что все, кроме меня, зомби? Будет ли обладать сознанием робот, неотличимый от живого человека? Мог бы я стать бессмертным, загрузив содержание своего сознания в облачное хранилище данных? И действительно ли транспортер из фильма «Звездный путь» телепортирует капитана Кирка на планетарную поверхность, или же он убивает его и затем создает двойника?

Ряд философов, к примеру Дэниел Деннет в книге «Объясненное сознание» (Consciousness Explained), утверждают, что трудной проблемы сознания вообще не существует, – это путаница, возникшая из-за нашей вредной привычки воображать гомункулуса, наблюдающего спектакль, который разыгрывается внутри черепа. Этот бестелесный воспринимающий субъект иногда покидает мой театр и пробирается в ваш, чтобы сравнить два красных цвета, или посещает летучую мышь и смотрит, какое кино показывают там. Именно его нет у зомби, и именно он то ли есть, то ли отсутствует у робота, именно он то ли может, то ли нет пережить телепортацию на планету Закдорн. Порой, когда я вижу, сколько неприятностей создает трудная проблема сознания, – чего стоит один только момент, когда консервативный интеллектуал Динеш Д’Суза тряс моей книгой «Как работает мозг» (How the Mind Works) во время дебатов о существовании Бога, – я испытываю соблазн согласиться с Деннетом: нам, наверное, действительно лучше отказаться от этого термина. Суть трудной проблемы часто понимают неверно: она касается не странных физических или паранормальных явлений вроде ясновидения, телепатии, путешествий во времени, предсказаний будущего или телекинеза. Для ее разрешения не нужно прибегать к экзотической квантовой физике, пошлым энергетическим вибрациям или другим трюкам в стиле нью-эйдж. И что важнее всего для нашего обсуждения, трудная проблема сознания не предполагает существования бессмертной души. Все, что нам известно о сознании, полностью согласуется с гипотезой, что оно обусловлено исключительно активностью нейронов.

В общем, я считаю, что трудная проблема сознания – это содержательная понятийная проблема, но (и здесь я согласен с Деннетом) не научная проблема[1262]. Никто никогда не получит гранта на изучение вопроса, не зомби ли вы случайно, или на исследование, один и тот же или два разных капитана Кирка ходят по палубе звездолета «Энтерпрайз» и по поверхности Закдорна. И я соглашусь с несколькими другими философами, что, быть может, нам бессмысленно даже надеяться на решение именно потому, что это понятийная проблема, или, выражаясь точнее, проблема с нашими понятиями. Как писал Томас Нагель в своем знаменитом эссе «Каково быть летучей мышью?» (What is it like to be a bat?), «существуют факты, невообразимые и недоступные человеческому пониманию, даже если бы человечество жило вечно, – просто потому, что наша структура не позволяет нам оперировать необходимыми для этого понятиями»[1263][1264]. Философ Колин Макгинн развил эту идею, заявив, что наши когнитивные инструменты, предназначенные для объяснения реальности (а именно построение цепочек причин и следствий, аналитическое расчленение целого на части и их взаимосвязи, а также моделирование с помощью математических уравнений), не соответствуют природе трудной проблемы сознания, которая неинтуитивно холистична[1265]. Передовая наука говорит нам, что сознание представляет собой глобальное рабочее пространство, где представлены наши текущие цели, воспоминания и обстоятельства, реализованные в виде синхронизированной активности нейронных сетей фронто-париетальной области. Но вот последнюю порцию этой теории – что быть такой сетью означает субъективно ощущать себя так, а не иначе – возможно, придется счесть тем фактом реальности, где объяснения следует прекратить. В этом на самом деле нет ничего удивительного. Как заметил Амброз Бирс в «Словаре сатаны» (The Devil’s Dictionary), у интеллекта нет другого инструмента для познания себя, кроме самого себя, и он никогда не будет удовлетворен тем, как понимает самый глубокий аспект собственного существования, свою врожденную субъективность.

Но под каким углом ни рассматривай трудную проблему сознания, постулат о существовании нематериальной души ничем тут не поможет. Во-первых, это все равно что пытаться разрешить загадку еще большей загадкой. Во-вторых, из него вытекает ложный вывод о существовании паранормальных явлений. Но что хуже всего, сознание, дарованное Богом, не соответствует требованиям, предъявляемым к устройству локуса справедливого воздаяния. Зачем бы Бог стал наделять бандита способностью наслаждаться своими нечестно добытыми богатствами или награждать сексуального маньяка чувственным удовольствием? (Если же он соблазняет их, чтобы дать им возможность показать свою нравственную твердость, почему ради этого должны страдать их жертвы?) Почему милосердный Бог не удовлетворяется, украв у больного раком годы жизни, и дополнительно наказывает его мучительной болью? Подобно физическим явлениям, явления сознания выглядят именно так, как если бы законы природы действовали без учета благополучия человека. Если мы хотим улучшить свою жизнь, нам придется самим придумать, как этого добиться.

~

Это подводит нас ко второй проблеме религиозной морали. Дело не в том, что Бога, диктующего нравственные предписания и контролирующего их соблюдение, практически наверняка не существует. Дело в том, что, даже если Бог и есть, его указы, донесенные до нас религией, не могут служить источником морали. Этот момент объясняется еще в платоновском «Евтифроне», где Сократ утверждает, что, если у богов есть убедительные причины объявить конкретные поступки моральными, мы с тем же успехом можем ссылаться на эти причины напрямую, избавившись от посредника. Если же таких причин нет, нам не стоит принимать божественные повеления всерьез. В конце концов, разумные люди способны сформулировать, почему нельзя убивать, насиловать или пытать, не упоминая страха перед геенной огненной, и они не бросятся насиловать и убивать, решив, что Бог сейчас отвлекся или вдруг позволил так поступать.

Религиозные моралисты отвечают, что Господь Священного писания, в отличие от капризных божеств греческой мифологии, в принципе не способен отдать аморальный приказ. Но любой, знакомый с текстом Библии, знает, что это не так. Ветхозаветный Бог миллионами убивал невинных, не раз повелевал израильтянам совершать геноцид, установил смертную казнь за богохульство, идолопоклонство, гомосексуальные связи, прелюбодеяние, неповиновение родителям и за работу в субботу, а также не видел ничего плохого в рабстве, изнасилованиях, пытках и членовредительстве. Все это вполне соответствовало уровню развития цивилизаций бронзового и железного веков. Сегодня, конечно, просвещенные верующие следуют гуманным заветам, а жестокие считают аллегориями, подправляют или игнорируют. Именно в этом и состоит самое главное: они читают Библию через призму просвещенного гуманизма.

Аргумент «Евтифрона» опровергает расхожее обвинение, будто атеизм обрекает нас на моральный релятивизм, позволяющий каждому творить что вздумается. Все как раз наоборот. Гуманистическая мораль опирается на универсальный фундамент разума и интересов человека: неотъемлемой характеристикой человеческой судьбы является то, что нам всем будет лучше, если мы станем помогать друг другу и не будем причинять друг другу вреда. По этой причине многие современные философы, в том числе Нагель, Голдстейн, Питер Сингер, Питер Рэйлтон, Ричард Бойд, Дэвид Бринк и Дерек Парфит, называют себя моральными реалистами (в противоположность релятивистам) и доказывают, что моральные утверждения бывают как объективно истинными, так и объективно ложными[1266]. Это как раз религия по самой своей природе ведет к моральному релятивизму. Учитывая отсутствие доказательств, любая вера в то, сколько существует богов, кто их земные пророки или мессии и чего они от нас хотят, опирается исключительно на догмы, принятые в родном племени верующего.

Это делает религиозную мораль не только релятивистской, но порой и аморальной. Невидимые боги могут приказать людям убивать еретиков, неверных и вероотступников. Нематериальная душа не подчиняется вполне земным стимулам, которые побуждают нас считаться друг с другом. Конкурируя за материальные ресурсы, соперники обычно оказываются в лучшем положении, если делят добычу, а не дерутся из-за нее, особенно если они ценят свою земную жизнь. Но, если на кону священные ценности (вроде святой земли или истинной веры), соперники просто не имеют права пойти на компромисс. А если они к тому же верят в бессмертие души, потеря тела для них не такая уж большая проблема – скорее вполне резонная цена за вечное блаженство в раю.

Многие историки подчеркивают, что религиозные войны длительны и кровопролитны, а кровопролитные войны часто подогреваются религиозными мотивами[1267]. В ряду наихудших вещей, которые люди когда-либо проделывали друг с другом, некростатистик Мэтью Уайт, с которым мы познакомились в главе 14, насчитал тридцать религиозных конфликтов, ставших причиной гибели примерно 55 миллионов человек[1268]. (В семнадцати из них монотеистические религии воевали друг с другом, а еще в восьми монотеисты сражались с язычниками.) Популярное мнение, будто обе мировые войны были вызваны упадком религиозной нравственности (бывший стратег Трампа Стивен Бэннон недавно заявил, что Вторая мировая столкнула «иудео-христианский Запад с атеистами»), – исторический миф[1269]. В первый раз истовыми христианами были все участники с обеих сторон, за исключением Османской империи, мусульманской теократии. Единственная бесспорно атеистическая страна, воевавшая во Второй мировой, – Советский Союз, и сражался он на нашей стороне, против нацистского режима, который (что идет вразрез с другим мифом) как раз симпатизировал немецкому христианству, объединившись с ним на почве ненависти к светской современности[1270]. (Сам Гитлер был деистом, который писал: «Ныне я уверен, что действую вполне в духе творца всемогущего: борясь за уничтожение еврейства, я борюсь за дело божие»[1271].) Защитники теизма возражают, что нерелигиозные завоевательные войны и зверства, спровоцированные атеистической идеологией коммунизма, погубили еще больше народу. И эти люди еще говорят о релятивизме! Довольно необычно подходить к религии с такими критериями: если бы она была источником морали, число религиозных войн и зверств должно было бы равняться нулю. Кроме того, атеизм – очевидным образом не система морали. Атеизм – простое отсутствие веры в сверхъестественное вроде нежелания верить в Зевса или Вишну. Моральной альтернативой теизму выступает не атеизм, а гуманизм.

~

Высокообразованные люди сегодня нечасто исповедуют веру в рай и ад, в буквальную истинность Библии или в Бога, попирающего законы физики. Однако многие интеллектуалы с возмущением встретили философию нового атеизма, изложенную в четырех бестселлерах, опубликованных между 2005 и 2007 годами Сэмом Харрисом, Ричардом Докинзом, Дэниелом Деннетом и Кристофером Хитченсом[1272]. Их реакцию можно охарактеризовать как «я-атеист-но», «вера-в-веру», «примиренчество» или (термин, придуманный Джерри Койном) «веризм» (faitheism). У веризма много общего с враждебностью к науке, свойственной «второй культуре», – вероятно, благодаря их общей симпатии к герменевтической методологии (в отличие от аналитической или эмпирической) и упрямого отказа признавать, что очкарики-ученые и неверующие философы могут оказаться правы насчет вечных вопросов бытия. Хотя атеизм – отсутствие веры в Бога – совместим с широким спектром как гуманистических, так и антигуманных убеждений, новые атеисты – убежденные гуманисты, так что любые дефекты их мировоззрения можно было бы отнести и к гуманизму в целом.

По мнению веристов, новые атеисты слишком бесцеремонны и воинственны и так же назойливы, как фундаменталисты, которых они критикуют. (Персонаж интернет-комикса XKCD в похожей ситуации отвечает: «Ну что ж, главное, что ты нашел способ продемонстрировать собственное превосходство над обоими»[1273].) Вы никогда не вытравите религиозную веру из обычного человека, говорят веристы, да, наверное, это и не нужно, потому что здоровому обществу религия необходима в качестве бастиона против эгоизма и бессмысленного потребительства. Религиозные институты удовлетворяют эту потребность, обеспечивая благотворительность, сплоченность, социальную ответственность, обряды и ответы на экзистенциальные вопросы, чего никогда не сможет сделать наука. В любом случае большинство населения воспринимает вероучение аллегорически, а не буквально и находит смысл и мудрость в общем ощущении духовности, благодати и божественного порядка[1274]. Что ж, давайте изучим эти заявления.

Забавно, что веристы опираются на научные исследования чувства солидарности, возникающего у верующих, а также психологических механизмов веры в сверхъестественное, включая нашу когнитивную склонность считать, что у природных явлений есть инициаторы и цели[1275]. Кажется очевидным, что эти открытия расшатывают религиозные убеждения, показывая, что они – побочный эффект нейробиологии человека. Но их можно интерпретировать и по-другому: люди по своей природе нуждаются в религии так же, как в пище, сексе и дружбе, поэтому представить мир без религии невозможно. Однако эта трактовка сомнительна[1276]. Не всякая особенность природы человека – жизненная необходимость, требующая регулярного удовлетворения. Да, люди подвержены когнитивным искажениям, порождающим веру в сверхъестественное, и им действительно необходимо ощущать свою принадлежность к группе. В ходе исторического процесса возникали различные институты, которые создавали системы обычаев, потакавшие таким искажениям и удовлетворявшие такие потребности. Но это еще не значит, что люди нуждаются во всем комплексе подобных услуг, – не больше, чем наличие сексуального влечения предполагает, что народу необходимы клубы владельца журнала Playboy Хью Хефнера. Рост уровня образования и безопасности в обществе позволяет разделить составные части нашего религиозного наследия. Искусство, ритуалы, иконографию и теплые отношения внутри общины, которыми дорожат многие, могут обеспечивать либерализованные религии, а от веры в сверхъестественное и моральных норм железного века лучше отказаться.

Отсюда следует, что религию не стоит ни превозносить, ни развенчивать как целостное явление; ее стоит рассматривать в логике «Евтифрона». Если какая-то религиозная деятельность опирается на доказуемые доводы, ее нужно поощрять, но не стоит давать общественным движениям карт-бланш только потому, что они религиозные. В определенные времена религия приносила пользу, заботясь об образовании, социальной поддержке, охране здоровья, психологической помощи, разрешении споров и других важных для общества вещах (хотя в развитых странах подобные усилия светских институтов оказались во много раз успешнее; ни одной религии пока не удалось победить голод, болезни, неграмотность, войны, убийства и бедность в той мере, которая показана во второй части этой книги). Религиозные организации дают ощущение солидарности и взаимной поддержки, приобщают к искусству, архитектуре и ритуалам удивительной красоты, а благодаря своей многотысячелетней форе позволяют удивительно ярко прочувствовать историю. Я сам с большим удовольствием пользуюсь всем этим.

Если положительный вклад религиозных институтов объясняется их ролью как гуманистических объединений гражданского общества, тогда все эти преимущества могут быть никак не связаны с верой, и, как выясняется, дело обстоит именно так. Давно известно, что прихожане в целом счастливее и больше склонны к благотворительности, чем те, кто в церковь не ходит, но политологи Роберт Патнэм и Дэвид Кэмпбелл обнаружили, что эти положительные характеристики не зависят от веры в Бога, сотворение мира, рай или ад[1277]. Атеист, присоединившийся к религиозной общине из-за верующего супруга, так же щедр, как и набожный прихожанин, а вот фанатик, который молится в одиночестве, не особенно склонен чем-то жертвовать ради других. К тому же участие в работе светских благотворительных обществ – а это, согласно исследованию Патнэма и Кэмпбелла, может быть даже членство в лиге игроков в боулинг – тоже развивает в нас чувство общности и гражданские добродетели, вспомним хотя бы масонов-шрайнеров (с их детскими больницами и ожоговыми отделениями), Ротари-клуб (и его вклад в ликвидацию полиомиелита) и Лайонс-клуб (который борется со слепотой).

Когда религиозные институты преследуют гуманистические задачи, они заслуживают благодарности, но в противном случае не стоит ограждать их от критики. Приведу лишь несколько примеров: отказ в медицинской помощи больным детям в сектах, полагающихся на исцеление молитвой, противодействие эвтаназии, разрушение преподавания естественных наук в школах, запрет биомедицинских исследований в щекотливых областях вроде стволовых клеток, а также подрыв способных спасти множество жизней мер общественного здравоохранения – пропаганды контрацепции, раздачи презервативов и вакцинации против ВПЧ[1278]. Нельзя допускать и того, чтобы религии пользовались презумпцией высоты своих мотивов. Надежды веристов на то, что морализаторское рвение евангельских христиан можно поставить на службу усовершенствованию общества, регулярно рассыпаются в прах. В 2000-е годы двухпартийная коалиция борцов за охрану окружающей среды рассчитывала, что точки соприкосновения с христианами-консерваторами по вопросу климатических изменений удастся найти на почве «заботы о Творении». Но евангельские христиане – важнейшее крыло Республиканской партии, которая избрала стратегию абсолютного несотрудничества с администрацией Обамы. Политический трайбализм перевесил, и евангелисты сомкнули ряды с прочими республиканцами, предпочтя радикальное либертарианство христианскому природоохранному тщанию[1279].

Аналогичным образом 2016 год подарил нам мимолетную надежду, что христианские добродетели скромности, воздержания, всепрощения, благопристойности, благородства, бережливости и сострадания к слабым настроят евангельских христиан против тщеславного воротилы игорного бизнеса, злопамятного распутного женоненавистника, который выставляет напоказ свое богатство и презирает всех остальных, называя их лузерами. Но нет: Дональда Трампа поддержал 81 % белых консервативных прихожан – больше, чем в любой другой демографической страте[1280]. Он завоевал их голоса не в последнюю очередь обещанием отменить закон, запрещающий не облагаемым налогами благотворительным организациям (в том числе церквям) участвовать в политической деятельности[1281]. Жажда влияния поборола все христианские добродетели.

~

Ну хорошо, религиозные догматы, идущие вразрез с фактами, принимать всерьез больше невозможно, а религиозные этические нормы полностью зависят от того, можно ли их обосновать с точки зрения светской морали. Как тогда обстоит дело с претензиями религии на мудрость в вечных вопросах бытия? Излюбленный тезис веристов гласит: только религия способна задеть самые глубокие струны человеческого сердца. Наука никогда не сможет ответить на великие экзистенциальные вопросы жизни, смерти, любви, одиночества, чести, потери, вселенской справедливости и метафизической надежды.

Это тот тип утверждения, который Деннет (цитируя знакомого ребенка) называет «глубокомыслицей»: они покрыты патиной мудрости, но, если вдуматься, оказывается, что это полная чепуха. Начать с того, что альтернатива «религии» как источнику смысла – это не «наука». Никто никогда не предлагал искать духовных озарений в ихтиологии или нефрологии; их источник, скорее, вся система человеческого знания, разума и гуманистических ценностей, частью которой является и наука. Верно и то, что отдельные части этой системы берут начало в религии, например язык и аллегории Библии, труды мудрецов, раввинов и духовных писателей. Но на сегодняшний день ее нерелигиозных компонентов куда больше, от этических споров, уходящих корнями в философию Древней Греции и эпохи Просвещения, до представлений о любви, потере и одиночестве в пьесах Шекспира, у поэтов-романтиков, в романах XIX века и в произведениях других великих художников и писателей. Если оценивать его по универсальным критериям, вклад религии в решение главных вопросов бытия оказывается вовсе не глубоким и вневременным, но мелким и архаичным, взять хотя бы религиозную концепцию «справедливости», подразумевающую наказание богохульников, или религиозную концепцию «любви», обязывающую жену подчиняться мужу. Как мы уже знаем, любое представление о жизни и смерти, подразумевающее существование нематериальной души, сомнительно с фактической стороны и опасно с моральной. А так как вселенской справедливости и метафизической надежды (в отличие от человеческой справедливости и земной надежды) не существует, то и стремиться к ним бессмысленно. Мнение, что люди должны искать более глубокие смыслы в вере в сверхъестественное, смотрится, таким образом, не особенно привлекательно.

А как насчет «духовности» в более абстрактном смысле? Если произносящие это слово имеют в виду благодарность за сам факт своего существования, восхищение красотой и беспредельностью Вселенной, смирение перед ограниченностью человеческого познания, тогда духовность – это тот опыт, который делает нашу жизнь стóящей, и открытия науки и философии только помогают ей подниматься на все новые уровни. Но «духовность» часто считают чем-то большим – убеждением, что Вселенная каким-то образом одушевлена, что все случается по некой причине и что в случайностях нужно искать смысл. В последнем эпизоде своего знаменитого шоу Опра Уинфри заявила перед многомиллионной аудиторией:

Я умею различать знаки благодати и божественного присутствия и уверена, что случайностей не бывает. Их нет. Вокруг нас только божественный порядок[1282].

Духовность в этом смысле юмористка Эми Шумер высмеяла в телевизионном скетче под названием «Вселенная». Открывает его популяризатор науки Билл Най, вещающий на фоне заставки, изображающей звезды и галактики:

Най: Вселенная. Веками человечество стремилось понять эту необъятную массу энергии, газа и пыли. Но недавно было сделано потрясающее открытие, переворачивающее наши представления о том, для чего существует Вселенная.

(Камера устремляется к Земле, и мы оказываемся в йогурт-баре, где болтают две молодые женщины.)

Одна из них: Я набирала СМС за рулем, повернула не туда и оказалась прямо у магазина витаминов, понимаешь? И я такая: это же Вселенная говорит мне, что я должна принимать кальций, точно!

Най: Раньше ученые считали, что Вселенная – это хаотичное скопление материи. Сегодня мы знаем, что это прежде всего сила, которая посылает советы из космоса белым женщинам от двадцати до тридцати лет.

(Камера перемещается в фитнес-клуб, где Шумер и ее подружка крутят педали велотренажеров.)

Шумер: Ты же в курсе, что я уже почти полгода трахаюсь со своим начальником? Ну, и я уже начала реально волноваться, что он никогда не бросит свою жену. Но вчера на йоге прямо передо мной занималась девушка в футболке, на которой было написано «Расслабься». И я такая: да это же сама Вселенная говорит мне: «Девчуля, да ладно, продолжай спать со своим женатым боссом!»[1283]

«Духовность», способная узреть вселенский смысл в любом капризе судьбы, – это не мудрость, а полная глупость. Первый шаг к мудрости – осознание, что законам Вселенной нет до тебя никакого дела. Следующий – осознание, что этот факт не лишает твою жизнь смысла, потому что ты важен для других людей, а они – для тебя. Ты несешь ответственность за свою жизнь, и, чтобы не пустить ее под откос, ты должен уважать законы Вселенной, позволяющие тебе существовать. Ты нужен своим близким: ты не имеешь права разбить сердце родителям, оставить детей сиротами, а жену – вдовой. И любой другой человек гуманистического склада тоже беспокоится о тебе. Не в том смысле, что он чувствует твою боль, – человеческая эмпатия слишком слаба, чтобы ее можно было распространить на миллиарды незнакомцев. Однако он понимает, что твоя жизнь важна не меньше, чем его собственная, и что каждый из нас обязан использовать законы Вселенной для создания условий, в которых все мы сможем процветать.

~

Если отвлечься от всех этих споров, в самом ли деле потребность в вере начала теснить светский гуманизм? Верующие, веристы и обиженные на прогресс и науку злорадствуют по поводу предполагаемого возврата к религиозности по всему миру. Но, как мы увидим, этот откат в прошлое – иллюзия: самая динамично растущая религия в мире – отсутствие религии.

Оценить динамику религиозных убеждений нелегко. Практически не существует исследований, в рамках которых в разных местах и в разное время респондентам задавали бы одни и те же вопросы, а если даже и задавали, не факт, что испытуемые понимали их одинаковым образом. Многие отказываются называть себя атеистами, потому что слово «атеист» значит для них «аморальный человек», и к тому же такое заявление может им повредить: повлечь за собой враждебность или дискриминацию, а во многих мусульманских странах – тюремное заключение, увечья или смерть[1284]. Кроме того, обычные люди по большей части слабо разбираются в теологии, так что они отрицают свой атеизм, хотя и признают, что не верят в Бога, не религиозны и считают, что религия не важна, или же верят не в Бога, а в некую «высшую силу». В зависимости от формулировки ответов, из которых выбирают респонденты, разные опросы могут показывать совершенно разный процент атеистов.

Мы не можем с уверенностью сказать, какая доля населения относила себя к неверующим в прошлые века или десятилетия, но вряд ли она была велика; согласно одной из оценок, в 1900 году таковых было всего 0,2 %[1285]. По данным проведенного международным альянсом социологических служб WIN-Gallup Всемирного обследования религиозности и атеизма (Global Index of Religiosity and Atheism), в котором приняли участие 50 000 человек из 57 стран мира, в 2012 году 13 % населения планеты назвали себя «убежденными атеистами», в 2005 году таких было только 10 %[1286]. Не будет большим преувеличением сказать, что в XX веке всемирный уровень атеизма вырос примерно в 50 раз, а за прошедшие годы XXI века увеличился еще в два раза. Кроме того, 23 % жителей планеты назвали себя «нерелигиозными людьми», а на долю «верующих» пришлось 59 %, хотя всего сто лет назад их доля приближалась к 100 %.

Согласно давно известной в социологии идее, которую называют «тезисом секуляризации», атеизм – естественное следствие изобилия и образования[1287]. Недавние исследования подтверждают, что чем богаче и образованнее страна, тем менее она религиозна[1288]. Упадок веры заметнее всего в развитых странах Западной Европы, в странах Британского Содружества и в Восточной Азии. В Австралии, Канаде, Франции, Гонконге, Ирландии, Японии, Нидерландах, Швеции и ряде других стран верующие находятся в меньшинстве, а атеисты составляют от четверти до более чем половины населения[1289]. Уровень религиозности снижается и в бывших коммунистических странах (особенно в Китае), однако в случае Латинской Америки, исламского мира и Африки к югу от Сахары это не так.

Все эти данные не свидетельствуют о всемирном религиозном подъеме. Из 39 стран, обследованных WIN-Gallup и в 2005, и в 2012 году, только одиннадцать стали за это время набожнее, причем не более чем на 6 %, а в 26 странах уровень религиозности снизился, часто более чем на 10 %. Вопреки впечатлению, создаваемому заголовками новостей, склонные к религии страны (Польша, Россия, Босния, Турция, Индия, Нигерия и Кения) за эти семь лет стали менее набожными, так же как и США (о которых ниже). В целом доля людей, называющих себя религиозными, снизилась на 9 %, создавая условия для роста процента «убежденных атеистов» в большинстве стран.

Другой всемирный опрос, проведенный Исследовательским центром Пью, ставил целью спрогнозировать численность религиозных организаций в будущем (религиозными убеждениями как таковыми они не интересовались)[1290]. В результате выяснилось, что в 2010 году шестая часть населения планеты вообще не относила себя ни к одной из конфессий. Таковых оказалось больше, чем индуистов, буддистов, иудеев или приверженцев народных верований, и именно к этой «конфессии» со временем присоединится больше всего людей. К 2050 году веру потеряют на 61,5 миллиона человек больше, чем обретут.

Итак, данные показывают, что люди утрачивают веру; так откуда же взялась идея о возрождении религиозности? Жители Квебека называют это la revanche du berceau, «местью колыбели». Верующие рожают больше детей. Демографы Исследовательского центра Пью, проведя расчеты, предполагают, что доля мусульман в мире может вырасти с 23,2 % в 2010 году до 29,7 % в 2050-м, доля христиан останется неизменной, а доля верующих, принадлежащих к другим конфессиям, а также тех, кто не принадлежит ни к одной из них, снизится. Но этот прогноз опирается на нынешние показатели рождаемости и может оказаться ошибочным, если религиозная и плодовитая Африка совершит демографический переход или если рождаемость среди мусульман, которую мы обсуждали в главе 10, продолжит снижаться[1291].

Ключевой для понимания перспектив секуляризации вопрос заключается в следующем: что является ее движущей силой – меняющиеся времена (эффект периода), старение населения (эффект возраста) или смена поколений (эффект когорты)?[1292] Только несколько стран, все из которых англоязычные, располагают данными за несколько десятилетий, необходимыми, чтобы дать ответ на этот вопрос. Австралийцы, новозеландцы и канадцы с годами стали менее религиозными, вероятно, потому, что изменились времена, а не потому, что постарело их население (скорее можно было бы ожидать, что, приближаясь к последней черте, люди будут обращаться к вере). В настроениях британцев и американцев таких перемен незаметно, но во всех пяти странах каждое последующее поколение оказывается менее религиозным, чем предыдущее. Эффект когорты очень значителен: более 80 % британского великого поколения (то есть рожденные в 1905–1924 годах) сообщали, что принадлежат к одной из конфессий, но только 30 % миллениалов дали тот же ответ в том же возрасте. Более 70 % американского великого поколения утверждали, что «уверены, что Бог есть», но только 40 % их правнуков-миллениалов были с ними согласны.

Обнаружение эффекта когорты, действующего по всему англоязычному миру, помогает покончить со знаменитым контрпримером к тезису секуляризации в виде богатых, но весьма религиозных Соединенных Штатов. Еще в 1840 году Алексис де Токвиль заметил, что американцы набожнее своих европейских кузенов, и эта разница прослеживается и сегодня: в 2012 году 60 % американцев называли себя верующими – сравните с 46 % канадцев, 37 % французов и 29 % шведов[1293]. В других западных демократиях атеистов в 2–6 раз больше, чем в США[1294].

Но, хотя американцы изначально набожнее прочих, они тоже не избежали секуляризации, усиливающейся от поколения к поколению. Недавний доклад суммирует эту тенденцию в своем названии: «Исход: почему американцы покидают церковь и почему они вряд ли туда вернутся»[1295]. Этот исход заметнее всего как рост числа не принадлежащих ни к одной конфессии, с 5 % в 1972 году до 25 % сегодня, что делает эту категорию крупнейшей религиозной группой в США, превосходящей по численности католиков (21 %), белых евангельских христиан (16 %) и белых протестантов (13,5 %). Разница по когортам огромна: к ответившим «ничто из вышеперечисленного» относятся только 13 % молчаливого поколения и старших беби-бумеров, а среди миллениалов таких уже 39 %[1296]. Более того, молодые поколения, даже став старше и в полной мере осознав собственную смертность, с большей вероятностью остаются нерелигиозными[1297]. Похожая тенденция наблюдается и в случае убежденных атеистов. Доля американцев, считающих себя атеистами и агностиками или сообщающих, что религия для них неважна (вероятно, в 1950-х таких было не больше 1–2 %), в 2007 году выросла до 10,3 %, а в 2014 году достигла 15,8 %. По когортам они распределяются следующим образом: 7 % молчаливого поколения, 11 % беби-бумеров и 25 % миллениалов[1298]. Хитрые социологические приемы, помогающие оценить нежелание людей признаваться в атеизме, позволяют предположить, что реальные цифры даже выше[1299].

Почему же тогда колумнисты и телеобозреватели считают, что религия в США на подъеме? Причиной тому еще одно открытие, касающееся американского исхода: атеисты не голосуют. В 2012 году американцы, не относящие себя ни к одной из конфессий, составляли 20 % населения, но только 12 % избирателей. Организованные религии по определению хорошо организованы – и пользуются этим, чтобы добиться явки избирателей на участки и заставить их голосовать так, как им нужно. В 2012 году белые евангельские протестанты составляли те же 20 % взрослого населения, но уже 26 % избирателей, что в два раза с лишним больше, чем избирателей-атеистов[1300]. Граждане, не относящие себя ни к одной из конфессий, в три раза чаще высказывали симпатии Клинтон, чем Трампу, но 8 ноября 2016 года они остались дома, а евангельские христиане выстроились в очереди к избирательным урнам. Та же закономерность стоит и за успехом популистских движений в Европе. Комментаторы склонны путать электоральное влияние с возвратом к религиозности, и эта иллюзия дает второе после рождаемости объяснение тому, что секуляризация протекает так незаметно.

Почему же мир теряет веру? Причин тут несколько[1301]. Коммунистические страны XX века запрещали или не поощряли религию, а теперь, когда они пошли по пути либерализации, их граждане не рвутся обратно в лоно церкви. В определенной мере это охлаждение является частью снижения доверия вообще ко всем социальным институтам после пика, пришедшегося на 1960-е годы[1302]. Всемирное движение к эмансипационным ценностям (глава 15), таким как права женщин, репродуктивная свобода и терпимость к гомосексуальности, придало разочарованию в религии дополнительный импульс[1303]. К тому же, когда люди ощущают себя в безопасности благодаря изобилию, медицинской помощи и социальному обеспечению, они больше не умоляют Бога спасти их от гибели: при прочих равных страны с надежными механизмами социальной защиты менее религиозны[1304]. Но самая очевидная причина – сам разум: интеллектуальное любопытство и научная грамотность избавляют от веры в чудеса. В качестве причины, побудившей их оставить религию, американцы чаще всего указывают «отсутствие веры в учение церкви»[1305]. Мы уже знаем, что жители лучше образованных стран менее набожны; кроме того, росту атеизма повсеместно содействует эффект Флинна: становясь умнее, страны отворачиваются от Бога[1306].

Какими бы ни были причины секуляризации, ее история и география опровергают опасения, что без религии общества обречены на аномию, нигилизм и «полное затмение всех ценностей»[1307]. Секуляризация шагает рука об руку с историческим прогрессом, описанным во второй части этой книги. Такие нерелигиозные общества, как Канада, Дания и Новая Зеландия, занимают верхние строчки в рейтингах самых лучших для жизни мест за всю историю нашего вида (с высоким уровнем всех доступных измерению прелестей жизни), а многие из самых религиозных обществ представляют собой настоящий ад на земле[1308]. Американская исключительность поучительна: США религиознее других западных стран и при этом отстают от них в уровне счастья и благополучия, превосходя по показателям убийств, тюремных заключений, абортов, венерических заболеваний, детской смертности, ожирения, отсталости образовательной системы и преждевременной смертности[1309]. Та же закономерность наблюдается и среди пятидесяти штатов: чем штат религиознее, тем хуже живут его граждане[1310]. Причинно-следственные связи, скорее всего, действуют тут в обоих направлениях. Но очень похоже на то, что в демократических странах секуляризм ведет к гуманизму, отбивая у людей охоту молиться, следовать церковному учению и подчиняться духовенству, но подталкивая их к практическим мерам, которые идут на пользу им самим и их согражданам.

~

Сколько бы бед ни творила религиозная мораль на Западе, ее влияние на современный ислам вызывает еще больше беспокойства. Ни одно обсуждение прогресса на нашей планете не может обойтись без упоминания исламского мира, который по ряду объективных причин как будто бойкотирует прогресс, доступный всем прочим. Страны, населенные преимущественно мусульманами, значительно отстают по показателям здоровья, образования, свободы, счастья и демократии, даже если не отличаются по уровню материального благополучия[1311]. Все войны, бушевавшие в 2016 году, велись в мусульманских странах или при участии исламистских группировок; эти же группировки несут ответственность за большинство террористических атак того года[1312]. Как мы знаем из главы 15, такие эмансипационные ценности, как гендерное равенство, личная независимость и политическая активность, распространены в исламском мире слабее, чем в любом другом регионе планеты, включая Африку к югу от Сахары. Мусульманские страны часто не соблюдают права человека и применяют жестокие наказания (порку, ослепление и ампутации), причем не только за настоящие преступления, но и за гомосексуальные связи, колдовство, отступничество от веры и выражение либеральных взглядов в социальных сетях.

В какой мере это отсутствие прогресса является следствием особой религиозной морали? Безусловно, его никак нельзя приписать непосредственно исламу. Исламская цивилизация рано прошла через научную революцию и на протяжении большей части своей истории превосходила христианский Запад по уровню веротерпимости, космополитизма и миролюбия[1313]. Ряд жестоких обычаев, существующих сейчас в мусульманских странах, таких как женское обрезание или «убийства чести» недостаточно добродетельных сестер и дочерей, на самом деле пережиток древних африканских или западноазиатских племенных традиций, хотя их сторонники безосновательно ссылаются на законы ислама. Некоторые из проблем, преследующих мусульманские общества, существуют и в других обремененных природными ресурсами государствах под управлением авторитарных лидеров. Кое-какие только углубились благодаря неуклюжему вмешательству Запада в дела Ближнего Востока, примеры тому расчленение Османской империи, поддержка антисоветских группировок моджахедов в Афганистане и вторжение в Ирак.

Однако свой вклад в сопротивление прогрессу внесли и религиозные убеждения. Начать с того, что многие из заповедей ислама, если понимать их буквально, абсолютно антигуманны. Изрядное количество сур Корана выражают ненависть к неверным, прославляют мученичество и утверждают святость вооруженного джихада. За употребление алкоголя полагается порка, прелюбодеяние и гомосексуальность караются забиванием камнями, врагов ислама ждет распятие, язычников – сексуальное рабство, а девочек можно насильно выдавать замуж с девяти лет[1314].

Конечно, некоторые отрывки из Библии – тоже не образец гуманизма. Нет смысла спорить, что хуже; важно, насколько буквально верующие понимают свои священные тексты. Как и в других авраамических религиях, в исламе есть аналоги раввинской казуистики и иезуитских диспутаций, аллегоризирующих, ограничивающих или подчищающих самые мерзкие части Писания. Есть в исламе и свои «культурные иудеи», «либеральные католики» и «христиане лишь по названию». Беда в том, что такое милосердное лицемерие куда слабее развито в современном исламском мире.

Проанализировав большие объемы данных по вероисповеданию, полученных в рамках Всемирного обзора ценностей, политологи Эми Александер и Кристиан Вельцель пришли к выводу:

Мусульмане обращают на себя внимание как конфессия с огромной долей крайне религиозных людей: 82 %. Что еще поразительней, целых 92 % всех, называющих себя мусульманами, оценивают себя на 9 или 10 баллов десятибалльной шкалы религиозности (для сравнения, так отвечают меньше половины иудеев, католиков и протестантов). Самоидентификация в качестве мусульманина, независимо от ветви ислама, кажется почти синонимом крайней религиозности[1315].

Похожие результаты получены и в ряде других исследований[1316]. Крупный опрос, проведенный Исследовательским центром Пью, свидетельствует: «в 32 из 39 обследованных стран половина или больше мусульман считают, что существует только один правильный способ понимать учение ислама», во всех странах, в которых задавался этот вопрос, от 50 % до 93 % мусульман убеждены, что «Коран нужно понимать буквально, как написано», а «подавляющая их доля хочет, чтобы исламский закон (шариат) был официальным законодательством их страны»[1317].

Корреляция еще не причинность, но, если сопоставить то, что исламская доктрина во многом антигуманна, с тем, что множество мусульман убеждены в ее непогрешимости, и добавить тот факт, что мусульмане, поддерживающие нелиберальные меры и совершающие жестокие поступки, говорят, что поступают так, следуя своему вероучению, будет натяжкой утверждать, что эти бесчеловечные практики не имеют ничего общего с религиозностью и что реальная их причина – нефть, колониализм, исламофобия, ориентализм или сионизм. Для тех, кого можно убедить лишь цифрами, существуют общемировые исследования ценностей, сводящие воедино все переменные, которые любят измерять социологи (включая доход, образование и зависимость от нефтедолларов). В таких массивах данных ислам сам по себе позволяет предсказывать более высокий уровень патриархальных и прочих нелиберальных ценностей, причем касается это как отдельных людей, так и целых стран[1318]. В немусульманских обществах еще одним таким прогностическим фактором может служить регулярное посещение мечети (в мусульманских обществах эти ценности настолько вездесущи, что посещение мечети большой роли не играет)[1319].

Все эти тревожные закономерности когда-то касались и христианского мира, но начиная с эпохи Просвещения Запад запустил процесс (продолжающийся и поныне) отделения церкви от государства, создания светского гражданского общества и перевода своих институтов на базис универсальной гуманистической этики. В большинстве мусульманских стран этот процесс пока едва начался. Историки и социологи (многие из которых сами мусульмане) продемонстрировали, как господство религии над государственными институтами и гражданским обществом тормозит экономическое, политическое и социальное развитие мусульманских стран[1320].

Ухудшает ситуацию и реакционная идеология, завладевшая умами благодаря трудам египетского автора Сейида Кутба (1906–1966), члена организации «Братья-мусульмане» и идейного вдохновителя «Аль-Каиды» и других исламистских движений[1321]. Его идеология обращается к славному прошлому – ко временам Пророка, первых халифов и классической арабской цивилизации – и оплакивает последующие века унижений, которые ислам претерпел от крестоносцев, кочевников, европейских колонизаторов, а теперь еще и от вероломных светских реформаторов. Все эти несчастья – горький итог отступления от строгих традиций; искупление возможно только через восстановление истинно мусульманского государства, живущего по законам шариата и очищенного от всякого немусульманского влияния.

Хотя вклад религиозной морали в проблемы мусульманского мира отрицать невозможно, некоторые из западных интеллектуалов, которые пришли бы в ужас, если бы репрессии, мизогиния, гомофобия и политическое насилие, характерные для мусульманского мира, обнаружились бы в их собственных обществах, пусть даже и разбавленные в сотню раз, почему-то бросаются на защиту этих явлений, когда они практикуются во имя ислама[1322]. Наверняка отчасти ими движет похвальное желание бороться с предубеждениями против мусульман. Отчасти – стремление дискредитировать опасную идею (и, возможно, самосбывающееся пророчество), будто бы мир втянут в столкновение цивилизаций. В какой-то мере такая апологетика еще и продолжение давней исторической традиции, в соответствии с которой западные интеллектуалы проклинают свое собственное общество и романтизируют его врагов (синдром, к которому мы вскоре вернемся). Но не в последнюю очередь это проявление характерной для теистов, веристов и интеллектуалов «второй культуры» глубокой симпатии к религии как таковой и их нежелания решительно встать на сторону просвещенного гуманизма.

Отказ игнорировать антигуманные черты современного ислама ни в коей мере не исламофобия и не провоцирование столкновения цивилизаций. Подавляющее большинство жертв исламского насилия и репрессий – сами мусульмане. Ислам – это не раса. Активистка и бывшая мусульманка Сара Хайдер четко сформулировала: «Религии – это идеи. У них нет прав»[1323]. Критика идей ислама – не большая ксенофобия, чем критика неолиберализма или платформы Республиканской партии.

Дождется ли мусульманский мир своего Просвещения? Возможны ли там Реформация, либеральный ислам, гуманный ислам, исламский экуменизм, отделение мечети от государства? Многие веролюбивые интеллектуалы, оправдывающие нетерпимость и ограниченность ислама, одновременно считают, что нет никаких оснований ожидать от мусульман такого прогресса. Пусть Запад в свое удовольствие пользуется миром, процветанием, образованием, счастьем и прочими благами просвещенного общества; мусульмане, мол, никогда не примут такого бессодержательного гедонизма и потому, понятное дело, будут вечно цепляться за средневековые верования и обычаи.

Но история ислама и зарождающиеся внутри него новые движения не дают оснований для такого снисходительного подхода. Классическая арабская цивилизация, как я уже упоминал, была мировым центром науки и светской философии[1324]. Амартия Сен подробно описал, как в XVI веке император моголов Акбар I установил в подвластной ему Индии мультиконфессиональный, либеральный общественный порядок (не исключая из него атеистов и агностиков) – и это во времена, когда в Европе свирепствовала инквизиция, а Джордано Бруно сожгли за ересь[1325]. Сегодня силы современности действуют во многих уголках исламского мира. Тунис, Бангладеш, Малайзия и Индонезия сделали решительные шаги к либеральной демократии (глава 14). Во многих исламских странах улучшается отношение к женщинам и меньшинствам (глава 15) – медленно, но особенно заметно среди самих женщин, молодежи и образованных слоев[1326]. Эмансипационные процессы, которые освободили Запад, – среди них развитие коммуникаций, образование, мобильность и наделение правами женщин – не обходят стороной исламский мир, и поэтому можно надеяться, что эскалатор смены поколений оставит позади едва карабкающихся в том же направлении пешеходов[1327].

Наконец, не будем забывать, насколько важны идеи. Целая плеяда исламских интеллектуалов, писателей и активистов писала о необходимости гуманистической революции в исламе. Среди них Суад Аднан (сооснователь Арабского центра научных исследований и гуманитарных наук в Марокко), Мустафа Акьёль (автор книги «Ислам без крайностей»), Фейсал Саид аль-Мутар (основатель Всемирного светского гуманистического движения), Сара Хайдер (сооснователь организации «Бывшие мусульмане Северной Америки»), Шади Хамид (автор книги «Исламская исключительность»), Первез Худбхой (автор книги «Ислам и наука: религиозная доктрина и битва за рациональность»), Лейла Хусейн (основательница организации «Дочери Евы», выступающей против женского обрезания), Гулалай Исмаил (основательница пакистанского движения «Девушки начеку»), Шираз Махер (автор книги «Салафитский джихадизм», которого я цитировал во вступлении к первой части), Омар Махмуд (американский колумнист), Иршад Манджи (автор книги «Проблема с исламом»), Марьям Намази (спикер организации «Один закон для всех»), Амир Ахмад Наср (автор книги «Мой исл@м»), Таслима Насрин (автор книги «История девочки»), Асра Номани (автор книги «Одиночество в Мекке»), Мааджид Наваз (написавший в соавторстве с Сэмом Харрисом книгу «Ислам и будущее толерантности»), Рахил Раза (автор книги «Их джихад – не мой джихад»), Али Ризви (автор книги «Мусульманин-атеист»), Вафа Султан (автор книги «Бог, который ненавидит»), Мухаммад Сайед (президент организации «Бывшие мусульмане Северной Америки) и всем известные Салман Рушди, Айаан Хирси Али и Малала Юсуфзай.

Безусловно, новое исламское Просвещение должны возглавить мусульмане, но и немусульманам дело найдется. Всемирная сеть интеллектуальных взаимовлияний не знает границ, а учитывая престиж и силу Запада (даже среди тех, кто его ненавидит), западные идеи и ценности могут просочиться, протечь и прорваться потоком самыми неожиданными путями. (В вещах Осамы бен Ладена, например, нашли книгу Ноама Хомски[1328].) История нравственного прогресса, изложенная в таких книгах, как «Кодекс чести» (The Honor Code) философа Кваме Энтони Аппиа, наводит на мысль, что возникшая в одной культуре моральная ясность относительно реакционных обычаев другой культуры не всегда провоцирует раздосадованное сопротивление, но может пристыдить отстающих и подтолкнуть их к назревшим реформам. (Примеры из прошлого включают рабство, дуэли, бинтование ног и расовую сегрегацию; в будущем, если говорить о США, то же самое может произойти со смертной казнью и числом заключенных[1329].) Интеллектуальная культура, которая неуклонно защищает идеи Просвещения и не потворствует религии, когда та противоречит ценностям гуманизма, способна послужить ориентиром для студентов, интеллектуалов и непредубежденных людей всего мира.

~

Изложив логику гуманизма, я отметил, что она резко контрастирует с двумя другими школами мысли. Религиозную мораль мы уже рассмотрели, теперь же позвольте обратиться ко второму врагу гуманизма – идеологии, лежащей в основе возрождения авторитаризма, национализма, популизма, реакционного мышления и даже фашизма. Эта идеология, как и религиозная мораль, претендует на интеллектуальную ценность, соответствие природе человека и историческую неизбежность. Все три претензии, как мы увидим, ошибочны. Для начала давайте обратимся к истории идей.

Если вам захочется выделить единственного мыслителя, чьи идеи представляют собой полную противоположность гуманизму (и противоречат практически каждому приведенному в этой книге доводу), вы не ошибетесь, назвав имя немецкого филолога Фридриха Ницше (1844–1900)[1330]. Выше в этой главе я переживал, как гуманистической морали поступать с бездушным, эгоистичным социопатом-мегаломаньяком. Ницше же доказывал, что быть бездушным, эгоистичным социопатом-мегаломаньяком – это хорошо. Не для всех, конечно, хорошо, но это и неважно: жизни человеческой массы («неудачников», «шумных карликов», «земляных блох») не считаются. Что важно, так это когда сверхчеловек (буквально Übermensch) выходит за рамки добра и зла, проявляет волю к власти и обретает славу героя. Только через этот героизм наш вид может реализовать свой потенциал и подняться на высший уровень бытия. Однако такое величие заключается не в победе над болезнями, искоренении голода или установлении мира, но в создании шедевров искусства и военных завоеваниях. Западная цивилизация неуклонно катится под гору с золотого века древних греков, воинов-арийцев, викингов в рогатых шлемах и других отважных мужчин. Особенно ее испортили христианская «мораль рабов», поклонение разуму, характерное для Просвещения, и либеральные движения XIX века, ратующие за социальные реформы и всеобщее процветание. Такая женоподобная сентиментальность привела лишь к упадку и вырождению. Узревшие истину должны «философствовать молотом» и столкнуть современную цивилизацию в пропасть, вызвав искупительный катаклизм, с которого начнется новый мировой порядок. Если вы думаете, что я сейчас дискутирую с соломенным сверхчеловеком, вот лишь несколько цитат:

Меня приводят в ужас… банальности типа «что дозволено одному, то можно и другому; чего ты сам не желаешь и т. п., того не причиняй и другим». Здесь исходная посылка неблагородна в самом первичном смысле: предполагается эквивалентность действий – моих и твоих[1331].

Я не ставлю существованию человека в упрек его злого и причиняющего боль характера, а питаю надежду, что он когда-нибудь станет еще более злым и будет причинять еще больше боли[1332].

Мужчина должен быть воспитан для войны, а женщина – для отдохновения воина; все остальное – глупость… Ты идешь к женщинам? Не забудь плетку![1333]

Необходимо объявление войны высших людей – массе!.. Надобно учение, достаточно сильное, чтобы действовать как средство отбора: укрепляя крепких, расслабляя, парализуя, ломая тех, кто утомлен жизнью. Уничтожение тартюфства, именуемого «моралью». … Уничтожение опустившихся рас… Господство над всей Землей как средство зачинания нового типа[1334].

Та новая партия жизни, которая возьмет в свои руки величайшую из всех задач, более высокое воспитание человечества, и в том числе беспощадное уничтожение всего вырождающегося и паразитического, сделает возможным на земле преизбыток жизни, из которого должно снова вырасти дионисическое состояние[1335][1336].

Кажется, что этот человеконенавистнический бред может нести только трудный подросток, переслушавший хеви-метала, или какой-нибудь картонный кинозлодей вроде доктора Зло из фильмов про Остина Пауэрса. Но Ницше – один из самых влиятельных мыслителей XX и даже XXI века.

Прежде всего, Ницше внес заметный вклад в становление романтического милитаризма, который привел к Первой мировой войне, и фашизма, который спровоцировал Вторую. Хотя сам Ницше не был ни немецким националистом, ни антисемитом, впечатление, что эти цитаты – квинтэссенция нацистской философии, не совпадение: Ницше посмертно стал придворным философом нацизма. (Вступив в должность канцлера, Гитлер в том же году совершил паломничество в архив Ницше, которым руководила Элизабет Фёрстер-Ницше, сестра и литературная душеприказчица Фридриха, всячески поощрявшая этот союз.) Связь Ницше с итальянским фашизмом еще более непосредственная. Бенито Муссолини в 1921 году писал: «В тот момент, когда релятивизм породнился с Ницше и его “Волей к власти”, родился итальянский фашизм – по сей день великолепнейшее воплощение личной и национальной воли к власти»[1337]. Связь с большевизмом и сталинизмом – от сверхчеловека к новому советскому человеку – менее известна, но исчерпывающе описана историком Бернис Глатцер-Розенталь[1338]. Точки соприкосновения между идеями Ницше и беспримерно смертоносными течениями XX века вполне очевидны: прославление насилия и силы, горячее желание уничтожить институты либеральной демократии, отвращение к большей части человечества, бессердечное равнодушие к жизням людей.

Если вы думаете, что этого моря крови было достаточно, чтобы дискредитировать идеи Ницше среди интеллектуалов и деятелей искусства, вы ошибаетесь. В это трудно поверить, но Ницше и сейчас обожаем многими. Nietzsche is pietzsche («Ницше – выцше») – гласят граффити на университетских общежитиях и надписи на футболках. И дело не в том, что его труды как-то особенно убедительны. Бертран Рассел писал в «Истории западной философии»:

Учение Ницше может быть выражено более просто и честно в одном предложении: «Я желал бы жить в Афинах при Перикле или во Флоренции при Медичи»[1339].

Его идеи не проходят первой проверки на моральную непротиворечивость, а именно теста на обобщаемость: их невозможно распространить ни на кого, кроме личности, которая их высказывает. Если бы я мог отправиться в прошлое, я бы ему сказал:

Я супермен: жесткий, холодный, ужасный, без чувств и без совести. Я воспользуюсь твоим советом и обрету славу героя, уничтожив парочку шумных карликов. И начну я с тебя, недомерок. А потом займусь твоей сестренкой-нацисткой. Ну, или приведи мне хоть одну разумную причину этого не делать.

Но если идеи Ницше отвратительны и противоречивы, почему у него столько почитателей? Я, наверное, могу понять, почему этика, согласно которой художники (и воины) имеют особое право на жизнь, так притягивает людей искусства. Примеры: Уистен Хью Оден, Альбер Камю, Андре Жид, Дэвид Герберт Лоуренс, Джек Лондон, Томас Манн, Юкио Мисима, Юджин О’Нил, Уильям Батлер Йейтс, Уиндем Льюис и (с некоторыми оговорками) Джордж Бернард Шоу, автор пьесы «Человек и сверхчеловек». (А вот Пелам Гренвилл Вудхаус, напротив, придумал любящего Спинозу Дживса, предостерегавшего Берти Вустера: «Вам не понравится Ницше, сэр. Это нездоровое чтение»[1340].) Ницшеанские ценности импонируют и пишущей интеллигенции «второй культуры» (вспомните, как Фрэнк Ливис высмеивал озабоченность Чарльза Перси Сноу всеобщей бедностью и болезнями на том основании, что «великая литература» – это то, «зачем живет человек»), и социальным критикам, которым нравится хихикать над «болванами» (как называл обычных людей Генри Луис Менкен, «американский Ницше»). Хотя позднее Айн Рэнд и пыталась это отрицать, характерные для нее прославление эгоизма, обожествление героя-капиталиста и презрение к идее всеобщего благополучия – это ницшеанство чистой воды[1341].

Как ясно дал понять Муссолини, Ницше вдохновлял релятивистов по всему миру. Презирая преданность ученых и мыслителей Просвещения поискам истины, Ницше утверждал, что «фактов не существует, есть только интерпретации» и что «истина есть тот род заблуждения, без которого некоторый определенный род живых существ не мог бы жить»[1342]. (Конечно, такая логика не позволяет ему объяснить, почему мы должны верить этим его утверждениям.) По этой и другим причинам Ницше оказал решающее влияние на Мартина Хайдеггера, Жан-Поля Сартра, Жака Деррида и Мишеля Фуко, став крестным отцом всех враждебных науке и объективности интеллектуальных движений XX века, включая экзистенциализм, критическую теорию, постструктурализм, деконструктивизм и постмодернизм.

Ницше, надо отдать ему должное, был одаренным стилистом, и его поклонников среди интеллектуалов и людей искусства можно простить, если они подпадали под обаяние его литературного слога, но относились с иронией к его мировоззрению, которое сами не разделяли. К сожалению, это мировоззрение отлично подошло слишком многим из них. Удивительно много выдающихся деятелей XX века восторгались тоталитарными диктаторами, страдая недугом, который историк Марк Лилла назвал тиранофилией[1343]. Некоторые из тиранофилов были марксистами, придерживающимися проверенного временем принципа «Он, может, и сукин сын, зато наш сукин сын». Но многие из них были ницшеанцами. Среди самых известных – Мартин Хайдеггер и философ-правовед Карл Шмитт, горячие приспешники нацизма и Гитлера. Вообще говоря, никто из диктаторов XX века не испытывал недостатка в сторонниках в среде творческой и научной интеллигенции, в том числе Муссолини (Эзра Паунд, Шоу, Йейтс, Льюис), Ленин (Шоу, Герберт Уэллс), Сталин (Шоу, Сартр, Беатрис и Сидни Вебб, Бертольд Брехт, Уильям Дюбуа, Пабло Пикассо, Лилиан Хеллман), Мао Цзэдун (Сартр, Фуко, Дюбуа, Луи Альтюссер, Ален Бадью), аятолла Хомейни (Мишель Фуко) и Фидель Кастро (Сартр, Грэм Грин, Гюнтер Грасс, Норман Мейлер, Гарольд Пинтер и, как уже было упомянуто в главе 20, Сьюзен Зонтаг). В разные периоды западные интеллектуалы пели дифирамбы Хо Ши Мину, Муаммару Каддафи, Саддаму Хусейну, Ким Ир Сену, Пол Поту, Джулиусу Ньерере, Слободану Милошевичу и Уго Чавесу.

Почему же именно интеллектуалы и люди искусства так лебезили перед кровавыми диктаторами? Казалось бы, как раз интеллектуалы должны разбираться в мотивах властителей, а люди искусства – расширять круг человеческого сопереживания. (К счастью, многие из них именно так и поступали.) Экономист Томас Соуэлл и социолог Пол Холландер предложили в качестве одного из объяснений профессиональный нарциссизм. И интеллектуалы, и люди искусства порой чувствуют, что либеральные демократии, позволяющие гражданам преследовать собственные интересы с помощью механизмов рынка и гражданского общества, их недооценивают. Диктаторы же насаждают идеи сверху вниз, отводя интеллектуалам то место, которого они, по их собственному мнению, достойны. Но тиранофилию питает еще и ницшеанское презрение к обычному человеку, который, как назло, предпочитает китч высокой культуре, а также преклонение перед сверхчеловеком, который отказывается от сомнительных компромиссов демократии, героически реализуя свое видение идеального общества.

~

Хотя романтический героизм Ницше прославляет отдельно взятого сверхчеловека, а не какой-то коллектив, достаточно лишь шага, чтобы истолковать его «отдельный более сильный человеческий экземпляр» как народ, расу или нацию. С этой подменой идеи Ницше были заимствованы нацизмом, фашизмом и прочими видами романтического национализма, а теперь играют важнейшую роль в политической драме, разворачивающейся уже в наши дни.

Первое время я считал трампизм чистым психоаналитическим Оно, поднявшимся из темных глубин психики чудовищем трайбализма и авторитаризма. Но безумцы, стоящие у власти, извлекают свои сумасбродные идеи из творений какого-нибудь академического писаки, сочинявшего несколько лет назад, и фраза «интеллектуальные корни трампизма» – отнюдь не оксюморон. На выборах 2016 года Трампа поддержала группа «Гуманитарии и писатели за Америку», сто тридцать шесть членов которой опубликовали манифест под названием «Декларация единства»[1344]. Некоторые из них связаны с Клермонтским институтом – аналитическим центром, который считается «академической колыбелью трампизма»[1345]. Трамп прислушивается к двум своим советникам, Стивену Бэннону и Майклу Энтону, которые слывут популярными авторами, но считают себя серьезными интеллектуалами. Любой, кто хочет продвинуться в понимании авторитарного популизма дальше знаний об отдельных его представителях, должен изучить две идеологии, которые за ним стоят. Обе они кардинально противоположны просвещенному гуманизму, и каждая по-своему испытала влияние Ницше[1346]. Одна – фашистская, другая – реакционная (не в том смысле, какой в это слово вкладывают левые: «любой, кто консервативнее меня», – но в первоначальном, формальном значении).

Фашизм (от итальянского слова fascio, «объединение» или «связка») вырос из характерной для романтизма посылки, будто отдельная личность – это миф, а человек неотделим от своей культуры, крови и родины[1347]. Сейчас идеологи раннего фашизма, в том числе Юлиус Эвола (1898–1974) и Шарль Моррас (1868–1952), заново прочитаны неонацистскими партиями в Европе, а также Бэнноном и движением альтернативных правых в США, причем все они неизменно признают влияние Ницше[1348]. Нынешнюю облегченную версию фашизма, принимающую форму авторитарного популизма и романтического национализма, иногда обосновывают очень неточным эволюционно-психологическим рассуждением, согласно которому единицей естественного отбора является группа, эволюция обусловлена выживанием наиболее приспособленной группы в конкурентной борьбе с другими, а люди отобраны по признаку умения жертвовать своими интересами ради превосходства своей группы. (Это в корне противоречит настоящей эволюционной психологии, в которой единицей отбора является ген[1349].) Отсюда следует, что никому не дано быть космополитом, гражданином мира: быть человеком – значит быть представителем конкретного народа. Мультикультурное, мультиэтническое общество неустойчиво, потому что люди в нем разобщены и лишены корней, а культура такого общества неизбежно сводится к наименьшему общему знаменателю. Подчинить свои интересы международному законодательству – значит для нации отречься от присущего ей от рождения права на величие и позволить одурачить себя в планетарной борьбе всех против всех. А так как нация представляет собой органическое целое, ее величие может воплотиться в величии ее лидера, который представляет интересы народа напрямую, не стесненный никакими государственными институтами.

Вторая, реакционная, идеология – это теоконсерватизм[1350]. Вопреки шутливому названию (придуманному отступником Дэймоном Линкером, обыгравшим термин «неоконсерватизм»), в 1960-х годах первыми теоконсерваторами стали радикалы, которые, сохранив революционный задор, перешли с крайне левого на крайне правый фланг. Теоконсерваторы призывают к полной ревизии идеалов Просвещения, лежащих в основе американского политического строя. Признание права на жизнь, свободу и стремление к счастью, а также обязанность правительства обеспечивать эти права слишком теплохладны, считают они, для жизнеспособного в моральном отношении общества. Этот убогий подход, по их мнению, ведет лишь к социальному отчуждению, гедонизму и необузданной безнравственности – к внебрачным детям, порнографии, деградации школ, зависимости от социальных пособий и абортам. Общество должно стремиться к большему, чем этот чахлый индивидуализм, и отстаивать соответствие более жестким моральным стандартам, установленным каким-то внешним по отношению к нам авторитетом. Очевидный источник таких стандартов – традиционное христианство.

Теоконсерваторы считают, что эрозия авторитета церкви в эпоху Просвещения лишила западную цивилизацию прочной нравственной основы, а дальнейшая либерализация 1960-х годов подтолкнула ее к краю пропасти. В годы президентства Билла Клинтона западная цивилизация могла сорваться в бездну в любой момент; нет, это относится к администрации Обамы; нет, но это точно случилось бы при Хиллари Клинтон. (Вот почему Энтон опубликовал свое истерическое эссе «Выборы на борту рейса 93», упомянутое в главе 20. В нем он сравнил страну с захваченным 11 сентября 2001 года самолетом и призвал избирателей: ««Штурмуйте кабину пилотов или нам конец»!»)[1351] Как бы ни смущали теоконсерваторов вульгарность и антидемократические ухватки того, кому они в 2016 году доверили свое знамя, этот дискомфорт перевесила надежда, что он один способен провести радикальные реформы, в которых нуждается Америка, и предотвратить катастрофу.

Марк Лилла точно подметил парадоксальность теоконсерватизма. Теоконсерваторов бесит радикальный исламизм (который, как они считают, вскоре развяжет Третью мировую войну), но сами они придерживаются столь же реакционного образа мысли и так же опасаются современности и прогресса[1352]. И те и другие верят, что некогда в прошлом существовало счастливое, должным образом управляемое государство, где добрый народ знал свое место. Но потом враждебные светские силы разрушили эту гармонию, что привело к упадку и вырождению. Только героический авангард, хранящий память о прошлом, способен возродить общество и вернуть его в золотой век.

~

На случай, если вы утратили нить, которая связывает эту интеллектуальную историю с нынешними событиями, напомню, что в 2017 году Трамп решил выйти из Парижского соглашения по климату под давлением Бэннона, который убедил его, что сотрудничать с другими странами – значит выбросить белый флаг в международной борьбе за величие[1353]. (Враждебность Трампа к иммиграции и международной торговле имеет те же корни.) Когда ставки в игре настолько высоки, полезно время от времени напоминать себе, почему идеи нео-тео-реакционно-популистского национализма интеллектуально несостоятельны. Мы уже обсудили, что искать опору морали в институтах, на совести которых крестовые походы, инквизиция, охота на ведьм и европейские религиозные войны, по меньшей мере абсурдно. Идея, что мировой порядок должен складываться из этнически гомогенных и враждебных друг другу национальных государств, настолько же нелепа.

Во-первых, утверждение, согласно которому люди испытывают внутреннюю потребность идентифицироваться с национальным государством (а следовательно, космополитизм противоречит природе человека), – это пример плохой эволюционной психологии. Здесь, так же как и в утверждении о предполагаемой внутренней потребности исповедовать какую-либо религию, восприимчивость принимается за необходимость. Несомненно, люди ощущают солидарность со своей группой, но, с каким бы интуитивным представлением о «группе» мы ни рождались на свет, такая группа не может быть национальным государством, которое оформилось лишь после Вестфальского мира 1648 года. (Не может она быть и расой, потому что нашим эволюционным предкам редко выпадал шанс встретить человека другой расы.) В реальности когнитивная категория группы, племени или союза абстрактна и многомерна[1354]. Люди ощущают свою принадлежность ко множеству пересекающихся групп: семья, город детства, страна рождения, страна проживания, конфессия, этнос, университет, студенческое братство или сестричество, политическая партия, предприятие, спортивная команда, даже марка фотоаппарата. (Если вы хотите увидеть по-настоящему яростный трайбализм, найдите на форуме фотографов дискуссию «Nikon или Canon».)

Да, политтехнологи умеют развернуть мифологию и иконографию, которые побуждают людей определять свою идентичность на основе религии, гражданства или этнической принадлежности. Ловко комбинируя убеждение и принуждение, они даже могут превратить своих сограждан в пушечное мясо[1355]. Но это еще не значит, что людьми движет национализм. Ничто в природе человека не мешает ему быть гордым французом, европейцем и гражданином мира одновременно[1356].

Заявление, что этническое единообразие – залог здоровой культуры, в высшей степени ошибочно. Мы неспроста говорим о незамысловатых явлениях и представлениях как о провинциальных, местечковых и ограниченных, а об утонченных и передовых – как о столичных и космополитичных. Не бывает гениев, способных выдумать все важное в одиночку. Гениальные личности и культуры аккумулируют и присваивают «золотые коллекции» идей. Динамично развивающиеся культуры, как широкие реки, вбирают в себя ручейки людей и инноваций, стекающиеся к ним отовсюду. Именно поэтому колыбелью первых цивилизаций стала Евразия, а не Австралия, Африка или Америка – об этом писали Соуэлл в своей трилогии «Культура» (Culture) и Джаред Даймонд в книге «Ружья, микробы и сталь» (Guns, Germs, and Steel)[1357]. Это объясняет, почему очагами культуры всегда были торговые города, расположенные на перекрестках крупных сухопутных и водных путей[1358]. И это объясняет, почему люди всегда странствовали, переезжая туда, где жизнь сулила им большее. У деревьев есть корни, а у людей – ноги.

И наконец, давайте не забывать, почему вообще возникли международные институты и осознание Земли как общего дома. С 1803 до 1945 года мир хлебнул международного порядка, построенного на идее национальных государств, в героических битвах выясняющих, кто тут самый великий. Ни к чему хорошему это не привело. Со стороны реакционных правых особенно глупо в истерическом тоне запугивать нас «войной», якобы ведущейся исламом против Запада (с сотнями жертв), и при этом убеждать вернуться к прежнему международному порядку, когда Запад постоянно вел войны сам с собой (жертвами которых стали десятки миллионов). После 1945 года мировые лидеры сказали: «Давайте больше так не делать» – и принялись снижать накал национализма, сделав выбор в пользу всеобщих прав человека, международного законодательства и транснациональных институтов. Результатом, как мы видели в главе 11, стали семьдесят лет мира и процветания в Европе, а также, во все большей степени, в мире в целом.

Что же до причитаний журналистов, будто Просвещение – лишь «краткая интерлюдия», такая эпитафия скорее будет начертана на могиле неофашизма, неореакционизма и отката в прошлое, случившегося в начале XXI столетия. Результаты последних европейских выборов и самоубийственные промахи администрации Трампа в 2017 году показывают, что мир достиг пика популизма, а как мы видели в главе 20, с точки зрения демографии популизм движется в никуда. Вопреки громким заголовкам, данные свидетельствуют, что демократия (глава 20) и либеральные ценности (глава 15) поднимаются по длинному эскалатору, который вряд ли в одночасье развернется в обратном направлении. Невозможно долго закрывать глаза на преимущества космополитизма и международного сотрудничества в мире, в котором уже не остановить миграцию людей и идей.

~

Хотя моральное и интеллектуальное обоснование гуманизма, по моему мнению, неопровержимо, встает вопрос, способен ли он соперничать с религией, национализмом и романтическим героизмом в борьбе за сердца людей. Не случится ли так, что Просвещение проиграет, потому что не научилось говорить с людьми на языке их базовых потребностей? Может, гуманистам стоит начать организовывать специальные молебны, во время которых проповедники станут стучать «Этикой» Спинозы по кафедре, а прихожане будут впадать в экстаз, закатывать глаза и бормотать на эсперанто? Может, им нужно устраивать массовые митинги, где молодые люди в ярких рубашках будут салютовать гигантским портретам Джона Стюарта Милля? Я так не думаю; вспомните, что восприимчивость не равна потребности. Граждане Дании, Новой Зеландии и других счастливых мест прекрасно живут и без таких эмоциональных пароксизмов. Блага космополитической светской демократии очевидны с первого взгляда.

Тем не менее притягательность регрессивных идей никуда не денется, и разум, наука, гуманизм и прогресс всегда будут нуждаться в защите. Отказываясь признавать так непросто давшийся нам прогресс, мы можем уверовать, что образцовый порядок и всеобщее процветание являются естественным положением вещей, а любая проблема – это преступление, требующее найти виноватых, сломать общественные институты и облечь властью лидера, который вернет стране ее истинное величие. Я постарался как можно убедительнее выступить в защиту прогресса и идеалов, сделавших его возможным, и указать журналистам, интеллектуалам и другим думающим людям (включая читателей этой книги), каким образом они могут перестать вносить свою лепту в повальное пренебрежение дарами Просвещения.

Помните математику: единичный случай еще не тенденция. Помните историю: если что-то плохо сегодня, это еще не значит, что вчера было лучше. Помните философию: невозможно разумно обосновать, что разума не существует, и нельзя утверждать, что нечто истинно или хорошо, потому что Господь так сказал. И не забывайте о психологии: то, что мы знаем, не всегда правильно, особенно если это знают все вокруг нас.

Смотрите на вещи шире. Не всякая проблема – кризис, катастрофа, эпидемия или экзистенциальная угроза, и не каждая перемена – конец того, или смерть этого, или закат пост-какой-то-там эры. Не путайте пессимизм с глубокомыслием: проблемы неизбежны, но они разрешимы, и видеть в любом откате симптом социального недуга – дешевая уловка с целью набрать авторитета. И наконец, к черту Ницше! Его идеи могут казаться модными, самобытными, притягательно порочными в сравнении с сентиментальным, стариковским, скучным гуманизмом. Но что смешного в мире, любви и понимании?

Настаивать, что Просвещение продолжается, – значит не только развенчивать заблуждения и информировать о реальном положении вещей. Этот сюжет может волновать душу, я и надеюсь, что те, кто более моего одарен художественным вкусом и риторическим мастерством, смогут изложить его лучше и донести до большего числа людей. Хроника человеческого прогресса – это по-настоящему героический эпос. Это славная, воодушевляющая и даже, не побоюсь этого слова, возвышенная история. Перескажу ее вкратце.

Мы рождаемся на свет в равнодушной Вселенной, где вероятность возникновения условий, благоприятных для нашего существования, минимальна, а опасность встретить свой конец – неотступна. Нас сформировала безжалостная конкуренция. Мы сделаны из кривой тесины, подвержены иллюзиям, эгоистичны, а порой еще и потрясающе глупы.

К счастью, природа человека имеет особенности, открывающие ему путь к своего рода искуплению. Мы наделены способностью рекурсивно комбинировать идеи, размышлять о самом мышлении. У нас есть языковой инстинкт, позволяющий нам делиться друг с другом плодами опыта и изобретательности. Нас делает глубже наша способность сопереживать – жалеть, сострадать, проявлять милосердие, ставить себя на место другого.

Пользуясь этими дарованиями, мы сумели развить и усилить их. Письмо, книгопечатание и электронные коммуникации раздвинули рамки языка. История, журналистика и литература расширили наш круг сопереживания. Нашу слабую способность к рациональному мышлению умножили нормы и институты разума: интеллектуальное любопытство, открытость дискуссий, скептицизм по отношению к авторитетам и догмам, обязанность доказывать свои идеи, поверяя их реальностью.

По мере того как эта спираль рекурсивных усовершенствований раскручивается все сильнее, мы шаг за шагом тесним силы, готовые стереть нас в порошок, – не в последнюю очередь силы, гнездящиеся в мрачных уголках нашей собственной природы. Мы проникаем в глубины мироздания, включая наше тело и разум. Мы живем дольше, страдаем меньше, знаем больше, становимся умнее, копим приятные переживания и множим мелкие удовольствия. Нас все реже убивают, мучают, порабощают, подавляют и эксплуатируют. К оазисам мира и процветания присоединяются все новые территории, и однажды они покроют собой весь земной шар. Конечно, над человечеством по-прежнему нависает немало несчастий и опасностей. Но уже высказаны идеи, которые помогут сократить их число, а впереди нас ждет бесконечное множество других спасительных озарений.

Мы никогда не будем жить в идеальном мире, и даже стремиться к нему опасно. Но нет предела улучшениям, которых мы можем добиться, продолжив применять знания во имя процветания человечества.

Эта героическая история – не какой-то там миф. Мифы – выдумка, а эта история правдива; она правдива в соответствии со всеми имеющимися у нас на данный момент знаниями, а значит, это единственная правда, которая нам доступна. Мы верим в нее, потому что у нас есть на то разумные причины. Овладев новыми знаниями, мы сможем определить, что тут по-прежнему истинно, а что оказалось ложью – ведь ею может быть или со временем стать все что угодно.

Наконец, эта история – не достояние какой-то отдельной группы. Она принадлежит всему человечеству – каждому мыслящему созданию, наделенному разумом и стремлением продлить свое существование. Ведь все, что для нее нужно, – это убеждение, что жизнь лучше смерти, здоровье лучше болезни, изобилие лучше нужды, свобода лучше принуждения, счастье лучше страдания, а знание – лучше, чем предрассудки и невежество.

Библиография

Abrahms, M. 2006. Why terrorism does not work. International Security, 31, 42–78.

Abrahms, M. 2012. The political effectiveness of terrorism revisited. Comparative Political Studies, 45, 366–93.

Abrams, S. 2016. Professors moved left since 1990s, rest of country did not. Heterodox Academy. http://heterodoxacademy.org/2016/01/09/professors-moved-left-but-country-did-not/.

Abt, T., & Winship, C. 2016. What works in reducing community violence: A meta eview and field study for the Northern Triangle. Washington: US Agency for International Development.

Acemoglu, D., & Robinson, J. A. 2012. Why nations fail: The origins of power, prosperity, and poverty. New York: Crown.

Achens, C. H., & Bartels, L. M. 2016. Democracy for realists: Why elections do not produce responsive governments. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Adriaans, P. 2013. Information. In E. N. Zalta, ed., Stanford Encyclopedia of Philosophy. http://plato.stanford.edu/archives/fall2013/entries/information/.

Ægisdóttir, S., White, M. J., Spengler, P. S., Maugherman, A. S., Anderson, L. A., et al. 2006. The Meta Analysis of Clinical Judgment Project: Fifty ix years of accumulated research on clinical versus statistical prediction. The Counseling Psychologist, 34, 341–82.

Aguiar, M., & Hurst, E. 2007. Measuring trends in leisure: The allocation of time over five decades. Quarterly Journal of Economics, 122, 969–1006.

Ajdacic-Gross, V., Bopp, M., Gostynski, M., Lauber, C., Gutzwiller, F., & Rössler, W. 2006. Age – period – cohort analysis of Swiss suicide data, 1881–2000. European Archives of Psychiatry and Clinical Neuroscience, 256, 207–14.

Al-Khalili, J. 2010. Pathfinders: The golden age of Arabic science. New York: Penguin.

Alesina, A., Glaeser, E. L., & Sacerdote, B. 2001. Why doesn’t the United States have a European-style welfare state? Brookings Papers on Economic Activity, 2, 187–277.

Alexander, A. C., & Welzel, C. 2011. Islam and patriarchy: How robust is Muslim support for patriarchal values? International Review of Sociology, 21, 249–75.

Alexander, S. 2016. You are still crying wolf. Slate Star Codex, Nov. 18. http://slatestarcodex.com/2016/11/16/youarestillcryingwolf/.

Alferov, Z. I., Altman, S., & 108 other Nobel Laureates. 2016. Laureates’ letter supporting precision agriculture (GMOs). https://supportprecisionagriculture.org/nobel-laureate-gmo-letter_rjr.html.

Allen, P. G. 2011. The singularity isn’t near. Technology Review, Oct. 12.

Allen, W. 1987. Hannah and her sisters. New York: Random House.

Alrich, M. 2001. History of workplace safety in the United States, 1880–1970. In R. Whaples, ed., EH.net Encyclopedia. http://eh.net/encyclopedia/history-of-workplace-safety-in-the-united-states-1880-1970/.

Amabile, T. M. 1983. Brilliant but cruel: Perceptions of negative evaluators. Journal of Experimental Social Psychology, 19, 146–56.

American Academy of Arts and Sciences. 2015. The heart of the matter: The humanities and social sciences for a vibrant, competitive, and secure nation. Cambridge, MA: American Academy of Arts and Sciences.

American Association of University Professors. 2006. Research on human subjects: Academic freedom and the institutional review board. https://www.aaup.org/report/research-human-subjects-academic-freedom-and-institutional-review-board.

American Humanist Association. 1933/1973. Humanist Manifesto I. https://americanhumanist.org/what-is-humanism/manifesto1/.

American Humanist Association. 1973. Humanist Manifesto II. https://americanhumanist.org/what-is-humanism/manifesto2/.

American Humanist Association. 2003. Humanism and its aspirations: Humanist Manifesto III. http://americanhumanist.org/humanism/humanist/manifesto3/.

Anderson, J. R. 2007. How can the human mind occur in the physical universe? New York: Oxford University Press.

Anderson, R. L. 2017. Friedrich Nietzsche. In E. N. Zalta, ed., Stanford Encyclopedia of Philosophy. https://plato.stanford.edu/entries/nietzsche/.

Appiah, K. A. 2006. Cosmopolitanism: Ethics in a world of strangers. New York: Norton.

Appiah, K. A. 2010. The honor code: How moral revolutions happen. New York: Norton.

Ariely, D. 2010. Predictably irrational: The hidden forces that shape our decisions (rev. ed.). New York: HarperCollins.

Armitage, D., Bhabha, H., Dench, E., Hamburger, J., Hamilton, J., et al. 2013. The teaching of the arts and humanities at Harvard College: Mapping the future. https://artsandhumanities.fas.harvard.edu/files/humanities/files/mapping_the_future_31_may_2013.pdf.

Arrow, K., Jorgenson, D., Krugman, P., Nordhaus, W., & Solow, R. 1997. The economists’ statement on climate change. Redefining Progress. http://rprogress.org/publications/1997/econstatement.htm. Asafu-Adjaye, J., Blomqvist, L., Brand, S., DeFries, R., Ellis, E., et al. 2015. An Ecomodernist Manifesto. http://www.ecomodernism.org/manifesto-english/.

Asal, V., & Pate, A. 2005. The decline of ethnic political discrimination, 1950–2003. In M. G. Marshall & T. R. Gurr, eds., Peace and conflict 2005: A global survey of armed conflicts, self etermination movements, and democracy. College Park: Center for International Development and Conflict Management, University of Maryland.

Atkins, P. 2007. Four laws that drive the universe. New York: Oxford University Press.

Atkinson, A. B., Hasell, J., Morelli, S., & Roser, M. 2017. The chartbook of economic inequality. www.chartbookofeconomicinequality.com/.

Atran, S. 2002. In gods we trust: The evolutionary landscape of supernatural agency. New York: Oxford University Press.

Atran, S. 2003. Genesis of suicide terrorism. Science, 299, 1534–39.

Atran, S. 2007. Research police – how a university IRB thwarts understanding of terrorism. Institutional Review Blog. http://www.institutionalreviewblog.com/2007/05/scott-atran-research-police-how.html.

Ausubel, J. H. 1996. The liberation of the environment. Daedalus, 125, 1–18.

Ausubel, J. H. 2007. Renewable and nuclear heresies. International Journal of Nuclear Governance, Economy, and Ecology, 1, 229–43.

Ausubel, J. H. 2015. Nature rebounds. San Francisco: Long Now Foundation. http://phe.rockefeller.edu/docs/NatureRebounds.pdf.

Ausubel, J. H., & Grübler, A. 1995. Working less and living longer: Long erm trends in working time and time budgets. Technological Forecasting and Social Change, 50, 113–31.

Ausubel, J. H., & Marchetti, C. 1998. Wood’s H: C ratio. https://phe.rockefeller.edu/PDFFILES/Wood_HC_Ratio.pdf.

Ausubel, J. H., Wernick, I. K., & Waggoner, P. E. 2012. Peak farmland and the prospect for land sparing. Population and Development Review, 38, 1–28.

Autor, D. H. 2014. Skills, education, and the rise of earnings inequality among “the other 99 percent.” Science, 344, 843–51.

Aviation Safety Network. 2017. Fatal airliner (14+ passengers) hull oss accidents. https://aviation-safety.net/statistics/period/stats.php?cat=A1.

Bailey, R. 2015. The end of doom: Environmental renewal in the 21st century. New York: St. Martin’s Press.

Balmford, A. 2012. Wild hope: On the front lines of conservation success. Chicago: University of Chicago Press.

Balmford, A., & Knowlton, N. 2017. Why Earth optimism? Science, 356, 225.

Banerjee, A. V., & Duflo, E. 2011. Poor economics: A radical rethinking of the way to fight global poverty. New York: PublicAffairs.

Barber, N. 2011. A cross-national test of the uncertainty hypothesis of religious belief. Cross-cultural Research, 45, 318–33.

Bardo, A. R., Lynch, S. M., & Land, K. C. 2017. The importance of the Baby Boom cohort and the Great Recession in understanding age, period, and cohort patterns in happiness. Social Psychological and Peronality Science, 8, 341–50.

Bardon, A. (Undated.) Transcendental arguments. Internet Encyclopedia of Philosophy. http://www.iep.utm.edu/trans-ar/.

Barlow, D. H., Bullis, J. R., Comer, J. S., & Ametaj, A. A. 2013. Evidence-based psychological treatments: An update and a way forward. Annual Review of Clinical Psychology, 9, 1–27.

Baron, J. 1993. Why teach thinking? Applied Psychology, 42, 191–237.

Basu, K. 1999. Child labor: Cause, consequence, and cure, with remarks on international labor standards. Journal of Economic Literature, 37, 1083–1119.

Bauman, Z. 1989. Modernity and the Holocaust. Cambridge, UK: Polity.

Baumard, N., Hyafil, A., Morris, I., & Boyer, P. 2015. Increased affluence explains the emergence of ascetic wisdoms and moralizing religions. Current Biology, 25, 10–15.

Baumeister, R. 2015. Machines think but don’t want, and hence aren’t dangerous. Edge. https://www.edge.org/response-detail/26282.

Baumeister, R., Bratslavsky, E., Finkenauer, C., & Vohs, K. D. 2001. Bad is stronger than good. Review of General Psychology, 5, 323–70.

Baumeister, R., Vohs, K. D., Aaker, J. L., & Garbinsky, E. N. 2013. Some key differences between a happy life and a meaningful life. Journal of Positive Psychology, 8, 505–16.

Baxter, A. J., Scott, K. M., Ferrari, A. J., Norman, R. E., Vos, T., et al. 2014. Challenging the myth of an “epidemic” of common mental disorders: Trends in the global prevalence of anxiety and depression between 1990 and 2010. Depression and Anxiety, 31, 506–16.

Bean, L., & Teles, S. 2016. God and climate. Democracy: A Journal of Ideas, 40.

Beaver, K. M., Schwartz, J. A., Nedelec, J. L., Connolly, E. J., Boutwell, B. B., et al. 2013. Intelligence is associated with criminal justice processing: Arrest through incarceration. Intelligence, 41, 277–88.

Beaver, K. M., Vaughn, M. G., Delisi, M., Barnes, J. C., & Boutwell, B. B. 2012. The neuropsychological underpinnings to psychopathic personality traits in a nationally representative and longitudinal sample. Psychiatric Quarterly, 83, 145–59.

Behavioral Insights Team. 2015. EAST: Four simple ways to apply behavioral insights. London: Behavioral Insights.

Benda, J. 1927/2006. The treason of the intellectuals. New Brunswick, NJ: Transaction.

Benedek, T. G., & Erlen, J. 1999. The scientific environment of the Tuskegee Study of Syphilis, 1920–1960. Perspectives in Biology and Medicine, 43, 1–30.

Berlin, I. 1979. The Counter nlightenment. In I. Berlin, ed., Against the current: Essays in the history of ideas. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Berlin, I. 1988/2013. The pursuit of the ideal. In I. Berlin, ed., The crooked timber of humanity. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Berman, P. 2010. The flight of the intellectuals. New York: Melville House.

Bernanke, B. S. 2016. How do people really feel about the economy? Brookings Blog. https://www.brookings.edu/blog/ben-bernanke/2016/06/30/how-do-people-really-feel-about-the-economy/.

Berry, K., Lewis, P., Pelopidas, B., Sokov, N., & Wilson, W. 2010. Delegitimizing nuclear weapons: Examining the validity of nuclear deterrence. Monterey, CA: Monterey Institute of International Studies. Besley, T. 2006. Health and democracy. American Economic Review, 96, 313–18.

Bettmann, O. L. 1974. The good old days – they were terrible! New York: Random House.

Betzig, L. 1986. Despotism and differential reproduction. Hawthorne, NY: Aldine de Gruyter.

Bird, A. 2011. Thomas Kuhn. In E. N. Zalta, ed., Stanford Encyclopedia of Philosophy. https://plato.stanford.edu/entries/thomas-kuhn/.

Blackmore, S. 1991. Near eath experiences: In or out of the body? Skeptical Inquirer, 16, 34–45.

Blair, J. P., & Schweit, K. W. 2014. A study of active shooter incidents, 2000–2013. Washington: Federal Bureau of Investigation.

Blees, T. 2008. Prescription for the planet: The painless remedy for our energy and environmental crises. North Charleston, SC: Booksurge.

Blight, J. G., Nye, J. S., & Welch, D. A. 1987. The Cuban Missile Crisis revisited. Foreign Affairs, 66, 170–88.

Blinkhorn, S. 1982. Review of S. J. Gould’s “The mismeasure of man.” Nature, 296, 506.

Block, N. 1986. Advertisement for a semantics for psychology. In P. A. French, T. E. Uehling, & H. K. Wettstein, eds., Midwest studies in philosophy: Studies in the philosophy of mind (vol. 10). Minneapolis: University of Minnesota Press.

Block, N. 1995. On a confusion about a function of consciousness. Behavioral and Brain Sciences, 18, 227–87.

Bloom, P. 2012. Religion, morality, evolution. Annual Review of Psychology, 63, 179–99.

Bloomberg, M., & Pope, C. 2017. Climate of hope: How cities, businesses, and citizens can save the planet. New York: St. Martin’s Press.

Bluth, C. 2011. The myth of nuclear proliferation. School of Politics and International Studies, University of Leeds.

Bohle, R. H. 1986. Negativism as news selection predictor. Journalism Quarterly, 63, 789–96.

Bond, M. 2009. Risk school. Nature, 461.

Bostrom, A., Morgan, M. G., Fischhoff, B., & Read, D. 1994. What do people know about global climate change? 1. Mental models. Risk Analysis, 14, 959–71.

Bostrom, N. 2016. Superintelligence: Paths, dangers, strategies. New York: Oxford University Press. Botello, M. A. 2016. Mexico, tasa de homicidios por 100 mil habitantes desde 1931 a 2015. Mexico-Maxico. http://www.mexicomaxico.org/Voto/Homicidios100M.htm.

Bourget, D., & Chalmers, D. J. 2014. What do philosophers believe? Philosophical Studies, 170, 465–500. Bourguignon, F., & Morrison, C. 2002. Inequality among world citizens, 1820–1992. American Economic Review, 92, 727–44.

Bowering, G. 2015. Islamic political thought: An introduction. Princeton, NJ: Princeton University Press. Boyd, B., Carroll, J., & Gottschall, J., eds. 2010. Evolution, literature, and film: A reader. New York: Columbia University Press.

Boyd, R. 1988. How to be a moral realist. In G. Sayre cCord, ed., Essays on moral realism. Ithaca, NY: Cornell University Press.

Boyer, Pascal. 2001. Religion explained: The evolutionary origins of religious thought. New York: Basic Books.

Boyer, Paul. 1985/2005. By the bomb’s early light: American thought and culture at the dawn of the Atomic Age. Chapel Hill: University of North Carolina Press.

Boyer, Paul. 1986. A historical view of scare tactics. Bulletin of the Atomic Scientists, 17–19.

Braithwaite, J. 2008. Near death experiences: The dying brain. Skeptic, 21 (2). http://www.critical-thinking.org.uk/paranormal/near-death-experiences/the-dying-brain.php.

Braman, D., Kahan, D. M., Slovic, P., Gastil, J., & Cohen, G. L. 2007. The Second National Risk and Culture Study: Making sense of – and making progress in – the American culture war of fact. GW Law Faculty Publications and Other Works, 211. http://scholarship.law.gwu.edu/facultypublications/211.

Branch, T. 1988. Parting the waters: America in the King years, 1954–63. New York: Simon & Schuster.

Brand, S. 2009. Whole Earth discipline: Why dense cities, nuclear power, transgenic crops, restored wildlands, and geoengineering are necessary. New York: Penguin.

Brandwen, G. 2016. Terrorism is not effective. Gwern.net. https://www.gwern.net/Terrorism-is-not-Effective.

Braudel, F. 2002. Civilization and capitalism, 15th–18th century (vol. 1: The structures of everyday life). London: Phoenix Press.

Bregman, A. S. 1990. Auditory scene analysis: The perceptual organization of sound. Cambridge, MA: MIT Press.

Bregman, R. 2017. Utopia for realists: The case for a universal basic income, open borders, and a 15-hour workweek. Boston: Little, Brown.

Brennan, J. 2016. Against democracy. National Interest, Sept. 7.

Brickman, P., & Campbell, D. T. 1971. Hedonic relativism and planning the good society. In M. H. Appley, ed., Adaptation evel theory: A symposium. New York: Academic Press.

Briggs, J. C. 2015. Re: Accelerated modern human nduced species losses: Entering the sixth mass extinction. Science. http://advances.sciencemag.org/content/1/5/e1400253.e-letters.

Briggs, J. C. 2016. Global biodiversity loss: Exaggerated versus realistic estimates. Environmental Skeptics and Critics, 5, 20–27.

Brink, D. O. 1989. Moral realism and the foundations of ethics. New York: Cambridge University Press. British Petroleum. 2016. BP Statistical Review of World Energy 2016, June.

Brockman, J. 1991. The third culture. Edge. https://www.edge.org/conversation/john brockman-the-third-culture.

Brockman, J., ed. 2003. The new humanists: Science at the edge. New York: Sterling.

Brockman, J., ed. 2015. What to think about machines that think? Today’s leading thinkers on the age of ma-chine intelligence. New York: HarperPerennial.

Brooks, R. 2015. Mistaking performance for competence misleads estimates of AI’s 21st century promise and danger. Edge. https://www.edge.org/response-detail/26057.

Brooks, R. 2016. Artificial intelligence. Edge. https://www.edge.org/response-detail/26678.

Brown, A., & Lewis, J. 2013. Reframing the nuclear de lerting debate: Towards maximizing presidential decision time. Nuclear Threat Initiative. http://nti.org/3521A.

Brown, D. E. 1991. Human universals. New York: McGraw-Hill.

Brown, D. E. 2000. Human universals and their implications. In N. Roughley, ed., Being humans: Anthropological universality and particularity in transdisciplinary perspectives. New York: Walter de Gruyter.

Brunnschweiler, C. N., & Lujala, P. 2015. Economic backwardness and social tension. University of East Anglia. https://ideas.repec.org/p/uea/aepppr/201272.html.

Bryce, R. 2014. Smaller faster lighter denser cheaper: How innovation keeps proving the catastrophists wrong. New York: Perseus.

Brynjolfsson, E., & McAfee, A. 2015. Will humans go the way of horses? Foreign Affairs, July/Aug.

Brynjolfsson, E., & McAfee, A. 2016. The Second Machine Age: Work, progress, and prosperity in a time of brilliant technologies. New York: Norton.

Bulletin of the Atomic Scientists. 2017. Doomsday Clock timeline. http://thebulletin.org/timeline.

Bunce, V. 2017. The prospects for a color revolution in Russia. Daedalus, 146, 19–29.

Bureau of Labor Statistics. 2016a. Census of fatal occupational injuries. https://www.bls.gov/iifoshcfoi1.htm.

Bureau of Labor Statistics. 2016b. Charts from the American Time Use Survey. https://www.bls.gov/tus/charts/.

Bureau of Labor Statistics. 2016c. Time spent in primary activities and percent of the civilian population engaging in each activity, averages per day by sex, 2015. https://www.bls.gov/news.release/atus.t01.htm.

Bureau of Labor Statistics. 2017. College enrollment and work activity of 2016 high school graduates. https://www.bls.gov/news.release/hsgec.nr0.htm.

Buringh, E., & Van Zanden, J. 2009. Charting the “rise of the West”: Manuscripts and printed books in Europe, a long erm perspective from the sixth through eighteenth centuries. Journal of Economic History, 69, 409–45.

Burney, D. A., & Flannery, T. F. 2005. Fifty millennia of catastrophic extinctions after human contact. Trends in Ecology and Evolution, 20, 395–401.

Burns, J. 2009. Goddess of the market: Ayn Rand and the American right. New York: Oxford University Press.

Burtless, G. 2014. Income growth and income inequality: The facts may surprise you. Brookings Blog. https://www.brookings.edu/opinions/income-growth-and-income-inequality-the-facts-may-surprise-you/.

Buturovic, Z., & Klein, D. B. 2010. Economic enlightenment in relation to college oing, ideology, and other variables: A Zogby survey of Americans. Economic Journal Watch, 7, 174–96.

Calic, R., ed. 1971. Secret conversations with Hitler: The two newly iscovered 1931 interviews. New York: John Day.

Caplan, B. 2007. The myth of the rational voter: Why democracies choose bad policies. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Caplow, T., Hicks, L., & Wattenberg, B. 2001. The first measured century: An illustrated guide to trends in America, 1900–2000. Washington: AEI Press.

CarbonBrief. 2016. Explainer: 10 ways “negative emissions” could slow climate change. https://www.carbonbrief.org/explainer-10-ways-negative-emissions-could-slow-climate-change.

Carey, J. 1993. The intellectuals and the masses: Pride and prejudice among the literary intelligentsia, 1880–1939. New York: St. Martin’s Press.

Carey, M., Jackson, M., Antonello, A., & Rushing, J. 2016. Glaciers, gender, and science. Progress in Human Geography, 40, 770–93.

Carey, S. 2009. Origins of concepts. Cambridge, MA: MIT Press.

Carlson, R. H. 2010. Biology is technology: The promise, peril, and new business of engineering life. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Carroll, S. M. 2016. The big picture: On the origins of life, meaning, and the universe itself. New York: Dutton.

Carter, R. 1966. Breakthrough: The saga of Jonas Salk. Trident Press.

Carter, S. B., Gartner, S. S., Haines, M. R., Olmstead, A. L., Sutch, R., et al., eds. 2000. Historical statistics of the United States: Earliest times to the present (vol. 1, part A: Population). New York: Cambridge University Press.

Case, A., & Deaton, A. 2015. Rising morbidity and mortality in midlife among white non-Hispanic Americans in the 21st century. Proceedings of the National Academy of Sciences, 112, 15078–83.

Center for Systemic Peace. 2015. Integrated network for societal conflict research data page. http://www.systemicpeace.org/inscr/inscr.htm.

Centers for Disease Control. 1999. Improvements in workplace safety – United States, 1900–1999. CDC Morbidity and Mortality Weekly Report, 48, 461–69.

Centers for Disease Control. 2015. Injury prevention and control: Data and statistics (WISQARS). https://www.cdc.gov/injury/wisqars/.

Central Intelligence Agency. 2016. The world factbook. https://www.cia.gov/library/publications/the-world-actbook/.

Chalk, F., & Jonassohn, K. 1990. The history and sociology of genocide: Analyses and case studies. New Haven: Yale University Press.

Chalmers, D. J. 1996. The conscious mind: In search of a fundamental theory. New York: Oxford University Press.

Chang, L. T. 2009. Factory girls: From village to city in a changing China. New York: Spiegel & Grau.

Chen, D. H. C., & Dahlman, C. J. 2006. The knowledge economy, the KAM methodology and World Bank operations. Washington: World Bank. http://documents.worldbank.org/curated/en/695211468153873436/The-knowledge-economy-the-KAM-methodology-and-World-Bank-operations.

Chenoweth, E. 2016. Why is nonviolent resistance on the rise? Diplomatic Courier. http://www.diplomaticourier.com/2016/06/28/nonviolent-resistance-rise/.

Chenoweth, E., & Stephan, M. J. 2011. Why civil resistance works: The strategic logic of nonviolent conflict. New York: Columbia University Press.

Chernew, M., Cutler, D. M., Ghosh, K., & Landrum, M. B. 2016. Understanding the improvement in disability free life expectancy in the U.S. elderly population. Cambridge, MA: National Bureau of Economic Research.

Chirot, D. 1994. Modern tyrants. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Cipolla, C. 1994. Before the Industrial Revolution: European society and economy, 1000–1700 (3rd ed.). New York: Norton.

Clark, A. M., & Sikkink, K. 2013. Information effects and human rights data: Is the good news about increased human rights information bad news for human rights measures? Human Rights Quarterly, 35, 539–68.

Clark, D. M. T., Loxton, N. J., & Tobin, S. J. 2015. Declining loneliness over time: Evidence from American colleges and high schools. Personality and Social Psychology Bulletin, 41, 78–89.

Clark, G. 2007. A farewell to alms: A brief economic history of the world. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Cohen, G. L. 2003. Party over policy: The dominating impact of group influence on political beliefs. Journal of Personality and Social Psychology, 85, 808–22.

Collier, P. 2007. The bottom billion: Why the poorest countries are failing and what can be done about it. New York: Oxford University Press.

Collier, P., & Rohner, D. 2008. Democracy, development and conflict. Journal of the European Economic Association, 6, 531–40.

Collini, S. 1998. Introduction. In C. P. Snow, The two cultures. New York: Cambridge University Press.

Collini, S. 2013. Introduction. In F. R. Leavis, Two cultures? The significance of C. P. Snow. New York: Cambridge University Press.

Combs, B., & Slovic, P. 1979. Newspaper coverage of causes of death. Journalism Quarterly, 56, 837–43.

Connor, S. 2014. The horror of number: Can humans learn to count? Paper presented at the Alexander Lecture. http://stevenconnor.com/horror.html.

Connor, S. 2016. Living by numbers: In defence of quantity. London: Reaktion Books.

Conrad, S. 2012. Enlightenment in global history: A historiographical critique. American Historical Review, 117, 999–1027.

Cook, M. 2014. Ancient religions, modern politics: The Islamic case in comparative perspective. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Coontz, S. 1992/2016. The way we never were: American families and the nostalgia trap (rev. ed.). New York: Basic Books.

Corlett, A. 2016. Examining an elephant: Globalisation and the lower middle class of the rich world. London: Resolution Foundation.

Cornwall Alliance for the Stewardship of Creation. 2000. The Cornwall Declaration on Environmental Stewardship. http://cornwallalliance.org/landmark-documents/the-cornwall-declaration-on-environmental-stewardship/.

Cosmides, L., & Tooby, J. 1992. Cognitive adaptations for social exchange. In J. H. Barkow, L. Cosmides, & J. Tooby, eds., The adapted mind: Evolutionary psychology and the generation of culture. New York: Oxford University Press.

Costa, D. L. 1998. The evolution of retirement: An American economic history, 1880–1990. Chicago: University of Chicago Press.

Costa, P. T., & McCrae, R. R. 1982. An approach to the attribution of aging, period, and cohort effects. Psychological Bulletin, 92, 238–50.

Costello, E. J., Erkanli, A., & Angold, A. 2006. Is there an epidemic of child or adolescent depression? Journal of Child Psychology and Psychiatry, 47, 1263–71.

Costello, M. J., May, R. M., & Stork, N. E. 2013. Can we name Earth’s species before they go extinct? Science, 339, 413–16.

Council for Secular Humanism. 1980. A Secular Humanist Declaration. https://www.secularhumanism.org/index.php/11.

Council for Secular Humanism. 2000. Humanist Manifesto 2000. https://www.secularhumanism.org/index.php/1169.

Council on Foreign Relations. 2011. World opinion on human rights. Public Opinion on Global Issues. https://www.cfr.org/backgrounder/world-opinion-human-rights.

Council on Foreign Relations. 2012. World opinion on transnational threats: Weapons of mass destruction. Public Opinion on Global Issues. http://www.cfr.org/thinktank/iigg/pop/.

Courtois, S., Werth, N., Panné, J.-L., Paczkowski, A., Bartosek, K., et al. 1999. The Black Book of Communism: Crimes, terror, repression. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Courtwright, D. 2010. No right turn: Conservative politics in a liberal America. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Cowen, T. 2017. The complacent class: The self efeating quest for the American dream. New York: St. Martin’s Press.

Coyne, J. A. 2015. Faith versus fact: Why science and religion are incompatible. New York: Penguin.

Cravens, G. 2007. Power to save the world: The truth about nuclear energy. New York: Knopf.

Cronin, A. K. 2009. How terrorism ends: Understanding the decline and demise of terrorist campaigns. Prince ton, NJ: Princeton University Press.

Cronon, W. 1995. The trouble with wilderness; or, getting back to the wrong nature. In W. Cronon, ed., Uncommon ground: Rethinking the human place in nature. New York: Norton.

Cunningham, H. 1996. Combating child labour: The British experience. In H. Cunningham & P. P. Viazzo, eds., Child labour in historical perspective, 1800–1985: Case studies from Europe, Japan, and Colombia. Florence: UNICEF.

Cunningham, T. J., Croft, J. B., Liu, Y., Lu, H., Eke, P. I., et al. 2017. Vital signs: Racial disparities in age pecific mortality among Blacks or African Americans – United States, 1999–2015. Morbidity and Mortality Weekly Report, 66, 444–56.

Daly, M. C., Oswald, A. J., Wilson, D., & Wu, S. 2010. The happiness uicide paradox. Federal Reserve Bank of San Francisco Working Papers, 2010.

Davis, B. D. 1983. Neo ysenkoism, IQ, and the press. Public Interest, 73, 41–59.

Davis, E., & Marcus, G. F. 2015. Commonsense reasoning and commonsense knowledge in artificial intelligence. Communications of the ACM, 58, 92–103.

Dawes, R. M., Faust, D., & Meehl, P. E. 1989. Clinical versus actuarial judgment. Science, 243, 1668–74.

Dawkins, R. 1976/1989. The selfish gene (new ed.). New York: Oxford University Press.

Dawkins, R. 1983. Universal Darwinism. In D. S. Bendall, ed., Evolution from molecules to man. New York: Cambridge University Press.

Dawkins, R. 1986. The blind watchmaker: Why the evidence of evolution reveals a universe without design. New York: Norton.

Dawkins, R. 2006. The God delusion. New York: Houghton Mifflin.

de Lazari-Radek, K., & Singer, P. 2012. The objectivity of ethics and the unity of practical reason. Ethics, 123, 9–31.

de Ribera, O. S., Kavish, B., & Boutwell, B. B. 2017. On the relationship between psychopathy and general intelligence: A meta nalytic review. bioRχiv, doi: https://doi.org/10.1101/100693.

Deary, I. J. 2001. Intelligence: A very short introduction. New York: Oxford University Press.

Death Penalty Information Center. 2017. Facts about the death penalty. http://www.deathpenaltyinfo.org/documents/FactSheet.pdf.

Deaton, A. 2011. The financial crisis and the well eing of Americans. Oxford Economic Papers, 1–26.

Deaton, A. 2013. The Great Escape: Health, wealth, and the origins of inequality. Princeton, NJ: Prince ton University Press.

Deaton, A. 2017. Thinking about inequality. Cato’s Letter, 15, 1–5.

Deep Decarbonization Pathways Project 2015. Pathways to deep decarbonization. Paris: Institute for Sustainable Development and International Relations.

DeFries, R. 2014. The big ratchet: How humanity thrives in the face of natural crisis. New York: Basic Books.

Degler, C. N. 1991. In search of human nature: The decline and revival of Darwinism in American social thought. New York: Oxford University Press.

Dehaene, S. 2009. Signatures of consciousness. Edge. http://www.edge.org/3rd/culture/dehaene09/dehaene09index.html.

Dehaene, S., & Changeux, J.-P. 2011. Experimental and theoretical approaches to conscious processing. Neuron, 70, 200–227.

Delamontagne, R. G. 2010. High religiosity and societal dysfunction in the United States during the first decade of the twenty rst century. Evolutionary Psychology, 8, 617–57.

Denkenberger, D., & Pearce, J. 2015. Feeding every one no matter what: Managing food security after global catastrophe. New York: Academic Press.

Dennett, D. C. 2006. Breaking the spell: Religion as a natural phenomenon. New York: Penguin Books.

DeScioli, P. 2016. The side aking hypothesis for moral judgment. Current Opinion in Psychology, 7, 23–27.

DeScioli, P., & Kurzban, R. 2009. Mysteries of morality. Cognition, 112, 281–99.

Desvousges, W. H., Johnson, F. R., Dunford, R. W., Boyle, K. J., Hudson, S. P., et al. 1992. Measuring nonuse damages using contingent valuation: An experimental evaluation of accuracy. Research Triangle Park, NC: RTI International.

Deutsch, D. 2011. The beginning of infinity: Explanations that transform the world. New York: Viking.

Devereux, S. 2000. Famine in the twentieth century. Sussex, UK: Institute of Development Studies. http://www.ids.ac.uk/publication/famine-in-the-twentieth-century.

Diamandis, P., & Kotler, S. 2012. Abundance: The future is better than you think. New York: Free Press.

Diamond, J. M. 1997. Guns, germs, and steel: The fates of human societies. New York: Norton.

Dinda, S. 2004. Environmental Kuznets curve hypothesis: A survey. Ecological Economics, 49, 431–55.

Dobbs, R., Madgavkar, A., Manyika, J., Woetzel, J., Bughin, J., et al. 2016. Poorer than their parents? Flat or falling incomes in advanced economies. McKinsey Global Institute.

Dreger, A. 2007. The controversy surrounding “The man who would be queen”: A case history of the politics of science, identity, and sex in the Internet age. Archives of Sexual Behavior, 37, 366–421.

Dreger, A. 2015. Galileo’s middle finger: Heretics, activists, and the search for justice in science. New York: Penguin.

Dretske, F. I. 1981. Knowledge and the flow of information. Cambridge, MA: MIT Press.

Duarte, J. L., Crawford, J. T., Stern, C., Haidt, J., Jussim, L., & Tetlock, P. E. 2015. Political diversity will improve social psychological science. Behavioral and Brain Sciences, 38, 1–13.

Dunlap, R. E., Gallup, G. H., & Gallup, A. M. 1993. Of global concern. Environment: Science and Policy for Sustainable Development, 35, 7–39.

Duntley, J. D., & Buss, D. M. 2011. Homicide adaptations. Aggression and Violent Behavior, 16, 399–410.

Dutton, D. 2009. The art instinct: Beauty, pleasure, and human evolution. New York: Bloomsbury Press.

Eagen, K., Stolzenberg, E. B., Lozano, J. B., Aragon, M. C., Suchard, M. R., et al. 2014. Undergraduate teaching faculty: The 2013–2014 HERI faculty survey. Los Angeles: Higher Education Research Institute at UCLA.

Easterbrook, G. 2003. The progress paradox: How life gets better while people feel worse. New York: Random House.

Easterlin, R. A. 1973. Does money buy happiness? Public Interest, 30, 3–10.

Easterlin, R. A. 1981. Why isn’t the whole world developed? Journal of Economic History, 41, 1–19.

Easterly, W. 2006. White man’s burden: Why the West’s efforts to aid the rest have done so much ill and so little good. New York: Penguin.

Eastop, E.-R. 2015. Subcultural cognition: Armchair oncology in the age of misinformation. Master’s thesis, University of Oxford.

Eberstadt, N., & Shah, A. 2011. Fertility decline in the Muslim world: A veritable sea hange, still curiously unnoticed. Washington: American Enterprise Institute.

Eddington, A. S. 1928/2015. The nature of the physical world. Andesite Press.

Eibach, R. P., & Libby, L. K. 2009. Ideology of the good old days: Exaggerated perceptions of moral decline and conservative politics. In J. T. Jost, A. Kay, & H. Thorisdottir, eds., Social and psychological bases of ideology and system justification. New York: Oxford University Press.

Eichengreen, B. 2014. Secular stagnation: A review of the issues. In C. Teulings & R. Baldwin, eds., Secular stagnation: Facts, causes and cures. London: Centre for Economic Policy Research.

Eisner, M. 2001. Modernization, self ontrol, and lethal violence: The long erm dynamics of European homicide rates in theoretical perspective. British Journal of Criminology, 41, 618–38.

Eisner, M. 2003. Long erm historical trends in violent crime. Crime and Justice, 30, 83–142.

Eisner, M. 2014a. From swords to words: Does macro evel change in self ontrol predict long erm variation in levels of homicide? Crime and Justice, 43, 65–134.

Eisner, M. 2014b. Reducing homicide by 50 % in 30 years: Universal mechanisms and evidence ased public policy. In M. Krisch, M. Eisner, C. Mikton, & A. Butchart, eds., Global strategies to reduce violence by 50 % in 30 years: Findings from the WHO and University of Cambridge Global Violence Reduction Conference 2014. Cambridge, UK: Institute of Criminology, University of Cambridge.

Eisner, M. 2015. How to reduce homicide by 50 % in the next 30 years. Rio de Janeiro: Igarapé Institute. Elias, N. 1939/2000. The Civilizing Process: Sociogenetic and psychogenetic investigations (rev. ed.). Cambridge, MA: Blackwell.

England, J. L. 2015. Dissipative adaptation in driven self ssembly. Nature Nanotechnology, 10, 919–23.

Epstein, A. 2014. The moral case for fossil fuels. New York: Penguin.

Epstein, G. 2009. Good without God: What a billion nonreligious people do believe. New York: William Morrow.

Ericksen, R. P., & Heschel, S. 1999. Betrayal: German churches and the Holocaust. Minneapolis: Fortress Press.

Erwin, D. 2015. Extinction: How life on Earth nearly ended 250 million years ago (updated ed.). Princeton, NJ: Princeton University Press.

Esposito, J. L., & Mogahed, D. 2007. Who speaks for Islam? What a billion Muslims really think. New York: Gallup Press.

Evans, D. 2015a. The great AI swindle. Edge. https://www.edge.org/response-detail/26073.

Evans, G. 2015b. Challenges for the Bulletin of the Atomic Scientists at 70: Restoring reason to the nuclear debate. Paper presented at the Annual Clock Symposium, Bulletin of the Atomic Scientists.

Evans, G., Ogilvie hite, T., & Thakur, R. 2014. Nuclear weapons: The state of play 2015. Canberra: Centre for Nuclear Non roliferation and Disarmament, Australian National University.

Everett, D. 2008. Don’t sleep, there are snakes: Life and language in the Amazonian jungle. New York: Vintage.

Ewald, P. 2000. Plague time: The new germ theory of disease. New York: Anchor.

Faderman, L. 2015. The Gay Revolution: Story of a struggle. New York: Simon & Schuster.

Fariss, C. J. 2014. Respect for human rights has improved over time: Modeling the changing standard of accountability. American Political Science Review, 108, 297–318.

Fawcett, A. A., Iyer, G. C., Clarke, L. E., Edmonds, J. A., Hultman, N. E., et al. 2015. Can Paris pledges avert severe climate change? Science, 350, 1168–69.

Fearon, J. D., & Laitin, D. D. 1996. Explaining interethnic cooperation. American Political Science Review, 90, 715–35.

Fearon, J. D., & Laitin, D. D. 2003. Ethnicity, insurgency, and civil war. American Political Science Review, 97, 75–90.

Federal Bureau of Investigation. 2016a. Crime in the United States by volume and rate, 1996–2015. https://ucr.fbi.gov/crime-in-the-u.s/2015/crime-in-the-u.s.-2015/tables/table-1.

Federal Bureau of Investigation. 2016b. Hate crime. FBI Uniform Crime Reports. https://ucr.fbi.gov/hate-crime.

Federal Highway Administration. 2003. A review of pedestrian safety research in the United States and abroad: Final report. Washington: US Department of Transportation. https://www.fhwa.dot.gov/publications/research/safety/pedbike/03042/part2.cfm.

Federation of American Scientists. (Undated.) Nuclear weapons. https://fas.org/issues/nuclear-weapons/.

Feinberg, M., & Willer, R. 2011. Apocalypse soon? Dire messages reduce belief in global warming by contradicting just orld beliefs. Psychological Science, 22, 34–38.

Feldstein, M. 2017. Underestimating the real growth of GDP, personal income, and productivity. Journal of Economic Perspectives, 31, 145–64.

Ferreira, F., Jolliffe, D. M., & Prydz, E. B. 2015. The international poverty line has just been raised to $1.90 a day, but global poverty is basically unchanged. How is that even possible? http://blogs.worldbank.org/developmenttalk/international-poverty-line-has-just-been-raised-190-day-global-poverty-basically-unchanged-how-even.

Finkelhor, D. 2014. Trends in child welfare. Paper presented at the Carsey Institute Policy Series, Department of Sociology, University of New Hampshire.

Finkelhor, D., Shattuck, A., Turner, H. A., & Hamby, S. L. 2014. Trends in children’s exposure to violence, 2003–2011. JAMA Pediatrics, 168, 540–46.

Fischer, C. S. 2005. Bowling alone: What’s the score? Social Networks, 27, 155–67.

Fischer, C. S. 2006. The 2004 GSS finding of shrunken social networks: An artifact? American Sociological Review, 74, 657–69.

Fischer, C. S. 2011. Still connected: Family and friends in America since 1970. New York: Russell Sage Foundation.

Fiske, A. P., & Rai, T. 2015. Virtuous violence: Hurting and killing to create, sustain, end, and honor social relationships. New York: Cambridge University Press.

Fletcher, J. 1997. Violence and civilization: An introduction to the work of Norbert Elias. Cambridge, UK: Polity.

Flynn, J. R. 2007. What is intelligence? New York: Cambridge University Press.

Flynn, J. R. 2012. Are we getting smarter? Rising IQ in the twenty rst century. New York: Cambridge University Press.

Foa, R. S., & Mounk, Y. 2016. The danger of deconsolidation: The democratic disconnect. Journal of Democracy, 27, 5–17.

Fodor, J. A. 1987. Psychosemantics: The problem of meaning in the philosophy of mind. Cambridge, MA: MIT Press.

Fodor, J. A. 1994. The elm and the expert: Mentalese and its semantics. Cambridge, MA: MIT Press.

Fogel, R. W. 2004. The escape from hunger and premature death, 1700–2100. Chicago: University of Chicago Press.

Food Marketing Institute. 2017. Supermarket facts. https://www.fmi.org/our-research/supermarket-facts.

Foreman, C. 2013. On justice movements: Why they fail the environment and the poor. The Breakthrough, http://thebreakthrough.org/index.php/journal/past-issues/issue-3/on-justice-movements.

Fortna, V. P. 2008. Does peacekeeping work? Shaping belligerents’ choices after civil war. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Fortna, V. P. 2015. Do terrorists win? Rebels’ use of terrorism and civil war outcomes. International Organization, 69, 519–56.

Foucault, M. 1999. The history of sexuality. New York: Vintage.

Fouquet, R., & Pearson, P. J. G. 2012. The long run demand for lighting: Elasticities and rebound effects in different phases of economic development. Economics of Energy and Environmental Policy, 1, 83–100. Francis. 2015. Laudato Si’: Encyclical letter of the Holy Father Francis on care for our common home. Vatican City: The Vatican. http://w2.vatican.va/content/francesco/en/encyclicals/documents/papa-francesco20150524enciclica-laudato-si.html.

Frankel, M. 2004. High noon in the Cold War: Kennedy, Khrushchev, and the Cuban Missile Crisis. New York: Ballantine Books.

Frankfurt, H. G. 2015. On inequality. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Freed, J. 2014. Back to the future: Advanced nuclear energy and the battle against climate change. Washington: Brookings Institution.

Freilich, J. D., Chermak, S. M., Belli, R., Gruenewald, J., & Parkin, W. S. 2014. Introducing the United States Extremis Crime Database (ECDB). Terrorism and Political Violence, 26, 372–84.

Friedman, J. 1997. What’s wrong with libertarianism. Critical Review, 11, 407–67.

Fryer, R. G. 2016. An empirical analysis of racial differences in police use of force. National Bureau of Economic Research Working Papers, 1–63.

Fukuda, K. 2013. A happiness study using age eriod ohort framework. Journal of Happiness Studies, 14, 135–53.

Fukuyama, F. 1989. The end of history? National Interest, Summer.

Furman, J. 2005. Wal art: A progressive success story. https://www.mackinac.org/archives/2006/walmart.pdf.

Furman, J. 2014. Poverty and the tax code. Democracy: A Journal of Ideas, 32, 8–22.

Future of Life Institute. 2017. Accidental nuclear war: A timeline of close calls. https://futureoflife.org/background/nuclear-close-calls-a-timeline/.

Fyfe, J. J. 1988. Police use of deadly force: Research and reform. Justice Quarterly, 5, 165–205.

Gaillard, R., Dehaene, S., Adam, C., Clémenceau, S., Hasboun, D., et al. 2009. Converging intracranial markers of conscious access. PLOS Biology, 7, 472–92.

Gallup. 2002. Acceptance of homosexuality: A youth movement. http://www.gallup.com/poll/5341/Acceptance-Homosexuality-Youth-Movement.aspx.

Gallup. 2010. Americans’ acceptance of gay relations crosses 50 % threshold. http://www.gallup.com/poll/135764/Americans-Acceptance-Gay-Relations-Crosses-Threshold.aspx.

Gallup. 2016. Death penalty. http://www.gallup.com/poll/1606/death-penalty.aspx.

Galor, O., & Moav, O. 2007. The neolithic origins of contemporary variations in life expectancy. http://dx.doi.org/10.2139/ssrn.1012650.

Galtung, J., & Ruge, M. H. 1965. The structure of foreign news. Journal of Peace Research, 2, 64–91.

Gardner, D. 2008. Risk: The science and politics of fear. London: Virgin Books.

Gardner, D. 2010. Future babble: Why expert predictions fail – and why we believe them anyway. New York: Dutton.

Garrard, G. 2006. Counter nlightenments: From the eighteenth century to the present. New York: Routledge.

Gash, T. 2016. Criminal: The hidden truths about why people do bad things. London: Allen Lane.

Gat, A. 2015. Proving communal warfare among hunter atherers: The quasi ousseauan error. Evolutionary Anthropology, 24, 111–26.

Gauchat, G. 2012. Politicization of science in the public sphere: A study of public trust in the United States, 1974 to 2010. American Sociological Review, 77, 167–87.

Gell-Mann, M. 1994. The quark and the jaguar: Adventures in the simple and the complex. New York: W. H. Freeman.

Gentzkow, M., & Shapiro, J. M. 2010. What drives media slant? Evidence from U.S. daily newspapers. Econometrica, 78, 35–71.

Gervais, W. M., & Najle, M. B. 2017. How many atheists are there? Social Psychological and Personality Science, 10.1177/1948550617707015.

Ghitza, Y., & Gelman, A. 2014. The Great Society, Reagan’s revolution, and generations of presidential voting. http://www.stat.columbia.edu/~gelman/research/unpublished/cohort_voting_2014_0605.pdf.

Gigerenzer, G. 1991. How to make cognitive illusions disappear: Beyond heuristics and biases. European Review of Social Psychology, 2, 83–115.

Gigerenzer, G. 2015. Simply rational: Decision making in the real world. New York: Oxford University Press.

Gigerenzer, G. 2016. Fear of dread risks. Edge. https://www.edge.org/response-detail/26645.

Gigerenzer, G., & Hoffrage, U. 1995. How to improve Bayesian reasoning without instruction: Frequency formats. Psychological Review, 102, 684–704.

Gilbert, D. T. 2006. Stumbling on happiness. New York: Knopf.

Giles, J. 2005. Internet encyclopaedias go head to head. Nature, 438, 900–901.

Glaeser, E. L. 2011. Triumph of the city: How our greatest invention makes us richer, smarter, greener, health-ier, and happier. New York: Penguin.

Glaeser, E. L. 2014. Secular joblessness. London: Centre for Economic Policy Research.

Glaeser, E. L., Ponzetto, G. A. M., & Shleifer, A. 2007. Why does democracy need education? Journal of Economic Growth, 12, 271–303.

Glaeser, E. L., La Porta, R., Lopez-de-Silanes, F., & Shleifer, A. (2004). Do institutions cause growth? Journal of Economic Growth, 9, 271–303.

Gleditsch, N. P. 2008. The liberal moment fifteen years on. International Studies Quarterly, 52, 691–712.

Gleditsch, N. P., & Rudolfsen, I. 2016. Are Muslim countries more prone to violence? Paper presented at the 57th Annual Convention of the International Studies Association, Atlanta.

Gleditsch, N. P., Wallensteen, P., Eriksson, M., Sollenberg, M., & Strand, H. 2002. Armed conflict, 1946–2001: A new dataset. Journal of Peace Research, 39, 615–37.

Gleick, J. 2011. The information: A history, a theory, a flood. New York: Pantheon.

Glendon, M. A. 1998. Knowing the Universal Declaration of Human Rights. Notre Dame Law Review, 73, 1153–90.

Glendon, M. A. 1999. Foundations of human rights: The unfinished business. American Journal of Jurisprudence, 44, 1–14.

Glendon, M. A. 2001. A world made new: Eleanor Roosevelt and the Universal Declaration of Human Rights. New York: Random House.

Global Zero Commission. 2010. Global Zero action plan. http://static.globalzero.org/files/docs/GZAP6.0.pdf.

Global Zero Commission. 2016. US adoption of no rst se and its effects on nuclear proliferation by allies. http://www.globalzero.org/files/nfually_proliferation.pdf.

Glover, J. 1998. Eugenics: Some lessons from the Nazi experience. In J. R. Harris & S. Holm, eds., The future of human reproduction: Ethics, choice, and regulation. New York: Oxford University Press.

Glover, J. 1999. Humanity: A moral history of the twentieth century. London: Jonathan Cape.

Goertz, G., Diehl, P. F., & Balas, A. 2016. The puzzle of peace: The evolution of peace in the international system. New York: Oxford University Press.

Goklany, I. M. 2007. The improving state of the world: Why we’re living longer, healthier, more comfortable lives on a cleaner planet. Washington: Cato Institute.

Goldin, C., & Katz, L. F. 2010. The race between education and technology. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Goldstein, J. S. 2011. Winning the war on war: The surprising decline in armed conflict worldwide. New York: Penguin.

Goldstein, J. S. 2015. Is the current refugee crisis the worst since World War II? (Unpublished manu-script.) http://www.joshuagoldstein.com/.

Goldstein, R. N. 1976. Reduction, realism, and the mind. Ph.D. dissertation, Princeton University.

Goldstein, R. N. 2006. Betraying Spinoza: The renegade Jew who gave us modernity. New York: Nextbook/Schocken.

Goldstein, R. N. 2010. Thirty ix arguments for the existence of God: A work of fiction. New York: Pantheon.

Goldstein, R. N. 2013. Plato at the Googleplex: Why philosophy won’t go away. New York: Pantheon.

Gómez, J. M., Verdú, M., González egías, A., & Méndez, M. 2016. The phylogenetic roots of human lethal violence. Nature, 538, 233–37.

Gordon, R. J. 2014. The turtle’s progress: Secular stagnation meets the headwinds. In C. Teulings & R. Baldwin, eds., Secular stagnation: Facts, causes and cures. London: Centre for Economic Policy Research.

Gordon, R. J. 2016. The rise and fall of American growth. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Gottfredson, L. S. 1997. Why g matters: The complexity of everyday life. Intelligence, 24, 79–132.

Gottlieb, A. 2016. The dream of enlightenment: The rise of modern philosophy. New York: Norton.

Gottschall, J. 2012. The storytelling animal: How stories make us human. Boston: Houghton Mifflin Harcourt.

Gottschall, J., & Wilson, D. S., eds. 2005. The literary animal: Evolution and the nature of narrative. Evanston, IL: Northwestern University Press.

Graham, P. 2016. The refragmentation. Paul Graham Blog. http://www.paulgraham.com/re.html.

Grayling, A. C. 2007. Toward the light of liberty: The struggles for freedom and rights that made the modern Western world. New York: Walker.

Grayling, A. C. 2013. The God argument: The case against religion and for humanism. London: Bloomsbury.

Greene, J. 2013. Moral tribes: Emotion, reason, and the gap between us and them. New York: Penguin.

Greenstein, S., & Zhu, F. 2014. Do experts or collective intelligence write with more bias? Evidence from Encyclopædia Britannica and Wikipedia. Harvard Business School Working Paper, 15-23.

Greenwood, J., Seshadri, A., & Yorukoglu, M. 2005. Engines of liberation. Review of Economic Studies, 72, 109–33.

Gregg, B. 2003. Thick moralities, thin politics: Social integration across communities of belief. Durham, NC: Duke University Press.

Gross, N., & Simmons, S. 2014. The social and political views of American college and university professors. In N. Gross & S. Simmons, eds., Professors and their politics. Baltimore: Johns Hopkins University Press.

Guerrero Velasco, R. G. 2015. An antidote to murder. Scientific American, 46–50.

Gunsalus, C. K., Bruner, E. M., Burbules, N., Dash, L. D., Finkin, M., et al. 2006. Improving the system for protecting human subjects: Counteracting IRB mission creep (No. LE06-16). University of Illinois, Urbana. https://papers.ssrn.com/sol3/papers2.cfm?abstractid=902995.

Gurr, T. R. 1981. Historical trends in violent crime: A critical review of the evidence (vol. 3). Chicago: University of Chicago Press.

Gyldensted, C. 2015. From mirrors to movers: Five elements of positive psychology in constructive journalism. GGroup Publishers.

Hafer, R. W. 2017. New estimates on the relationship between IQ, economic growth and welfare. Intelligence, 61, 92–101.

Hahn, R., Bilukha, O., Crosby, A., Fullilove, M. T., Liberman, A., et al. 2005. Firearms laws and the reduction of violence: A systematic review. American Journal of Preventive Medicine, 28, 40–71.

Haidt, J. 2006. The happiness hypothesis: Finding modern truth in ancient wisdom. New York: Basic Books.

Haidt, J. 2012. The righteous mind: Why good people are divided by politics and religion. New York: Pantheon.

Halpern, D., & Mason, D. 2015. Radical incrementalism. Evaluation, 21, 143–49.

Hammel, A. 2010. Ending the death penalty: The European experience in global perspective. London: Palgrave Macmillan.

Hammond, S. 2017. The future of liberalism and the politicization of every thing. Niskanen Center Blog. https://niskanencenter.org/blog/future-liberalism-politicization-everything/.

Hampton, K., Goulet, L. S., Rainie, L., & Purcell, K. 2011. Social networking sites and our lives. Washington: Pew Research Center.

Hampton, K., Rainie, L., Lu, W., Shin, I., & Purcell, K. 2015. Social media and the cost of caring. Washington: Pew Research Center.

Hanson, R., & Yudkowsky, E. 2008. The Hanson udkowsky AI oom debate ebook. Machine Intelligence Research Institute, Berkeley.

Harff, B. 2003. No lessons learned from the Holocaust? Assessing the risks of genocide and political mass murder since 1955. American Political Science Review, 97, 57–73.

Harff, B. 2005. Assessing risks of genocide and politicide. In M. G. Marshall & T. R. Gurr, eds., Peace and conflict 2005: A global survey of armed conflicts, self etermination movements, and democracy. College Park, MD: Center for International Development and Conflict Management, University of Maryland.

Hargraves, R. 2012. Thorium: Energy cheaper than coal. North Charleston, SC: CreateSpace.

Hasegawa, T. 2006. Racing the enemy: Stalin, Truman, and the surrender of Japan. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Hasell, J., & Roser, M. 2017. Famines. Our World in Data. https://ourworldindata.org/famines/.

Haskins, R., & Margolis, G. 2014. Show me the evidence: Obama’s fight for rigor and results in social policy. Washington: Brookings Institution.

Haslam, N. 2016. Concept creep: Psychology’s expanding concepts of harm and pathology. Psychological Inquiry, 27, 1–17.

Hassett, K. A., & Mathur, A. 2012. A new measure of consumption inequality. Washington: American Enterprise Institute.

Hastorf, A. H., & Cantril, H. 1954. They saw a game; a case study. Journal of Abnormal and Social Psychology, 49, 129–34.

Hathaway, O., & Shapiro, S. 2017. The internationalists: How a radical plan to outlaw war remade our world. New York: Simon & Schuster.

Haybron, D. M. 2013. Happiness: A very short introduction. New York: Oxford University Press.

Hayek, F. A. 1945. The use of knowledge in society. American Economic Review, 35, 519–30.

Hayek, F. A. 1960/2011. The constitution of liberty: The definitive edition. Chicago: University of Chicago Press.

Hayflick, L. 2000. The future of aging. Nature, 408, 267–69.

Hedegaard, H., Chen, L.-H., & Warner, M. 2015. Drug oisoning deaths involving heroin: United States, 2000–2013. NCHS Data Brief, 190.

Hegre, H. 2014. Democracy and armed conflict. Journal of Peace Research, 51, 159–72.

Hegre, H., Karlsen, J., Nygård, H. M., Strand, H., & Urdal, H. 2011. Predicting armed conflict, 2012–2050. International Studies Quarterly, 57, 250–70.

Hellier, C. 2011. Nazi racial ideology was religious, creationist and opposed to Darwinism. Coelsblog: Defending scientism. https://coelsblog.wordpress.com/2011/11/08/nazi-racial-ideology-was-religious-creationist-and-opposed-to-darwinism/#sec4.

Helliwell, J. F., Layard, R., & Sachs, J., eds. 2016. World Happiness Report 2016. New York: Sustainable Development Solutions Network.

Henao-Restrepo, A. M., Camacho, A., Longini, I. M., Watson, C. H., Edmunds, W. J., et al. 2017. Efficacy and effectiveness of an rVSV ectored vaccine in preventing Ebola virus disease: Final results from the Guinea ring vaccination, open abel, cluster andomised trial. The Lancet, 389, 505–18.

Henry, M., Shivji, A., de Sousa, T., & Cohen, R. 2015. The 2015 annual homeless assessment report to Congress. Washington: US Department of Housing and Urban Development.

Herman, A. 1997. The idea of decline in Western history. New York: Free Press.

Heschel, S. 2008. The Aryan Jesus: Christian theologians and the Bible in Nazi Germany. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Hidaka, B. H. 2012. Depression as a disease of modernity: Explanations for increasing prevalence. Journal of Affective Disorders, 140, 205–14.

Hidalgo, C. A. 2015. Why information grows: The evolution of order, from atoms to economies. New York: Basic Books.

Hirschl, T. A., & Rank, M. R. 2015. The life course dynamics of affluence. PLOS ONE, 10 (1): e0116370/. Hirschman, A. O. 1971. A bias for hope: Essays on development and Latin America. New Haven: Yale University Press.

Hirschman, A. O. 1991. The rhetoric of reaction: Perversity, futility, jeopardy. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Hirsi Ali, A. 2015a. Heretic: Why Islam needs a reformation now. New York: HarperCollins.

Hirsi Ali, A. 2015b. Islam is a religion of violence. Foreign Policy, Nov. 9.

Hoffmann, M., Hilton-Taylor, C., Angulo, A., Böhm, M., Brooks, T. M., et al. 2010. The impact of con-servation on the status of the world’s vertebrates. Science, 330, 1503–9.

Hollander, P. 1981/2014. Political pilgrims: Western intellectuals in search of the good society. New Brunswick, NJ: Transaction.

Horkheimer, M., & Adorno, T. W. 1947/2007. Dialectic of Enlightenment. Stanford: Stanford University Press.

Horwitz, A. V., & Wakefield, J. C. 2007. The loss of sadness: How psychiatry transformed normal sorrow into depressive disorder. New York: Oxford University Press.

Horwitz, S. 2015. Inequality, mobility, and being poor in America. Social Philosophy and Policy, 31, 70–91.

Housel, M. 2013. Everything is amazing and nobody is happy. The Motley Fool. http://www.fool.com/investing/general/2013/11/29/everything-is-great-and-nobody-is-happy.aspx.

Hout, M., & Fischer, C. S. 2014. Explaining why more Americans have no religious preference: Political backlash and generational succession, 1987–2012. Sociological Science, 1, 423–47.

Howard, M. 2001. The invention of peace and the reinvention of war. London: Profile Books.

Howson, C., & Urbach, P. 1989/2006. Scientific reasoning: The Bayesian approach (3rd ed.). Chicago: Open Court Publishing.

Hu, G., & Baker, S. P. 2012. An explanation for the recent increase in the fall death rate among older Americans: A subgroup analysis. Public Health Reports, 127, 275–81.

Hu, G., & Mamady, K. 2014. Impact of changes in specificity of data recording on cause pecific injury mortality in the United States, 1999–2010. BMC Public Health, 14, 1010.

Huberman, M., & Minns, C. 2007. The times they are not changin’: Days and hours of work in old and new worlds, 1870–2000. Explorations in Economic History, 44, 538–67.

Huff, T. E. 1993. The rise of early modern science: Islam, China, and the West. New York: Cambridge University Press.

Hultman, L., Kathman, J., & Shannong, M. 2013. United Nations peacekeeping and civilian protection in civil war. American Journal of Political Science, 57, 875–91.

Human Security Centre. 2005. Human Security Report 2005: War and peace in the 21st century. New York: Oxford University Press.

Human Security Report Project. 2007. Human Security Brief 2007. Vancouver, BC: Human Security Report Project.

Human Security Report Project. 2009. Human Security Report 2009: The shrinking costs of war. New York: Oxford University Press.

Human Security Report Project. 2011. Human Security Report 2009/2010: The causes of peace and the shrinking costs of war. New York: Oxford University Press.

Humphrys, M. (Undated.) The left’s historical support for tyranny and terrorism. http://markhumphrys.com/left.tyranny.html.

Hunt, L. 2007. Inventing human rights: A history. New York: Norton.

Huntington, S. P. 1991. The third wave: Democratization in the late twentieth century. Norman: University of Oklahoma Press.

Hyman, D. A. 2007. The pathologies of institutional review boards. Regulation, 30, 42–49.

Inglehart, R. 1997. Modernization and postmodernization: Cultural, economic, and political change in 43 societies. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Inglehart, R. 2016. How much should we worry? Journal of Democracy, 27, 18–23.

Inglehart, R. 2017. Changing values in the Islamic world and the West. In M. Moaddel & M. J. Gelfand, eds., Values, political action, and change in the Middle East and the Arab Spring. New York: Oxford University Press.

Inglehart, R., Foa, R., Peterson, C., & Welzel, C. 2008. Development, freedom, and rising happiness: A global perspective (1981–2007). Perspectives in Psychological Science, 3, 264–85.

Inglehart, R., & Norris, P. 2016. Trump, Brexit, and the rise of populism: Economic have ots and cultural backlash. Paper presented at the Annual Meeting of the American Political Science Association, Philadelphia.

Inglehart, R., & Welzel, C. 2005. Modernization, cultural change and democracy. New York: Cambridge University Press.

Institute for Economics and Peace. 2016. Global Terrorism Index 2016. New York: Institute for Economics and Peace.

Instituto Nacional de Estadística y Geografía. 2016. Registros administrativos: Mortalidad. http://www.inegi.org.mx/est/contenidos/proyectos/registros/vitales/mortalidad/default.aspx.

Insurance Institute for Highway Safety. 2016. General statistics. http://www.iihs.org/iihs/topics/t/general-statistics/fatalityfacts/overview-of-fatality-facts.

Intergovernmental Panel on Climate Change. 2014. Climate change 2014: Synthesis report. Contribution of working groups I, II and III to the fifth assessment report of the Intergovernmental Panel on Climate Change. Geneva: IPCC.

International Humanist and Ethical Union. 2002. The Amsterdam Declaration. http://iheu.org/humanism/the-amsterdam-declaration/.

International Labour Organization. 2013. Marking progress against child labour: Global estimates and trends, 2000–2012. Geneva: International Labour Organization.

Ipsos. 2016. The perils of perception 2016. https://perils.ipsos.com/.

Irwin, D. A. 2016. The truth about trade. Foreign Affairs, June 13.

Israel, J. I. 2001. Radical enlightenment: Philosophy and the making of modernity, 1650–1750. New York: Oxford University Press.

Jackson, J. 2016. Publishing the positive: Exploring the perceived motivations for and the consequences of reading solutions ocused journalism. https://www.constructivejournalism.org/2016/11/21/qa-with-positive-news-researcher-jodie-jackson/.

Jacobs, A. 2011. Introduction. In W. H. Auden, The age of anxiety: A Baroque eclogue. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Jacobson, J. Z., & Delucchi, M. A. 2011. Providing all global energy with wind, water, and solar power. Energy Policy, 39, 1154–69.

Jacoby, S. 2005. Freethinkers: A history of American secularism. New York: Henry Holt.

Jamison, D. T., Summers, L. H., Alleyne, G., Arrow, K. J., Berkley, S., et al. 2015. Global health 2035: A world converging within a generation. The Lancet, 382, 1898–1955.

Jefferson, T. 1785/1955. Notes on the state of Virginia. Chapel Hill: University of North Carolina Press. Jensen, R. 2007. The digital provide: Information (technology), market performance, and welfare in the South Indian fisheries sector. Quarterly Journal of Economics, 122, 879–924.

Jervis, R. 2011. Force in our times. International Relations, 25, 403–25.

Johnson, D. D. P. 2004. Overconfidence and war: The havoc and glory of positive illusions. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Johnson, E. M. 2010. Deconstructing social Darwinism: Parts I–IV. The Primate Diaries. http://scienceblogs.com/primatediaries/2010/01/05/deconstructing-social-darwinis/.

Johnson, N. F., Spagat, M., Restrepo, J. A., Becerra, O., Bohorquez, J. C., et al. 2006. Universal patterns underlying ongoing wars and terrorism. arXiv.org. http://arxiv.org/abs/physics/0605035.

Johnston, W. M., & Davey, G. C. L. 1997. The psychological impact of negative TV news bulletins: The catastrophizing of personal worries. British Journal of Psychology, 88.

Jones, R. P., Cox, D., Cooper, B., & Lienesch, R. 2016a. The divide over America’s future: 1950 or 2050? Findings from the 2016 American Values Survey. Washington: Public Religion Research Institute.

Jones, R. P., Cox, D., Cooper, B., & Lienesch, R. 2016b. Exodus: Why Americans are leaving religion – and why they’re unlikely to come back. Washington: Public Religion Research Institute.

Jones, R. P., Cox, D., & Navarro ivera, J. 2014. Believers, sympathizers, and skeptics: Why Americans are conflicted about climate change, environmental policy, and science. Washington: Public Religion Research Institute.

Jussim, L., Krosnick, J., Vazire, S., Stevens, S., Anglin, S., et al. 2017. Political bias. Best Practices in Science. https://bps.stanford.edu/?pageid=3371.

Kahan, D. M. 2012. Cognitive bias and the constitution of the liberal republic of science. Yale Law School, Public Law Working Paper 270. https://papers.ssrn.com/sol3/papers.cfm?abstractid=2174032.

Kahan, D. M. 2015. Climate-science communication and the measurement problem. Political Psychology, 36, 1–43.

Kahan, D. M., Braman, D., Slovic, P., Gastil, J., & Cohen, G. 2009. Cultural cognition of the risks and benefits of nanotechnology. Nature Nanotechnology, 4, 87–90.

Kahan, D. M., Jenkins-Smith, H., & Braman, D. 2011. Cultural cognition of scientific consensus. Journal of Risk Research, 14, 147–74.

Kahan, D. M., Jenkins-Smith, H., Tarantola, T., Silva, C. L., & Braman, D. 2012. Geoengineering and climate change polarization: Testing a two-channel model of science communication. Annals of the American Academy of Political and Social Science, 658, 193–222.

Kahan, D. M., Peters, E., Dawson, E. C., & Slovic, P. 2013. Motivated numeracy and enlightened self-government. https://papers.ssrn.com/sol3/papers.cfm?abstract_id=2319992.

Kahan, D. M., Peters, E., Wittlin, M., Slovic, P., Ouellette, L. L., et al. 2012. The polarizing impact of science literacy and numeracy on perceived climate change risks. Nature Climate Change, 2, 732–35.

Kahan, D. M., Wittlin, M., Peters, E., Slovic, P., Ouellette, L. L., et al. 2011. The tragedy of the risk-perception commons: Culture conflict, rationality conflict, and climate change. Cultural Cognition Working Paper 89. https://papers.ssrn.com/sol3/papers.cfm?abstract_id=1871503.

Kahneman, D. 2011. Thinking, fast and slow. New York: Farrar, Straus & Giroux.

Kahneman, D., Krueger, A., Schkade, D., Schwarz, N., & Stone, A. 2004. A survey method for characterizing daily life experience: The day reconstruction method. Science, 3, 1776–80.

Kanazawa, S. 2010. Why liberals and atheists are more intelligent. Social Psychology Quarterly, 73, 33–57.

Kane, T. 2016. Piketty’s crumbs. Commentary, April 14.

Kant, I. 1784/1991. An answer to the question: What is enlightenment? London: Penguin.

Kant, I. 1795/1983. Perpetual peace: A philosophical sketch. In I. Kant, Perpetual peace and other essays. Indianapolis: Hackett. http://www.mtholyoke.edu/acad/intrel/kant/kant1.htm.

Kasturiratne, A., Wickremasinghe, A. R., de Silva, N., Gunawardena, N. K., Pathmeswaran, A., et al. 2008. The global burden of snakebite: A literature analysis and modelling based on regional estimates of envenoming and deaths. PLOS Medicine, 5.

Keith, D. 2013. A case for climate engineering. Boston: Boston Review Books.

Keith, D. 2015. Patient geoengineering. Paper presented at the Seminars About Long-Term Thinking, San Francisco. http://longnow.org/seminars/02015/feb/17/patient-geoengineering/.

Keith, D., Weisenstein, D., Dykema, J., & Keutsch, F. 2016. Stratospheric solar geoengineering without ozone loss. Proceedings of the National Academy of Sciences, 113, 14910–14.

Kelley, J., & Evans, M. D. R. 2016. Societal income inequality and individual subjective well-being: Results from 68 societies and over 200,000 individuals, 1981–2008. Social Science Research, 62, 1–23.

Kelly, K. 2010. What technology wants. New York: Penguin.

Kelly, K. 2013. Myth of the lone villain. The Technium. http://kk.org/thetechnium/myth-of-the-lon/.

Kelly, K. 2016. The inevitable: Understanding the 12 technological forces that will shape our future. New York: Viking.

Kelly, K. 2017. The AI cargo cult: The myth of a superhuman AI. Wired. https://www.wired.com/2017/04/the-myth-of-a-superhuman-ai/.

Kennedy, D. 2011. Don’t shoot: One man, a street fellowship, and the end of violence in inner-city America. New York: Bloomsbury.

Kenny, C. 2011. Getting better: How global development is succeeding – and how we can improve the world even more. New York: Basic Books.

Kessler, R. C., Berglund, P., Demler, O., Jin, R., Koretz, D., et al. 2003. The epidemiology of major de-pressive disorder: Results from the National Comorbidity Survey Replication (NCS-R). Journal of the American Medical Association, 289, 3095–3105.

Kessler, R. C., Berglund, P., Demler, O., Jin, R., Merikangas, K. R., et al. 2005. Lifetime prevalence and age-of-onset distributions of DSM-IV disorders in the National Comorbidity Survey Replication. Archives of General Psychiatry, 62, 593–602.

Kevles, D. J. 1985. In the name of eugenics: Genetics and the uses of human heredity. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Kharecha, P. A., & Hansen, J. E. 2013. Prevented mortality and greenhouse gas emissions from his historical and projected nuclear power. Environmental Science & Technology, 47, 4889–95.

Kharrazi, R. J., Nash, D., & Mielenz, T. J. 2015. Increasing trend of fatal falls in older adults in the United States, 1992 to 2015: Coding practice or recording quality? Journal of the American Geri-atrics Society, 63, 1913–17.

Kim, J., Smith, T. W., & Kang, J.-H. 2015. Religious affiliation, religious service attendance, and mortality. Journal of Religion and Health, 54, 2052–72.

King, D., Schrag, D., Dadi, Z., Ye, Q., & Ghosh, A. 2015. Climate change: A risk assessment. Cambridge, UK: University of Cambridge Center for Science and Policy.

Kitcher, P. 1990. Kant’s transcendental psychology. New York: Oxford University Press.

Klein, D. B., & Buturovic, Z. 2011. Economic enlightenment revisited: New results again find little relationship between education and economic enlightenment but vitiate prior evidence of the left being worse. Economic Journal Watch, 8, 157–73.

Klitzman, R. L. 2015. The ethics police? The struggle to make human research safe. New York: Oxford University Press.

Kochanek, K. D., Murphy, S. L., Xu, J., & Tejada-Vera, B. 2016. Deaths: Final data for 2014. National Vital Statistics Reports, 65 (4). http://www.cdc.gov/nchs/data/nvsr/nvsr65/nvsr65/04.pdf.

Kohut, A., Taylor, P. J., Keeter, S., Doherty, C., Dimock, M., et al. 2011. The generation gap and the 2012 election. Washington: Pew Research Center. http://www.people-press.org/files/legacy-pdf/11-3-11%20Generations%20Release.pdf.

Kolosh, K. 2014. Injury facts statistical highlights. http://www.nsc.org/SafeCommunitiesDocuments/Conference-2014/Injuryacts-Statistical-Analysis-Kolosh.pdf.

Koningstein, R., & Fork, D. 2014. What it would really take to reverse climate change. IEEE Spectrum. http://spectrum.ieee.org/energy/renewables/what-it-would-really-take-to-reverse-climate-change.

Kräenbring, J., Monzon Penza, T., Gutmann, J., Muehlich, S., Zolk, O., et al. 2014. Accuracy and completeness of drug information in Wikipedia: A comparison with standard textbooks of pharmacology. PLOS ONE, 9, e106930.

Krauss, L. M. 2012. A universe from nothing: Why there is something rather than nothing. New York: Free Press.

Krisch, M., Eisner, M., Mikton, C., & Butchart, A., eds. 2015. Global strategies to reduce violence by 50 % in 30 years: Findings from the WHO and University of Cambridge Global Violence Reduction Conference 2014. Cambridge, UK: Institute of Criminology, University of Cambridge.

Kristensen, H. M. 2016. U.S. nuclear stockpile numbers published enroute to Hiroshima. Federation of American Scientists Strategic Security Blog. https://fas.org/blogs/security/2016/05/hiroshima-stockpile/.

Kristensen, H. M., & Norris, R. S. 2016a. Status of world nuclear forces. Federation of American Scientists. https://fas.org/issues/nuclear-weapons/status-world-nuclear-forces/.

Kristensen, H. M., & Norris, R. S. 2016b. United States nuclear forces, 2016. Bulletin of the Atomic Scientists, 72, 63–73.

Krug, E. G., Dahlberg, L. L., Mercy, J. A., Zwi, A. B., & Lozano, R., eds. 2002. World report on violence and health. Geneva: World Health Organization.

Kuhn, D. 1991. The skills of argument. New York: Cambridge University Press.

Kuncel, N. R., Klieger, D. K., Connelly, B. S., & Ones, D. S. 2013. Mechanical versus clinical data combination in selection and admissions decisions: A meta-analysis. Journal of Applied Psychology, 98, 1060–72.

Kunda, Z. 1990. The case for motivated reasoning. Psychological Bulletin, 108, 480–98.

Kuran, T. 2010. Why the Middle East is economically underdeveloped: Historical mechanisms of institutional stagnation. Journal of Economic Perspectives, 18, 71–90.

Kurlansky, M. 2006. Nonviolence: Twenty ve lessons from the history of a dangerous idea. New York: Modern Library.

Kurzban, R., Tooby, J., & Cosmides, L. 2001. Can race be erased? Coalitional computation and social categorization. Proceedings of the National Academy of Sciences, 98, 15387–92.

Kuznets, S. 1955. Economic growth and income inequality. American Economic Review, 45, 1–28.

Lacina, B. 2006. Explaining the severity of civil wars. Journal of Conflict Resolution, 50, 276–89.

Lacina, B., & Gleditsch, N. P. 2005. Monitoring trends in global combat: A new dataset in battle deaths. European Journal of Population, 21, 145–66.

Lake, B. M., Ullman, T. D., Tenenbaum, J. B., & Gershman, S. J. 2017. Building machines that learn and think like people. Behavioral and Brain Sciences, 39, 1–101.

Lakner, M., & Milanović, B. 2015. Global income distribution: From the fall of the Berlin Wall to the Great Recession. World Bank Economic Review, 1–30.

Lampert, L. 1996. Leo Strauss and Nietzsche. Chicago: University of Chicago Press.

Lancet Infectious Diseases Editors. 2005. Clearing the myths of time: Tuskegee revisited. The Lancet Infectious Diseases, 5, 127.

Land, K. C., Michalos, A. C., & Sirgy, J., eds. 2012. Handbook of social indicators and quality of life research. New York: Springer.

Lane, N. 2015. The vital question: Energy, evolution, and the origins of complex life. New York: Norton.

Lanier, J. 2014. The myth of AI. Edge. https://www.edge.org/conversation/jaron_lanier-the-myth-of-ai.

Lankford, A. 2013. The myth of martyrdom. New York: Palgrave Macmillan.

Lankford, A., & Madfis, E. 2018. Don’t name them, don’t show them, but report every thing else: A pragmatic proposal for denying mass shooters the attention they seek and deterring future offenders. American Behavioral Scientist.

Latzer, B. 2016. The rise and fall of violent crime in America. New York: Encounter Books.

Laudan, R. 2016. Was the agricultural revolution a terrible mistake? Not if you take food processing into account. http://www.rachellaudan.com/2016/01/was-the-agricultural-revolution-a-terrible-mistake.html.

Law, S. 2011. Humanism: A very short introduction. New York: Oxford University Press.

Lawson, S. 2013. Beyond cyber oom: Cyberattack scenarios and the evidence of history. Journal of Information Technology & Politics, 10, 86–103.

Layard, R. 2005. Happiness: Lessons from a new science. New York: Penguin.

Le Quéré, C., Andrew, R. M., Canadell, J. G., Sitch, S., Korsbakken, J. I., et al. 2016. Global carbon budget 2016. Earth System Science Data, 8, 605–49.

Leavis, F. R. 1962/2013. The two cultures? The significance of C. P. Snow. New York: Cambridge University Press.

Lee, J.-W., & Lee, H. 2016. Human capital in the long run. Journal of Development Economics, 122, 147–69.

Leetaru, K. 2011. Culturomics 2.0: Forecasting large cale human behavior using global news media tone in time and space. First Monday, 16 (9). http://firstmonday.org/article/view/3663/3040.

Leon, C. B. 2016. The life of American workers in 1915. Monthly Labor Review. http://www.bls.gov/opub/mlr/2016/article/the-life-of-american-workers-in-1915.htm.

Leonard, T. C. 2009. Origins of the myth of social Darwinism: The ambiguous legacy of Richard Hofstadter’s “Social Darwinism in American thought.” Journal of Economic Behavior & Organi-zation, 71, 37–51.

Lerdahl, F., & Jackendoff, R. 1983. A generative theory of tonal music. Cambridge, MA: MIT Press.

Levin, Y. 2017. Conservatism in an age of alienation. Modern Age, Spring. https://eppc.org/publications/conservatism-in-an-age-of-alienation/.

Levinson, A. 2008. Environmental Kuznets curve. In S. N. Durlauf & L. E. Blume, eds., The New Palgrave Dictionary of Economics (2nd ed.). New York: Palgrave Macmillan.

Levitsky, S., & Way, L. 2015. The myth of the democratic recession. Journal of Democracy, 26, 45–58.

Levitt, S. D. 2004. Understanding why crime fell in the 1990s: Four factors that explain the decline and six that do not. Journal of Economic Perspectives, 18, 163–90.

Levy, J. S. 1983. War in the modern great power system 1495–1975. Lexington: University Press of Kentucky.

Levy, J. S., & Thompson, W. R. 2011. The arc of war: Origins, escalation, and transformation. Chicago: University of Chicago Press.

Lewinsohn, P. M., Rohde, P., Seeley, J. R., & Fischer, S. A. 1993. Age ohort changes in the lifetime occurrence of depression and other mental disorders. Journal of Abnormal Psychology, 102, 110–20.

Lewis, B. 1990/1992. Race and slavery in the Middle East: An historical enquiry. New York: Oxford University Press.

Lewis, B. 2002. What went wrong? The clash between Islam and modernity in the Middle East. New York: HarperPerennial.

Lewis, J. E., DeGusta, D., Meyer, M. R., Monge, J. M., Mann, A. E., et al. 2011. The mismeasure of science: Stephen Jay Gould versus Samuel George Morton on skulls and bias. PLOS Biology, 9.

Lewis, M. 2016. The undoing project: A friendship that changed our minds. New York: Norton.

Liebenberg, L. 1990. The art of tracking: The origin of science. Cape Town: David Philip.

Liebenberg, L. 2014. The origin of science: On the evolutionary roots of science and its implications for self education and citizen science. Cape Town: CyberTracker. http://www.cybertracker.org/science/books.

Lilienfeld, S. O., Ammirati, R., & Landfield, K. 2009. Giving debiasing away. Perspectives in Psychological Science, 4, 390–98.

Lilienfeld, S. O., Ritschel, L. A., Lynn, S. J., Cautin, R. L., & Latzman, R. D. 2013. Why many clinical psychologists are resistant to evidence ased practice: Root causes and constructive remedies. Clinical Psychology Review, 33, 883–900.

Lilla, M. 2001. The reckless mind: Intellectuals in politics. New York: New York Review of Books.

Lilla, M. 2016. The shipwrecked mind: On political reaction. New York: New York Review of Books.

Lindert, P. 2004. Growing public: Social spending and economic growth since the eighteenth century (vol. 1: The story). New York: Cambridge University Press.

Linker, D. 2007. The theocons: Secular America under siege. New York: Random House.

Liu, L., Oza, S., Hogan, D., Perin, J., Rudan, I., et al. 2014. Global, regional, and national causes of child mortality in 2000–13, with projections to inform post 015 priorities: An updated systematic analysis. The Lancet, 385, 430–40.

Livingstone, M. S. 2014. Vision and art: The biology of seeing (updated ed.). New York: Harry Abrams. Lloyd, S. 2006. Programming the universe: A quantum computer scientist takes on the cosmos. New York: Vintage.

Lodge, D. 2002. Consciousness and the novel. Cambridge, MA: Harvard University Press.

López, R. E., & Holle, R. L. 1998. Changes in the number of lightning deaths in the United States during the twentieth century. Journal of Climate, 11, 2070–77.

Lord, C. G., Ross, L., & Lepper, M. R. 1979. Biased assimilation and attitude polarization: The effects of prior theories on subsequently considered evidence. Journal of Personality and Social Psychology, 37, 2098–2109.

Luard, E. 1986. War in international society. New Haven: Yale University Press.

Lucas, R. E. 1988. On the mechanics of economic development. Journal of Monetary Economics, 22, 3–42.

Lukianoff, G. 2012. Unlearning liberty: Campus censorship and the end of American debate. New York: Encounter Books.

Lukianoff, G. 2014. Freedom from speech. New York: Encounter Books.

Luria, A. R. 1976. Cognitive development: Its cultural and social foundations. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Lutz, W., Butz, W. P., & Samir, K. C., eds. 2014. World population and human capital in the twenty-first century. New York: Oxford University Press.

Lutz, W., Cuaresma, J. C., & Abbasi havazi, M. J. 2010. Demography, education, and democracy: Global trends and the case of Iran. Population Development Review, 36, 253–81.

Lynn, R., Harvey, J., & Nyborg, H. 2009. Average intelligence predicts atheism rates across 137 nations. Intelligence, 37, 11–15.

MacAskill, W. 2015. Doing good better: Effective altruism and how you can make a difference. New York: Penguin.

Macnamara, J. 1999. Through the rearview mirror: Historical reflections on psychology. Cambridge, MA: MIT Press.

Maddison Project. 2014. Maddison Project. http://www.ggdc.net/maddison/maddison-project/home.htm.

Mahbubani, K. 2013. The great convergence: Asia, the West, and the logic of one world. New York: Public-Affairs.

Mahbubani, K., & Summers, L. H. 2016. The fusion of civilizations. Foreign Affairs, May/June.

Makari, G. 2015. The soul machine: The invention of the modern mind. New York: Norton.

Makel, M. C., Kell, H. J., Lubinski, D., Putallaz, M., & Benbow, C. P. 2016. When lightning strikes twice: Profoundly gifted, profoundly accomplished. Psychological Science, 27, 1004–18.

Mankiw, G. 2013. Defending the one percent. Journal of Economic Perspectives, 27, 2134.

Mann, T. E., & Ornstein, N. J. 2012/2016. It’s even worse than it looks: How the American constitutional system collided with the new politics of extremism (new ed.). New York: Basic Books.

Marcus, G. 2015. Machines won’t be thinking anytime soon. Edge. https://www.edge.org/responsedetail/26175.

Marcus, G. 2016. Is big data taking us closer to the deeper questions in artificial intelligence? Edge. https://www.edge.org/conversation/gary_marcus-is-big-data-taking-us-closer-to-the-deeper-questions-in-artificial.

Maritain, J. 1949. Introduction. In UNESCO, Human rights: Comments and interpretations. New York: Columbia University Press.

Marlowe, F. 2010. The Hadza: Hunter atherers of Tanzania. Berkeley: University of California Press.

Marshall, M. G. 2016. Major episodes of political violence, 1946–2015. Vienna, VA: Center for Systemic Peace. http://www.systemicpeace.org/warlist/warlist.htm.

Marshall, M. G., & Gurr, T. R. 2014. Polity IV individual country regime trends, 1946–2013. Vienna, VA: Center for Systemic Peace. http://www.systemicpeace.org/polity/polity4x.htm.

Marshall, M. G., Gurr, T. R., & Harff, B. 2009. PITF State Failure Problem Set: Internal wars and failures of governance, 1955–2008. Dataset and coding guidelines. Vienna, VA: Center for Systemic Peace. http://www.systemicpeace.org/inscr/PITFProbSetCodebook2014.pdf.

Marshall, M. G., Gurr, T. R., & Jaggers, K. 2016. Polity IV project: Political regime characteristics and transitions, 1800–2015, dataset users’ manual. Vienna, VA: Center for Systemic Peace. http://systemicpeace.org/inscrdata.html.

Mathers, C. D., Sadana, R., Salomon, J. A., Murray, C. J. L., & Lopez, A. D. 2001. Healthy life expectancy in 191 countries, 1999. The Lancet, 357, 1685–91.

Mattisson, C., Bogren, M., Nettelbladt, P., Munk-Jörgensen, P., & Bhugra, D. 2005. First incidence depression in the Lundby study: A comparison of the two time periods 1947–1972 and 1972–1997. Journal of Affective Disorders, 87, 151–60.

McCloskey, D. N. 1994. Bourgeois virtue. American Scholar, 63, 177–91.

McCloskey, D. N. 1998. Bourgeois virtue and the history of P and S. Journal of Economic History, 58, 297–317.

McCloskey, D. N. 2014. Measured, unmeasured, mismeasured, and unjustified pessimism: A review essay of Thomas Piketty’s “Capital in the twenty rst century.” Erasmus Journal of Philosophy and Economics, 7, 73–115.

McCullough, M. E. 2008. Beyond revenge: The evolution of the forgiveness instinct. San Francisco: Jossey Bass.

McEvedy, C., & Jones, R. 1978. Atlas of world population history. London: Allen Lane.

McGinn, C. 1993. Problems in philosophy: The limits of inquiry. Cambridge, MA: Blackwell.

McGinnis, J. O. 1996. The original constitution and our origins. Harvard Journal of Law and Public Policy, 19, 251–61.

McGinnis, J. O. 1997. The human constitution and constitutive law: A prolegomenon. Journal of Contemporary Legal Issues, 8, 211–39.

McKay, C. 1841/1995. Extraordinary popular delusions and the madness of crowds. New York: Wiley.

McMahon, D. M. 2001. Enemies of the Enlightenment: The French counter-Enlightenment and the making of modernity. New York: Oxford University Press.

McMahon, D. M. 2006. Happiness: A history. New York: Grove/Atlantic.

McNally, R. J. 2016. The expanding empire of psychopathology: The case of PTSD. Psychological Inquiry, 27, 46–49.

McNaughton-Cassill, M. E. 2001. The news media and psychological distress. Anxiety, Stress, and Coping, 14, 191–211.

McNaughton-Cassill, M. E., & Smith, T. 2002. My world is OK, but yours is not: Television news, the optimism gap, and stress. Stress and Health, 18, 27–33.

Meehl, P. E. 1954/2013. Clinical versus statistical prediction: A theoretical analysis and a review of the evidence. Brattleboro, VT: Echo Point Books.

Meeske, A. J., Riley, E. P., Robins, W. P., Uehara, T., Mekalanos, J. J., et al. 2016. SEDS proteins are a widespread family of bacterial cell wall polymerases. Nature, 537, 634–38.

Melander, E., Pettersson, T., & Themnér, L. 2016. Organized violence, 1989–2015. Journal of Peace Research, 53, 727–42.

Mellers, B. A., Hertwig, R., & Kahneman, D. 2001. Do frequency representations eliminate conjunction effects? An exercise in adversarial collaboration. Psychological Science, 12, 269–75.

Mellers, B. A., Ungar, L., Baron, J., Ramos, J., Gurcay, B., et al. 2014. Psychological strategies for winning a geopolitical forecasting tournament. Psychological Science, 25, 1–10.

Menschenfreund, Y. 2010. The Holocaust and the trial of modernity. Azure, 39, 58–83. http://azure.org.il/include/print.php?id=526.

Mercier, H., & Sperber, D. 2011. Why do humans reason? Arguments for an argumentative theory. Behavioral and Brain Sciences, 34, 57–111.

Mercier, H., & Sperber, D. 2017. The enigma of reason. Cambridge, MA: Harvard University Press. Merquior, J. G. 1985. Foucault. Berkeley: University of California Press.

Merton, R. K. 1942/1973. The normative structure of science. In R. K. Merton, ed., The sociology of science: Theoretical and empirical investigations. Chicago: University of Chicago Press.

Meyer, B. D., & Sullivan, J. X. 2011. The material well-being of the poor and the middle class since 1980. Washington: American Enterprise Institute.

Meyer, B. D., & Sullivan, J. X. 2012. Winning the war: Poverty from the Great Society to the Great Recession. Brookings Papers on Economic Activity, 133–200.

Meyer, B. D., & Sullivan, J. X. 2016. Consumption and income inequality in the U.S. since the 1960s. NBER Working Paper 23655. https://www3.nd.edu/~jsulliv4/Inequality3.6.pdf.

Meyer, B. D., & Sullivan, J. X. 2017. Annual report on U.S. consumption poverty. http://www.aei.org/publication/annual-report-on-us-consumption-poverty-2016/.

Michel, J.-B., Shen, Y. K., Aiden, A. P., Veres, A., Gray, M. K., The Google Books Team, Pickett, J. P., Hoiberg, D., Clancy, D., Norvig, P., Orwant, J., Pinker, S., Nowak, M., & Lieberman-Aiden, E. 2010. Quantitative analysis of culture using millions of digitized books. Science, 331, 167–82.

Milanović, B. 2012. Global income inequality by the numbers: In history and now – an overview. Washington: World Bank Development Research Group.

Milanović, B. 2016. Global inequality: A new approach for the age of globalization. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Miller, M., Azrael, D., & Barber, C. 2012. Suicide mortality in the United States: The importance of attending to method in understanding population-level disparities in the burden of suicide. Annual Review of Public Health, 33, 393–408.

Miller, R. A., & Albert, K. 2015. If it leads, it bleeds (and if it bleeds, it leads): Media coverage and fatalities in militarized interstate disputes. Political Communication, 32, 61–82.

Miller, T. R., Lawrence, B. A., Carlson, N. N., Hendrie, D., Randall, S., et al. 2016. Perils of police action: A cautionary tale from US data sets. Injury Prevention.

Moatsos, M., Baten, J., Foldvari, P., van Leeuwen, B., & van Zanden, J. L. 2014. Income inequality since 1820. In J. van Zanden, J. Baten, M. M. d’Ercole, A. Rijpma, C. Smith, & M. Timmer, eds., How was life? Global well-being since 1820. Paris: OECD Publishing.

Mokyr, J. 2012. The enlightened economy: An economic history of Britain, 1700–1850. New Haven: Yale University Press.

Mokyr, J. 2014. Secular stagnation? Not in your life. In C. Teulings & R. Baldwin, eds., Secular stagnation: Facts, causes and cures. London: Centre for Economic Policy Research.

Montgomery, S. L., & Chirot, D. 2015. The shape of the new: Four big ideas and how they made the modern world. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Mooney, C. 2005. The Republican war on science. New York: Basic Books.

Morewedge, C. K., Yoon, H., Scopelliti, I., Symborski, C. W., Korris, J. H., et al. 2015. Debiasing decision making with a single training intervention. Policy Insights from the avioral and Brain Sciences, 2, 129–40.

Morton, O. 2015. The planet remade: How geoengineering could change the world. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Moss, J. 2005. The 482nd convocation address: Could Morton do it today? University of Chicago Record, 40, 27–28.

Mozgovoi, A. 2002. Recollections of Vadim Orlov (USSR submarine B 9). The Cuban Samba of the Quartet of Foxtrots: Soviet submarines in the Caribbean crisis of 1962. http://nsarchive.gwu.edu/nsa/cuba_mis_cri/020000%20Recollections%20of%20Vadim%20Orlov.pdf.

Mueller, J. 1989. Retreat from doomsday: The obsolescence of major war. New York: Basic Books.

Mueller, J. 1999. Capitalism, democracy, and Ralph’s Pretty Good Grocery. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Mueller, J. 2004a. The remnants of war. Ithaca, NY: Cornell University Press.

Mueller, J. 2004b. Why isn’t there more violence? Security Studies, 13, 191–203.

Mueller, J. 2006. Overblown: How politicians and the terrorism industry inflate national security threats, and why we believe them. New York: Free Press.

Mueller, J. 2009. War has almost ceased to exist: An assessment. Political Science Quarterly, 124, 297B–321.

Mueller, J. 2010a. Atomic obsession: Nuclear alarmism from Hiroshima to Al-Qaeda. New York: Oxford University Press.

Mueller, J. 2010b. Capitalism, peace, and the historical movement of ideas. International Interactions, 36, 169–84.

Mueller, J. 2012. Terror predictions. http://politicalscience.osu.edu/faculty/jmueller/PREDICT.pdf.

Mueller, J. 2014. Did history end? Assessing the Fukuyama thesis. Political Science Quarterly, 129, 35–54.

Mueller, J. 2016. Embracing threatlessness: US military spending, Newt Gingrich, and the Costa Rica option. https://politicalscience.osu.edu/faculty/jmueller/CNArestraintCato16.pdf.

Mueller, J., & Friedman, B. 2014. The cyberskeptics. https://www.cato.org/research/cyberskeptics.

Mueller, J., & Stewart, M. G. 2010. Hardly existential: Thinking rationally about terrorism. Foreign Affairs, April 2.

Mueller, J., & Stewart, M. G. 2016a. Chasing ghosts: The policing of terrorism. New York: Oxford University Press.

Mueller, J., & Stewart, M. G. 2016b. Conflating terrorism and insurgency. Lawfare. https://www.lawfareblog.com/conflating-terrorism-and-insurgency.

Muggah, R. 2015. Fixing fragile cities. Foreign Affairs, Jan. 15.

Muggah, R. 2016. Terrorism is on the rise – but there’s a bigger threat we’re not talking about. World Economic Forum Global Agenda. https://www.weforum.org/agenda/2016/04/terrorism-is-on-the-rise-but-there-s-a-bigger-threat-we-re-not-talking-about/.

Muggah, R., & Szabo de Carvalho, I. 2016. The end of homicide. Foreign Affairs, Sept. 7.

Müller, J.-W. 2016. What is populism? Philadelphia: University of Pennsylvania Press.

Müller, V. C., & Bostrom, N. 2014. Future progress in artificial intelligence: A survey of expert opinion. In V. C. Müller, ed., Fundamental issues of artificial intelligence. New York: Springer.

Mulligan, C. B., Gil, R., & Sala-i-Martin, X. 2004. Do democracies have different public policies than nondemocracies? Journal of Economic Perspectives, 18, 51–74.

Munck, G. L., & Verkuilen, J. 2002. Conceptualizing and measuring democracy: Evaluating alternative indices. Comparative Political Studies, 35, 5–34.

Murphy, J. M., Laird, N. M., Monson, R. R., Sobol, A. M., & Leighton, A. H. 2000. A 40-year perspective on the prevalence of depression: The Stirling County study. Archives of General Psychiatry, 57.

Murphy, J. P. M. 1999. Hitler was not an atheist. Free Inquiry, 9.

Murphy, S. K., Zeng, M., & Herzon, S. B. 2017. A modular and enantioselective synthesis of the pleuromutilin antibiotics. Science, 356, 956–59.

Murray, C. 2003. Human accomplishment: The pursuit of excellence in the arts and sciences, 800 B.C. to 1950. New York: HarperPerennial.

Murray, C. J. L., et al. (487 coauthors). 2012. Disability djusted life years (DALYs) for 291 diseases and injuries in 21 regions, 1990–2010: A systematic analysis for the Global Burden of Disease study 2010. The Lancet, 380, 2197–2223.

Musolino, J. 2015. The soul fallacy: What science shows we gain from letting go of our soul beliefs. Amherst, NY: Prometheus Books.

Myhrvold, N. 2014. Commentary on Jaron Lanier’s “The myth of AI.” Edge. https://www.edge.org/conversation/jaron_lanier-the-myth-of-ai#25983.

Naam, R. 2010. Top five reasons “the singularity” is a misnomer. Humanity+. http://hplusmagazine.com/2010/11/11/top-five-reasons-singularity-misnomer/.

Naam, R. 2013. The infinite resource: The power of ideas on a finite planet. Lebanon, NH: University Press of New England.

Nadelmann, E. A. 1990. Global prohibition regimes: The evolution of norms in international society. International Organization, 44, 479–526.

Nagdy, M., & Roser, M. 2016a. Military spending. Our World in Data. https://ourworldindata.org/military-spending/.

Nagdy, M., & Roser, M. 2016b. Optimism and pessimism. Our World in Data. https://ourworldindata.org/optimism-pessimism/.

Nagdy, M., & Roser, M. 2016c. Projections of future education. Our World in Data. https://ourworldindata.org/projections-of-future-education/.

Nagel, T. 1970. The possibility of altruism. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Nagel, T. 1974. What is it like to be a bat? Philosophical Review, 83, 435–50.

Nagel, T. 1997. The last word. New York: Oxford University Press.

Nagel, T. 2012. Mind and cosmos: Why the materialist neo arwinian conception of nature is almost certainly false. New York: Oxford University Press.

Nash, G. H. 2009. Reappraising the right: The past and future of American conservatism. Wilmington, DE: Intercollegiate Studies Institute.

National Assessment of Adult Literacy. (Undated.) Literacy from 1870 to 1979. https://nces.ed.gov/naal/lit_history.asp.

National Center for Health Statistics. 2014. Health, United States, 2013. Hyattsville, MD: National Center for Health Statistics.

National Center for Statistics and Analysis. 1995. Traffic safety facts 1995–pedestrians. Washington: National Highway Traffic Safety Administration. https://crashstats.nhtsa.dot.gov/Api/Public/ViewPublication/95F9.

National Center for Statistics and Analysis. 2006. Pedestrians: 2005 data. Washington: National Highway Traffic Safety Administration. https://crashstats.nhtsa.dot.gov/Api/Public/ViewPublication/810624.

National Center for Statistics and Analysis. 2016. Pedestrians: 2014 data. Washington: National Highway Traffic Safety Administration. https://crashstats.nhtsa.dot.gov/Api/Public/ViewPublication/812270.

National Center for Statistics and Analysis. 2017. Pedestrians: 2015 data. Washington: National High-way Traffic Safety Administration. https://crashstats.nhtsa.dot.gov/Api/Public/Publication/812375.

National Consortium for the Study of Terrorism and Responses to Terrorism. 2016. Global Terrorism Database. https://www.start.umd.edu/gtd/.

National Institute on Drug Abuse. 2016. DrugFacts: High school and youth trends. https://www.drugabuse.gov/publications/drugfacts/high-school-youth-trends.

National Safety Council. 2011. Injury facts, 2011 edition. Itasca, IL: National Safety Council.

National Safety Council. 2016. Injury facts, 2016 edition. Itasca, IL: National Safety Council.

Nemirow, J., Krasnow, M., Howard, R., & Pinker, S. 2016. Ineffective charitable altruism suggests adaptations for partner choice. Presented at the Annual Meeting of the Human Behavior and Evolution Society, Vancouver. New York Times. 2016. Election 2016: Exit polls. https://www.nytimes.com/interactive/2016/11/08/us/politics/election-exit-polls.html?r=0.

Newman, M. E. J. 2005. Power laws, Pareto distributions and Zipf’s law. Contemporary Physics, 46, 323–51.

Nietzsche, F. 1887/2014. On the genealogy of morals. New York: Penguin.

Nisbet, R. 1980/2009. History of the idea of progress. New Brunswick, NJ: Transaction.

Norberg, J. 2016. Progress: Ten reasons to look forward to the future. London: Oneworld.

Nordhaus, T. 2016. Back from the energy future: What decades of failed forecasts say about clean energy and climate change. Foreign Affairs, Oct. 18.

Nordhaus, T., & Lovering, J. 2016. Does climate policy matter? Evaluating the efficacy of emissions caps and targets around the world. The Breakthrough. http://thebreakthrough.org/issues/Climate-olicy/does-climate-policy-matter.

Nordhaus, T., & Shellenberger, M. 2007. Break through: From the death of environmentalism to the politics of possibility. Boston: Houghton Mifflin.

Nordhaus, T., & Shellenberger, M. 2011. The long death of environmentalism. The Breakthrough. https://thebreakthrough.org/issues/energy/the-long-death-of-environmentalism.

Nordhaus, T., & Shellenberger, M. 2013. How the left came to reject cheap energy for the poor: The great progressive reversal, part two. The Breakthrough. http://thebreakthrough.org/index.php/voices/michael-shellenberger-and-ted-nordhaus/the-great-progressive-reversal.

Nordhaus, W. 1974. Resources as a constraint on growth. American Economic Review, 64, 22–26.

Nordhaus, W. 1996. Do real utput and real age measures capture reality? The history of lighting suggests not. In T. F. Bresnahan & R. J. Gordon, eds., The economics of new goods. Chicago: University of Chicago Press.

Nordhaus, W. 2013. The climate casino: Risk, uncertainty, and economics for a warming world. New Haven: Yale University Press.

Norenzayan, A. 2015. Big gods: How religion transformed cooperation and conflict. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Norman, A. 2016. Why we reason: Intention lignment and the genesis of human rationality. Biology and Philosophy, 31, 685–704.

Norris, P., & Inglehart, R. 2016. Populist uthoritarianism. https://www.electoralintegrityproject.com/populistauthoritarianism/.

North, D. C., Wallis, J. J., & Weingast, B. R. 2009. Violence and social orders: A conceptual framework for interpreting recorded human history. New York: Cambridge University Press.

Norvig, P. 2015. Ask not can machines think, ask how machines fit into the mechanisms we design. Edge. https://www.edge.org/response-detail/26055.

Nozick, R. 1974. Anarchy, state, and utopia. New York: Basic Books.

Nussbaum, M. 2000. Women and human development: The capabilities approach. New York: Cambridge University Press.

Nussbaum, M. 2008. Who is the happy warrior? Philosophy poses questions to psychology. Journal of Legal Studies, 37, 81–113.

Nussbaum, M. 2016. Not for profit: Why democracy needs the humanities (updated ed.). Princeton, NJ: Princeton University Press.

Nyhan, B. 2013. Building a better correction. Columbia Journalism Review, http://archives.cjr.org/united_states_project/building_a_better_correction_nyhan_new_misperception_research.php.

Ó Gráda, C. 2009. Famine: A short history. Princeton, NJ: Princeton University Press.

O’Neill, S., & Nicholson ole, S. 2009. “Fear won’t do it”: Promoting positive engagement with climate change through visual and iconic representations. Science Communication, 30, 355–79.

O’Neill, W. L. 1989. American high: The years of confidence, 1945–1960. New York: Simon & Schuster. OECD. 1985. Social expenditure 1960–1990: Problems of growth and control. Paris: OECD Publishing. OECD. 2014. Social expenditure update – social spending is falling in some countries, but in many others it remains at historically high levels. www.oecd.org/social/expenditure.htm.

OECD. 2015a. Education at a glance 2015: OECD indicators. Paris: OECD Publishing.

OECD. 2015b. Suicide rates. https://data.oecd.org/healthstat/suicide-rates.htm.

OECD. 2016. Income distribution and poverty. http://stats.oecd.org/Index.aspx?DataSetCode=IDD.

OECD. 2017. Social expenditure: Aggregated data. http://stats.oecd.org/Index.aspx?datasetcode=SOCXAGG.

Oeppen, J., & Vaupel, J. W. 2002. Broken limits to life expectancy. Science, 296, 1029–31.

Oesterdiekhoff, G. W. 2015. The nature of the “premodern” mind: Tylor, Frazer, Lévy ruhl, Evans Pritchard, Piaget, and beyond. Anthropos, 110, 15–25.

Office for National Statistics. 2016. UK environmental accounts: How much material is the UK consuming? https://bit.ly/2WV8Git.

Office for National Statistics. 2017. Homicide. https://www.ons.gov.uk/peoplepopulationandcommunity/crimeandjustice/compendium/focusonviolentcrimeandsexualoffences/yearendingmarch2016/homicide.

Ohlander, J. 2010. The decline of suicide in Sweden, 1950–2000. Ph.D. dissertation, Pennsylvania State University.

Olfson, M., Druss, B. G., & Marcus, S. C. 2015. Trends in mental health care among children and adolescents. New England Journal of Medicine, 372, 2029–38.

Omohundro, S. M. 2008. The basic AI drives. In P. Wang, B. Goertzel, & S. Franklin, eds., Artificial general intelligence 2008: Proceedings of the first AGI conference. Amsterdam: IOS Press.

Oreskes, N., & Conway, E. 2010. Merchants of doubt: How a handful of scientists obscured the truth on issues from tobacco smoke to global warming. New York: Bloomsbury Press.

Ortiz-Ospina, E., Lee, L., & Roser, M. 2016. Suicide. Our World in Data. https://ourworldindata.org/suicide/.

Ortiz-Ospina, E., & Roser, M. 2016a. Child labor. Our World in Data. https://ourworldindata.org/child-labor/.

Ortiz-Ospina, E., & Roser, M. 2016b. Public spending. Our World in Data. https://ourworldindata.org/public-spending/.

Ortiz-Ospina, E., & Roser, M. 2016c. Trust. Our World in Data. https://ourworldindata.org/trust/.

Ortiz-Ospina, E., & Roser, M. 2016d. World population growth. Our World in Data. https://ourworldindata.org/world-population-growth/.

Osgood, C. E. 1962. An alternative to war or surrender. Urbana: University of Illinois Press.

Otieno, C., Spada, H., & Renkl, A. 2013. Effects of news frames on perceived risk, emotions, and learning. PLOS ONE, 8, 1–12.

Otterbein, K. F. 2004. How war began. College Station: Texas A&M University Press.

Ottosson, D. 2006. LGBT world legal wrap up survey. Brussels: International Lesbian and Gay Association.

Ottosson, D. 2009. State ponsored homophobia. Brussels: International Lesbian, Gay, Bisexual, Trans, and Intersex Association.

Pacala, S., & Socolow, R. 2004. Stabilization wedges: Solving the climate problem for the next 50 years with current technologies. Science, 305, 968–72.

Pagden, A. 2013. The Enlightenment: And why it still matters. New York: Random House.

Pagel, M. 2015. Machines that can think will do more good than harm. Edge. https://www.edge.org/response-detail/26038.

Paine, T. 1778/2016. Thomas Paine ultimate collection: Political works, philosophical writings, speeches, letters and biography. Prague: e-artnow.

Papineau, D. 2015. Naturalism. In E. N. Zalta, ed., Stanford Encyclopedia of Philosophy. https://plato.stanford.edu/entries/naturalism/.

Parachini, J. 2003. Putting WMD terrorism into perspective. Washington Quarterly, 26, 37–50.

Parfit, D. 1997. Equality and priority. Ratio, 10, 202–21.

Parfit, D. 2011. On what matters. New York: Oxford University Press.

Patel, A. 2008. Music, language, and the brain. New York: Oxford University Press.

Patterson, O. 1985. Slavery and social death. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Paul, G. S. 2009. The chronic dependence of popular religiosity upon dysfunctional psychosociological conditions. Evolutionary Psychology, 7, 398–441.

Paul, G. S. 2014. The health of nations. Skeptic, 19, 10–16.

Paul, G. S., & Zuckerman, P. 2007. Why the gods are not winning. Edge. https://www.edge.org/conversation/gregory_paul-phil_zuckerman-why-the-gods-are-not-winning.

Payne, J. L. 2004. A history of force: Exploring the worldwide movement against habits of coercion, bloodshed, and mayhem. Sandpoint, ID: Lytton Publishing.

Payne, J. L. 2005. The prospects for democracy in high iolence societies. Independent Review, 9, 563–72.

PBL Netherlands Environmental Assessment Agency. (Undated.) History database of the global environment: Population. http://themasites.pbl.nl/tridion/en/themasites/hyde/basicdrivingfactors/population/index-2.html.

Pegula, S., & Janocha, J. 2013. Death on the job: Fatal work injuries in 2011. Beyond the Numbers, 2 (22). http://www.bls.gov/opub/btn/volume-2/death-on-the-job-fatal-work-injuries-in-2011.htm.

Pelham, N. 2016. Holy lands: Reviving pluralism in the Middle East. New York: Columbia Global Reports.

Pentland, A. 2007. The human nervous system has come alive. Edge. https://www.edge.org/response-detail/11497.

Perlman, J. E. 1976. The myth of marginality: Urban poverty and politics in Rio de Janeiro. Berkeley: University of California Press.

Peterson, M. B. 2015. Evolutionary political psychology: On the origin and structure of heuristics and biases in politics. Advances in Political Psychology, 36, 45–78.

Pettersson, T., & Wallensteen, P. 2015. Armed conflicts, 1946–2014. Journal of Peace Research, 52, 536–50.

Pew Research Center. 2010. Gender equality universally embraced, but inequalities acknowledged. Washington: Pew Research Center.

Pew Research Center. 2012a. The global religious landscape. Washington: Pew Research Center.

Pew Research Center. 2012b. Trends in American values, 1987–2012. Washington: Pew Research Center. Pew

Research Center. 2012c. The world’s Muslims: Unity and diversity. Washington: Pew Research Center.

Pew Research Center. 2013. The world’s Muslims: Religion, politics, and society. Washington: Pew Re-search Center.

Pew Research Center. 2014. Political polarization in the American public. Washington: Pew Research Center.

Pew Research Center. 2015a. America’s changing religious landscape. Washington: Pew Research Center.

Pew Research Center. 2015b. Views about climate change, by education and science knowledge. Washington: Pew Research Center.

Phelps, E. A. 2013. Mass flourishing: How grassroots innovation created jobs, challenge, and change. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Phillips, J. A. 2014. A changing epidemiology of suicide? The influence of birth cohorts on suicide rates in the United States. Social Science and Medicine, 114, 151–60.

Pietschnig, J., & Voracek, M. 2015. One century of global IQ gains: A formal meta nalysis of the Flynn effect (1909–2013). Perspectives in Psychological Science, 10, 282–306.

Piketty, T. 2013. Capital in the twenty-first century. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Pinker, S. 1994/2007. The language instinct. New York: HarperCollins.

Pinker, S. 1997/2009. How the mind works. New York: Norton.

Pinker, S. 1999/2011. Words and rules: The ingredients of language. New York: HarperCollins.

Pinker, S. 2002/2016. The blank slate: The modern denial of human nature. New York: Penguin.

Pinker, S. 2005. The evolutionary psychology of religion. Freethought Today. https://ffrf.org/about/getting-acquainted/item/13184-the-evolutionary-psychology-of-religion.

Pinker, S. 2006. Preface to “What is your dangerous idea?” Edge. https://www.edge.org/conversation/steven_pinker-preface-to-dangerous-ideas.

Pinker, S. 2007a. The stuff of thought: Language as a window into human nature. New York: Penguin.

Pinker, S. 2007b. Toward a consilient study of literature: Review of J. Gottschall & D. S. Wilson’s “The literary animal: Evolution and the nature of narrative.” Philosophy and Literature, 31, 161–77.

Pinker, S. 2008a. The moral instinct. New York Times Magazine, January 13.

Pinker, S. 2008b. The stupidity of dignity. New Republic, May 28.

Pinker, S. 2010. The cognitive niche: Coevolution of intelligence, sociality, and language. Proceedings of the National Academy of Sciences, 107, 8993–99.

Pinker, S. 2011. The better angels of our nature: Why violence has declined. New York: Penguin.

Pinker, S. 2012. The false allure of group selection. Edge. http://edge.org/conversation/steven-pinker-the-false-allure-of-group-selection.

Pinker, S. 2013a. George A. Miller (1920–2012). American Psychologist, 68, 467–68.

Pinker, S. 2013b. Science is not your enemy. New Republic, Aug. 6.

Pinker, S., & Wieseltier, L. 2013. Science vs. the humanities, round III. New Republic, Sept. 26.

Pinker, Susan. 2014. The village effect: How face o ace contact can make us healthier, happier, and smarter. New York: Spiegel & Grau.

Plomin, R., & Deary, I. J. 2015. Genetics and intelligence differences: Five special findings. Molecular Psychiatry, 20, 98–108.

PLOS Medicine Editors. 2013. The paradox of mental health: Over reatment and under ecognition. PLOS Medicine, 10, e1001456.

Plumer, B. 2015. Global warming, explained. Vox. http://www.vox.com/cards/global-warming/what-is-global-warming.

Popper, K. 1945 /2013. The open society and its enemies. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Popper, K. 1983. Realism and the aim of science. London: Routledge.

Porter, M. E., Stern, S., & Green, M. 2016. Social Progress Index 2016. Washington: Social Progress Imperative.

Porter, R. 2000. The creation of the modern world: The untold story of the British Enlightenment. New York: Norton.

Potts, M., & Hayden, T. 2008. Sex and war: How biology explains warfare and terrorism and offers a path to a safer world. Dallas, TX: Benbella Books.

Powell, J. L. 2015. Climate scientists virtually unanimous: Anthropogenic global warming is true. Bulletin of Science, Technology & Society, 35, 121–24.

Prados de la Escosura, L. 2015. World human development, 1870–2007. Review of Income and Wealth, 61, 220–47.

Pratto, F., Sidanius, J., & Levin, S. 2006. Social dominance theory and the dynamics of intergroup relations: Taking stock and looking forward. European Review of Social Psychology, 17, 271–320.

Preble, C. 2004. John F. Kennedy and the missile gap. DeKalb: Northern Illinois University Press.

Price, E. M. 2009. Darwin’s connection to Nazi eugenics exposed. The Primate Diaries. http://scienceblogs.com/primatediaries/2009/07/14/darwins-connection-to-nazi-eug/.

Price, R. G. 2006. The mis-portrayal of Darwin as a racist. RationalRevolution.net. http://www.rationalrevolution.net/articles/darwin_nazism.htm.

Proctor, B. D., Semega, J. L., & Kollar, M. A. 2016. Income and poverty in the United States: 2015. Washington: United States Census Bureau. http://www.census.gov/content/dam/Census/library/publications/2016/demo/p60-256.pdf.

Proctor, R. N. 1988. Racial hygiene: Medicine under the Nazis. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Pronin, E., Lin, D. Y., & Ross, L. 2002. The bias blind spot: Perceptions of bias in self versus others. Personality and Social Psychology Bulletin, 28, 369–81.

Pryor, F. L. 2007. Are Muslim countries less democratic? Middle East Quarterly, 14, 53–58.

Publius Decius Mus (Michael Anton). 2016. The flight 93 election. Claremont Review of Books Digital. http://www.claremont.org/crb/basicpage/the-flight-93-election/.

Putnam, R. D., & Campbell, D. E. 2010. American grace: How religion divides and unites us. New York: Simon & Schuster.

Quarantelli, E. L. 2008. Conventional beliefs and counterintuitive realities. Social Research, 75, 873–904.

Rachels, J., & Rachels, S. 2010. The elements of moral philosophy. Columbus, OH: McGraw-Hill.

Radelet, S. 2015. The great surge: The ascent of the developing world. New York: Simon & Schuster.

Railton, P. 1986. Moral realism. Philosophical Review, 95, 163–207.

Randle, M., & Eckersley, R. 2015. Public perceptions of future threats to humanity and different societal responses: A cross-national study. Futures, 72, 4–16.

Rawcliffe, C. 1998. Medicine and society in later medieval England. Stroud, UK: Sutton.

Rawls, J. 1976. A theory of justice. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Ray, J. L. 1989. The abolition of slavery and the end of international war. International Organization, 43, 405–39.

Redlawsk, D. P., Civettini, A. J. W., & Emmerson, K. M. 2010. The affective tipping point: Do motivated reasoners ever “get it”? Political Psychology, 31, 563–93.

Reese, B. 2013. Infinite progress: How the internet and technology will end ignorance, disease, poverty, hunger, and war. Austin, TX: Greenleaf Book Group Press.

Reverby, S. M., ed. 2000. Tuskegee’s truths: Rethinking the Tuskegee syphilis study. Chapel Hill: University of North Carolina Press.

Rhodes, R. 2010. Twilight of the bombs. New York: Knopf.

Rice, J. W., Olson, J. K., & Colbert, J. T. 2011. University evolution education: The effect of evolution instruction on biology majors’ content knowledge, attitude toward evolution, and theistic position. Evolution: Education and Outreach, 4, 137–44.

Richards, R. J. 2013. Was Hitler a Darwinian? Disputed questions in the history of evolutionary theory. Chicago: University of Chicago Press.

Rid, T. 2012. Cyber war will not take place. Journal of Strategic Studies, 35, 5–32.

Ridley, M. 2000. Genome: The autobiography of a species in 23 chapters. New York: HarperCollins.

Ridley, M. 2010. The rational optimist: How prosperity evolves. New York: HarperCollins.

Ridout n, A. M. 2008. News media use and Americans’ perceptions of al threat. British Journal of Political Science, 38, 575–93.

Rijpma, A. 2014. A composite view of well eing since 1820. In J. van Zanden, J. Baten, M. M. d’Ercole, A. Rijpma, C. Smith, & M. Timmer, eds., How was life? Global well eing since 1820. Paris: OECD Publishing.

Riley, J. C. 2005. Estimates of regional and global life expectancy, 1800–2001. Population and Development Review, 31, 537–43.

Rindermann, H. 2008. Relevance of education and intelligence for the political development of nations: Democracy, rule of law and political liberty. Intelligence, 36, 306–22.

Rindermann, H. 2012. Intellectual classes, technological progress and economic development: The rise of cognitive capitalism. Personality and Individual Differences, 53, 108–13.

Risso, M. I. 2014. Intentional homicides in São Paulo city: A new perspective. Stability: International Journal of Security & Development, 3, art. 19.

Ritchie, H., & Roser, M. 2017. CO2 and other greenhouse gas emissions. Our World in Data. https://ourworldindata.org/co2-and-other-greenhouse-gas-emissions/.

Ritchie, S. 2015. Intelligence: All that matters. London: Hodder & Stoughton.

Ritchie, S., Bates, T. C., & Deary, I. J. 2015. Is education associated with improvements in general cognitive ability, or in specific skills? Developmental Psychology, 51, 573–82.

Rizvi, A. A. 2017. The atheist Muslim: A journey from religion to reason. New York: St. Martin’s Press.

Robinson, F. R. 2009. The case for rational optimism. New Brunswick, NJ: Transaction.

Robinson, J. 2013. Americans less rushed but no happier: 1965–2010 trends in subjective time and happiness. Social Indicators Research, 113, 1091–1104.

Robock, A., & Toon, O. B. 2012. Self ssured destruction: The climate impacts of nuclear war. Bulletin of the Atomic Scientists, 68, 66–74.

Romer, P. 2016. Conditional optimism about progress and climate. Paul Romer.net. https://paulromer.net/conditional-optimism-about-progress-and-climate/.

Romer, P., & Nelson, R. R. 1996. Science, economic growth, and public policy. In B. L. R. Smith & C. E. Barfield, eds., Technology, R&D, and the economy. Washington: Brookings Institution.

Roos, J. M. 2012. Measuring science or religion? A measurement analysis of the National Science Foundation sponsored Science Literacy Scale, 2006–2010. Public Understanding of Science, 23, 797–813.

Ropeik, D., & Gray, G. 2002. Risk: A practical guide for deciding what’s really safe and what’s really dangerous in the world around you. Boston: Houghton Mifflin.

Rose, S. J. 2016. The growing size and incomes of the upper middle class. Washington: Urban Institute.

Rosen, J. 2016. Here’s how the world could end – and what we can do about it. Science. http://www.sciencemag.org/news/2016/07/here-s-how-world-could-end-and-what-we-can-do-about-it.

Rosenberg, N., & Birdzell, L. E., Jr. 1986. How the West grew rich: The economic transformation of the industrial world. New York: Basic Books.

Rosenthal, B. G. 2002. New myth, new world: From Nietzsche to Stalinism. College Station: Penn State University Press.

Roser, M. 2016a. Child mortality. Our World in Data. https://ourworldindata.org/child-mortality/.

Roser, M. 2016b. Democracy. Our World in Data. https://ourworldindata.org/democracy/.

Roser, M. 2016c. Economic growth. Our World in Data. https://ourworldindata.org/economic-growth/.

Roser, M. 2016d. Food per person. Our World in Data. https://ourworldindata.org/food-per-person/.

Roser, M. 2016e. Food prices. Our World in Data. https://ourworldindata.org/food-prices/.

Roser, M. 2016f. Forest cover. Our World in Data. https://ourworldindata.org/forest-cover/.

Roser, M. 2016g. Global economic inequality. Our World In Data. https://ourworldindata.org/global-economic-inequality/.

Roser, M. 2016h. Human Development Index (HDI). Our World in Data. https://ourworldindata.org/human-development-index/.

Roser, M. 2016i. Human rights. Our World in Data. https://ourworldindata.org/human-rights/.

Roser, M. 2016j. Hunger and undernourishment. Our World in Data. https://ourworldindata.org/hunger-and-undernourishment/.

Roser, M. 2016k. Income inequality. Our World in Data. https://ourworldindata.org/income-inequality/.

Roser, M. 2016l. Indoor air pollution. Our World in Data. https://ourworldindata.org/indoor-air-pollution/.

Roser, M. 2016m. Land use in agriculture. Our World in Data. https://ourworldindata.org/land-use-in-agriculture/.

Roser, M. 2016n. Life expectancy. Our World in Data. https://ourworldindata.org/life-expectancy/.

Roser, M. 2016o. Light. Our World in Data. https://ourworldindata.org/light/.

Roser, M. 2016p. Maternal mortality. Our World in Data. https://ourworldindata.org/maternal-mortality/.

Roser, M. 2016q. Natural catastrophes. Our World in Data. https://ourworldindata.org/natural-catastrophes/.

Roser, M. 2016r. Oil spills. Our World in Data. https://ourworldindata.org/oil-spills/.

Roser, M. 2016s. Treatment of minorities. Our World in Data. https://ourworldindata.org/treatment-of-minorities/.

Roser, M. 2016t. Working hours. Our World in Data. https://ourworldindata.org/working-hours/.

Roser, M. 2016u. Yields. Our World in Data. https://ourworldindata.org/yields/.

Roser, M. 2017. Happiness and life satisfaction. Our World in Data. https://ourworldindata.org/happiness-and-life-satisfaction/.

Roser, M., & Nagdy, M. 2016. Primary education. Our World in Data. https://ourworldindata.org/primary-education-and-schools/.

Roser, M., & Ortiz-Ospina, E. 2016a. Global rise of education. Our World in Data. https://ourworldindata.org/global-rise-of-education/.

Roser, M., & Ortiz-Ospina, E. 2016b. Literacy. Our World in Data. https://ourworldindata.org/literacy/.

Roser, M., & Ortiz-Ospina, E. 2017. Global extreme poverty. Our World in Data. https://ourworldindata.org/extreme-poverty/.

Roth, R. 2009. American homicide. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Rozenblit, L., & Keil, F. C. 2002. The misunderstood limits of folk science: An illusion of explanatory depth. Cognitive Science, 26, 521–62.

Rozin, P., & Royzman, E. B. 2001. Negativity bias, negativity dominance, and contagion. Personality and Social Psychology Review, 5, 296–320.

Ruddiman, W. F., Fuller, D. Q., Kutzbach, J. E., Tzedakis, P. C., Kaplan, J. O., et al. 2016. Late Holocene climate: Natural or anthropogenic? Reviews of Geophysics, 54, 93–118.

Rummel, R. J. 1994. Death by government. New Brunswick, N J: Transaction.

Rummel, R. J. 1997. Statistics of democide. New Brunswick, N J: Transaction.

Russell, B. 1945/1972. A history of Western philosophy. New York: Simon & Schuster.

Russell, S. 20 1 5. Will they make us better people? Edge. https://www.edge.org/responsedetail/26157.

Russett, B. 2010. Capitalism or democracy? Not so fast. International Interactions, 2010, 198–205.

Russett, B., & Oneal, J. 2001. Triangulating peace: Democracy, interdependence, and international organizations. New York: Norton.

Sacerdote, B. 2017. Fifty years of growth in American consumption, income, and wages. Cambridge, MA: National Bureau of Economic Research. http://www.nber.org/papers/w23292.

Sacks, D. W., Stevenson, B., & Wolfers, J. 2012. The new stylized facts about income and subjective well being. Bonn: IZA Institute for the Study of Labor.

Sagan, S. D. 2009a. The case for No First Use. Survival, 51, 163–82.

Sagan, S. D. 2009b. The global nuclear future. Bulletin of the American Academy of Arts and Sciences, 62, 21–23.

Sagan, S. D. 2009c. Shared responsibilities for nuclear disarmament. Daedalus, 138, 157–68.

Sagan, S. D. 2010. Nuclear programs with sources. Center for International Security and Cooperation, Stanford University.

Sage, J. C. 2010. Birth cohort changes in anxiety from 1993–2006: A cross emporal meta nalysis. Master’s thesis, San Diego State University, San Diego.

Sanchez, D. L., Nelson, J. H., Johnston, J. C., Mileva, A., & Kammen, D. M. 2015. Biomass enables the transition to a carbon-negative power system across western North America. Nature Climate Change, 5, 230–34.

Sandman, P. M., & Valenti, J. M. 1986. Scared stiff – or scared into action. Bulletin of the Atomic Scientists, 12–16.

Satel, S. L. 2000. PC, M.D.: How political correctness is corrupting medicine. New York: Basic Books.

Satel, S. L. 2010. The limits of bioethics. Policy Review, Feb. & March.

Satel, S. L. 2017. Taking on the scourge of opioids. National Affairs, Summer, 1–19.

Saunders, P. 2010. Beware false prophets: Equality, the good society and the spirit level. London: Policy Exchange.

Savulescu, J. 2015. Bioethics: Why philosophy is essential for progress. Journal of Medical Ethics, 41, 28–33.

Sayer, L. C., Bianchi, S. M., & Robinson, J. P. 2004. Are parents investing less in children? Trends in mothers’ and fathers’ time with children. American Journal of Sociology, 110, 1–43.

Sayre-McCord, G. 1988. Essays on moral realism. Ithaca, N Y: Cornell University Press.

Sayre-McCord, G. 2015. Moral realism. In E. N. Zalta, ed., Stanford Encyclopedia of Philosophy. https://plato.stanford.edu/etries/moral-realism/.

Schank, R. C. 2015. Machines that think are in the movies. Edge. https://www.edge.org/responsedetail/26037.

Scheidel, W. 2017. The great leveler: Violence and the history of inequality from the Stone Age to the twenty first century. Princeton, N J: Princeton University Press.

Schelling, T. C. 1960. The strategy of conflict. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Schelling, T. C. 2009. A world without nuclear weapons? Daedalus, 138, 124–29.

Schlosser, E. 2013. Command and control: Nuclear weapons, the Damascus accident, and the illusion of safety. New York: Penguin.

Schneider, C. E. 2015. The censor’s hand: The misregulation of human ubject research. Cambridge, MA: MIT Press.

Schneider, G., & Gleditsch, N. P. 2010. The capitalist peace: The origins and prospects of a liberal idea. International Interactions, 36, 107–14.

Schneier, B. 2008. Schneier on security. New York: Wiley.

Schrag, D. 2009. Coal as a low arbon fuel? Nature Geoscience, 2, 818–20.

Schrag, Z. M. 2010. Ethical imperialism: Institution review boards and the social sciences, 1965–2009. Baltimore: Johns Hopkins University Press.

Schrauf, R. W., & Sanchez, J. 2004. The preponderance of negative emotion words in the emotion lexicon: A cross enerational and cross inguistic study. Journal of Multilingual and Multicultural Development, 25, 266–84.

Schuck, P. H. 2015. Why government fails so often: And how it can do better. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Scoblic, J. P. 2010. What are nukes good for? New Republic, April 7.

Scott, J. C. 1998. Seeing like a state: How certain schemes to improve the human condition failed. New Haven: Yale University Press.

Scott, R. A. 2010. Miracle cures: Saints, pilgrimage, and the healing powers of belief. Berkeley: University of California Press.

Sechser, T. S., & Fuhrmann, M. 2017. Nuclear weapons and coercive diplomacy. New York: Cambridge University Press.

Sehu, Y., Chen, L.-H., & Hedegaard, H. 2015. Death rates from unintentional falls among adults aged ≥ 65 years, by sex – United States, 2000–2013. CDC Morbidity and Mortality Weekly Report, 64, 450.

Seiple, I. B., Zhang, Z., Jakubec, P., Langlois ercier, A., Wright, P. M., et al. 2016. A platform for the discovery of new macrolide antibiotics. Nature, 533, 338–45.

Semega, J. L., Fontenot, K. R., & Kollar, M. A. 2017. Income and poverty in the United States: 2016. Washington: United States Census Bureau. https://www.census.gov/library/publications/2017/demo/p60-259.html.

Sen, A. 1984. Poverty and famines: An essay on entitlement and deprivation. New York: Oxford University Press.

Sen, A. 1987. On ethics and economics. Oxford: Blackwell.

Sen, A. 1999. Development as freedom. New York: Knopf.

Sen, A. 2000. East and West: The reach of reason. New York Review of Books, July 20.

Sen, A. 2005. The argumentative Indian: Writings on Indian history, culture and identity. New York: Farrar, Straus & Giroux.

Sen, A. 2009. The idea of justice. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Service, R. F. 2017. Fossil power, guilt free. Science, 356, 796–99.

Sesardić, N. 2016. When reason goes on holiday: Philosophers in politics. New York: Encounter.

Sheehan, J. J. 2008. Where have all the soldiers gone? The transformation of modern Europe. Boston: Houghton Mifflin.

Shellenberger, M. 2017. Nuclear technology, innovation and economics. Environmental Progress. http://www.environmentalprogress.org/nuclear-technology-innovation-economics/.

Shellenberger, M., & Nordhaus, T. 2013. Has there been a great progressive reversal? How the left abandoned cheap electricity. AlterNet. https://www.alternet.org/environment/how-progressives-abandoned-cheap-electricity.

Shermer, M., ed. 2002. The Skeptic Encyclopedia of Pseudoscience (vols. 1 and 2). Denver: ABC LIO.

Shermer, M. 2015. The moral arc: How science and reason lead humanity toward truth, justice, and freedom. New York: Henry Holt.

Shermer, M. 2018. Heavens on earth: The scientific search for the afterlife, immortality, and utopia. New York: Henry Holt.

Shields, J. A., & Dunn, J. M. 2016. Passing on the right: Conservative professors in the progressive university. New York: Oxford University Press.

Shtulman, A. 2005. Qualitative differences between naive and scientific theories of evolution. Cognitive Psychology, 52, 170–94.

Shweder, R. A. 2004. Tuskegee re xamined. Spiked. http://www.spiked-online.com/newsite/article/14972#.WUdPYOvysYM.

Sidanius, J., & Pratto, F. 1999. Social dominance. New York: Cambridge University Press.

Siebens, J. 2013. Extended measures of well eing: Living conditions in the United States, 2011. Washington: US Census Bureau. https://www.census.gov/prod/2013pubs/p70-36.pdf.

Siegel, R., Naishadham, D., & Jemal, A. 2012. Cancer statistics, 2012. CA: A Cancer Journal for Clinicians, 62, 10–29.

Sikkink, K. 2017. Evidence for hope: Making human rights work in the 21st century. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Silver, N. 2015. The signal and the noise: Why so many predictions fail – but some don’t. New York: Penguin.

Simon, J. 1981. The ultimate resource. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Singer, P. 1981/2010. The expanding circle: Ethics and sociobiology. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Singer, P. 2010. The life you can save: How to do your part to end world poverty. New York: Random House.

Singh, J. P., Grann, M., & Fazel, S. 2011. A comparative study of violence risk assessment tools: A systematic review and metaregression analysis of 68 studies involving 25,980 participants. Clinical Psychology Review, 31, 499–513.

Slingerland, E. 2008. What science offers the humanities: Integrating body and culture. New York: Cambridge University Press.

Sloman, S., & Fernbach, P. 2017. The knowledge illusion: Why we never think alone. New York: Penguin.

Slovic, P. 1987. Perception of risk. Science, 236, 280–85.

Slovic, P., Fischof, B., & Lichtenstein, S. 1982. Facts versus fears: Understanding perceived risk. In D. Kahneman, P. Slovic, & A. Tversky, eds., Judgment under uncertainty: Heuristics and biases. New York: Cambridge University Press.

Smart, J. J. C., & Williams, B. 1973. Utilitarianism: For and against. New York: Cambridge University Press.

Smith, A. 1776/2009. The wealth of nations. New York: Classic House Books.

Smith, E. A., Hill, K., Marlowe, F., Nolin, D., Wiessner, P., et al. 2010. Wealth transmission and inequality among hunter atherers. Current Anthropology, 51, 19–34.

Smith, H. L. 2008. Advances in age eriod ohort analysis. Sociological Methods and Research, 36, 287–96.

Smith, T. W., Son, J., & Schapiro, B. 2015. General Social Survey final report: Trends in psychological well being, 1972–2014. Chicago: National Opinion Research Center at the University of Chicago.

Snow, C. P. 1959/1998. The two cultures. New York: Cambridge University Press.

Snow, C. P. 1961. The moral un eutrality of science. Science, 133, 256–59.

Snowdon, C. 2010. The spirit level delusion: Fact hecking the left’s new theory of every thing. Ripon, UK: Little Dice.

Snowdon, C. 2016. The Spirit Level Delusion (blog). http://spiritleveldelusion.blogspot.co.uk/.

Snyder, T. D., ed. 1993. 120 years of American education: A statistical portrait. Washington: National Center for Educational Statistics.

Somin, I. 2016. Democracy and political ignorance: Why smaller government is smarter (2nd ed.). Stanford, CA: Stanford University Press.

Sowell, T. 1980. Knowledge and decisions. New York: Basic Books.

Sowell, T. 1987. A conflict of visions: Ideological origins of political struggles. New York: Quill.

Sowell, T. 1994. Race and culture: A world view. New York: Basic Books.

Sowell, T. 1995. The vision of the anointed: Self ongratulation as a basis for social policy. New York: Basic Books.

Sowell, T. 1996. Migrations and cultures: A world view. New York: Basic Books.

Sowell, T. 1998. Conquests and cultures: An international history. New York: Basic Books.

Sowell, T. 2010. Intellectuals and society. New York: Basic Books.

Sowell, T. 2015. Wealth, poverty, and politics: An international perspective. New York: Basic Books.

Spagat, M. 2015. Is the risk of war declining? Sense About Science USA. http://www.senseaboutscienceusa.org/is-the-risk-of-war-declining/.

Spagat, M. 2017. Pinker versus Taleb: A non eadly quarrel over the decline of violence. War, Numbers, and Human Losses. http://personal.rhul.ac.uk/uhte/014/York%20talk%20Spagat.pdf.

Stansell, C. 2010. The feminist promise: 1792 to the present. New York: Modern Library.

Stanton, S. J., Beehner, J. C., Saini, E. K., Kuhn, C. M., & LaBar, K. S. 2009. Dominance, politics, and physiology: Voters’ testosterone changes on the night of the 2008 United States presidential election. PLOS ONE, 4, e7543.

Starmans, C., Sheskin, M., & Bloom, P. 2017. Why people prefer unequal societies. Nature Human Behavior, 1, 1–7.

Statistics Times. 2015. List of European countries by population (2015). http://statisticstimes.com/population/european-countries-by-population.php.

Steigmann all, R. 2003. The Holy Reich: Nazi conceptions of Christianity, 1919–1945. New York: Cambridge University Press.

Stein, G., ed. 1996. Encyclopedia of the Paranormal. Amherst, NY: Prometheus Books.

Stenger, V. J. 2011. The fallacy of fine uning: Why the universe is not designed for us. Amherst, NY: Prometheus Books.

Stephens avidowitz, S. 2014. The cost of racial animus on a black candidate: Evidence using Google search data. Journal of Public Economics, 118, 26–40.

Stephens avidowitz, S. 2017. Everybody lies: Big data, new data, and what the internet reveals about who we really are. New York: HarperCollins.

Stern, D. 2014. The environmental Kuznets curve: A primer. Centre for Climate Economics and Policy, Crawford School of Public Policy, Australian National University.

Sternhell, Z. 2010. The anti nlightenment tradition. New Haven: Yale University Press.

Stevens, J. A., & Rudd, R. A. 2014. Circumstances and contributing causes of fall deaths among persons aged 65 and older: United States, 2010. Journal of the American Geriatrics Society, 62, 470–75.

Stevenson, B., & Wolfers, J. 2008a. Economic growth and subjective well eing: Reassessing the Easterlin paradox. Brookings Papers on Economic Activity, 1–87.

Stevenson, B., & Wolfers, J. 2008b. Happiness inequality in the United States. Journal of Legal Studies, 37, S33–S79.

Stevenson, B., & Wolfers, J. 2009. The paradox of declining female happiness. American Economic Journal: Economic Policy, 1, 2190–2225.

Stevenson, L., & Haberman, D. L. 1998. Ten theories of human nature. New York: Oxford University Press.

Stokes, B. 2007. Happiness is increasing in many countries – but why? Washington: Pew Reseach Center. http://www.pewglobal.org/2007/07/24/happiness-is-increasing-in-many-countries-but-why/#rich-and-happy.

Stork, N. E. 2010. Re ssessing current extinction rates. Biodiversity and Conservation, 19, 357–71.

Stuermer, M., & Schwerhoff, G. 2016. Non enewable resources, extraction technology, and endognous growth. National Bureau of Economic Research. https://paulromer.net/wp-content/uploads/2016/07/Stuermer-Schwerhoff-160716.pdf.

Suckling, K., Mehrhof, L. A., Beam, R., & Hartl, B. 2016. A wild success: A systematic review of bird recovery under the Endangered Species Act. Tucson, AZ: Center for Biological Diversity. http://www.esasuccess.org/pdfs/WildSuccess.pdf.

Summers, L. H. 2014a. The inequality puzzle. Democracy: A Journal of Ideas, 33.

Summers, L. H. 2014b. Reflections on the “new secular stagnation hypothesis.” In C. Teulings & R. Baldwin, eds., Secular stagnation: Facts, causes, and cures. London: Centre for Economic Policy Research.

Summers, L. H. 2016. The age of secular stagnation. Foreign Affairs, Feb. 15.

Summers, L. H., & Balls, E. 2015. Report of the Commission on Inclusive Prosperity. Washington: Center for American Progress.

Sunstein, C. R. 2013. Simpler: The future of government. New York: Simon & Schuster.

Sutherland, R. 2016. The dematerialization of consumption. Edge. https://www.edge.org/responsedetail/26750.

Sutherland, S. 1992. Irrationality: The enemy within. London: Penguin.

Sutin, A. R., Terracciano, A., Milaneschi, Y., An, Y., Ferrucci, L., et al. 2013. The effect of birth cohort on well eing: The legacy of economic hard times. Psychological Science, 24, 379–85.

Swain, M., Trembath, A., Lovering, J., & Lavin, L. 2015. Renewables and nuclear at a glance. The Breakthrough. http://thebreakthrough.org/index.php/issues/energy/renewables-and-nuclear-at-a-glance.

Taber, C. S., & Lodge, M. 2006. Motivated skepticism in the evaluation of political beliefs. American Journal of Political Science, 50, 755–69.

Tannenwald, N. 2005. Stigmatizing the bomb: Origins of the nuclear taboo. International Security, 29, 5–49.

Taylor, P. 2016a. The next America: Boomers, millennials, and the looming generational showdown. Washington: PublicAffairs.

Taylor, P. 2016b. The demographic trends shaping American politics in 2016 and beyond. Washington: Pew Research Center.

Tebeau, M. 2016. Accidents. Encyclopedia of Children and Childhood in History and Society. http://www.faqs.org/childhood/A-Ar/Accidents.html.

Tegmark, M. 2003. Parallel universes. Scientific American, 288, 41–51.

Teixeira, R., Halpin, J., Barreto, M., & Pantoja, A. 2013. Building an all n nation: A view from the American public. Washington: Center for American Progress.

Terracciano, A. 2010. Secular trends and personality: Perspectives from longitudinal and cross-cultural studies – commentary on Trzesniewski & Donnellan (2010). Perspectives in Psychological Science, 5, 93–96.

Terry, Q. C. 2008. Golden Rules and Silver Rules of humanity: Universal wisdom of civilization. Berkeley: AuthorHouse.

Tetlock, P. E. 2002. Social unctionalist frameworks for judgment and choice: The intuitive politician, theologian, and prosecutor. Psychological Review, 109, 451–72.

Tetlock, P. E. 2015. All it takes to improve forecasting is keep score. Paper presented at the Seminars About Long erm Thinking, San Francisco. http://longnow.org/seminars/02015/nov/23/superforecasting/.

Tetlock, P. E., & Gardner, D. 2015. Superforecasting: The art and science of prediction. New York: Crown. Tetlock, P. E., Mellers, B. A., & Scoblic, J. P. 2017. Bringing probability judgments into policy debates via forecasting tournaments. Science, 355, 481–83.

Teulings, C., & Baldwin, R., eds. 2014. Secular stagnation: Facts, causes and cures. London: Centre for Economic Policy Research.

Thomas, C. D. Inheritors of the Earth: How nature is thriving in an age of extinction. New York: PublicAffairs.

Thomas, K. A., DeScioli, P., Haque, O. S., & Pinker, S. 2014. The psychology of coordination and common knowledge. Journal of Personality and Social Psychology, 107, 657–76.

Thomas, K. A., DeScioli, P., & Pinker, S. 2018. Common knowledge, coordination, and the logic of self-conscious emotions. Department of Psychology, Harvard University.

Thomas, K. H., & Gunnell, D. 2010. Suicide in England and Wales, 1861–2007: A time trends analysis. International Journal of Epidemiology, 39, 1464–75.

Thompson, D. 2013. How airline ticket fees fell 50 % in 30 years (and why nobody noticed). The Atlantic, Feb. 28.

Thyne, C. L. 2006. ABC’s, 123’s, and the Golden Rule: The pacifying effect of education on civil war, 1980–1999. International Studies Quarterly, 50, 733–54.

Tonioli, G., & Vecchi, G. 2007. Italian children at work, 1881–1961. Giornale degli Economisti e Annali di Economia, 66, 401–27.

Tooby, J. 2015. The iron law of intelligence. Edge. https://www.edge.org/response-detail/26197.

Tooby, J. 2017. Coalitional instincts. Edge. https://www.edge.org/response-detail/27168.

Tooby, J., Cosmides, L., & Barrett, H. C. 2003. The second law of thermodynamics is the first law of psychology: Evolutionary developmental psychology and the theory of tandem, coordinated inheritances. Psychological Bulletin, 129, 858–65.

Tooby, J., & DeVore, I. 1987. The reconstruction of hominid evolution through strategic modeling. In W. G. Kinzey, ed., The evolution of human behavior: Primate models. Albany, NY: SUNY Press.

Topol, E. 2012. The creative destruction of medicine: How the digital revolution will create better health care. New York: Basic Books.

Trivers, R. L. 2002. Natural selection and social theory: Selected papers of Robert Trivers. New York: Oxford University Press.

Trzesniewski, K. H., & Donnellan, M. B. 2010. Rethinking “generation me”: A study of cohort effects from 1976–2006. Perspectives on Psychological Science, 5, 58–75.

Tupy, M. L. 2016. We work less, have more leisure time and earn more money. HumanProgress. http:// humanprogress.org/blog/we-work-less-have-more-leisure-time-and-earn-more-money.

Tversky, A., & Kahneman, D. 1973. Availability: A heuristic for judging frequency and probability. Cognitive Psychology, 4, 207–32.

Twenge, J. M. 2000. The age of anxiety? Birth cohort change in anxiety and neuroticism, 1952–1993. Journal of Personality and Social Psychology 79, 1007–21.

Twenge, J. M. 2014. Time period and birth cohort differences in depressive symptoms in the U.S., 1982–2013. Social Indicators Research, 121, 437–54.

Twenge, J. M., Campbell, W. K., & Carter, N. T. 2014. Declines in trust in others and confidence in institutions among American adults and late adolescents, 1972–2012. Psychological Science, 25, 1914–23.

Twenge, J. M., Gentile, B., DeWall, C. N., Ma, D., Lacefield, K., et al. 2010. Birth cohort increases in psychopathology among young Americans, 1938–2007: A cross emporal meta nalysis of the MMPI. Clinical Psychology Review, 30, 145–54.

Twenge, J. M., & Nolen oeksema, S. 2002. Age, gender, race, socioeconomic status, and birth cohort differences on the children’s depression inventory: A meta nalysis. Journal of Abnormal Psychology, 111, 578–88.

Twenge, J. M., Sherman, R. A., & Lyubomirsky, S. 2016. More happiness for young people and less for mature adults: Time period differences in subjective well eing in the United States, 1972–2014. Social Psychological and Personality Science, 7, 131–41.

ul Haq, M. 1996. Reflections on human development. New York: Oxford University Press.

UNAIDS: Joint United Nations Program on HIV/AIDS. 2016. Fast rack: Ending the AIDS epidemic by 2030. Geneva: UNAIDS.

Union of Concerned Scientists. 2015a. Close calls with nuclear weapons. http://www.ucsusa.org/sites/default/files/attach/2015/04/Close%20Calls%20with%20Nuclear%20Weapons.pdf.

Union of Concerned Scientists. 2015b. Leaders urge taking weapons off hair-trigger alert. http://www.ucsusa.org/nuclear-weapons/hair-trigger-alert/leaders#.WUXs6evysYN.

United Nations. 1948. Universal Declaration of Human Rights. http://www.un.org/en/universaldeclaration-human-rights/index.html.

United Nations. 2015a. The Millennium Development Goals Report 2015. New York: United Nations. United Nations. 2015b. Millennium Development Goals, goal 3: Promote gender equality and empower women. http://www.un.org/millenniumgoals/gender.shtml.

United Nations Children’s Fund. 2014. Female genital mutilation/cutting: What might the future hold? New York: UNICEF.

United Nations Development Programme. 2003. Arab Human Development Report 2002: Creating opportunities for future generations. New York: Oxford University Press.

United Nations Development Programme. 2011. Human Development Report 2011. New York: United Nations.

United Nations Development Programme. 2016. Human Development Index (HDI). http://hdr.undp.org/en/content/human-development-index-hdi.

United Nations Economic and Social Council. 2014. World crime trends and emerging issues and responses in the field of crime prevention and criminal justice. https://www.unodc.org/documents/data-and-analysis/statistics/crime/ECN.1520145_EN.pdf.

United Nations Food and Agriculture Organization. 2012. State of the world’s forests 2012. Rome: FAO.

United Nations Food and Agriculture Organization. 2014. The state of food insecurity in the world. Rome: FAO.

United Nations Office for Disarmament Affairs. (Undated.) Treaty on the non roliferation of nuclear weapons (NPT). https://www.un.org/disarmament/wmd/nuclear/npt/text.

United Nations Office of the High Commissioner for Human Rights. 1966. International covenant on economic, social and cultural rights. http://www.ohchr.org/EN/ProfessionalInterest/Pages/CESCR.aspx. United Nations Office on Drugs and Crime. 2013. Global study on homicide. https://www.unodc.org/gsh/en/data.html.

United Nations Office on Drugs and Crime. 2014. Global study on homicide 2013. Vienna: United Nations.

United States Census Bureau. 2016. Educational attainment in the United States, 2015. https://www.census.gov/content/dam/Census/library/publications/2016/demo/p20-578.pdf.

United States Census Bureau. 2017. Population and housing unit estimates. https://www.census.gov/programs-surveys/popest/data.html.

United States Department of Defense. 2016. Stockpile numbers, end of fiscal years 1962–2015. http://open.defense.gov/Portals/23/Documents/frddwg/2015_Tables_UNCLASS.pdf.

United States Department of Labor. 2016. Women in the labor force. https://www.dol.gov/wb/stats/facts_over_time.htm.

United States Environmental Protection Agency. 2016. Air quality – national summary. https://www.epa.gov/air-trends/air-quality-national-summary.

Unz, D., Schwab, F., & Winterhoff-Spurk, P. 2008. TV news – the daily horror? Emotional effects of violent television news. Journal of Media Psychology, 20, 141–55.

Uppsala Conflict Data Program. 2017. UCDP datasets. http://www.pcr.uu.se/research/ucdp/datasets/.

van Bavel, B., & Rijpma, A. 2016. How important were formalized charity and social spending before the rise of the welfare state? A long un analysis of selected Western European cases, 1400–1850. Economic History Review, 69, 159–87.

van Leeuwen, B., & van Leewen i, J. 2014. Education since 1820. In J. van Zanden, J. Baten, M. M. d’Ercole, A. Rijpma, C. Smith, & M. Timmer, eds., How was life? Global well eing since 1820. Paris: OECD Publishing.

van Zanden, J., Baten, J., d’Ercole, M. M., Rijpma, A., Smith, C., & Timmer, M., eds. 2014. How was life? Global well eing since 1820. Paris: OECD Publishing.

Värnik, P. 2012. Suicide in the world. International Journal of Environmental Research and Public Health, 9, 760–71.

Veenhoven, R. 2010. Life is getting better: Societal evolution and fit with human nature. Social Indicators Research 97, 105–22.

Veenhoven, R. (Undated.) World Database of Happiness. http://worlddatabaseofhappiness.eur.nl/.

Verhulst, B., Eaves, L., & Hatemi, P. K. 2015. Erratum to “Correlation not causation: The relationship between personality traits and political ideologies.” American Journal of Political Science, 60, E3–E4.

Voas, D., & Chaves, M. 2016. Is the United States a counterexample to the secularization thesis? American Journal of Sociology, 121, 1517–56.

Walther, B. A., & Ewald, P. W. 2004. Pathogen survival in the external environment and the evolution of virulence. Biological Review, 79, 849–69.

Watson, W. 2015. The inequality trap: Fighting capitalism instead of poverty. Toronto: University of Toronto Press.

Weaver, C. L. 1987. Support of the elderly before the Depression: Individual and collective arrangements. Cato Journal, 7, 503–25.

Welch, D. A., & Blight, J. G. 1987–88. The eleventh hour of the Cuban Missile Crisis: An introduction to the ExComm transcripts. International Security, 12, 5–29.

Welzel, C. 2013. Freedom rising: Human empowerment and the quest for emancipation. New York: Cambridge University Press.

Whaples, R. 2005. Child labor in the United States. In R. Whaples, ed., EH.net Encyclopedia. http://eh.net/encyclopedia/child-labor-in-the-united-states/.

White, M. 2011. Atrocities: The 100 deadliest episodes in human history. New York: Norton.

Whitman, D. 1998. The optimism gap: The I’m OK – They’re Not syndrome and the myth of American decline. New York: Bloomsbury USA.

Wieseltier, L. 2013. Crimes against humanities. New Republic, Sept. 3.

Wilkinson, R., & Pickett, K. 2009. The spirit level: Why more equal societies almost always do better. London: Allen Lane.

Wilkinson, W. 2016a. Revitalizing liberalism in the age of Brexit and Trump. Niskanen Center Blog. https://niskanencenter.org/blog/revitalizing-liberalism-age-brexit-trump/.

Wilkinson, W. 2016b. What if we can’t make government smaller? Niskanen Center Blog. https://niskanencenter.org/blog/cant-make-government-smaller/.

Williams, J. H., Haley, B., Kahrl, F., Moore, J., Jones, A. D., et al. 2014. Pathways to deep decarbonization in the United States (rev. ed.). San Francisco: Institute for Sustainable Development and International Relations.

Willingham, D. T. 2007. Critical thinking: Why is it so hard to teach? American Educator, Summer, 8–19.

Willnat, L., & Weaver, D. H. 2014. The American journalist in the digital age. Bloomington: Indiana University School of Journalism.

Wilson, E. O. 1998. Consilience: The unity of knowledge. New York: Knopf.

Wilson, M., & Daly, M. 1992. The man who mistook his wife for a chattel. In J. H. Barkow, L. Cosmides, & J. Tooby, eds., The adapted mind: Evolutionary psychology and the generation of culture. New York: Oxford University Press.

Wilson, W. 2007. The winning weapon? Rethinking nuclear weapons in light of Hiroshima. International Security, 31, 162–79.

WIN allup International. 2012. Global Index of Religiosity and Atheism. http://www.wingia.com/web/files/news/14/file/14.pdf.

Winship, S. 2013. Overstating the costs of inequality. National Affairs, Spring.

Wolf, M. 2007. Proust and the squid: The story and science of the reading brain. New York: HarperCollins.

Wolin, R. 2004. The seduction of unreason: The intellectual romance with fascism from Nietzsche to postmodernism. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Wood, G. 2017. The way of strangers: Encounters with the Islamic State. New York: Random House.

Woodley, M. A., te Nijenhuis, J., & Murphy, R. 2013. Were the Victorians cleverer than us? The decline in general intelligence estimated from a meta nalysis of the slowing of simple reaction time. Intelligence, 41, 843–50.

Woodward, B., Shurkin, J., & Gordon, D. 2009. Scientists greater than Einstein: The biggest lifesavers of the twentieth century. New York: Quill Driver.

Woolf, A. F. 2017. The New START treaty: Central limits and key provisions. Washington: Congressional Research Service. https://fas.org/sgp/crs/nuke/R41219.pdf.

Wootton, D. 2015. The invention of science: A new history of the Scientific Revolution. New York: Harper-Collins.

World Bank. 2012a. Turn down the heat: Why a 4 ℃ warmer world must be avoided. Washington: World Bank.

World Bank. 2012b. World Development Report 2013: Jobs. Washington: World Bank.

World Bank. 2016a. Adult literacy rate, population 15+ years, both sexes (%). http://data.worldbank.org/indicator/SE.ADT.LITR.ZS.

World Bank. 2016b. Air transport, passengers carried. http://data.worldbank.org/indicator/IS.AIR.PSGR. World Bank. 2016c. GDP per capita growth (annual %). http://data.worldbank.org/indicator/NY.GDP.PCAP.KD.ZG.

World Bank. 2016d. Gini index (World Bank estimate). http://data.worldbank.org/indicator/SI.POV.GINI?locations=US.

World Bank. 2016e. International tourism, number of arrivals. http://data.worldbank.org/indicator/ST.INT.ARVL.

World Bank. 2016f. Literacy rate, youth (ages 15–24), gender parity index (GPI). http://data.worldbank.org/indicator/SE.ADT.1524.LT.FM.ZS.

World Bank. 2016g. PovcalNet: An online analysis tool for global poverty monitoring. http://iresearch.worldbank.org/PovcalNet/home.aspx.

World Bank. 2016h. Terrestrial protected areas (% of total land area). http://data.worldbank.org/indicator/ER.LND.PTLD.ZS.

World Bank. 2016i. Youth literacy rate, population 15–24 years, both sexes (%). http://data.worldbank.org/indicator/SE.ADT.1524.LT.ZS.

World Bank. 2017. World development indicators: Deforestation and biodiversity. http://wdi.worldbank.org/table/3.4.

World Health Organization. 2014. Injuries and violence: The facts 2014. Geneva: World Health Organization. http://www.who.int/violence injury prevention/media/news/2015/Injury violence facts 2014/en/.

World Health Organization. 2015a. European Health for All database (HFA B). http://data.euro.who.int/hfadb/.

World Health Organization. 2015b. Global technical strategy for malaria, 2016–2030. Geneva: World Health Organization. http://apps.who.int/iris/bitstream/10665/176712/1/9789241564991_eng.pdf?ua=1&ua=1.

World Health Organization. 2015c. Trends in maternal mortality, 1990 to 2015. Geneva: World Health Organization. http://apps.who.int/iris/bitstream/10665/194254/1/9789241565141_eng.pdf?ua=1. World Health Organization. 2016a. Global Health Observatory (GHO) data. http://www.who.int/gho/mortality_burden_disease/life_tables/situation_trends/en/.

World Health Organization. 2016b. A research and development blueprint for action to prevent epidemics. http://www.who.int/blueprint/en/.

World Health Organization. 2016c. Road safety: Estimated number of road traffic deaths, 2013. http://gamapserver.who.int/gho/interactive_charts/road_safety/road_traffic_deaths/atlas.html.

World Health Organization. 2016d. Suicide. http://www.who.int/mediacentre/factsheets/fs398/en/.

World Health Organization. 2017a. European health information gateway: Deaths (#), all causes. https://gateway.euro.who.int/en/indicators/hfamdb_98-deaths-all-causes/.

World Health Organization. 2017b. Suicide rates, crude: Data by country. http://apps.who.int/gho/data/node.main.MHSUICIDE?lang=en.

World Health Organization. 2017c. The top 10 causes of death. http://www.who.int/mediacentre/factsheets/fs310/en/.

Wrangham, R. W. 2009. Catching fire: How cooking made us human. New York: Basic Books.

Wrangham, R. W., & Glowacki, L. 2012. Intergroup aggression in chimpanzees and war in nomadic hunter atherers. Human Nature, 23, 5–29.

Young, O. R. 2011. Effectiveness of international environmental regimes: Existing knowledge, cutting-edge themes, and research strategies. Proceedings of the National Academy of Sciences, 108, 19853–60.

Yudkowsky, E. 2008. Artificial intelligence as a positive and negative factor in global risk. In N. Bostrom & M. Ćirković, eds., Global catastrophic risks. New York: Oxford University Press.

Zelizer, V. A. 1985. Pricing the priceless child: The changing social value of children. New York: Basic Books.

Zimring, F. E. 2007. The Great American Crime Decline. New York: Oxford University Press.

Zuckerman, P. 2007. Atheism: Contemporary numbers and patterns. In M. Martin, ed., The Cambridge Companion to Atheism. New York: Cambridge University Press.

Об авторе

Rose Lincoln / Harvard University

Стивен Пинкер – профессор психологии Гарвардского университета, где он занят исследованиями механизмов мышления, языка и общественных отношений. Среди его отмеченных наградами книг – «Язык как инстинкт», «Как работает мозг», «Чистый лист», «Субстанция мышления», «Лучшее в нас» и «Чувство стиля». Он избран в члены Национальной академии наук США и отмечен множеством наград в области науки и образования. Журналы Time, Foreign Policy и другие включали его в списки самых влиятельных мыслителей мира. Кроме того, он является председателем совета по словоупотреблению при редакции словаря The American Heritage Dictionary of the English Language.

www.stevenpinker.com

Сноски

1

Цитаты из инаугурационной речи Дональда Трампа, https://share.america.gov/ru/текст-инаугурационной-речи-президен. – Прим. ред.

2

«Матери и дети»: из инаугурационной речи Дональда Трампа, 20 января 2017 года, https://www.whitehouse.gov/inaugural-address. «Открытая война» и «духовные и нравственные основания»: из выступления главного стратега Трампа Стивена Бэннона на Ватиканской конференции летом 2014 года, цит. по J. L. Feder, “This Is How Steve Bannon Sees the Entire World,” BuzzFeed, Nov. 16, 2016, https://www.buzzfeed.com/lesterfeder/this-is-how-steve-bannon-sees-the-entire-world. «Глобальная система власти» – из заключительного рекламного ролика предвыборной кампании Дональда Трампа «Доводы для Америки», ноябрь 2016 года, http://blog.4president.org/2016/2016-tv-ad/. Широко распространено мнение, что Бэннон был автором или соавтором всех трех высказываний.

3

Коллективизм: в Merton 1942/1973 первая добродетель названа «коммунизмом», хотя чаще всего ее цитируют как «коммунализм», чтобы не путать с марксизмом.

4

Решением Верховного суда РФ от 29 декабря 2014 г. «Исламское государство» признано террористической организацией, деятельность которой в РФ запрещена.

5

S. Maher, “Inside the Mind of an Extremist,” Oslo Freedom Forum, May 26, 2015, https://oslofreedomforum.com/talks/inside-the-mind-of-an-extremist.

6

Решением Верховного суда РФ от 14 февраля 2003 г. организация «Хизб ут-Тахрир» признана террористической, ее деятельность запрещена на территории РФ.

7

Hayek 1960/2011, p. 47; Wilkinson 2016a.

8

Пер. Б. Пинскера.

9

Здесь и далее пер. Ц. Г. Арзаканьяна.

10

Kant 1784/1991.

11

Цитаты перефразированы, взяты из переводов Х. Б. Нисбета (Kant 1784/1991) и Мэри Смит, http://www.columbia.edu/acis/ets/CCREAD/etscc/kant.html.

12

Дойч Д. Начало бесконечности: объяснения, которые меняют мир. – М.: Альпина нон-фикшн, 2014. 581 с. – Прим. ред.

13

Deutsch 2011, pp. 221–22.

14

Пер. М. И. Талачевой.

15

Просвещение: Goldstein 2006; Gottlieb 2016; Grayling 2007; Hunt 2007; Israel 2001; Makari 2015; Montgomery & Chirot 2015; Pagden 2013; Porter 2000.

16

Рациональное мышление не подлежит сомнению: Nagel 1997; см. также главу 21.

17

Большинство мыслителей Просвещения не были теистами: Pagden 2013, p. 98.

18

Wootton 2015, pp. 6–7.

19

Пер. Ю. Я. Гольдберга.

20

Scott 2010, pp. 20–21.

21

Мыслители Просвещения как исследователи природы человека: Kitcher 1990; Macnamara 1999; Makari 2015; Montgomery & Chirot 2015; Pagden 2013; Stevenson & Haberman 1998.

22

Расширение круга сопереживания: Nagel 1970; Pinker 2011; Shermer 2015; Singer 1981/2011.

23

Космополитизм: Appiah 2006; Pagden 2013; Pinker 2011.

24

Гуманистическая революция: Hunt 2007; Pinker 2011.

25

Прогресс как мистическая сила: Berlin 1979; Nisbet 1980/2009.

26

Авторитарный высокий модернизм: Scott 1998.

27

Авторитарный высокий модернизм и психология «чистого листа»: Pinker 2002/2016, pp. 170–71, 409–11.

28

Ле Корбюзье: Scott 1998, pp. 114–15.

29

Переосмысление наказаний: Hunt 2007.

30

Создание богатства: Montgomery & Chirot 2015; Ridley 2010; Smith 1776/2009.

31

Пер. под ред. В. Незнанова.

32

Пер. А. В. Куряева.

33

Добрая торговля: Mueller 1999, 2010b; Pagden 2013; Pinker 2011; Schneider & Gleditsch 2010.

34

«К вечному миру»: Kant 1795/1983. Современная интерпретация: Russett & Oneal 2001.

35

Второе начало термодинамики: Atkins 2007; Carroll 2016; Hidalgo 2015; Lane 2015.

36

Eddington 1928/2015.

37

Две культуры и второе начало термодинамики: Snow 1959/1998, pp. 14–15.

38

Пер. Ю. С. Родман.

39

Второе начало термодинамики = первое начало психологии: Tooby, Cosmides, & Barrett 2003.

40

Самоорганизация: England 2015; Gell-Mann 1994; Hidalgo 2015; Lane 2015.

41

Эволюция против энтропии: Dawkins 1983, 1986; Lane 2015; Tooby, Cosmides, & Barrett 2003.

42

Спиноза: Goldstein 2006.

43

Информация: Adriaans 2013; Dretske 1981; Gleick 2011; Hidalgo 2015.

44

Информация – это снижение энтропии, а не энтропия сама по себе: https://schneider.ncifcrf.gov/information.is.not.uncertainty.html.

45

Переданная информация как знание: Adriaans 2013; Dretske 1981; Fodor 1987, 1994.

46

«Вселенная состоит из материи, энергии и информации»: Hidalgo 2015, p. ix; Lloyd 2006.

47

Нейронные вычисления: Anderson 2007; Pinker 1997/2009, chap. 2.

48

Знание, информация и дедукция: Block 1986; Fodor 1987, 1994.

49

Когнитивная ниша: Marlowe 2010; Pinker 1997/2009; Tooby & DeVore 1987; Wrangham 2009.

50

Язык: Pinker 1994/2007.

51

Питание хадза: Marlowe 2010.

52

Осевое время: Goldstein 2013.

53

Объяснение «осевого времени»: Baumard et al. 2015.

54

«Трехгрошовая опера», Второй трехгрошовый финал.

55

Пер. С. К. Апта.

56

Вселенная как механизм: Carroll 2016; Wootton 2015.

57

Природная безграмотность и неумение считать: Carey 2009; Wolf 2007.

58

Магическое мышление, волшебные сущности и слова: Oesterdiekhoff 2015; Pinker 1997/2009, chaps. 5, 6; Pinker 2007a, chap. 7.

59

Дефекты статистического мышления: Ariely 2010; Gigerenzer 2015; Kahneman 2011; Pinker 1997/2009, chap. 5; Sutherland 1992.

60

Интуитивные юристы и политики: Kahan, Jenkins-Smith, & Braman 2011; Kahan, Peters, et al. 2013; Kahan, Wittlin, et al. 2011; Mercier & Sperber 2011; Tetlock 2002.

61

Излишняя самоуверенность: Johnson 2004. Излишняя уверенность в своих знаниях: Sloman & Fernbach 2017.

62

Дефекты морали: Greene 2013; Haidt 2012; Pinker 2008a.

63

Мораль как прием осуждения: DeScioli & Kurzban 2009; DeScioli 2016.

64

Добродетельное насилие: Fiske & Rai 2015; Pinker 2011, chaps. 8, 9.

65

Преодоление когнитивной ограниченности с помощью абстракции и комбинации: Pinker 2007a, 2010.

66

Письмо к Айзеку Макферсону, Writings 13:333–35; Ridley 2010, p. 247.

67

Коллективный разум: Haidt 2012; Mercier & Sperber 2011.

68

Сотрудничество и эквивалентность точек зрения: Nagel 1970; Pinker 2011; Singer 1981/2011.

69

Снижение доверия к институтам: Twenge, Campbell, & Carter 2014. Mueller 1999, pp. 167–68. Пик доверия к институтам, не превзойденный ни до, ни после, пришелся на 1960-е. Падение доверия к науке среди консерваторов: Gauchat 2012. Популизм: Inglehart & Norris 2016; J. Müller 2016; Norris & Inglehart 2016; см. также главы 20 и 23.

70

Просвещение за пределами Запада: Conrad 2012; Kurlansky 2006; Pelham 2016; Sen 2005; Sikkink 2017.

71

Контрпросвещение: Berlin 1979; Garrard 2006; Herman 1997; Howard 2001; McMahon 2001; Sternhell 2010; Wolin 2004; см. также главу 23.

72

Пер. Л. Н. Ефимова.

73

Дело «Штат Теннесси против Джона Томаса Скоупса» (1925–1926) – судебный процесс над школьным учителем Джоном Скоупсом, обвиненным в нарушении «акта Батлера», запрещавшего преподавание теории эволюции в школах штата Теннесси. – Прим. ред.

74

Пер. А. П. Семенова-Тян-Шанского.

75

Надпись на фреске Джона Сарджента «Смерть и победа» (1922), Библиотека Уиденера, Гарвардский университет.

76

Неверующие защитники религии: Coyne 2015; см. также главу 23.

77

Экомодернизм: Asafu-Adjaye et al. 2015; Ausubel 1996, 2015; Brand 2009; DeFries 2014; Nordhaus & Shellenberger 2007; см. также главу 10.

78

Проблемы, связанные с идеологией: Duarte et al. 2015; Haidt 2012; Kahan, Jenkins-Smith, & Braman 2011; Mercier & Sperber 2011; Tetlock & Gardner 2015; см. также главу 21.

79

Перефразированная цитата из отзыва Майкла Линда с обложки книги Хермана (Herman 1997). См. также Nisbet 1980/2009.

80

Экопессимизм: Bailey 2015; Brand 2009; Herman 1997; Ridley 2010; см. также главу 10.

81

Коллаж из образов Томаса Стернза Элиота, Уильяма Берроуза и Сэмюэла Беккета, приведенный историком литературы Хокси Фэрчайлдом в книге «Религиозные тенденции в английской поэзии» (Religious Trends in English Poetry). Цит. по Nisbet 1980/2009, p. 328.

82

Пер. К. А. Свасьяна.

83

Залитые кровью герои: Nietzsche 1887/2014.

84

Сноу не приписывал своим двум культурам порядковых номеров, но последующая традиция пронумеровала их таким образом; см., напр., Brockman 2003.

85

Snow 1959/1998, p. 14.

86

Пер. Ю. С. Родман.

87

Негодование Ливиса: Leavis 1962/2013; см. Collini 1998, 2013.

88

Leavis 1962/2013, p. 71.

89

Поллианна – неунывающая 11-летняя героиня одноименного романа американской писательницы Элинор Портер, вышедшего в 1913 году. – Прим. ред.

90

Herman 1997, p. 7. Кроме них, Херман упоминает Джозефа Кэмпбелла, Ноама Хомски, Джоан Дидион, Эдгара Доктороу, Пола Гудмана, Майкла Харрингтона, Роберта Хейлбронера, Джонатана Козола, Кристофера Лэша, Нормана Мейлера, Томаса Пинчона, Киркпатрика Сэйла, Джонатана Шэлла, Ричарда Сеннета, Сьюзен Зонтаг, Гора Видала и Гарри Уиллса.

91

Nisbet 1980/2009, p. 317.

92

Пер. под ред. Ю. Кузнецова и Гр. Сапова.

93

Разрыв в оптимизме: McNaughton-Cassill & Smith 2002; Nagdy & Roser 2016b; Veenhoven 2010; Whitman 1998.

94

Результаты опросов EU Eurobarometer, цит. по Nagdy & Roser 2016b.

95

Данные опроса Ipsos, “Perils of Perception (Topline Results),” 2013, https://www.ipsos.com/sites/default/files/migrations/en-uk/files/Assets/Docs/Polls/ipsos-mori-rss-kings-perils-of-perception-topline.pdf, цит. по Nagdy & Roser 2016b.

96

Dunlap, Gallup, & Gallup 1993, цит. по Nagdy & Roser 2016b.

97

J. McCarthy, “More Americans Say Crime Is Rising in U.S.,” Gallup.com, Oct. 22, 2015, http://www.gallup.com/poll/186308/americans-say-crime-rising.aspx.

98

Мир становится хуже – так считает большая часть населения Австралии, Дании, Финляндии, Франции, Германии, Великобритании, Гонконга, Норвегии, Сингапура, Швеции и США; то же самое касается Малайзии, Таиланда и ОАЭ. Китай оказался единственной страной, в которой число респондентов, ответивших, что мир улучшается, превзошло число тех, кто считает, что он ухудшается. YouGov poll, Jan. 5, 2016, https://yougov.co.uk/news/2016/01/05/chinese-people-are-most-optimistic-world/. США движутся в неверном направлении: Dean Obeidallah, “We’ve Been on the Wrong Track Since 1972,” Daily Beast, Nov. 7, 2014, http://www.pollingreport.com/right.htm.

99

В США традиционный способ отмечать парикмахерскую – устанавливать у входа в нее особый символ, вращающийся барабан со спиральными полосами красного и синего цветов, так называемый barber pole. – Прим. ред.

100

Источник фразы «первый набросок истории»: B. Popik, “First Draft of History (Journalism),” BarryPopik.com, http://www.barrypopik.com/index.php/new_york_city/entry/first_draft_of_history_journalism/.

101

Периодичность СМИ и природа новостей: Galtung & Ruge 1965.

102

Эвристика доступности: Kahneman 2011; Slovic 1987; Slovic, Fischhoff, & Lichtenstein 1982; Tversky & Kahneman 1973.

103

Неверное восприятие риска: Ropeik & Gray 2002; Slovic 1987. Нежелание купаться после просмотра фильма «Челюсти»: Sutherland 1992, p. 11.

104

Новость с насилием идет первой (и наоборот): Bohle 1986; Combs & Slovic 1979; Galtung & Ruge 1965; Miller & Albert 2015.

105

ИГИЛ как «угроза существованию США» – опрос, выполненный для Investor’s Business Daily: TIPP, March 28–April 2, 2016, http://www.investors.com/politics/ibdtipp-poll-distrust-on-what-obama-does-and-says-on-isis-terror/.

106

Воздействие новостей: Jackson 2016. Johnston & Davey 1997; McNaughton-Cassill 2001; Otieno, Spada, & Renkl 2013; Ridout, Grosse, & Appleton 2008; Unz, Schwab, & Winterhoff-Spurk 2008.

107

J. Singal, “What All This Bad News Is Doing to Us,” New York, Aug. 8, 2014.

108

Пинкер С. Лучшее в нас. Почему насилия в мире стало меньше. – М.: Альпина нон-фикшн, 2020. – Прим ред.

109

Спад насилия: Eisner 2003; Goldstein 2011; Gurr 1981; Human Security Centre 2005; Human Security Report Project 2009; Mueller 1989, 2004a; Payne 2004.

110

Решения создают новые проблемы: Deutsch 2011, pp. 64, 76, 350; Berlin 1988/2013, p. 15.

111

Пинкер С. Чистый лист: природа человека. Кто и почему отказывается признавать ее сегодня. – М.: Альпина нон-фикшн, 2019. 608 с. – Прим. ред.

112

Deutsch 2011, p. 193.

113

Пер. М. И. Талачевой.

114

Распределения с толстым хвостом: см. главу 19. Подробнее: Pinker 2011, pp. 210–22.

115

Приоритет негативного: Baumeister, Bratslavsky, et al. 2001; Rozin & Royzman 2001.

116

Личное общение, 1982 год.

117

Преобладание негативно окрашенных слов: Baumeister, Bratslavsky, et al. 2001; Schrauf & Sanchez 2004.

118

Розовые очки памяти: Baumeister, Bratslavsky, et al. 2001.

119

Иллюзия «старых добрых времен»: Eibach & Libby 2009.

120

Connor 2014; см. также Connor 2016.

121

Язвительные литературные критики кажутся умнее: Amabile 1983.

122

M. Housel, “Why Does Pessimism Sound So Smart?” Motley Fool, Jan. 21, 2016.

123

Похожие замечания делали экономист Альберт Хиршман (1991) и журналист Грег Истербрук (2003).

124

Пер. А. Гутермана.

125

D. Bornstein & T. Rosenberg, “When Reportage Turns to Cynicism,” New York Times, Nov. 14, 2016. Больше о «конструктивной журналистике»: Gyldensted 2015, Jackson 2016, журнал Positive News (www.positive.news).

126

Цели развития тысячелетия ООН: 1. Ликвидировать абсолютную бедность и голод. 2. Обеспечить всеобщее начальное образование. 3. Содействовать равноправию полов и расширению прав женщин. 4. Сократить детскую смертность. 5. Улучшить охрану материнского здоровья. 6. Бороться с ВИЧ/СПИДом, малярией и прочими заболеваниями. 7. Обеспечить экологическую устойчивость. 8. Сформировать всемирное партнерство в целях [экономического] развития.

127

Книги о прогрессе (в порядке упоминания): Norberg 2016, Easterbrook 2003, Reese 2013, Naam 2013, Ridley 2010, Robinson 2009, Bregman 2016, Phelps 2013, Diamandis & Kotler 2012, Goklany 2007, Kenny 2011, Bailey 2015, Shermer 2015, DeFries 2014, Deaton 2013, Radelet 2015, Mahbubani 2013.

128

World Health Organization 2016a.

129

Hans and Ola Rosling, “The Ignorance Project,” https://www.gapminder.org/ignorance/.

130

Roser 2016n; оценки для Англии 1543 года: R. Zijdeman, OECD Clio Infra.

131

Охотники и собиратели: Marlowe 2010, p. 160. Приведены оценки для хадза, у которых уровни младенческой и детской смертности (по большей части объясняющие разброс среди большинства популяций) идентичны среднему в выборке Марлоу из 478 племен собирателей (p. 261). От первых земледельцев до железного века: Galor & Moav 2007. Никаких улучшений за тысячи лет: Deaton 2013, p. 80.

132

Norberg 2016, pp. 46 and 40.

133

Пандемия гриппа: Roser 2016n. Смертность среди белого населения Америки: Case & Deaton 2015.

134

Marlowe 2010, p. 261.

135

Deaton 2013, p. 56.

136

Уменьшение объема медицинской помощи: N. Kristof, “Birth Control for Others,” New York Times, March 23, 2008.

137

M. Housel, “50 Reasons We’re Living Through the Greatest Period in World History,” Motley Fool, Jan. 29, 2014.

138

World Health Organization 2015c.

139

Marlowe 2010, p. 160.

140

Radelet 2015, p. 75.

141

Ожидаемая продолжительность здоровой жизни в мире в 1990 году: Mathers et al. 2001. Ожидаемая продолжительность здоровой жизни в развитых странах в 2010 году: Murray et al. 2012; Chernew et al. 2016. Цифры, характеризующие ожидаемую продолжительность здоровой жизни, в отличие от ожидаемой продолжительности жизни, выросли в США за последнее время.

142

G. Kolata, “U.S. Dementia Rates Are Dropping Even as Population Ages,” New York Times, Nov. 21, 2016.

143

Совет по биоэтике администрации Буша: Pinker 2008b.

144

L. R. Kass, “L’Chaim and Its Limits: Why Not Immortality?” First Things, May 2001.

145

Прогноз ожидаемой продолжительности жизни постоянно растет: Oeppen & Vaupel 2002.

146

Инженерный подход к смертности: M. Shermer, “Radical Life-Extension Is Not Around the Corner,” Scientific American, Oct. 1, 2016; Shermer 2018.

147

Siegel, Naishadham, & Jemal 2012.

148

Скепсис относительно бессмертия: Hayflick 2000; Shermer 2018.

149

Энтропия нас погубит: P. Hoffmann, “Physics Makes Aging Inevitable, Not Biology,” Nautilus, May 12, 2016.

150

Deaton 2013, p. 149.

151

Bettmann 1974, p. 136.

152

Bettmann 1974; Norberg 2016.

153

Carter 1966, p. 3.

154

Woodward, Shurkin, & Gordon 2009; см. также сайт ScienceHeroes (www.scienceheroes.com).

155

Книга о прошедшем времени: Pinker 1999/2011.

156

Kenny 2011, pp. 124–25.

157

D. G. McNeil Jr., “A Milestone in Africa: No Polio Cases in a Year,” New York Times, Aug. 11, 2015; “Polio This Week,” Global Polio Eradication Initiative, http://polioeradication.org/polio-today/polio-now/this-week/, May 17, 2017.

158

“Guinea Worm Case Totals,” The Carter Center, April 18, 2017, https://www.cartercenter.orghealth/guinea_worm/case-totals.html.

159

Bill & Melinda Gates Foundation, Our Big Bet for the Future: 2015 Gates Annual Letter, p. 7, https://www.gatesnotes.com/2015-Annual-Letter.

160

World Health Organization 2015b.

161

Bill & Melinda Gates Foundation, “Malaria: Strategy Overview,” http://www.gatesfoundation.org/What-We-Do/Global-Health/Malaria.

162

World Health Organization; Child Health Epidemiology Reference Group, cited in Bill & Melinda Gates Foundation, Our Big Bet for the Future: 2015 Gates Annual Letter, p. 7, https://www.gatesnotes.com/2015-Annual-Letter; UNAIDS 2016.

163

N. Kristof, “Why 2017 May Be the Best Year Ever,” New York Times, Jan. 21, 2017.

164

Jamison et al. 2015.

165

Deaton 2013, p. 41.

166

Решением Верховного Суда РФ от 14 февраля 2003 г. организация «Талибан» признана террористической.

167

Deaton 2013, pp. 122–23.

168

Norberg 2016, pp. 7–8.

169

Braudel 2002.

170

Fogel 2004: Roser 2016d.

171

Braudel 2002, pp. 76–77; Norberg 2016.

172

Пер. Л. Е. Куббеля.

173

“Dietary Guidelines for Americans 2015–2020, Estimated Calorie Needs per Day, by Age, Sex, and Physical Activity Level,” http://health.gov/dietaryguidelines/2015/guidelines/appendix-2/.

174

Количество калорий: Roser 2016d; см. также рис. 7–1.

175

Отсылка к тексту песни Creeque Alley группы The Mamas & the Papas. – Прим. ред.

176

Food and Agriculture Organization of the United Nations, The State of Food and Agriculture 1947, цит. по Norberg 2016.

177

Определение дано экономистом Кормаком О’Града, приводится по Hasell & Roser 2017.

178

Devereux 2000, p. 3.

179

W. Greene, “Triage: Who Shall Be Fed? Who Shall Starve?” New York Times Magazine, Jan. 5, 1975. Термин «этика спасательной шлюпки» был введен годом ранее экономистом Гарретом Хордином в статье в журнале Psychology Today (сентябрь 1974 года) «Этика спасательной шлюпки: в защиту помощи бедным».

180

Service Groups in Dispute on World Food Problems,” New York Times, July 15, 1976; G. Hardin, “Lifeboat Ethics,” Psychology Today, Sept. 1974.

181

Макнамара, здравоохранение и контрацепция: N. Kristof, “Birth Control for Others,” New York Times, March 23, 2008.

182

Голод не сокращает прирост населения: Devereux 2000.

183

Цит. по “Making Data Dance,” The Economist, Dec. 9, 2010.

184

Промышленная революция и избавление от голода: Deaton 2013; Norberg 2016; Ridley 2010.

185

Пер. А. А. Франковского.

186

Аграрные революции: DeFries 2014.

187

Norberg 2016.

188

Woodward, Shurkin, & Gordon 2009; http://www.scienceheroes.com/. Габер удерживает первое место, даже если мы вычтем из его результата 90 000 человек, погибших в Первую мировую войну от химического оружия, в разработке которого он участвовал.

189

Morton 2015, p. 204.

190

Roser 2016e, 2016u.

191

Borlaug: Brand 2009; Norberg 2016; Ridley 2010; Woodward, Shurkin, & Gordon 2009; DeFries 2014.

192

Зеленая революция продолжается: Radelet 2015.

193

Roser 2016m.

194

Norberg 2016.

195

Norberg 2016. Согласно данным Продовольственной и сельскохозяйственной организации ООН, “площадь лесных угодий выросла в шестидесяти с лишним странах и территориях, большая часть которых располагается в умеренных и северных широтах”. http://www.fao.org/resources/infographics/infographics-details/en/c/325836/.

196

Norberg 2016.

197

Ausubel, Wernick, & Waggoner 2012.

198

Alferov, Altman, & 108 other Nobel Laureates 2016; Brand 2009; Radelet 2015; Ridley 2010, pp. 170–73; J. Achenbach, “107 Nobel Laureates Sign Letter Blasting Greenpeace over GMOs,” Washington Post, June 30, 2016; W. Saletan, “Unhealthy Fixation,” Slate, July 15, 2015.

199

W. Saletan, “Unhealthy Fixation,” Slate, July 15, 2015.

200

Безграмотные мнения относительно генно-модифицированных продуктов: Sloman & Fernbach 2017.

201

Brand 2009, p. 117.

202

Sowell 2015.

203

Причина голода – не только недостаток пищи: Devereux 2000; Sen 1984, 1999.

204

Devereux 2000; White 2011.

205

Devereux 2000. Деверо пишет, что в колониальный период «макроэкономические и политические причины массового голода постепенно сходили на нет» благодаря развитию инфраструктуры и «вводу в действие систем раннего предупреждения и механизмов помощи со стороны колониальных администраций, которые понимали необходимость устранения продовольственных кризисов для достижения политической легитимности» (стp. 13).

206

На основании оценки Деверо в 70 миллионов смертей от крупных вспышек голода в XX веке (p. 29) и оценки отдельных случаев массового голода, приведенных им в таблице 1. Rummel 1994; White 2011.

207

Deaton 2013; Radelet 2015.

208

Rosenberg & Birdzell 1986, p. 3.

209

Norberg 2016; Braudel 2002, pp. 75, 285.

210

Cipolla 1994.

211

Физическое заблуждение: Sowell 1980.

212

Открытие накопления капитала: Montgomery & Chirot 2015; Ridley 2010.

213

Недооценка роста: Feldstein 2017.

214

Потребительский излишек и Оскар Уайльд: T. Kane, “Piketty’s Crumbs,” Commentary, April 14, 2016.

215

Термин «Великий побег»: Deaton 2013. Просвещенная экономика: Mokyr 2012.

216

Самоучки: Ridley 2010.

217

Наука и технологии как причина Великого побега: Mokyr 2012, 2014.

218

Естественное устройство государства против открытой экономики: North, Wallis, & Weingast 2009. Похожие аргументы: Acemoglu & Robinson 2012.

219

Буржуазная добродетель: McCloskey 1994, 1998.

220

Letters Concerning the English Nation, cited in Porter 2000, p. 21.

221

Пер. С. Я. Шейнман-Топштейн.

222

Porter 2000, pp. 21–22.

223

Данные о ВВП на душу населения: Maddison Project 2014, Marian Tupy’s Human Progress, http://www.humanprogress.org/f1/2785/1/2010/France/United%20Kingdom.

224

Великая конвергенция: Mahbubani 2013. Махбубани приписывает термин колумнисту Мартину Вульфу. Рэйдлет (2015) называет ее «Великий рывок»; Дитон (2013) считает ее частью Великого побега.

225

Страны с высокими темпами роста ВВП: Radelet 2015, pp. 47–51.

226

Согласно Millennium Development Goals Report 2015, «численность работающего среднего класса – людей, живущих на сумму, превышающую $4 в день, – практически утроилась с 1991 до 2015 года. Эта группа теперь составляет половину рабочей силы в развивающихся странах, тогда как в 1991 году их доля была равна всего 18 %» (United Nations 2015a, p. 4). Конечно, большая часть представителей этого по определению ООН «работающего среднего класса» в развитых странах считались бы бедными, но даже при таком широком определении мир сдвинулся в сторону среднего класса сильнее, чем можно было надеяться. В 2013 году Брукингский институт оценивал численность среднего класса в 1,8 миллиарда и предсказывал к 2020 году рост до 3,2 миллиарда (L. Yueh, “The Rise of the Global Middle Class,” BBC News online, June 19, 2013, http://www.bbc.com/news/business-22956470).

227

Одногорбые и двугорбые кривые: Roser 2016g.

228

Точнее, горбы не верблюжьи, а бактрианские; одногорбый дромадер – тоже верблюд.

229

От двугорбого до одногорбого: чтобы с другого ракурса взглянуть на тот же исторический процесс, обратитесь к рис. 9–1 и 9–2, основанным на данных Milanović 2016.

230

Это эквивалентно часто упоминаемой границе в 1,25 международного доллара 2005 года: Ferreira, Jolliffe, & Prydz 2015.

231

M. Roser, “No Matter What Extreme Poverty Line You Choose, the Share of People Below That Poverty Line Has Declined Globally,” Our World in Data blog, 2017, https://ourworldindata.org/no-matter-what-global-poverty-line.

232

Выбор втемную: Rawls 1976.

233

Millennium Development Goals: United Nations 2015a.

234

Deaton 2013, p. 37.

235

Lucas 1988, p. 5.

236

Эта цель определена с помощью показателя 1,25 доллара в день на человека, который представляет собой черту крайней бедности, установленную Всемирным банком в международных долларах 2005 года; Ferreira, Jolliffe, & Prydz 2015.

237

Проблемы с достижением нулевого уровня: Radelet 2015, p. 243; Roser & Ortiz-Ospina 2017, section IV.2.

238

Опасность нагнетания отчаяния: Kenny 2011, p. 203.

239

Движущие силы развития: Collier & Rohner 2008; Deaton 2013; Kenny 2011; Mahbubani 2013; Milanović 2016; Radelet 2015. See also M. Roser, “The Global Decline of Extreme Poverty– Was It Only China?” Our World in Data blog, March 7, 2017, https://ourworldindata.org/the-global-decline-of-extreme-poverty-was-it-only-china/.

240

Radelet 2015, p. 35.

241

Цена как информация: Hayek 1945; Hidalgo 2015; Sowell 1980.

242

Чили и Венесуэла, Ботствана и Зимбабве: M. L. Tupy, “The Power of Bad Ideas: Why Voters Keep Choosing Failed Statism,” CapX, Jan. 7, 2016.

243

Kenny 2011, p. 203; Radelet 2015, p. 38.

244

Геноцид, устроенный Мао: Rummel 1994; White 2011.

245

По легенде, сказано Франклином Рузвельтом о никарагуанском диктаторе Анастасио Сомосе, но, скорее всего, это не так: http://message.snopes.com/showthread.php?t=8204/.

246

Местные лидеры: Radelet 2015, p. 184.

247

Война как развитие наоборот: Collier 2007.

248

Deaton 2017.

249

Пер. С. Я. Маршака.

250

Неприятие индустриальной революции романтиками и пишущими интеллектуалами: Сollini 1998, 2013.

251

Snow 1959/1998, pp. 25–26. Возмущенный ответ: Leavis 1962/2013, pp. 69–72.

252

Пер. Ю. С. Родман.

253

Radelet 2015, pp. 58–59.

254

“Factory Girls,” by A Factory Girl, The Lowell Offering, no. 2, Dec. 1840, https://www2.cs.arizona.edu/patterns/weaving/periodicals/lo_40_12.pdf. Cited in C. Follett, “The Feminist Side of Sweatshops,” The Hill, April 18, 2017, http://thehill.com/blogs/pundits-blog/labor/329332-the-feminist-side-of-sweatshops.

255

Brand 2009, p. 26; во второй и третьей главах своей книги Бранд подробно рассказывает о свободе, которую несет урбанизация.

256

Brand 2009, chaps. 2 and 3, and Radelet 2015, p. 59. Похожие свидетельства, касающиеся современного Китая: Chang 2009.

257

Из трущоб в пригороды: Brand 2009; Perlman 1976.

258

Улучшение условий труда: Radelet 2015.

259

Дары науки и технологий: Brand 2009; Deaton 2013; Kenny 2011; Radelet 2015; Ridley 2010.

260

Мобильные телефоны и торговля: Radelet 2015.

261

Jensen 2007.

262

Оценка Международного союза электросвязи, цит. по Pentland 2007.

263

Против международной помощи: Deaton 2013; Easterly 2006.

264

В поддержку (определенных видов) международной помощи: Collier 2007; Kenny 2011; Radelet 2015; Singer 2010; S. Radelet, “Angus Deaton, His Nobel Prize, and Foreign Aid,” Future Development blog, Brookings Institution, Oct. 20, 2015, http://www.brookings.edu/blogs/future-development/posts/2015/10/20-angus-deaton-nobel-prize-foreign-aid-radelet.

265

Подъем кривой Престона: Roser 2016n.

266

Ожидаемая продолжительность жизни: www.gapminder.org.

267

Корреляция ВВП с показателями благополучия: van Zanden et al. 2014, p. 252; Kenny 2011, pp. 96–97; Land, Michalos, & Sirgy 2012; Prados de la Escosura 2015; см. главы 11, 12 и 14–18.

268

Корреляция ВВП с показателями мира, стабильности и либеральных ценностей: Brunnschweiler & Lujala 2015; Hegre et al. 2011; Prados de la Escosura 2015; van Zanden et al. 2014; Welzel 2013; см. главы 12 и 14–18.

269

Корреляция ВВП и уровня счастья: Helliwell, Layard, & Sachs 2016; Stevenson & Wolfers 2008a; Veenhoven 2010; см. главу 18. Корреляция с IQ: Pietschnig & Voracek 2015; см. главу 16.

270

Совокупные показатели благополучия страны: Land, Michalos, & Sirgy 2012; Prados de la Escosura 2015; van Zanden et al. 2014; Veenhoven 2010; Porter, Stern, & Green 2016; см. главу 16.

271

ВВП как источник мира, стабильности и либеральных ценностей: Brunnschweiler & Lujala 2015; Hegre et al. 2011; Prados de la Escosura 2015; van Zanden et al. 2014; Welzel 2013; см. главы 11, 14 и 15.

272

Рассчитано с помощью уже несуществующего инструмента New York Times Chronicle tool, http://nytlabs.com/projects/chronicle.html, по состоянию на 19 сентября 2016 года.

273

“Bernie Quotes for a Better World,” http://www.betterworld.net/quotes/bernie8.htm.

274

Неравенство в англосаксонских странах по сравнению с остальными развитыми государствами: Roser 2016k.

275

Данные о коэффициенте Джини взяты из Roser 2016k, первоначально – OECD 2016; заметьте, что точные показатели варьируются в зависимости от источника. Всемирный банк приводит цифры, свидетельствующие о менее радикальных изменениях, с 0,38 в 1986 году до 0,41 в 2013-м (World Bank 2016d). Данные о доле доходов: World Wealth and Income Database, http://www.wid.world/. The Chartbook of Economic Inequality, Atkinson et al. 2017.

276

Претензии к распространенному восприятию неравенства: Frankfurt 2015. Другие скептики: Mankiw 2013; McCloskey 2014; Parfit 1997; Sowell 2015; Starmans, Sheskin, & Bloom 2017; Watson 2015; Winship 2013; S. Winship, “Inequality Is a Distraction. The Real Issue Is Growth,” Washington Post, Aug. 16, 2016.

277

Frankfurt 2015, p. 7.

278

По данным World Bank 2016c, всемирный ВВП на душу населения рос каждый год с 1961 до 2015 года, за исключением 2009-го.

279

Piketty 2013, p. 261. Изъяны его аргументации: Kane 2016; McCloskey 2014; Summers 2014a.

280

Пер. А. Л. Дунаева.

281

Нозик о распределении дохода на примере баскетболиста Уилта Чемберлена: Nozick 1974.

282

J. B. Stewart, “In the Chamber of Secrets: J. K. Rowling’s Net Worth,” New York Times, Nov. 24, 2016.

283

Теория социального сравнения выдвинута Леоном Фестингером; учение о референтных группах разработано Робертом Мертоном и Сэмюэлем Стоуффером. Обзор и цитаты: Kelley & Evans 2017.

284

Схожее рассуждение приведено в Amartya Sen 1987.

285

Достаток и счастье: Stevenson & Wolfers 2008a; Veenhoven 2010; см. также главу 18.

286

Wilkinson & Pickett 2009.

287

Недостатки теории духа равенства: Saunders 2010; Snowdon 2010, 2016; Winship 2013.

288

Неравенство и субъективное благополучие: Kelley & Evans 2017. Описание того, как измеряется уровень счастья, см. в главе 18.

289

Starmans, Sheskin, & Bloom 2017.

290

Предполагаемая бесчестность этнических меньшинств: Sowell 1980, 1994, 1996, 2015.

291

Неверие в то, что неравенство ведет к экономическим и политическим проблемам: Mankiw 2013; McCloskey 2014; Winship 2013; S. Winship, “Inequality Is a Distraction. The Real Issue Is Growth,” Washington Post, Aug. 16, 2016.

292

Продажность политической системы и неравенство: Watson 2015.

293

Мясо делят, растительную пищу придерживают: Cosmides & Tooby 1992.

294

Неравенство и озабоченность неравенством повсеместны: Brown 1991.

295

Неравенство у охотников и собирателей: Smith et al. 2010. В эти данные не включены сложно учитываемые формы «богатства», такие как репродуктивный успех, физическая сила, вес, число партнеров.

296

Kuznets 1955.

297

Deaton 2013, p. 89.

298

Отчасти, но не полностью рост международного неравенства с 1820 до 1970 года можно объяснить увеличением числа стран в мире за это время; Бранко Миланович, личное общение, 16 апреля 2017 года.

299

Война как уравнитель: Graham 2016; Piketty 2013; Scheidel 2017.

300

Пер. О. В. Перфильева.

301

Scheidel 2017, p. 444.

302

История расходов на социальные нужды: Lindert 2004; van Bavel & Rijpma 2016.

303

Революция равенства: Moatsos et al. 2014, p. 207.

304

Социальные отчисления как доля от ВВП: OECD 2014.

305

Изменение предназначения государства (особенно в Европе): Sheehan 2008.

306

История семьи Джоудов рассказана в романе Джона Стейнбека «Гроздья гнева». – Прим. ред.

307

В частности, обсуждая охрану окружающей среды (глава 10), достижения в сфере безопасности (глава 12), отмену смертной казни (глава 14), рост эмансипационных ценностей (глава 15) и общее развитие человеческого потенциала (глава 16).

308

Социальные отчисления работодателей: OECD 2014.

309

Rep. Robert Inglis (R-S.C.), P. Rucker, “Sen. DeMint of S. C. Is Voice of Opposition to Health-Care Reform,” Washington Post, July 28, 2009.

310

Закон Вагнера: Wilkinson 2016b.

311

Социальные расходы в развивающихся странах: OECD 2014.

312

Prados de la Escosura 2015.

313

Либертарианского рая не существует: M. Lind, “The Question Libertarians Just Can’t Answer,” Salon, June 4, 2013; Friedman 1997. См. также прим. 40 к главе 21.

314

Стремление к государству всеобщего благосостояния: Alesina, Glaeser, & Sacerdote 2001; Peterson 2015.

315

Объяснения роста неравенства после 1980 года: Autor 2014; Deaton 2013; Goldin & Katz 2010; Graham 2016; Milanović 2016; Moatsos et al. 2014; Piketty 2013; Scheidel 2017.

316

Высокий слон с опущенным хоботом: Milanović 2016, fig. 1.3. Corlett 2016.

317

Анонимные и неанонимные данные: Corlett 2016; Lakner & Milanović 2016.

318

Квазинеанонимная кривая в виде слона: Lakner & Milanović 2016.

319

Coontz 1992/2016, pp. 30–31.

320

Rose 2016; Horwitz 2015.

321

Конкретные люди перемещаются в верхние 1 % или 10 %: Hirschl & Rank 2015. Horwitz 2015; Sowell 2015; Watson 2015.

322

Разрыв в оптимизме: Whitman 1998. Разрыв в оптимизме при оценке экономической ситуации: Bernanke 2016; Meyer & Sullivan 2011.

323

Roser 2016k.

324

Почему США, в отличие от стран Европы, – не государство всеобщего благосостояния: Alesina, Glaeser, & Sacerdote 2001; Peterson 2015.

325

Рост располагаемого дохода четырех пятых населения: Burtless 2014.

326

Рост доходов с 2014 до 2015 года: Proctor, Semega, & Kollar 2016. Продолжение этой тенденции в 2016-м: E. Levitz, “The Working Poor Got Richer in 2016,” New York, March 9, 2017.

327

C. Jencks, “The War on Poverty: Was It Lost?” New York Review of Books, April 2, 2015. Furman 2014; Meyer & Sullivan 2011, 2012, 2017a, b; Sacerdote 2017.

328

Падение доли бедных в 2015 и 2016 годах: Proctor, Semega, & Kollar 2016; Semega, Fontenot, & Kollar 2017.

329

Henry et al. 2015.

330

Заниженное представление об экономическом прогрессе: Feldstein 2017.

331

Furman 2005.

332

Доступ бедных к удобствам: Greenwood, Seshadri, & Yorukoglu 2005. Владение бытовой техникой: US Census Bureau, “Extended Measures of Well-Being: Living Conditions in the United States, 2011,” table 1, http://www.census.gov/hhes/well-being/publications/extended-11.html. См. также рис. 17–3.

333

Неравенство потребления: Hassett & Mathur 2012; Horwitz 2015; Meyer & Sullivan 2012.

334

Спад неравенства в уровне счастья: Stevenson & Wolfers 2008b.

335

Снижение коэффициентов Джини в качестве жизни: Deaton 2013; Rijpma 2014, p. 264; Roser 2016a, 2016n; Roser & Ortiz-Ospina 2016a; Veenhoven 2010.

336

Неравенство и вековая стагнация: Summers 2016.

337

Экономист Дуглас Ирвин (2016) отмечает, что 45 миллионов американцев живут за чертой бедности, 135 000 американцев заняты в легкой промышленности, а обычная текучка кадров приводит к 1,7 миллиона увольнений каждый месяц.

338

Автоматизация, работа и неравенство: Brynjolfsson & McAfee 2016.

339

Экономические вызовы и решения: Dobbs et al. 2016; Summers & Balls 2015.

340

S. Winship, “Inequality Is a Distraction. The Real Issue Is Growth,” Washington Post, Aug. 16, 2016.

341

Сравнение правительств и работодателей как поставщиков социальных услуг: M. Lind, “Can You Have a Good Life If You Don’t Have a Good Job?” New York Times, Sept. 16, 2016.

342

Безусловный базовый доход: Bregman 2016; S. Hammond, “When the Welfare State Met the Flat Tax,” Foreign Policy, June 16, 2016; R. Skidelsky, “Basic Income Revisited,” Project Syndicate, June 23, 2016; C. Murray, “A Guaranteed Income for Every American,” Wall Street Journal, June 3, 2016.

343

Изучение последствий введения безусловного базового дохода: Bregman 2016. Высокотехнологичное волонтерство: Diamandis & Kotler 2012. Эффективный альтруизм: MacAskill 2015.

344

См. книгу Альберта Гора Earth in the Balance; манифест Теда Качински (Унабомбера) Industrial Society and Its Future, http://www.washingtonpost.com/wp-srv/national/longterm/unabomber/manifesto.text.htm; Francis 2015. Качински читал книгу Гора, и сходство с нею его манифеста подчеркивал Кен Кроссман: http://www.crm114.com/algore/quiz.html.

345

Цит. по M. Ridley, “Apocalypse Not: Here’s Why You Shouldn’t Worry About End Times,” Wired, Aug. 17, 2012. В книге «Популяционная бомба» (The Population Bomb) Пол Эрлих тоже сравнивал человечество с раковой опухолью; см. Bailey 2015, p. 5. В бестселлере 2007 года «Мир без нас» (The World Without Us) Алан Вейман фантазировал об обезлюдевшей планете.

346

Экомодернизм: Asafu-Adjaye et al. 2015; Ausubel 1996, 2007, 2015; Ausubel, Wernick, & Waggoner 2012; Brand 2009; DeFries 2014; Nordhaus & Shellenberger 2007. Экологический оптимизм: Balmford & Knowlton 2017; https://earthoptimism.si.edu/; http://www.oceanoptimism.org/about/.

347

Истребление флоры и фауны коренными народами: Asafu-Adjaye et al. 2015; Brand 2009; Burney & Flannery 2005; White 2011.

348

Заповедники и сокращение численности коренных народов: Cronon 1995.

349

Из Plows, Plagues, and Petroleum (2005), цит. по Brand 2009, p. 19; см. также Ruddiman et al. 2016.

350

Brand 2009, p. 133.

351

Плоды индустриализации: главы 5–8; A. Epstein 2014; Norberg 2016; Radelet 2015; Ridley 2010.

352

Экологическая кривая Кузнеца: Ausubel 2015; Dinda 2004; Levinson 2008; Stern 2014. Заметьте, что эта кривая неприменима ко всем загрязнениям или всем странам. Когда такая тенденция имеет место, она, возможно, наблюдается благодаря политической борьбе, а не сама по себе.

353

Inglehart & Welzel 2005; Welzel 2013, chap. 12.

354

Демографический переход: Ortiz-Ospina & Roser 2016d.

355

Eberstadt & Shah 2011.

356

M. Tupy, “Humans Innovate Their Way Out of Scarcity,” Reason, Jan. 12, 2016; Stuermer & Schwerhoff 2016.

357

Нехватка европия: Deutsch 2011.

358

“China’s Rare-Earths Bust,” Wall Street Journal, July 18, 2016.

359

Почему мы не страдаем от дефицита ресурсов: Nordhaus 1974; Romer & Nelson 1996; Simon 1981; Stuermer & Schwerhoff 2016.

360

Людям не нужны ресурсы: Deutsch 2011; Pinker 2002/2016, pp. 236–39; Ridley 2010; Romer & Nelson 1996.

361

Законы вероятности и пути человеческого прогресса: Deutsch 2011.

362

Остроту про каменный век обычно приписывают министру нефтяной промышленности Саудовской Аравии Ахмеду Ямани, который якобы произнес ее в 1973 году; см. “The End of the Oil Age,” The Economist, Oct. 23, 2003. Переходы от одного источника энергии к другому: Ausubel 2007, p. 235.

363

Переходы в сельском хозяйстве: DeFries 2014.

364

Сельское хозяйство будущего: Brand 2009; Bryce 2014; Diamandis & Kotler 2012.

365

Вода в будущем: Brand 2009; Diamandis & Kotler 2012.

366

Окружающая среда восстанавливается: Ausubel 1996, 2015; Ausubel, Wernick, & Waggoner 2012; Bailey 2015; Balmford 2012; Balmford & Knowlton 2017; Brand 2009; Ridley 2010.

367

Roser 2016f.

368

Roser 2016f.

369

Environmental Performance Index, http://epi.yale.edu/country-rankings.

370

Грязная питьевая вода и дым от очагов: United Nations Development Programme 2011.

371

Согласно докладу Комитета ООН по Целям развития тысячелетия, доля людей, употребляющих загрязненную воду, упала с 24 % в 1990-м до 9 % в 2015 году (United Nations 2015a, p. 52). Согласно данным Roser 2016l, в 1980 году 62 % населения мира готовили еду на твердом топливе; в 2010-м – уже только 41 %.

372

Цит. по Norberg 2016.

373

Третий в истории по масштабам разлив нефти: Roser 2016r; US Department of the Interior, “Interior Department Releases Final Well Control Regulations to Ensure Safe and Responsible Offshore Oil and Gas Development,” April 14, 2016, https://www.doi.gov/pressreleases/interior-department-releases-final-well-control-regulations-ensure-safe-and.

374

Численность тигров, кондоров, носорогов, панд увеличивается: World Wildlife Foundation and Global Tiger Forum, “Nature’s Comebacks,” Time, April 17, 2016. Успехи в деле охраны редких животных: Balmford 2012; Hoffmann et al. 2010; Suckling et al. 2016; United Nations 2015a, p. 57; R. McKie, “Saved: The Endangered Species Back from the Brink of Extinction,” The Guardian, April 8, 2017. Стюарт Пимм о природоохранных мерах, ведущих к замедлению вымирания птиц: D. T. Max, “Green Is Good,” New Yorker, May 12, 2014, подтверждено в личной беседе автора с Пиммом, 2018 год.

375

Палеонтолог Дуглас Эрвин (Erwin 2015) подчеркивает, что вымирание затронуло неприметных, но широко распространенных моллюсков, членистоногих и других беспозвоночных, а не милых птичек и млекопитающих, привлекающих внимание журналистов. Биолог и географ Джон Бриггс (Briggs 2015, 2016) замечает, что из-за распространения человеком чужеродных видов «вымирание сильнее всего сказалось на океанских островах и труднодоступных пресноводных природных комплексах», потому что эндемикам некуда оттуда деваться; на континентах или в океанах вымерло не так много видов, и ни один морской вид не вымер за последние 50 лет. Бранд пишет, что катастрофические прогнозы предполагают, что все виды, находящиеся сейчас под угрозой, обязательно вымрут и что вымирание с такой скоростью будет продолжаться веками и тысячелетиями; S. Brand, “Rethinking Extinction,” Aeon, April 21, 2015. Bailey 2015; Costello, May, & Stork 2013; Stork 2010; Thomas 2017; M. Ridley, “A History of Failed Predictions of Doom,” http://www.rationaloptimist.com/blog/apocalypse-not/.

376

Международные соглашения в сфере охраны окружающей среды: http://www.enviropedia.org.uk/Acid_Rain/International_Agreements.php.

377

Заживление озоновой дыры: United Nations 2015a, p. 7.

378

Заметьте, что экологическая кривая Кузнеца может принимать свою форму благодаря усилиям активистов и законодателей; см. прим. 9 и 40 к этой главе.

379

Плотность – это хорошо: Asafu-Adjaye et al. 2015; Brand 2009; Bryce 2013.

380

Дематериализация потребления: Sutherland 2016.

381

Конец автомобильной культуры: M. Fisher, “Cruising Toward Oblivion,” Washington Post, Sept. 2, 2015.

382

Пик вещей: Ausubel 2015; Office for National Statistics 2016. Аналогичные показатели для Америки равны 16,6 и 11,4 тонны.

383

См., например, J. Salzman, “Why Rivers No Longer Burn,” Slate, Dec. 10, 2012; S. Cardoni, “Top 5 Pieces of Environmental Legislation,” ABC News, July 2, 2010, http://abcnews.go.com/Technology/top-pieces-environmental-legislation/story?id=11067662; Young 2011. См. также прим. 35 выше.

384

Новейшие исследования изменения климата: Intergovernmental Panel on Climate Change 2014; King et al. 2015; W. Nordhaus 2013; Plumer 2015; World Bank 2012a. См. также J. Gillis, “Short Answers to Hard Questions About Climate Change,” New York Times, Nov. 28, 2015; “The State of the Climate in 2016,” The Economist, Nov. 17, 2016.

385

Потепление на 4 ℃ допустить нельзя: World Bank 2012a.

386

Последствия различных сценариев снижения уровня выбросов: Intergovernmental Panel on Climate Change 2014; King et al. 2015; W. Nordhaus 2013; Plumer 2015; World Bank 2012a. Прогноз последствий при подъеме температуры на 2 ℃: scenario RCP2.6, Intergovernmental Panel on Climate Change 2014, fig. 6.7.

387

Энергия, получаемая из ископаемого топлива: мои расчеты на 2015 год, основанные на данных British Petroleum 2016, “Primary Energy: Consumption by Fuel,” p. 41, “Total World.”

388

Научный консенсус по поводу антропогенных изменений климата: NASA, “Scientific Consensus: Earth’s Climate Is Warming,” http://climate.nasa.gov/scientific-consensus/; Skeptical Science, http://www.skepticalscience.com/; Intergovernmental Panel on Climate Change 2014; Plumer 2015; W. Nordhaus 2013; W. Nordhaus, “Why the Global Warming Skeptics Are Wrong,” New York Review of Books, March 22, 2012. Среди переубежденных скептиков можно назвать пишущих о науке либертарианцев Майкла Шермера, Мэтта Ридли и Рональда Бэйли.

389

Консенсус среди климатологов: Powell 2015; G. Stern, “Fifty Years After U. S. Climate Warning, Scientists Confront Communication Barriers,” Science, Nov. 27, 2015; см. предыдущее примечание.

390

Отрицание изменений климата: Morton 2015; Oreskes & Conway 2010; Powell 2015.

391

Что позволяет мне судить о политкорректности: я член консультативных советов при Фонде прав на образование (https://www.thefire.org/about-us/board-of-directors-page/), Неортодоксальной академии (http://heterodoxacademy.org/about-us/advisory-board/), организации Academic Engagement Network (http://www.academicengagement.org/en/about-us/leadership); см. также Pinker 2002/2016, 2006. Доказательства климатических изменений: см. прим. 41, 45, 46 выше.

392

M. Ridley, “A History of Failed Predictions of Doom,” http://www.rationaloptimist.com/blog/apocalypse-not/; J. Curry, “Lukewarming,” Climate Etc., Nov. 5, 2015, https://judithcurry.com/2015/11/05/lukewarming/.

393

Климатическое казино: W. Nordhaus 2013; W. Nordhaus, “Why the Global Warming Skeptics Are Wrong,” New York Review of Books, March 22, 2012; R. W. Cohen et al., “In the Climate Casino: An Exchange”, New York Review of Books, April 26, 2012.

394

Климатическая справедливость: Foreman 2013.

395

Кляйн против налогов на выбросы: C. Komanoff, “Naomi Klein Is Wrong on the Policy That Could Change Everything,” Carbon Tax Center blog, https://www.carbontax.org/blog/2016/11/07/naomi-klein-is-wrong-on-the-policy-that-could-change-everything/. Братья Кохи против налогов на выбросы: C. Komanoff, “To the Left-Green Opponents of I-732: How Does It Feel?” Carbon Tax Center blog, https://www.carbontax.org/blog/2016/11/04/to-the-left-green-opponents-of-i-732-how-does-it-feel/. Экономисты о климатических изменениях: Arrow et al. 1997. Недавние аргументы в защиту налога на выбросы: “FAQs,” Carbon Tax Center blog, https://www.carbontax.org/faqs/.

396

“Naomi Klein on Why Low Oil Prices Could Be a Great Thing,” Grist, Feb. 9, 2015.

397

Недостатки «климатической справедливости»: Foreman 2013; Shellenberger & Nordhaus 2013.

398

Тактика запугивания не так эффективна, как предложение практических решений: Braman et al. 2007; Feinberg & Willer 2011; Kahan, Jenkins-Smith, et al. 2012; O’Neill & Nicholson-Cole 2009; L. Sorantino, “Annenberg Study: Pope Francis’ Climate Change Encyclical Backfired Among Conservative Catholics,” Daily Pennsylvanian, Nov. 1, 2016, https://goo.gl/zUWXyk; T. Nordhaus & M. Shellenberger, “Global Warming Scare Tactics,” New York Times, April 8, 2014. Тот же довод относительно ядерного оружия: Boyer 1986, Sandman & Valenti 1986.

399

“World Greenhouse Gas Emissions Flow Chart 2010,” Ecofys, http://www.ecofys.com/files/files/asn-ecofys-2013-world-ghg-emissions-flow-chart-2010.pdf.

400

Восприятие масштаба: Desvousges et al. 1992.

401

Нравственное восприятие расточительности и аскетизма: Haidt 2012; Pinker 2008а.

402

Жертвенность и результативность как основания для одобрения: Nemirow 2016.

403

http://scholar.harvard.edu/files/pinker/files/ten_ways_to_green_your_scence_2.jpg и http://scholar.harvard.edu/files/pinker/files/ten_ways_to_green_your_scence_1.jpg.

404

Shellenberger & Nordhaus 2013.

405

M. Tupy, “Earth Day’s Anti-Humanism in One Graph and Two Tables,” Cato at Liberty, April 22, 2015, https://www.cato.org/blog/earth-days-anti-humanism-one-graph-two-tables.

406

Shellenberger & Nordhaus 2013.

407

Баланс между экономическим развитием и климатическими изменениями: W. Nordhaus 2013.

408

L. Sorantino, “Annenberg Study: Pope Francis’ Climate Change Encyclical Backfired Among Conservative Catholics,” Daily Pennsylvanian, Nov. 1, 2016, https://goo.gl/zUWXyk.

409

Реальное соотношение числа атомов углерода и водорода в целлюлозе и лигнине, из которых состоит древесина, ниже, но большая часть атомов водорода уже связана с кислородом, так что они не окисляются при горении и не выделяют тепло: Ausubel & Marchetti 1998.

410

Эмпирическая формула каменного угля – C_137H_97O_9NS, с соотношением 1,4 к 1; антрацита – чаще всего C_240H_90O_4NS, с соотношением 2,67 к 1.

411

Соотношение числа атомов углерода и водорода: Ausubel 2007.

412

Декарбонизация: Ausubel 2007.

413

“Global Carbon Budget,” Global Carbon Project, Nov. 14, 2016, http://www.globalcarbonproject.org/carbonbudget/.

414

Ausubel 2007, p. 230.

415

Выбросы углекислого газа стабилизировались, ВВП растет: Le Quéré et al. 2016.

416

Глубокая декарбонизация: Deep Decarbonization Pathways Project 2015; Pacala & Socolow 2004; Williams et al. 2014; http://deepdecarbonization.org/.

417

Консенсус по поводу налога на углерод: Arrow et al. 1997; see also “FAQs,” Carbon Tax Center blog, https://www.carbontax.org/faqs/.

418

Как вводить налог на углерод: “FAQs,” Carbon Tax Center blog, https://www.carbontax.org/faqs/; Romer 2016.

419

Ядерная энергетика как экологичное решение: Asafu-Adjaye et al. 2015; Ausubel 2007; Brand 2009; Bryce 2014; Cravens 2007; Freed 2014; K. Caldeira et al., “Top Climate Change Scientists’ Letter to Policy Influencers,” CNN, Nov. 3, 2013, http://www.cnn.com/2013/11/03/world/nuclear-energy-climate-change-scientists-letter/index.html; M. Shellenberger, “How the Environmental Movement Changed Its Mind on Nuclear Power,” Public Utilities Fortnightly, May 2016; Nordhaus & Shellenberger 2011; Breakthrough Institute, “Energy and Climate FAQs,” http://thebreakthrough.org/index.php/programs/energy-and-climate/nuclear-faqs. Хотя сегодня многие экоактивисты (в том числе Стюарт Бранд, Джаред Даймонд, Пол Эрлих, Тим Флэннери, Джон Холдрен, Джеймс Кунстлер, Джеймс Лавлок, Билл Маккиббен, Хью Монтефиоре и Патрик Мур) уже поддерживают развитие ядерной энергетики, оппозиция ей сильна: Greenpeace, Всемирный фонд дикой природы, Sierra Club, Совет по защите природных ресурсов, «Друзья Земли» и (с оговорками) Альберт Гор. Brand 2009, pp. 86–89.

420

Энергия солнца и ветра обеспечивает 1,5 % необходимой миру энергии: British Petroleum 2016; https://www.carbonbrief.org/factcheck-how-much-energy-does-the-world-get-from-renewables.

421

Площадь, необходимая для размещения ветряных электростанций: Bryce 2014.

422

Площадь, необходимая для размещения ветряных и солнечных электростанций: Swain et al. 2015 на основании данных из Jacobson & Delucchi 2011.

423

M. Shellenberger, “How the Environmental Movement Changed Its Mind on Nuclear Power,” Public Utilities Fortnightly, May 2016; R. Bryce, “Solar’s Great and So Is Wind, but We Still Need Nuclear Power,” Los Angeles Times, June 16, 2016.

424

Смертность от рака в результате Чернобыльской аварии: Ridley 2010, pp. 308, 416.

425

Сравнение смертности в результате использования ядерной энергии и энергии ископаемого топлива: Kharecha & Hansen 2013; Swain et al. 2015. Миллион смертей в год из-за использования угля: Morton 2015, p. 16.

426

Nordhaus & Shellenberger 2011. См. примечание 76 выше.

427

Deep Decarbonization Pathways Project 2015. Глубокая декарбонизация в США: Williams et al. 2014. B. Plumer, “Here’s What It Would Really Take to Avoid 2 ℃ of Global Warming,” Vox, July 9, 2014

428

Глубокая декарбонизация в мире: Deep Decarbonization Pathways Project 2015; см. также предыдущее примечание.

429

Ядерная энергия и психология страха: Gardner 2008; Gigerenzer 2016; Ropeik & Gray 2002; Slovic 1987; Slovic, Fischhoff, & Lichtenstein 1982.

430

“Power,” by John Hall and Johanna Hall.

431

Brand 2009, p. 75.

432

Необходимость стандартизации: Shellenberger 2017. Высказывание Селина цит. по Washington Post, May 29, 1995.

433

Ядерная энергетика четвертого поколения: Bailey 2015; Blees 2008; Freed 2014; Hargraves 2012; Naam 2013.

434

Термоядерный синтез: E. Roston, “Peter Thiel’s Other Hobby Is Nuclear Fusion,” Bloomberg News, Nov. 22, 2016; L. Grossman, “Inside the Quest for Fusion, Clean Energy’s Holy Grail,” Time, Oct. 22, 2015.

435

Преимущества технологических решений проблемы изменения климата: Bailey 2015; Koningstein & Fork 2014; Nordhaus 2016; см. также прим. 103 ниже.

436

Необходимость рискованных исследований: Koningstein & Fork 2014.

437

Brand 2009, p. 84.

438

Технофобия американцев заводит их в тупик: Freed 2014.

439

Улавливание СО_2: Brand 2009; B. Plumer, “Can We Build Power Plants That Actually Take Carbon Dioxide Out of the Air?” Vox, March 11, 2015; B. Plumer, “It’s Time to Look Seriously at Sucking CO2 Out of the Atmosphere,” Vox, July 13, 2015. См. также CarbonBrief 2016 и Center for Carbon Removal, http://www.centerforcarbonremoval.org/.

440

Геоинженерия: Keith 2013, 2015; Morton 2015. Искусственное улавливание СО_2: см. предыдущее примечание.

441

Низкоуглеродное жидкое топливо: Schrag 2009.

442

BECCS: King et al. 2015; Sanchez et al. 2015; Schrag 2009; см. прим. 96 выше.

443

Заголовки Time: Sept. 25, Oct. 19, and Oct. 14. Заголовок The New York Times: Nov. 5, 2015, данные Pew Research Center. Другие опросы, демонстрирующие поддержку американцами мер по предотвращению изменений климата: https://www.carbontax.org/polls/.

444

Парижское соглашение: http://unfccc.int/paris_agreement/items/9485.php.

445

Вероятность увеличения среднемировой температуры при условии соблюдения Парижского соглашения: Fawcett et al. 2015.

446

Декарбонизация под влиянием технологий и экономики: Nordhaus & Lovering 2016. Города, штаты и мир против Трампа в вопросе климатических изменений: Bloomberg & Pope 2017; “States and Cities Compensate for Mr. Trump’s Climate Stupidity,” New York Times, June 7, 2017; “Trump Is Dropping Out of the Paris Agreement, but the Rest of Us Don’t Have To,” Los Angeles Times, June 16, 2017; W. Hmaidan, “How Should World Leaders Punish Trump for Pulling Out of Paris Accord?” The Guardian, June 15, 2017; “Apple Issues $1 Billion Green Bond After Trump’s Paris Climate Exit,” Reuters, June 13, 2017, https://www.reuters.com/article/us-apple-climate-greenbond/apple-issues-1-billion-green-bond-after-trumps-paris-climate-exit-idUSKBN1941ZE; H. Tabuchi & H. Fountain, “Bill Gates Leads New Fund as Fears of U. S. Retreat on Climate Grow,” New York Times, Dec. 12, 2016.

447

Администрация Трампа вышла из Парижского соглашения в ноябре 2020 года. Одним из лозунгов предвыборной программы его конкурента на очередных президентских выборах Джо Байдена стало возвращение США к соглашению «в первый же день в должности». – Прим. ред.

448

Охлаждение атмосферы путем отражения солнечной радиации: Brand 2009; Keith 2013, 2015; Morton 2015.

449

Кальцит (известняк) как стратосферный крем от загара и антацид: Keith et al. 2016.

450

“Умеренное, гибкое и временное” вмешательство: Keith 2015. Избавиться от 5 гигатонн CO_2 к 2075 года: Keith 2015.

451

Осведомленность о геоинженерии усиливает озабоченность климатическими изменениями: Kahan, Jenkins-Smith, et al. 2012.

452

Самодовольный и обусловленный оптимизм: Romer 2016.

453

Графики в книге «Лучшее в нас», как и в этой книге, отражают самые свежие доступные данные. Тем не менее статистические сведения обычно не обновляются в режиме реального времени, но проходят тщательную проверку на точность и полноту и потому публикуются спустя какое-то время после самого недавнего включенного в них года (как минимум год спустя, хотя этот промежуток и становится все короче). Некоторые наборы данных вообще не обновляются или же меняют свои критерии, делая данные по разным годам несопоставимыми. Из-за всего этого, а еще из-за времени, необходимого для подготовки книги к печати, временной промежуток, отраженный в графиках «Лучшего в нас», заканчивается ранее 2011 года, а в этой книге охватывает самое позднее 2016 год.

454

Война как естественное состояние: Pinker 2011, pp. 228–49.

455

Я использую определение великих держав и войн между ними, принадлежащее Леви; см. также Goldstein 2011; Pinker 2011, pp. 222–28.

456

Разнонаправленные тенденции в области войн великих держав: Pinker 2011, pp. 225–28. Источник данных: Levy 1983.

457

Межгосударственные войны уходят в прошлое: Goertz, Diehl, & Balas 2016; Goldstein 2011; Hathaway & Shapiro 2017; Mueller 1989, 2009; Pinker 2011, chap. 5

458

Принятое политологами определение войны – «вооруженный конфликт между государствами, в ходе которого на поле боя гибнет как минимум 1000 человек в год». Данные UCDP/PRIO Armed Conflict Dataset: Gleditsch et al. 2002; Human Security Report Project 2011; Pettersson & Wallensteen 2015; http://ucdp.uu.se/downloads/.

459

S. Pinker & J. M. Santos, “Colombia’s Milestone in World Peace,” New York Times, Aug. 26, 2016. Благодарю Джошуа Голдстейна, за то что привлек мое внимание ко множеству фактов, изложенных в этой статье и перечисленных в этом абзаце.

460

Center for Systemic Peace, Marshall 2016, http://www.systemicpeace.org/warlist/warlist.htm. Общее по 32 эпизодам политического насилия в Северной и Южной Америке с 1945 года, за исключением теракта 11 сентября и мексиканской нарковойны.

461

Источник данных: UCDP/PRIO Armed Conflict Dataset: Pettersson & Wallensteen 2015, с дополнениями Терезы Петтерссон и Сэма Тауба (личное общение). Войны 2016 года: Афганистан против «Талибана» и против ИГИЛ; Ирак против ИГИЛ; Ливия против ИГИЛ; Нигерия против ИГИЛ; Сомали против движения «Аш-шабаб»; Судан против Суданского революционного фронта; Сирия против ИГИЛ и против повстанцев; Турция против ИГИЛ и Рабочей партии Курдистана; Йемен против сил бывшего президента Хади.

462

Число погибших в результате гражданской войны в Сирии: 256 624 (2016), Uppsala Conflict Data Program (http://ucdp.uu.se/#country/652, accessed June 2017); 250 000 (2015): Center for Systemic Peace, http://www.systemicpeace.org/warlist/warlist.htm, последнее обновление 25 мая 2016 года.

463

Гражданские войны, закончившиеся с 2009 года (технически «вооруженные конфликты с участием государства» с более чем 25 погибшими на поле боя в год, хотя не обязательно, что таких погибших больше 1000): личное общение с Терезой Петтерссон, 17 марта 2016, на основании данных Uppsala Conflict Data Program Armed Conflict dataset, Pettersson & Wallensteen 2015, http://ucdp.uu.se/. Войны прошлого с большим числом погибших: Center for Systemic Peace, Marshall 2016.

464

Goldstein 2015. Приведено число «беженцев», то есть лиц, пересекших государственную границу; число «вынужденных переселенцев» внутри страны отслеживается только с 1989 года, поэтому такое сравнение войны в Сирии и войн прошлых лет невозможно.

465

Геноцид случался на протяжении всей истории человечества: Chalk & Jonassohn 1990, p. xvii.

466

Пиковый уровень гибели из-за геноцида: Rummel 1997. Используется предложенное Руммелем определение «демоцида», включающее «одностороннее насилие», как его определяет UCDP, а также умышленный массовый голод, смерти в лагерях для интернированных лиц и преднамеренные бомбардировки гражданских объектов. При более строгом определении понятия «геноцид» число его жертв за 1940-е годы все равно исчисляется десятками миллионов. См. White 2011; Pinker 2011, pp. 336–42.

467

Методы вычислений: Pinker 2011, p. 716, note 65.

468

Приведены показатели 2014 и 2015 годов; это последние годы, для которых доступны данные по отдельным странам. Хотя это оценка UCDP для «высокого уровня смертности», в нее входят только подтвержденные смерти, и ее можно считать вполне осторожной. UCDP One-Sided Violence Dataset version 1.4–2015 (http://ucdp.uu.se/downloads/).

469

Сложность оценки риска войн: Pinker 2011, pp. 210–22; Spagat 2015, 2017; M. Spagat, “World War III – What Are the Chances,” Significance, Dec. 2015; M. Spagat & S. Pinker, “Warfare” (letter), Significance, June 2016, and “World War III: The Final Exchange,” Significance, Dec. 2016.

470

Nagdy & Roser 2016a. Военные бюджеты всех стран, кроме США, сократились в долларах с поправкой на инфляцию по сравнению с пиковыми значениями времен холодной войны. В США военный бюджет снизился, если рассматривать его как долю ВВП. Всеобщая воинская повинность: Pinker 2011, pp. 255–57; M. Tupy, “Fewer People Exposed to Horrors of War,” HumanProgress, May 30, 2017, http://humanprogress.org/blog/fewer-people-exposed-to-horrors-of-war.

471

Осуждение войны в эпоху Просвещения: Pinker 2011, pp. 164–68.

472

Сокращение числа войн и долгие периоды мира: Pinker 2011, pp. 237–38.

473

Теория «доброй торговли» подтверждается: Pinker 2011, pp. 284–88; Russett & Oneal 2001.

474

Демократия и мир: Pinker 2011, pp. 278–94; Russett & Oneal 2001.

475

Возможность того, что ядерное оружие не сыграло значительной роли в поддержании мира: Mueller 1989, 2004а; Pinker 2011, pp. 268–78. Свежие данные: Sechser & Fuhrmann 2017.

476

Моральные нормы и юридические запреты как причина «долгого мира»: Goertz, Diehl, & Balas 2016; Goldstein 2011; Hathaway & Shapiro 2017; Mueller 1989; Nadelmann 1990.

477

Гражданские войны менее смертоносны, чем межгосударственные: Pinker 2011, pp. 303–5.

478

Миротворцы творят мир: Fortna 2008; Goldstein 2011; Hultman, Kathman, & Shannon 2013.

479

В богатых странах меньше гражданских войн: Fearon & Laitin 2003; Hegre et al. 2011; Human Security Centre 2005; Human Security Report Project 2011. Полевые командиры, преступные синдикаты и партизанские отряды: Mueller 2004а.

480

Заразность войн: Human Security Report Project 2011.

481

Романтический милитаризм: Howard 2001; Mueller 1989, 2004а; Pinker 2011, pp. 242–44; Sheehan 2008.

482

Пер. В. Т. Олейника, Е. П. Орловой, И. А. Малаховой, И. Э. Иванян, Б. Н. Ворожцова.

483

Пер. Л. П. Никифоровой.

484

Цит. по Mueller 1989, pp. 38–51.

485

Романтический национализм: Howard 2001; Luard 1986; Mueller 1989; Pinker 2011, pp. 238–42.

486

Диалектическая борьба Гегеля: Luard 1986, p. 355; Nisbet 1980/2009. Mueller 1989.

487

Марксистская диалектическая борьба: Montgomery & Chirot 2015.

488

Деклинизм и культурный пессимизм: Herman 1997; Wolin 2004.

489

Herman 1997, p. 231.

490

Пер. Б. Л. Пастернака.

491

В 2005 году от укусов ядовитых змей пострадало от 421 000 до 1,8 млн человек, причем от 20 000 до 94 000 из них умерли (Kasturiratne et al. 2008).

492

Доля травм: World Health Organization 2014.

493

Несчастные случаи и причины смерти: Kochanek et al. 2016. Несчастные случаи и глобальное бремя болезней и нетрудоспособности: Murray et al. 2012.

494

Пер. Хавы-Брохи Корзаковой.

495

Убийства смертоноснее войн: Pinker 2011, p. 221; see also p. 177, table 13–1. Обновленные данные и визуализация уровня убийств: Igarapé Institute’s Homicide Monitor, https://homicide.igarape.org.br/.

496

Средневековое насилие: Pinker 2011, pp. 17–18, 60–75; Eisner 2001, 2003.

497

Процесс цивилизации: Eisner 2001, 2003; Elias 1939/2000; Fletcher 1997.

498

Айснер и Элиас: Eisner 2001, 2014a.

499

Бум преступности в 1960-х: Latzer 2016; Pinker 2011, pp. 106–16.

500

Коренизм: Sowell 1995.

501

Сокращение расизма в 1960-х: Pinker 2011, pp. 382–94.

502

Великий спад преступности в США: Latzer 2016; Pinker 2011, pp. 116–27; Zimring 2007. Всплеск 2015 года был, скорее всего, отчасти вызван ослаблением полицейского контроля, последовавшим за широко освещаемыми протестами против применения полицией оружия в 2014 году; L. Beckett, “Is the ‘Ferguson Effect’ Real? Researcher Has Second Thoughts,” The Guardian, May 13, 2016; H. Macdonald, “Police Shootings and Race,” Washington Post, July 18, 2016. Причины, по которым всплеск 2015 года вряд ли означает прекращение тенденции предыдущих лет: B. Latzer, “Will the Crime Spike Become a Crime Boom?” City Journal, Aug. 31, 2016, https://www.city-journal.org/html/will-crime-spike-become-crime-boom-14710.html.

503

Между 2000 и 2013 гг. индекс Джини в Венесуэле снизился с 0,47 до 0,41 (UN’s World Income Inequality Database, https://www.wider.unu.edu/), а уровень убийств вырос с 32,9 до 53,0 на 100 000 (Igarapé Institute’s Homicide Monitor, homicide.igarape.org.br).

504

Источники оценок ООН перечислены в подписи к рис. 2–12. Используя кардинально отличные методы, проект «Глобальное бремя болезней» (Murray et al. 2012) утверждает, что всемирный уровень убийств снизился с 7,4 на 100 000 человек в 1995 году до 6,1 в 2015-м.

505

Уровень убийств в разных странах: United Nations Office on Drugs and Crime 2014; https://www.unodc.org/gsh/en/data.html.

506

Снижение уровня убийств в мире на 50 % за 30 лет: Eisner 2015; Krisch et al. 2015. В 2015 году Цели в области устойчивого развития ООН включали менее определенный призыв «значительно сократить распространенность всех форм насилия и уменьшить показатели смертности от этого явления во всем мире» (Target 16.1.1, https://sustainabledevelopment.un.org/sdg16).

507

Уровень убийств в разных странах: United Nations Office on Drugs and Crime 2014, https://www.unodc.org/gsh/en/data.html; см. также Homicide Monitor, https://homicide.igarape.org.br/.

508

Неравномерное распределение убийств на любом уровне детализации: Eisner 2015; Muggah & Szabo de Carvalho 2016.

509

Убийства в Бостоне: Abt & Winship 2016.

510

Спад преступности в Нью-Йорке: Zimring 2007.

511

Спад преступности в Колумбии, Южной Африке и других странах: Eisner 2014b, p. 23. Россия: United Nations Office on Drugs and Crime 2014, p. 28.

512

Спад преступности в большинстве стран: United Nations Office on Drugs and Crime 2013, 2014, https://www.unodc.org/gsh/en/data.html.

513

Успешная борьба с преступностью в Латинской Америке: Guerrero Velasco 2015; Muggah & Szabo de Carvalho 2016.

514

Рост числа убийств в Мексике в 2007–2011 гг. по вине организованной преступности: Botello 2016. Снижение в Хуаресе: P. Corcoran, “Declining Violence in Juárez a Major Win for Calderon: Report,” Insight Crime, March 26, 2013, http://www.insightcrime.org/news-analysis/declining-violence-in-juarez-a-major-win-for-calderon-report.

515

Спад числа убийств в Боготе и Медельине: T. Rosenberg, “Colombia’s Data-Driven Fight Against Crime,” New York Times, Nov. 20, 2014. Сан-Паулу: Risso 2014. Рио: R. Muggah & I. Szabó de Carvalho, “Fear and Backsliding in Rio,” New York Times, April 15, 2014.

516

Сокращение числа убийств в Сан-Педро-Сула: S. Nazario, “How the Most Dangerous Place on Earth Got a Little Bit Safer,” New York Times, Aug. 11, 2016.

517

О попытках вполовину снизить число убийств в Латинской Америке за 10 лет см. Muggah & Szabo de Carvalho 2016, и https://www.instintodevida.org/.

518

Как быстро снизить уровень убийств: Eisner 2014b, 2015; Krisch et al. 2015; Muggah & Szabo de Carvalho 2016. См. также Abt & Winship 2016; Gash 2016; Kennedy 2011; Latzer 2016.

519

Гоббс, насилие и анархия: Pinker 2011, pp. 31–36, 680–82.

520

Забастовки полиции: Gash 2016, pp. 184–86.

521

Безнаказанность и беззаконие усугубляют преступность: Latzer 2016; Eisner 2015, p. 14.

522

Причины Великого спада преступности в США: Kennedy 2011; Latzer 2016; Levitt 2004; Pinker 2011, pp. 116–27; Zimring 2007.

523

Ответ одним предложением: Eisner 2015.

524

Легитимность государства и преступность: Eisner 2003, 2015; Roth 2009.

525

Работающие меры по профилактике преступности: Abt & Winship 2016. См. также Eisner 2014b, 2015; Gash 2016; Kennedy 2011; Krisch et al. 2015; Latzer 2016; Muggah 2015, 2016.

526

Преступность и самоконтроль: Pinker 2011, pp. 72–73, 105, 110–11, 126–27, 501–6, 592–611.

527

Преступность, нарциссизм и социопатия (или психопатия): Pinker 2011, 510–11, 519–21.

528

Снижение уязвимости потенциальных жертв и снижение преступности: Gash 2016.

529

Эффективность особых судов, рассматривающих дела о наркотиках, и лечения наркозависимых: Abt & Winship 2016, p. 26.

530

Неоднозначный эффект ограничения владения оружием: Abt & Winship 2016, p. 26; Hahn et al. 2005; N. Kristof, “Some Inconvenient Gun Facts for Liberals,” New York Times, Jan. 16, 2016.

531

График смертности в ДТП: K. Barry, “Safety in Numbers,” Car and Driver, May 2011, p. 17.

532

Оценка основана на числе смертей на душу населения, а не на количестве пройденных машино-миль.

533

Bruce Springsteen, «Pink Cadillac».

534

Insurance Institute for Highway Safety 2016. Позже этот уровень несколько вырос – до 10,9 в 2015 году.

535

Согласно данным ВОЗ за 2015 год, средний ежегодный уровень смертности в автокатастрофах на 100 000 человек равен 9,2 в богатых странах и 24,1 в бедных странах; http://www.who.int/violence_injury_prevention/road_safety_status/2015/magnitude_A4_web.pdf.

536

Bettmann 1974, pp. 22–23.

537

Scott 2010, pp. 18–19.

538

Rawcliffe 1998, p. 4, Scott 2010, pp. 18–19.

539

Tebeau 2016.

540

Премия Дарвина эпохи Тюдоров: http://tudoraccidents.history.ox.ac.uk/.

541

Полный набор данных для рис. 12–6 демонстрирует начавшийся в 1992 году загадочный рост смертности по причине падений, который противоречит тому факту, что статистика неотложной медицинской помощи и госпитализации по причине падений в этот период не показывает такого же роста (Hu & Baker 2012). Хотя падения убивают прежде всего людей старшего возраста, рост нельзя объяснить старением населения Америки, потому что он наблюдается и в скорректированных по возрасту наборах данных (Sheu, Chen, & Hedegaard 2015). Выяснилось, что этот рост – артефакт из-за изменений в процедурах отчетности (Hu & Mamady 2014; Kharrazi, Nash, & Mielenz 2015; Stevens & Rudd 2014). Многие пожилые люди падают, ломают шейку бедра, ребра или череп и умирают несколько недель или месяцев спустя от пневмонии и других осложнений. Коронеры и патологоанатомы прошлого, как правило, указывали в качестве причины смерти заболевание, непосредственно приведшее к смерти. Не так давно ее стали определять как следствие несчастного случая. Гибнет в результате падений такое же число людей, но падение чаще указывается в качестве причины смерти.

542

Доклады президентских комиссий: “National Conference on Fire Prevention” (press release), Jan. 3, 1947, http://foundation.sfpe.org/wp-content/uploads/2014/06/presidentsconference1947.pdf; America Burning (report of the National Commission on Fire Prevention and Control), 1973; American Burning Revisited, U. S. Fire Administration/FEMA, 1987.

543

Пожарные как скорая медицинская помощь: P. Keisling, “Why We Need to Take the ‘Fire’ out of ‘Fire Department,’” Governing, July 1, 2015.

544

Большая часть отравлений происходит из-за наркотиков или алкоголя: National Safety Council 2016, pp. 160–61.

545

Эпидемия опиоидов: National Safety Council, “Prescription Drug Abuse Epidemic; Painkillers Driving Addiction,” 2016, http://www.nsc.org/learn/NSC–Initiatives/Pages/prescription-painkiller-epidemic.aspx.

546

Эпидемия опиоидов и борьба с нею: Satel 2017.

547

Смертность в результате приема рецептурных опиоидов, похоже, достигла пика: Hedegaard, Chen, & Warner 2015.

548

Эффекты возраста и когорты в передозировке наркотиков: National Safety Council 2016; см. также графики в Kolosh 2014.

549

Употребление наркотиков подростками сокращается: National Institute on Drug Abuse 2016. Снижение продолжается и во второй половине 2016 года: National Institute on Drug Abuse, “Teen Substance Use Shows Promising Decline,” Dec. 13, 2016, https://www.drugabuse.gov/news-events/news-releases/2016/12/teen-substance-use-shows-promising-decline/news-releases/2016/12/teen-substance-use-shows-promising-decline.

550

Bettmann 1974, pp. 69–71.

551

Цит. по Bettmann 1974, p. 71.

552

История безопасности труда: Aldrich 2001.

553

Движение прогрессизма и безопасность труда: Aldrich 2001.

554

Ускорение снижения в 1970–1980-е годы на рис. 12–7, вероятно, является артефактом использования нескольких источников; оно незаметно в сплошных данных (National Safety Council 2016, pp. 46–47). Общий тренд в данных NSC схож с представленным графиком; я решил не приводить его, потому что уровень смертности вычислен там в расчете на численность всего населения, а не работников, к тому же они содержат артефакт в виде падения в 1992 году, когда был введен официальный учет числа производственных травм со смертельным исходом.

555

United Nations Development Programme 2011, table 2.3, p. 37.

556

Этот пример приводится в Mueller 1989, приложение “Война, смерть и автомобиль,” первоначально опубликовано в The Wall Street Journal в 1984 году.

557

Страх терроризма: Jones et al. 2016a; см. также прим. 14 к главе 4.

558

Западная Европа как зона военных действий: J. Gray, “Steven Pinker Is Wrong About Violence and War,” The Guardian, March 13, 2015; S. Pinker, “Guess What? More People Are Living in Peace Now. Just Look at the Numbers,” The Guardian, March 20, 2015.

559

Опаснее, чем терроризм: National Safety Council 2011.

560

Уровень убийств в Западной Европе по сравнению с США: United Nations Office on Drugs and Crime 2013. Средний уровень убийств в 24 странах, отнесенных к западноевропейским, был равен 1,1 на 100 000 человек в год; показатель США в 2014 году составлял 4,5 (Global Terrorism Database). Смерти в результате ДТП: средняя по западноевропейским странам смертность в автокатастрофах составляла в 2013 году 4,8 на 100 000; показатель США был равен 10,7.

561

Смерти в ходе повстанческих и партизанских действий сегодня относят на счет «терроризма»: Human Security Report Project 2007; Mueller & Stewart 2016b; Muggah 2016.

562

Джон Мюллер, личное общение, 2016 год.

563

Заразность массовых расстрелов: B. Carey, “Mass Killings May Have Created Contagion, Feeding on Itself,” New York Times, July 27, 2016; Lankford & Madfis 2018.

564

Случаи массовых расстрелов: Blair & Schweit 2014; Combs & Slovic 1979. Массовые убийства: Analysis of FBI Uniform Crime Report Data (http://www.ucrdatatool.gov/) from 1976 to 2011 by James Alan Fox, graphed in Latzer 2016, p. 263.

565

График с логарифмической шкалой, на котором лучше видны тенденции: Pinker 2011, fig. 6–9, p. 350.

566

K. Eichenwald, “Right-Wing Extremists Are a Bigger Threat to America Than ISIS,” Newsweek, Feb. 4, 2016. Используя United States Extremist Crime Database (Freilich et al. 2014), которая отслеживает насилие со стороны экстремистов правого толка, аналитик по проблемам безопасности Роберт Мугга (личное сообщение) подсчитал, что до мая 2017 года, не включая теракт 11 сентября и взрыв в Оклахома-Сити, от рук правых экстремистов погибло 272 человека, тогда как в результате атак исламистов – 136.

567

Терроризм как побочный продукт мирового медиапространства: Payne 2004.

568

Злой умысел впечатляет сильнее: Slovic 1987; Slovic, Fischhoff, & Lichtenstein 1982.

569

Рациональная боязнь убийц: Duntley & Buss 2011.

570

Мотивы террористов-смертников и устроителей массовых расстрелов: Lankford 2013.

571

Иллюзия, что ИГИЛ представляет «угрозу для существования» США: см. прим. 14 к главе 4; J. Mueller & M. Stewart, “ISIS Isn’t an Existential Threat to America,” Reason, May 27, 2016

572

Y. N. Harari, “The Theatre of Terror,” The Guardian, Jan. 31, 2015.

573

Терроризм не работает: Abrahms 2006; Branwen 2016; Cronin 2009; Fortna 2015.

574

Jervis 2011.

575

Y. N. Harari, “The Theatre of Terror,” The Guardian, Jan. 31, 2015.

576

Не называйте их, не показывайте их: Lankford & Madfis 2018; см. также проекты No Notoriety (https://nonotoriety.com/) и Don’t Name Them (http://www.dontnamethem.org/).

577

Чем заканчивается терроризм: Abrahms 2006; Cronin 2009; Fortna 2015.

578

Высокий уровень насилия в догосударственных обществах: Pinker 2011, chap. 2. Недавние оценки, подтверждающие такую разницу: Gat 2015; Gómez et al. 2016; Wrangham & Glowacki 2012.

579

Ранние деспотии: Betzig 1986; Otterbein 2004. Библейские тираны: Pinker 2011, chap. 1.

580

White 2011, p. xvii.

581

Экономики демократий растут быстрее: Radelet 2015, pp. 125–29. Заметьте, что эта разница может маскироваться тем фактом, что бедные страны развиваются быстрее богатых, будучи, как правило, менее демократичными. Демократии реже воюют: Hegre 2014; Russett 2010; Russett & Oneal 2001. В демократиях гражданские войны не так кровопролитны (хотя и не обязательно случаются реже): Gleditsch 2008; Lacina 2006. В демократиях реже происходит геноцид: Rummel 1994, pp. 2, 15; Rummel 1997, pp. 6–10, 367; Harff 2003, 2005. В демократиях не бывает голода (с некоторыми оговорками): Sen 1984; Devereux 2000. У граждан демократических стран крепче здоровье: Besley 2006. Граждане демократических стран лучше образованны: Roser 2016b.

582

Три волны демократизации: Huntington 1991.

583

Отступление демократии: Mueller 1999, p. 214.

584

Демократия устарела: цит. по Mueller 1999, p. 214.

585

Конец истории: Fukuyama 1989.

586

Levitsky & Way 2015.

587

Непонимание концепции демократии: Welzel 2013, p. 66, n. 11.

588

Эта проблема характерна для ежегодного рейтинга демократии, который составляет организация Freedom House. См. Levitsky & Way 2015; Munck & Verkuilen 2002; Roser 2016b.

589

Это еще одна проблема данных Freedom House.

590

Polity IV Project: Center for Systemic Peace 2015; Marshall & Gurr 2014; Marshall, Gurr, & Jaggers 2016.

591

Цветные революции: Bunce 2017.

592

Демократии: Marshall, Gurr, & Jaggers 2016; Roser 2016b. «Демократии» – это страны, которым проект Polity IV Project присвоил 6 баллов и выше. «Автократии» – те, что имеют –6 баллов и ниже. Страны, которые не являются ни демократическими, ни автократическими, называются анократиями и характеризуются «непоследовательной комбинацией демократических и авторитарных черт и практик». В «открытой анократии» лидеры не обязательно принадлежат к единственной элите. В 2015 году Роузер разделил население мира следующим образом: 55,8 % живут в демократиях, 10,8 % – в открытых анократиях, 6,0 % – в закрытых анократиях, 23,2 % – в автократиях, 4 % – в обществах, данные по которым отсутствуют.

593

Недавнее выступление в поддержку идей Фукуямы: Mueller 2014. Опровержение «отступления демократии»: Levitsky & Way 2015.

594

Благосостояние и демократия: Norberg 2016; Roser 2016b; Porter, Stern, & Green 2016, p. 19. Благосостояние и права человека: Fariss 2014; Land, Michalos, & Sirgy 2012. Образование и демократия: Rindermann 2008; Roser 2016i.

595

Многообразие демократий: Mueller 1999; Norberg 2016; Radelet 2015; the Polity IV Annual Time-Series, http://www.systemicpeace.org/polityproject.html; Center for Systemic Peace 2015; Marshall, Gurr, & Jaggers 2016.

596

Перспективы демократии в России: Bunce 2017.

597

Norberg 2016, p. 158.

598

Демократические недоумки: Achen & Bartels 2016; Caplan 2007; Somin 2016.

599

Новый стиль диктатур: Bunce 2017.

600

Popper 1945/2013.

601

Демократия как свобода выражать недовольство: Mueller 1999, 2014. Цит. по Mueller 1999, p. 247.

602

Mueller 1999, p. 140.

603

Mueller 1999, p. 171.

604

Levitsky & Way 2015, p. 50.

605

Демократия и образование: Rindermann 2008; Roser 2016b; Thyne 2006. Демократия, влияние Запада и насильственные революции: Levitsky & Way 2015, p. 54.

606

Демократия и права человека: Mulligan, Gil, & Sala-i-Martin 2004; Roser 2016b, section II.3.

607

Цит. по Sikkink 2017.

608

Информационный парадокс в области защиты прав человека: Clark & Sikkink 2013; Sikkink 2017.

609

История смертной казни: Hunt 2007; Payne 2004; Pinker 2011, pp. 149–53.

610

Смертный приговор для смертной казни: C. Ireland, “Death Penalty in Decline,” Harvard Gazette, June 28, 2012; C. Walsh, “Death Penalty, in Retreat,” Harvard Gazette, Feb. 3, 2015. Последние обновления: “International Death Penalty,” Amnesty International, http://www.amnestyusa.org/our-work/issues/death-penalty/international-death-penalty; “Capital Punishment by Country,” Wikipedia, https://en.wikipedia.org/wiki/Capital_punishment_by_country.

611

C. Ireland, “Death Penalty in Decline,” Harvard Gazette, June 28, 2012.

612

История отмены смертной казни: Hammel 2010.

613

Аргументы Просвещения против смертной казни: Hammel 2010; Hunt 2007; Pinker 2011, pp. 146–53.

614

Южная культура чести: Pinker 2011, pp. 99–102. Смертные казни сконцентрированы в нескольких южных округах: интервью правоведа Кэрол Стейкер, цит. по C. Walsh, “Death Penalty, in Retreat,” Harvard Gazette, Feb. 3, 2015.

615

Опрос Института Гэллапа по поводу смертной казни: Gallup 2016. Свежие данные: Death Penalty Information Center, http://www.deathpenaltyinfo.org/.

616

Опрос центра Pew Research, цит. по M. Berman, “For the First Time in Almost 50 Years, Less Than Half of Americans Support the Death Penalty,” Washington Post, Sept. 30, 2016.

617

Смерть смертной казни в США: D. Von Drehle, “The Death of the Death Penalty,” Time, June 8, 2015; Death Penalty Information Center, http://www.deathpenaltyinfo.org/.

618

Эволюционная основа расизма и сексизма: Pinker 2011; Pratto, Sidanius, & Levin 2006; Wilson & Daly 1992

619

Эволюционная основа гомофобии: Pinker 2011, chap. 7, pp. 448–49.

620

История борьбы за равные права: Pinker 2011, chap. 7; Shermer 2015. Сенека-Фоллз и история борьбы за права женщин: Stansell 2010. Селма и история борьбы за права афроамериканцев: Branch 1988. «Стоунволл-инн» и история борьбы за права геев: Faderman 2015.

621

Рейтинг влиятельности стран на 2016 год: US News and World Report, http://www.independent.co.uk/news/world/politics/the-10-most-influential-countries-in-the-world-have-been-revealed-a6834956.html. Эти три страны к тому же и самые богатые.

622

Книга пророка Амоса 5:24.

623

Частота применения полицией огнестрельного оружия не растет: хотя прямых данных недостаточно, динамика применения полицейскими оружия соответствует динамике уровня насильственных преступлений (Fyfe 1988), который, как мы видели в главе 12, снижается. Отсутствие расовых предпочтений: Fryer 2016; Miller et al. 2016; S. Mullainathan, “Police Killings of Blacks: Here Is What the Data Say,” New York Times, Oct. 16, 2015.

624

Pew Research Center 2012b, p. 17.

625

Другие исследования ценностей американцев: Pew Research Center 2010; Teixeira et al. 2013; Pinker 2011, chap. 7 и Roser 2016s. Еще один пример: Всеобщее социологическое обследование (http://gss.norc.org/) ежегодно опрашивает белых американцев об их отношении к черным американцам. С 1996 до 2016 года доля чувствующих «близость» выросла с 35 % до 51 %, а доля тех, кто не чувствует такой близости, упала с 18 % до 12 %.

626

Каждая последующая когорта все толерантней: Gallup 2002, 2010; Pew Research Center 2012b; Teixeira et al. 2013. Globally: Welzel 2013.

627

Поколения сохраняют свои ценности в течение жизни: Teixeira et al. 2013; Welzel 2013.

628

Поисковые запросы и другие виды цифровой сыворотки правды: Stephens-Davidowitz 2017.

629

Поисковые запросы, содержащие слово nigger, как показатель расизма: Stephens-Davidowitz 2014.

630

Похоже, систематического сокращения запросов в поисках шуток как таковых (скажем, «смешные шутки») не наблюдается. Стивенс-Давидовиц подчеркивает, что в запросах текстов песен в стиле хип-хоп и других апроприаций слова nigger практически всегда используется транскрипция nigga.

631

Бедность среди афроамериканцев: Deaton 2013, p. 180.

632

Ожидаемая продолжительность жизни афроамериканцев: Cunningham et al. 2017; Deaton 2013, p. 61.

633

Последний год, для которого Бюро переписи населения США предоставляет данные, это 1979-й, когда уровень неграмотности среди афроамериканцев составлял 1,6 %; Snyder 1993, chap. 1.

634

См. прим. 24 к главе 16 и прим. 34 к главе 18.

635

Прекращение линчеваний: Pinker 2011, chap. 7, данные Бюро переписи населения США, представленные в Payne 2004, fig. 7–2. Убийства афроамериканцев на почве ненависти: Payne 2004, fig. 7–3. Они упали с пяти в 1996-м до одного в год в 2006–2008 годах. С тех пор число жертв оставалось в среднем равно одному в год вплоть до 2014 года. Оно достигло 10 в 2015-м, но девять жертв были убиты в ходе одного инцидента массовой стрельбы в церкви в Чарльстоне, штат Южная Каролина (Federal Bureau of Investigation 2016b).

636

Для периода с 1996 до 2015 года включительно число преступлений на почве ненависти, зарегистрированных ФБР, коррелирует с уровнем убийств в США с коэффициентом Пирсона 0,9 (его значение может изменяться от –1 до +1).

637

Антиисламские преступления на почве ненависти растут после террористических атак исламистов: Stephens-Davidowitz 2017.

638

Гиперболизация преступлений на почве ненависти: E. N. Brown, “Hate Crimes, Hoaxes, and Hyperbole,” Reason, Nov. 18, 2016; Alexander 2016.

639

Как было раньше: S. Coontz, “The Not-So-Good Old Days,” New York Times, June 15, 2013.

640

Работающие женщины: United States Department of Labor 2016.

641

Свидетельства того, что спад начался еще раньше, в 1979 году, см. в Pinker 2011, fig. 7–10, p. 402. Из-за изменений в определениях и критериях классификации эти данные несопоставимы с данными, представленными здесь на рис. 15–4.

642

Сотрудничество порождает сопереживание: Pinker 2011, chaps. 4, 7, 9, 10.

643

Необходимость обосновывать отношение к другим как движущая сила нравственного прогресса: Pinker 2011, chap. 4; Appiah 2010; Hunt 2007; Mueller 2010b; Nadelmann 1990; Payne 2004; Shermer 2015.

644

Сокращение дискриминации, рост позитивной дискриминации: Asal & Pate 2005.

645

World Public Opinion Poll, цит. по Council on Foreign Relations 2011.

646

Council on Foreign Relations 2011.

647

Council on Foreign Relations 2011.

648

Эффективность международных обличительных кампаний: Pinker 2011, pp. 272–76, 414; Appiah 2010; Mueller 1989, 2004a, 2010b; Nadelmann 1990; Payne 2004; Ray 1989.

649

United Nations Children’s Fund 2014; см. также M. Tupy, “Attitudes on FGM Are Shifting,” HumanProgress, http://humanprogress.org/blog/attitudes-on-fgm-are-shifting.

650

D. Latham, “Pan African Parliament Endorses Ban on FGM,” Inter Press Service, Aug. 6, 2016, http://www.ipsnews.net/2016/08/pan-african-parliament-endorses-ban-on-fgm/.

651

Криминализация гомосексуальности и революция прав геев: Pinker 2011, pp. 447–54; Faderman 2015.

652

Актуальные данные по правам геев в мире Equaldex, www.equaldex.com, и “LGBT Rights by Country or Territory,” Wikipedia, https://en.wikipedia.org/wiki/LGBT_rights_by_country_or_territory.

653

Всемирный обзор ценностей: http://www.worldvaluessurvey.org/wvs.jsp. Эмансипационные ценности: Welzel 2013.

654

Влияние возраста, периода и когорты: Costa & McCrae 1982; Smith 2008.

655

См. также F. Newport, “Americans Continue to Shift Left on Key Moral Issues,” Gallup, May 26, 2015, http://www.gallup.com/poll/183413/americans-continue-shift-left-key-moral-issues.aspx.

656

Ipsos 2016.

657

Ценности характеризуют когорту, а не возраст: Ghitza & Gelman 2014; Inglehart 1997; Welzel 2013.

658

Эмансипационные ценности и Арабская весна (неоднозначная связь): Inglehart 2017.

659

С чем коррелируют эмансипационные ценности: Welzel 2013, table 2.7, p. 83, table 3.2, p. 122.

660

Близкородственные браки и трайбализм: S. Pinker, “Strangled by Roots,” New Republic, Aug. 6, 2007.

661

Индекс знаний: Chen & Dahlman 2006, table 2.

662

Индекс знаний как ключевой параметр при прогнозировании уровня эмансипационных ценностей: Welzel 2013, p. 122, где этот показатель называется «технологической продвинутостью». В личном сообщении Вельцель подтверждает, что индекс знаний демонстрирует высокую частичную корреляцию с эмансипационными ценностями (0,62) при постоянном уровне ВВП на душу населения, тогда как обратное неверно (0,20).

663

Finkelhor et al. 2014.

664

Отмирание телесных наказаний: Pinker 2011, pp. 428–39.

665

История детского труда: Cunningham 1996; Norberg 2016; Ortiz-Ospina & Roser 2016a.

666

M. Wirth, “When Dogs Were Used as Kitchen Gadgets,” HumanProgress, Jan. 25, 2017, http://humanprogress.org/blog/when-dogs-were-used-as-kitchen-gadgets.

667

История обращения с детьми: Pinker 2011, chap. 7.

668

Эмоционально бесценные, экономически бессмысленные дети: Zelizer 1985.

669

Реклама трактора: https://humanprogress.org/article.php?p=1383.

670

Связь бедности и детского труда: Ortiz-Ospina & Roser 2016a.

671

Безысходность, а не жадность: Norberg 2016; Ortiz-Ospina & Roser 2016a.

672

Homo sapiens: Pinker 1997/2009, 2010; Tooby & DeVore 1987.

673

Конкретное восприятие мира представителями дописьменных народов: Everett 2008; Flynn 2007; Luria 1976; Oesterdiekhoff 2015; см. также мой комментарий к работе Эверетта https://www.edge.org/conversation/daniel_l_everett-recursion-and-human-thought#22005.

674

Encyclopedia of the Social Sciences, 1931, vol. 5, p. 410: Easterlin 1981.

675

United Nations Office of the High Commissioner for Human Rights 1966.

676

Образование стимулирует экономический рост: Easterlin 1981; Glaeser 2004; Hafer 2017; Rindermann 2012; Roser & Ortiz-Ospina 2016a; van Leeuwen & van Leeuwen-Li 2014; van Zanden et al. 2014.

677

I. N. Thut and D. Adams, Educational Patterns in Contemporary Societies (New York: McGraw-Hill, 1964), p. 62, цит. по Easterlin 1981, p. 10.

678

Экономическая отсталость арабских стран: Lewis 2002; United Nations Development Programme 2003.

679

Образование способствует миру: Hegre et al. 2011; Thyne 2006. Образование способствует демократии: Glaeser, Ponzetto, & Shleifer 2007; Hafer 2017; Lutz, Cuaresma, & Abbasi-Shavazi 2010; Rindermann 2008.

680

Молодежный бугор и насилие: Potts & Hayden 2008.

681

Образование снижает уровень расизма, сексизма, гомофобии: Rindermann 2008; Teixeira et al. 2013; Welzel 2013.

682

Образование повышает уважение к свободе слова и творческому воображению: Welzel 2013.

683

Образование и гражданская активность: Hafer 2017; OECD 2015a; Ortiz-Ospina & Roser 2016c; World Bank 2012b.

684

Образование и доверие: Ortiz-Ospina & Roser 2016c.

685

Roser & Ortiz-Ospina 2016b, на основании данных ЮНЕСКО; World Bank 2016a.

686

UNESCO Institute for Statistics, World Bank 2016i.

687

UNESCO Institute for Statistics, http://data.uis.unesco.org/.

688

О связи грамотности и начального образования: van Leeuwen & van Leeuwen-Li 2014, pp. 88–93.

689

Lutz, Butz, & Samir 2014, на основе моделей International Institute for Applied Systems Analysis, http://www.iiasa.ac.at/, цит. по Nagdy & Roser 2016c.

690

Екклесиаст 12:12.

691

Растущая выгода образования: Autor 2014.

692

Доля обучающихся в средних школах Америки в 1920 и 1930 годах: Leon 2016. Доля выпускников в 2011 году: A. Duncan, “Why I Wear 80,” Huffington Post, Feb. 14, 2014. Доля выпускников средней школы, поступивших в университет в 2016 году: Bureau of Labor Statistics 2017.

693

United States Census Bureau 2016.

694

Nagdy & Roser 2016c; International Institute for Applied Systems Analysis, http://www.iiasa.ac.at/; Lutz, Butz, & Samir 2014.

695

S. F. Reardon, J. Waldfogel, & D. Bassok, “The Good News About Educational Inequality,” New York Times, Aug. 26, 2016.

696

Преимущества женского образования: Deaton 2013; Nagdy & Roser 2016c; Radelet 2015.

697

United Nations 2015b.

698

Так как первая точка для Афганистана предшествует установлению власти «Талибана» на 15 лет, а вторая относится к моменту через 10 лет после его свержения, прогресс нельзя приписать только лишь вторжению НАТО в 2001 году, которое свергло режим талибов.

699

Эффект Флинна: Deary 2001; Flynn 2007, 2012. См. также Pinker 2011, pp. 650–60.

700

Наследуемость интеллекта: Pinker 2002/2016, chap. 19 and afterword; Deary 2001; Plomin & Deary 2015; Ritchie 2015.

701

Эффект Флинна невозможно объяснить гибридной силой: Flynn 2007; Pietschnig & Voracek 2015.

702

Метаанализ для проверки существования эффекта Флинна: Pietschnig & Voracek 2015.

703

Исчерпание эффекта Флинна: Pietschnig & Voracek 2015.

704

Анализ вероятных причин эффекта Флинна: Flynn 2007; Pietschnig & Voracek 2015.

705

Качество питания и здравоохранения объясняет эффект Флинна лишь частично: Flynn 2007, 2012; Pietschnig & Voracek 2015.

706

Существование и наследуемость фактора общего интеллекта g: Deary 2001; Plomin & Deary 2015; Ritchie 2015.

707

Эффект Флинна как совершенствование аналитического мышления: Flynn 2007, 2012; Ritchie 2015; Pinker 2011, pp. 650–60.

708

Образование влияет на флинновские компоненты интеллекта (а не на g): Ritchie, Bates, & Deary 2015.

709

IQ как попутный ветер: Deary 2001; Gottfredson 1997; Makel et al. 2016; Pinker 2002/2016; Ritchie 2015.

710

Эффект Флинна и нравственность: Flynn 2007; Pinker 2011, pp. 656–70.

711

Эффект Флинна и таланты в реальном мире: за, Woodley, te Nijenhuis, & Murphy 2013; против, Pietschnig & Voracek 2015, p. 283.

712

Высокие технологии в развивающихся странах: Diamandis & Kotler 2012; Kenny 2011; Radelet 2015.

713

Польза от прироста IQ: Hafer 2017.

714

Прогресс как скрытая переменная: Land, Michalos, & Sirgy 2012; Prados de la Escosura 2015; van Zanden et al. 2014; Veenhoven 2010.

715

Индекс человеческого развития: United Nations Development Programme 2016. Inspirations: Sen 1999; ul Haq 1996.

716

Наверстывание: Prados de la Escosura 2015, p. 222. За «Запад» приняты страны-члены ОЭСР до 1994 года, а именно страны Западной Европы, США, Канада, Австралия, Новая Зеландия и Япония. Прадос де ла Эскосура, кроме того, отмечает, что исторический индекс человеческого развития Африки к югу от Сахары в 2007 году составлял 0,22, что равно среднемировому показателю в 1950-х и показателю стран-членов ОЭСР в 1890-х. Аналогичным образом совокупный показатель благополучия для Африки к югу от Сахары в 2000 году был равен примерно –0,3 (сегодня он был бы выше), что соответствует среднемировому показателю около 1910 года и показателю Западной Европы в 1875 году.

717

Подробности и необходимые оговорки: Rijpma 2014; Prados de la Escosura 2015.

718

Интеллектуалы и массы: Carey 1993.

719

По разным версиям, то ли еврейский анекдот, то ли шутка из репертуара театра варьете, то ли диалог из бродвейского мюзикла Ballyhoo of 1932.

720

Основные возможности: Nussbaum 2000.

721

Отсылка к английской поговорке «Ты можешь привести коня к водопою, но ты не заставишь его пить». – Прим. ред.

722

Время, затрачиваемое на приготовление пищи: Laudan 2016.

723

Персонаж повести Чарльза Диккенса «Рождественская песнь». – Прим. ред.

724

Сокращение рабочей недели: Roser 2016t, Huberman & Minns 2007; Tupy 2016, “Hours Worked Per Worker,” HumanProgress, http://humanprogress.org/f1/2246. Данные по всему миру показывают сокращение на 7,2 часа в неделю.

725

Housel 2013.

726

Цит. по Weaver 1987, p. 505.

727

Производительность труда и сокращение рабочего времени: Roser 2016t. Меньше бедных пенсионеров: Deaton 2013, p. 180. Заметьте, что абсолютное значение уровня бедности зависит от определения бедности; сравните, например, с рис. 9–6.

728

Данные о продолжительности оплачиваемого отпуска в Америке проанализированы в Housel 2013.

729

Приведены данные для Великобритании, http://www.humanprogress.org/static/3261.

730

Тренды рабочего времени в некоторых развивающихся странах: Roser 2016t.

731

Снижение рабочего времени, необходимого для покупки бытовой техники: M. Tupy, “Cost of Living and Wage Stagnation in the United States, 1979–2015,” HumanProgress, https://www.cato.org/projects/humanprogress/cost-of-living; Greenwood, Seshadri, & Yorukoglu 2005.

732

Самое нелюбимое времяпрепровождение: Kahneman et al. 2004. Время, потраченное на работу по дому: Greenwood, Seshadri, & Yorukoglu 2005; Roser 2016t.

733

Время, потраченное на стирку: HumanProgress, http://humanprogress.org/static/3264, на основе S. Skwire, “How Capitalism Has Killed Laundry Day,” CapX, April 11, 2016, https://iea.org.uk/blog/how-capitalism-has-killed-laundry-day.

734

H. Rosling, “The Magic Washing Machine,” TED talk, Dec. 2010, https://www.ted.com/talks/hans_rosling_and_the_magic_washing_machine.

735

Good Housekeeping, vol. 55, no. 4, Oct. 1912, p. 436, цит. по Greenwood, Seshadri, & Yorukoglu 2005.

736

The Wealth of Nations.

737

Пер. под ред. В. Незнанова.

738

Падение стоимости освещения: Nordhaus 1996.

739

Kelly 2016, p. 189.

740

“Брюзжание яппи”: цит. по E. Kolbert, “No Time,” New Yorker, May 26, 2014. Тенденции в области свободного времени, 1965–2003: Aguiar & Hurst 2007. Свободное время в 2015 году: Bureau of Labor Statistics 2016c. См. также пояснение к рис. 17–6.

741

Больше свободного времени у норвежцев: Aguiar & Hurst 2007, p. 1001, note 24. Больше свободного времени у британцев: Ausubel & Grübler 1995.

742

Вечная спешка? Robinson 2013; J. Robinson, “Happiness Means Being Just Rushed Enough,” Scientific American, Feb. 19, 2013.

743

Семейные ужины в 1969-м и 1999-м: K. Bowman, “The Family Dinner, Alive and Well,” New York Times, Aug. 25, 1999. Семейные ужины в 2014-м: J. Hook, “WSJ/NBC Poll Suggests Social Media Aren’t Replacing Direct Interactions,” Wall Street Journal, May 2, 2014. Опрос Gallup: L. Saad, “Most U. S. Families Still Routinely Dine Together at Home,” Gallup, Dec. 26, 2013, http://www.gallup.com/poll/166628/families-routinely-dine-together-home.aspx?g_source=family%20and%20dinner&g_medium=search&g_campaign=tiles. Fisher 2011 приходит к тому же заключению.

744

Родители проводят больше времени с детьми: Sayer, Bianchi, & Robinson 2004; см. также прим. 25–27 ниже.

745

Родители и дети: Caplow, Hicks, & Wattenberg 2001, pp. 88–89.

746

Матери и дети: Coontz 1992/2016, p. 24.

747

Больше заботы о детях, меньше свободного времени: Aguiar & Hurst 2007, pp. 980–82.

748

Виртуальные и реальные контакты: Susan Pinker 2014.

749

Свинина и крахмал: N. Irwin, “What Was the Greatest Era for Innovation? A Brief Guided Tour,” New York Times, May 13, 2016. См. также D. Thompson, “America in 1915: Long Hours, Crowded Houses, Death by Trolley,” The Atlantic, Feb. 11, 2016.

750

Ассортимент бакалеи: N. Irwin, “What Was the Greatest Era for Innovation? A Brief Guided Tour,” New York Times, May 13, 2016. Состояние на 2015 год: Food Marketing Institute 2017.

751

Одиночество и скука: Bettmann 1974, pp. 62–63.

752

Газеты и салуны: N. Irwin, “What Was the Greatest Era for Innovation? A Brief Guided Tour,” New York Times, May 13, 2016.

753

Точность Википедии: Giles 2005; Greenstein & Zhu 2014; Kräenbring et al. 2014.

754

Пер. В. П. Бетаки.

755

Текст немного отредактирован. См. https://www.youtube.com/watch?v=q8LaT5Iiwo4 и другие видеоролики в интернете.

756

Mueller 1999, p. 14.

757

Easterlin 1973.

758

Гедонистическая беговая дорожка: Brickman & Campbell 1971.

759

Теория социального сравнения: см. прим. 11 к главе 9; Kelley & Evans 2017.

760

G. Monbiot, “Neoliberalism Is Creating Loneliness. That’s What’s Wrenching Society Apart,” The Guardian, Oct. 12, 2016.

761

Осевое время и происхождение важнейших вопросов: Goldstein 2013. Философия и история счастья: Haidt 2006; Haybron 2013; McMahon 2006. Наука о счастье: Gilbert 2006; Haidt 2006; Helliwell, Layard, & Sachs 2016; Layard 2005, Ortiz-Ospina & Roser 2017.

762

Основные человеческие возможности: Nussbaum 2000, 2008; Sen 1987, 1999.

763

Выбор того, что не делает нас счастливее: Gilbert 2006.

764

Свобода дарит счастье: Helliwell, Layard, & Sachs 2016; Inglehart et al. 2008.

765

Свобода делает жизнь осмысленной: Baumeister, Vohs, et al. 2013.

766

Адекватность самооценки счастья: Gilbert 2006; Helliwell, Layard, & Sachs 2016; Layard 2005.

767

Эмпирический и оценочный компоненты счастья: Baumeister, Vohs, et al. 2013; Helliwell, Layard, & Sachs 2016; Kahneman 2011; Veenhoven 2010.

768

Чувствительность оценок благополучия к контексту и соотношение счастья, удовлетворения и оценки своей жизни как хорошей: Deaton 2011; Helliwell, Layard, & Sachs 2016; Veenhoven 2010. Просто их усредняем: Helliwell, Layard, & Sachs 2016, 2017; Kelley & Evans 2017; Stevenson & Wolfers 2009.

769

Helliwell, Layard, & Sachs 2016, p. 4, table 2.1, pp. 16, 18.

770

Эвдемония или осмысленность: Baumeister, Vohs, et al. 2013; Haybron 2013; McMahon 2006; R. Baumeister, “The meanings of life,” Aeon, Sept. 16, 2013.

771

Адаптивная функция счастья: Pinker 1997/2009, chap. 6. Разница адаптивных функций счастья и осмысленности: R. Baumeister, “The Meanings of Life,” Aeon, Sept. 16, 2013.

772

Пер. З. Е. Александровой.

773

Процент счастливых: Ipsos 2016; Veenhoven 2010. Среднее положение на шкале счастья – 5,4 из 10: Helliwell, Layard, & Sachs 2016, p. 3.

774

Разрыв в оптимизме и счастье: Ipsos 2016.

775

На самом деле счастье в деньгах: Deaton 2013; Helliwell, Layard, & Sachs 2016; Inglehart et al. 2008; Stevenson & Wolfers 2008a; Ortiz-Ospina & Roser 2017.

776

Отсутствие корреляции между счастьем и неравенством: Kelley & Evans 2017.

777

Helliwell, Layard, & Sachs 2016, pp. 12–13.

778

Выигрыш в лотерею: Stephens-Davidowitz 2017, p. 229.

779

Счастье в стране растет с течением времени: Sacks, Stevenson, & Wolfers 2012; Stevenson & Wolfers 2008a; Stokes 2007; Veenhoven 2010; Ortiz-Ospina & Roser 2017.

780

Всемирный обзор ценностей показывает рост счастья: Inglehart et al. 2008.

781

Счастье, здоровье и свобода: Helliwell, Layard, & Sachs 2016; Inglehart et al. 2008; Veenhoven 2010.

782

Культура и счастье: Inglehart et al. 2008.

783

Немонетарные компоненты счастья: Helliwell, Layard, & Sachs 2016.

784

Счастье в США: Deaton 2011; Helliwell, Layard, & Sachs 2016; Inglehart et al. 2008; Sacks, Stevenson, & Wolfers 2012; Smith, Son, & Schapiro 2015.

785

Рейтинг из Исследования мирового счастья 2016 года: 1. Дания (показатель 7,5, если 0 – наихудшая из возможных жизней); 2. Швейцария; 3. Исландия; 4. Норвегия; 5. Финляндия; 6. Канада; 7. Нидерланды; 8. Новая Зеландия; 9. Австралия; 10. Швеция; 11. Израиль; 12. Австрия; 13. США; 14. Коста-Рика; 15. Пуэрто-Рико. Самые несчастливые страны: Бенин, Афганистан, Того, Сирия и Бурунди (157 место, показатель 2,9).

786

Счастье в США: падение и рост можно проследить по World Database of Happiness (Veenhoven undated; Inglehart et al. 2008).

787

Легкий спад заметен в данных Всеобщего социологического обследования (http://gss.norc.org; Smith, Son, & Schapiro 2015). См. также рис. 18–4, где показана динамика ответа «Очень счастлив».

788

Ограниченность диапазона счастья в США: Deaton 2011.

789

Неравенство как частичное объяснение стагнации американского уровня счастья: Sacks, Stevenson, & Wolfers 2012.

790

В том, что касается динамики изменения уровня счастья, США – исключение: Stevenson & Wolfers 2009; Twenge, Sherman, & Lyubomirsky 2016.

791

Уровень счастья афроамериканцев растет: Stevenson & Wolfers 2009; Twenge, Sherman, & Lyubomirsky 2016.

792

Уровень счастья женщин снижается: Stevenson & Wolfers 2009.

793

Разграничение эффектов возраста, периода и когорты: Costa & McCrae 1982; Smith 2008.

794

Люди старшего возраста в целом счастливее: Deaton 2011; Smith, Son, & Schapiro 2015; Sutin et al. 2013.

795

Провалы среднего возраста и в последние годы жизни: Bardo, Lynch, & Land, 2017; Fukuda 2014.

796

Яма Великой рецессии: Bardo, Lynch, & Land 2017.

797

Вплоть до беби-бумеров каждая последующая когорта счастливее предыдущей: Sutin et al. 2013.

798

Поколение Икс и миллениалы счастливее беби-бумеров: Bardo, Lynch, & Land 2017; Fukuda 2014; Stevenson & Wolfers 2009; Twenge, Sherman, & Lyubomirsky 2016.

799

Одиночество, долголетие и здоровье: Susan Pinker 2014.

800

Fischer 2011, p. 110.

801

Fischer 2011, p. 114. См. также вдумчивый анализ изменений и неизменности в Susan Pinker 2014.

802

Fischer 2011, p. 114. Фишер пишет о «некоторых вещах, которые обеспечивают им моральную поддержку», будучи отлично осведомленным о широко разрекламированном исследовании 2006 года, где говорилось, что с 1985 до 2004 года число людей, с которыми американцы могут обсуждать важные вопросы, сократилось на треть, тогда как четверть опрошенных сообщила, что таких людей у них вообще нет. Он пришел к выводу, что такой результат – артефакт методики опроса: Fischer 2009.

803

Fischer 2011, p. 112.

804

Hampton, Rainie, et al. 2015.

805

Социальные связи пользователей соцсетей: Hampton, Goulet, et al. 2011.

806

Стресс у пользователей соцсетей: Hampton, Rainie, et al. 2015.

807

Пер. М. Советова.

808

Меняющиеся и неизменные характеристики социальных взаимодействий: Fischer 2005, 2011; Susan Pinker 2014.

809

На уровень самоубийств влияет доступность способов самоубийства: Miller, Azrael, & Barber 2012; Thomas & Gunnell 2010.

810

Факторы риска для самоубийства: Ortiz-Ospina, Lee, & Roser 2016; World Health Organization 2016d.

811

Парадокс счастья – самоубийства: Daly et al. 2010.

812

Самоубийства в США в 2014 году (42 773 точно): National Vital Statistics, Kochanek et al. 2016, table B. Самоубийства в мире в 2012 году: World Health Organization, Värnik 2012, World Health Organization 2016d.

813

Сайт HumanProgress, http://humanhrogress.org/blog/20-graphs-to-celebrate-womens-progress-around-the-world.

814

Самоубийства по возрастам и периодам в Англии: Thomas & Gunnell 2010. Самоубийства по возрастам, когортам и периодам в Швейцарии: Ajdacic-Gross et al. 2006. В США: Phillips 2014.

815

Уровень самоубийств среди подростков падает: Costello, Erkanli, & Angold 2006; Twenge 2015.

816

Негативное освещение уровня самоубийств: M. Nock, “Five Myths About Suicide,” Washington Post, May 6, 2016.

817

Эйзенхауэр о самоубийствах в Швеции: http://fed.wiki.org/journal.hapgood.net/eisenhower-on-sweden.

818

Уровень самоубийств в 1960 году: Ortiz-Ospina, Lee, & Roser 2016. Уровень самоубийств в 2012 году (с поправкой на возраст населения): World Health Organization 2017b.

819

Умеренный уровень самоубийств в Западной Европе: Värnik 2012, p. 768. Снижение числа самоубийств в Швеции: Ohlander 2010.

820

Рост депрессий от поколения к поколению: Lewinsohn et al. 1993.

821

Триггеры ПТСР: McNally 2016.

822

Экспансия психопатологии: Haslam 2016; Horwitz & Wakefield 2007; McNally 2016; PLOS Medicine Editors 2013.

823

R. Rosenberg, “Abnormal Is the New Normal,” Slate, April 12, 2013. См. также Kessler et al. 2005.

824

Расширение представлений о вреде как нравственный прогресс: Haslam 2016.

825

Доказательное лечение психических заболеваний: Barlow et al. 2013.

826

Глобальное бремя депрессии: Murray et al. 2012. Риски для взрослых: Kessler et al. 2003.

827

Парадокс психического здоровья: PLOS Medicine Editors 2013.

828

Недоступность золотого стандарта: Twenge 2015.

829

Прироста депрессий на протяжении столетия не наблюдается: Mattisson et al. 2005; Murphy et al. 2000.

830

Twenge et al. 2010.

831

Twenge & Nolen-Hoeksema 2002: с 1980 до 1998 года последовательные когорты мальчиков поколения Икс и миллениалов в возрасте 8–16 лет все менее подвержены депрессии; у девочек изменений не наблюдается. Twenge 2015: между 1980-ми и 2010-ми годами подростки сообщают о все меньшем количестве суицидальных мыслей; студенты колледжей и взрослые реже сообщают, что находятся в депрессии. Olfson, Druss, & Marcus 2015: уровень психических заболеваний среди детей и подростков падает.

832

Costello, Erkanli, & Angold 2006.

833

Baxter et al. 2014.

834

Jacobs 2011.

835

Baxter et al. 2014; Twenge 2015; Twenge et al. 2010.

836

Закон Стайна и тревожность: Sage 2010.

837

Terracciano 2010; Trzesniewski & Donnellan 2010.

838

Baxter et al. 2014.

839

Например, «Депрессия как болезнь современности: почему она распространяется все шире», Hidaka 2012.

840

Stevenson & Wolfers 2009.

841

Выдержка из опубликованного сценария: Allen 1987, pp. 131–33.

842

Johnston & Davey 1997; Jackson 2016; Otieno, Spada, & Renkl 2013; Unz, Schwab, & Winterhoff-Spurk 2008.

843

Текст: Cornwall Alliance for the Stewardship of Creation 2000. «Так называемый климатический кризис»: Cornwall Alliance, “Sin, Deception, and the Corruption of Science: A Look at the So-Called Climate Crisis,” 2016, http://cornwallalliance.org/2016/07/sin-deception-and-the-corruption-of-science-a-look-at-the-so-called-climate-crisis/. См. также Bean & Teles 2016; L. Vox, “Why Don’t Christian Conservatives Worry About Climate Change? God,” Washington Post, June 2, 2017.

844

Баржа с мусором: M. Winerip, “Retro Report: Voyage of the Mobro 4000,” New York Times, May 6, 2013.

845

Экологичность свалок: J. Tierney, “The Reign of Recycling,” New York Times, Oct. 3, 2015. The New York Times “Retro Report” series.

846

Кризис скуки: Nisbet 1980/2009, pp. 349–51. Двумя основными глашатаями этой угрозы были ученые – Денеш Габор и Харлоу Шепли.

847

См. прим. 15 и 16 выше.

848

Мифическое отставание по количеству ядерных ракет: Berry et al. 2010; Preble 2004.

849

Ядерный удар как возмездие за кибератаки: Sagan 2009c, p. 164. См. также комментарии Кита Пейна: P. Sonne, G. Lubold, & C. E. Lee, “ ‘No First Use’ Nuclear Policy Proposal Assailed by U. S. Cabinet Officials, Allies,” Wall Street Journal, Aug. 12, 2016.

850

K. Bird, “How to Keep an Atomic Bomb from Being Smuggled into New York City? Open Every Suitcase with a Screwdriver,” New York Times, Aug. 5, 2016.

851

Randle & Eckersley 2015.

852

См. сайт Ocean Optimism, http://www.oceanoptimism.org/about/.

853

Опрос Ipsos 2012 года: C. Michaud, “One in Seven Thinks End of World Is Coming: Poll,” Reuters, May 1, 2012, http://www.reuters.com/article/us-mayancalendar-poll-idUSBRE8400XH20120501. Доля в США составляла 22 %, а по опросу YouGov 2015 года – уже 31 %: http://cdn.yougov.com/cumulus_uploads/document/i7p20mektl/toplines_OPI_disaster_20150227.pdf.

854

Степенное распределение: Johnson et al. 2006; Newman 2005; см. Pinker 2011, стр. 210–22. Объяснение сложности оценки рисков см. в прим. 17 к главе 11.

855

Переоценка вероятности предельных случаев: Pinker 2011, pp. 368–73.

856

Предсказания конца света: “Doomsday Forecasts,” The Economist, Oct. 7, 2015, http://www.economist.com/blogs/graphicdetail/2015/10/predicting-end-world.

857

Фильмы о конце света: “List of Apocalyptic Films,” Wikipedia, https://en.wikipedia.org/wiki/List_of_apocalyptic_films.

858

Цит. по Ronald Bailey, “Everybody Loves a Good Apocalypse,” Reason, Nov. 2015.

859

Проблема 2000 года: M. Winerip, “Revisiting Y2K: Much Ado About Nothing?” New York Times, May 27, 2013.

860

G. Easterbrook, “We’re All Gonna Die!” Wired, July 1, 2003.

861

P. Ball, “Gamma-Ray Burst linkud to Mass Extinction,” Nature, Sept. 24, 2003.

862

Denkenberger & Pearce 2015.

863

Rosen 2016.

864

D. Cox, “NASA’s Ambitious Plan to Save Earth from a Supervolcano,” BBC Future, Aug. 17, 2017, http://www.bbc.com/future/story/20170817-nasas-ambitious-plan-to-save-earth-from-a-supervolcano.

865

Deutsch 2011, p. 207.

866

Пер. М. И. Талачевой.

867

Высказывание Маска: цит. по A. Elkus, “Don’t Fear Artificial Intelligence,” Slate, Oct. 31, 2014. Высказывание Хокинга: цит. по R. CellanJones, “Stephen Hawking Warns Artificial Intelligence Could End Mankind,” BBC News, Dec. 2, 2014, http://www.bbc.com/news/technology-30290540.

868

В опросе сотни самых цитируемых исследователей искусственного интеллекта, проведенном в 2014 году, только 8 % высказали опасение, что ИИ высокого уровня грозит «экзистенциальной катастрофой»: Müller & Bostrom 2014. Скептически настроенные специалисты по ИИ: Paul Allen (2011), Rodney Brooks (2015), Kevin Kelly (2017), Jaron Lanier (2014), Nathan Myhrvold (2014), Ramez Naam (2010), Peter Norvig (2015), Stuart Russell (2015), and Roger Schank (2015). Скептически настроенные психологи и биологи: Roy Baumeister (2015), Dylan Evans (2015), Gary Marcus (2015), Mark Pagel (2015) и John Tooby (2015). См. также A. Elkus, “Don’t Fear Artificial Intelligence,” Slate, Oct. 31, 2014; M. Chorost, “Let Artificial Intelligence Evolve,” Slate, April 18, 2016.

869

Современное научное понимание интеллекта: Pinker 1997/2009, chap. 2; Kelly 2017.

870

Фум: Hanson & Yudkowsky 2008.

871

Эксперт в области технологий Кевин Келли недавно отстаивал схожую точку зрения: Kelly 2017.

872

Интеллект как модульная конструкция: Brooks 2015; Kelly 2017; Pinker 1997/2009, 2007a; Tooby 2015.

873

ИИ не развивается по закону Мура: Allen 2011; Brooks 2015; Deutsch 2011; Kelly 2017; Lanier 2014; Naam 2010. Об этом же говорят многие комментаторы в Lanier 2014 и Brockman 2015.

874

Исследователи ИИ против ажиотажа: Brooks 2015; Davis & Marcus 2015; Kelly 2017; Lake et al. 2017; Lanier 2014; Marcus 2016; Naam 2010; Schank 2015. См. также прим. 25 выше.

875

Блеск и нищета современного ИИ: Brooks 2015; Davis & Marcus 2015; Lanier 2014; Marcus 2016; Schank 2015.

876

Naam 2010.

877

Роботы, превращающие нас в скрепки, и другие примеры проблемы соответствия приоритетов: Bostrom 2016; Hanson & Yudkowsky 2008; Omohundro 2008; Yudkowsky 2008; P. Torres, “Fear Our New Robot Overlords: This Is Why You Need to Take Artificial Intelligence Seriously,” Salon, May 14, 2016.

878

Почему из нас не понаделают скрепок: B. Hibbard, “Reply to AI Risk,” http://www.ssec.wisc.edu/~billh/g/AIRisk_Reply.html; R. Loosemore, “The Maverick Nanny with a Dopamine Drip: Debunking Fallacies in the Theory of AI Motivation,” Institute for Ethics and Emerging Technologies, July 24, 2014, http://ieet.org/index.php/IEET/more/loosemore20140724; Adam Elkus, “Don’t Fear Artificial Intelligence,” Slate, Oct. 31, 2014; R. Hanson, “I Still Don’t Get Foom,” Humanity+, July 29, 2014, http://hplusmagazine.com/2014/07/29/i-still-dont-get-foom/; Hanson & Yudkowsky 2008. См. также Kelly 2017 и прим. 26 и 27 выше.

879

Цит. по J. Bohannon, “Fears of an AI Pioneer,” Science, July 17, 2016.

880

Цит. по Brynjolfsson & McAfee 2015.

881

Беспилотные автомобили не совсем готовы: Brooks 2016.

882

Роботы и работа: Brynjolfsson & McAfee 2016; см. также прим. 67 к главе 9.

883

Пари зарегистрировано на сайте Long Bets, http://longbets.org/9/.

884

Укрепление компьютерной безопасности: Schneier 2008; B. Schneier, “Lessons from the Dyn DDoS Attack,” Schneier on Security, Nov. 1, 2016, https://www.schneier.com/blog/archives/2016/11/lessons_from_the_dyn.html.

885

Упрочение безопасности в сфере биологического оружия: Bradford Project on Strengthening the Biological and Toxin Weapons Convention, http://www.bradford.ac.uk/acad/sbtwc/.

886

Меры против инфекционных заболеваний защищают и от биотерроризма: Carlson 2010. Подготовка к пандемиям: Bill & Melinda Gates Foundation, “Preparing for Pandemics,” http://nyti.ms/256CNNc; World Health Organization 2016b.

887

Стандартные антитеррористические меры: Mueller 2006, 2010a; Mueller & Stewart 2016a; Schneier 2008.

888

Kelly 2010, 2013.

889

Личное общение 21 мая 2017 года; см. также Kelly 2013, 2016.

890

Совершить убийство нетрудно: Branwen 2016.

891

В Branwen 2016 приводится несколько реальных примеров порчи товаров с ущербом от 150 миллионов до 1,5 миллиарда долларов.

892

B. Schneier, “Where Are All the Terrorist Attacks?” Schneier on Security, https://www.schneier.com/essays/archives/2010/05/where_are_all_the_te.html. Сходные рассуждения: Mueller 2014b; M. Abrahms, “A Few Bad Men: Why America Doesn’t Really Have a Terrorism Problem,” Foreign Policy, April 17, 2013.

893

Большинство террористов – растяпы: Mueller 2006; Mueller & Stewart 2016a, chap. 4; Branwen 2016; M. Abrahms, “Does Terrorism Work as a Political Strategy? The Evidence Says No,” Los Angeles Times, April 1, 2016; J. Mueller & M. Stewart, “Hapless, Disorganized, and Irrational: What the Boston Bombers Had in Common with Most Would-Be Terrorists,” Slate, April 22, 2013; D. Kenner, “Mr. Bean to Jihadi John,” Foreign Policy, Sept. 12, 2014.

894

D. Adnan & T. Arango, “Suicide Bomb Trainer in Iraq Accidentally Blows Up His Class,” New York Times, Feb. 10, 2014.

895

“Saudi Suicide Bomber Hid IED in His Anal Cavity,” Homeland Security News Wire, Sept. 9, 2009, http://www.homelandsecuritynewswire.com/saudi-suicide-bomber-hid-ied-his-anal-cavity.

896

Терроризм неэффективен: Abrahms 2006, 2012; Brandwen 2016; Cronin 2009; Fortna 2015; Mueller 2006; Mueller & Stewart 2010; см. также прим. 45 выше. Обратная корреляция IQ с преступными наклонностями и психопатией: Beaver, Schwartz, et al. 2013; Beaver, Vaughn, et al. 2012; de Ribera, Kavish, & Boutwell 2017.

897

Риски крупных террористических групп: Mueller 2006.

898

Серьезное киберпреступление требует участия другого государства: B. Schneier, “Someone Is Learning How to Take Down the Internet,” Lawfare, Sept. 13, 2016.

899

Скептическое отношение к угрозе кибервойны: Mueller & Frideman 2014; Lawson 2013; Rid 2012; B. Schneier, “Threat of ‘Cyberwar’ Has Been Hugely Hyped,” CNN.com, July 7, 2010, http://www.cnn.com/2010/OPINION/07/07/schneier.cyberwar.hyped/; E. Morozov, “Cyber-Scare: The Exaggerated Fears over Digital Warfare,” Boston Review, July/Aug. 2009; E. Morozov, “Battling the Cyber Warmongers,” Wall Street Journal, May 8, 2010; R. Singel, “Cyberwar Hype Intended to Destroy the Open Internet,” Wired, March 1, 2010; R. Singel, “Richard Clarke’s Cyberwar: File Under Fiction,” Wired, April 22, 2010; P. W. Singer, “The Cyber Terror Bogeyman,” Brookings, Nov. 1, 2012, https://www.brookings.edu/articles/the-cyber-terror-bogeyman/.

900

Из статьи Шнайера, ссылка на которую имеется в предыдущем примечании.

901

Сопротивляемость: Lawson 2013; Quarantelli 2008.

902

Quarantelli 2008, p. 899.

903

Общество не обрушивается под ударами катастроф: Lawson 2013; Quarantelli 2008.

904

Сопротивляемость современных обществ: Lawson 2013.

905

Биологическая война и биологический терроризм: Ewald 2000; Mueller 2006.

906

Терроризм как театр: Abrahms 2006; Branwen 2016; Cronin 2009; Ewald 2000; Y. N. Harari, “The Theatre of Terror,” The Guardian, Jan. 31, 2015.

907

Эволюция вирулентности и контагиозности: Ewald 2000; Walther & Ewald 2004.

908

Эпизоды биотерроризма редки: Mueller 2006; Parachini 2003.

909

Создать патоген трудно, даже имея технологию редактирования генома: Пол Эвальд, личное общение.

910

Kelly 2013; Carlson 2010.

911

Новые антибиотики: Meeske et al. 2016; Murphy, Zeng, & Herzon 2017; Seiple et al. 2016. Определение потенциально опасных патогенов: Walther & Ewald 2004.

912

Вакцина от вируса Эболы: Henao-Restrepo et al. 2017. Ложные предсказания катастрофических пандемий: Norberg 2016; Ridley 2010; M. Ridley, “Apocalypse Not: Here’s Why You Shouldn’t Worry About End Times,” Wired, Aug. 17, 2012; D. Bornstein & T. Rosenberg, “When Reportage Turns to Cynicism,” New York Times, Nov. 14, 2016.

913

Пари с Мартином Рисом по поводу биологического терроризма: http://longbets.org/9/.

914

В 2020 году, в разгар эпидемии COVID-19, Пинкер заявил, что не проиграл пари, поскольку не доказано искусственное происхождение вируса или его использование в качестве оружия биотеррористами. – Прим. ред.

915

Обзоры актуальной ситуации в области ядерного вооружения: Evans, Ogilvie-White, & Thakur 2015; Federation of American Scientists (undated); Rhodes 2010; Scoblic 2010.

916

Мировые арсеналы ядерного оружия: Kristensen & Norris 2016a; см. также прим. 113 ниже.

917

Ядерная зима: Robock & Toon 2012; A. Robock & O. B. Toon, “Let’s End the Peril of a Nuclear Winter,” New York Times, Feb. 11, 2016. История споров о ядерной зиме/осени: Morton 2015.

918

Часы Судного дня: Bulletin of the Atomic Scientists 2017.

919

Eugene Rabinowitch, quoted in Mueller 2010a, p. 26.

920

Часы Судного дня: Bulletin of the Atomic Scientists, “A Timeline of Conflict, Culture, and Change,” Nov. 13, 2013, http://thebulletin.org/multimedia/timeline-conflict-culture-and-change.

921

Цит. по Mueller 1989, p. 98.

922

Цит. по Mueller 1989, p. 271, note 2.

923

Snow 1961, p. 259.

924

Обращение к первокурсникам магистратуры факультета наук и искусств Гарвардского университета, сентябрь 1976 года.

925

Цит. по Mueller 1989, p. 271, note 2.

926

Списки опасных моментов: Future of Life Institute 2017; Schlosser 2013; Union of Concerned Scientists 2015a.

927

Union of Concerned Scientists, “To Russia with Love,” http://www.ucsusa.org/nuclear-weapons/close-calls#.WGQC1lMrJEY.

928

Скептическое отношение к спискам опасных моментов: Mueller 2010a; J. Mueller, “Fire, Fire (Review of E. Schlosser’s ‘Command and Control’),” Times Literary Supplement, March 7, 2014.

929

The Google Ngram Viewer (https://books.google.com/ngrams) показывает, что в 2008 году (последнем из доступных для анализа) слова «расизм», «терроризм» и «неравенство» упоминались в опубликованных книгах от 10 до 20 раз чаще, чем «ядерная война». The Corpus of Contemporary American English (http://corpus.byu.edu/coca/) показывает, что в 2015 году словосочетание «ядерная война» встречалось в американских газетах 0,65 раза на миллион слов. Сравните с 13,13 для слова «неравенство», 19,5 для слова «расизм» и 30,93 для слова «терроризм».

930

Цит. по Morton 2015, p. 324.

931

Письмо Совету безопасности от 17 апреля 2003 года, написанное, когда он был представителем США в ООН, цит. по Mueller 2012.

932

Коллекция апокалиптических предсказаний: Mueller 2012.

933

Warren B. Rudman, Stephen E. Flynn, Leslie H. Gelb, and Gary Hart, Dec. 16, 2004, цит. по Mueller 2012.

934

Цит. по Boyer 1985/2005, p. 72.

935

Тактики запугивания не работают: Boyer 1986.

936

Из колонки редактора в Bulletin of the Atomic Scientists, цит. по Boyer 1986.

937

Мотивация активистов: Sandman & Valenti 1986. В прим. 55 к главе 10 обсуждается схожее наблюдение относительно климатических изменений.

938

Цит. по Mueller 2016.

939

Цит. по Mueller 2016. Термин «ядерная метафизика» предложил политолог Роберт Джонсон.

940

Разоружение без договоров: Kristensen & Norris 2016a; Mueller 2010a.

941

Шансы близки к нулю: Welch & Blight 1987–88, p. 27; см. также Blight, Nye, & Welch 1987, p. 184; Frankel 2004; Mueller 2010a, pp. 38–40, p. 248, notes 31–33.

942

Существующие подходы к обеспечению ядерной безопасности предотвращают опасные инциденты: Mueller 2010a, pp. 100–102; Evans, OgilvieWhite, & Thakur 2015, p. 56; J. Mueller, “Fire, Fire (Review of E. Schlosser’s ‘Command and Control’),” Times Literary Supplement, March 7, 2014. Заметьте, что популярная версия, будто советский офицер-подводник флота Василий Архипов «спас мир» во время Карибского кризиса, отменив приказ отчаявшегося капитана подлодки выпустить ядерную торпеду по американским кораблям, подвергнута сомнению в книге Александра Мозгового «Кубинская самба квартета фокстротов» (2002), в которой Вадим Павлович Орлов, офицер связи, принимавший участие в тех событиях, рассказывает, что капитан сам внезапно передумал: Mozgovoi 2002. Заметьте также, что единственный тактический боеприпас, примененный в море, не обязательно вызвал бы войну на уничтожение; см. Mueller 2010a, pp. 100–102.

943

Union of Concerned Scientists 2015a.

944

История использования химического оружия с момента его запрещения после Первой мировой войны показывает, что случайное и однократное применение не ведет автоматически к двусторонней эскалации: Pinker 2011, pp. 273–74.

945

Прогнозы распространения ядерного оружия: Mueller 2010a, p. 90; T. Graham, “Avoiding the Tipping Point,” Arms Control Today, 2004, https://www.armscontrol.org/act/2004_11/BookReview. Lack of proliferation: Bluth 2011; Sagan 2009b, 2010.

946

Государства, отказавшиеся от атомного оружия: Sagan 2009b, 2010; см. также Pinker 2011, pp. 272–73.

947

Evans 2015b.

948

Цит. по Pinker 2013a.

949

Отравляющие газы с самолетов: Mueller 1989. Геофизическое оружие: Morton 2015, p. 136.

950

СССР, а не Хиросима – причина капитуляции Японии: Berry et al. 2010; Hasegawa 2006; Mueller 2010a; Wilson 2007.

951

Нобелевская премия для бомбы: предложение Элспет Ростоу, см. Pinker 2011, p. 268. Ядерное оружие – плохое средство сдерживания: Pinker 2011, p. 269; Berry et al. 2010; Mueller 2010a; Ray 1989.

952

Ядерное табу: Mueller 1989; Sechser & Fuhrmann 2017; Tannenwald 2005; Ray 1989, pp. 429–31; Pinker 2011, chap. 5, “Is the Long Peace a Nuclear Peace?” pp. 268–78.

953

Эффективность сдерживания с помощью конвенционального оружия: Mueller 1989, 2010a.

954

Ядерные государства и вооруженные грабители: Schelling 1960.

955

Berry et al. 2010, pp. 7–8.

956

George Shultz, William Perry, Henry Kissinger & Sam Nunn, “A World Free of Nuclear Weapons,” Wall Street Journal, Jan. 4, 2007; William Perry, George Shultz, Henry Kissinger, & Sam Nunn, “Toward a Nuclear-Free World,” Wall Street Journal, Jan. 15, 2008.

957

“Remarks by President Barack Obama in Prague as Delivered,” White House, April 5, 2009, https://obamawhitehouse.archives.gov/the-press-office/remarks-president-barack-obama-prague-delivered.

958

United Nations Office for Disarmament Affairs (undated).

959

Отношение обществ к полному отказу от ядерного оружия: Council on Foreign Relations 2009.

960

Как достичь нуля: Global Zero Commission 2010.

961

Скептическое отношение к полному отказу от ядерного оружия: H. Brown & J. Deutch, “The Nuclear Disarmament Fantasy,” Wall Street Journal, Nov. 19, 2007; Schelling 2009.

962

Пентагон сообщал, что в 2015 году США обладали 4571 ядерным боеприпасом: United States Department of Defense 2016.

963

A. E. Kramer, “Power for U.S. from Russian’s Old Nuclear Weapons,” New York Times, Nov. 9, 2009.

964

Федерация американских ученых считает, что в 2015 году запасы России составляли 4500 боеголовок (Kristensen & Norris 2016b). СНВ-III: Woolf 2017.

965

По мере модернизации сокращение арсеналов продолжится: Kristensen 2016.

966

Ядерные арсеналы: Kristensen 2016; сюда включаются как развернутые боеприпасы, так и те, что находятся на хранении и готовы к использованию, но не включаются снятые с вооружения и те, что невозможно установить на существующие носители.

967

Новые ядерные государства в ближайшее время не появятся: Sagan 2009b, 2010; личное общение 30 декабря 2016; Pinker 2011, pp. 272–73. Государств, обладающих расщепляемыми материалами, становится меньше: “Sam Nunn Discusses Today’s Nuclear Risks,” Foreign Policy Association Blogs, http://foreignpolicyblogs.com/2016/04/06/sam-nunn-discusses-todays-nuclear-risks/.

968

Разоружение за рамками договоров: Kristensen & Norris 2016a; Mueller 2010a.

969

GRIT: Osgood 1962.

970

Меньше ядерного оружия – ниже вероятность ядерной зимы: A. Robock & O. B. Toon, “Let’s End the Peril of a Nuclear Winter,” New York Times, Feb. 11, 2016. Авторы рекомендуют США сократить арсенал до 1000 боеприпасов, но не говорят, исключит ли это угрозу ядерной зимы. Число 200 взято из презентации Робока в MIT 2 апреля 2016 года, http://futureoflife.org/wp-content/uploads/2016/04/Alan_Robock_MIT_April2.pdf.

971

Evans, Ogilvie-White, & Thakur 2015, p. 56.

972

Аргументы против пуска по сигналу предупреждения: Evans, Ogilvie-White, & Thakur 2014; J. E. Cartwright & V. Dvorkin, “How to Avert a Nuclear War,” New York Times, April 19, 2015; B. Blair, “How Obama Could Revolutionize Nuclear Weapons Strategy Before He Goes,” Politico, June 22, 2016; Long fuse: Brown & Lewis 2013.

973

Вывести ракеты из состояния боевой готовности: Union of Concerned Scientists 2015b.

974

Неприменение первым: Sagan 2009a; J. E. Cartwright & B. G. Blair, “End the First-Use Policy for Nuclear Weapons,” New York Times, Aug. 14, 2016. Опровержение доводов против стратегии неприменения первым: Global Zero Commission 2016; B. Blair, “The flimsy case against No-First-Use of nuclear weapons,” Politico, Sept. 28, 2016.

975

Пошаговое принятие обязательств: J. G. Lewis & S. D. Sagan, “The Common-Sense Fix That American Nuclear Policy Needs,” Washington Post, Aug. 24, 2016.

976

D. Sanger & W. J. Broad, “Obama Unlikely to Vow No First Use of Nuclear Weapons,” New York Times, Sept. 5, 2016.

977

Данные, приведенные в этом и следующих абзацах, взяты из глав 5–19.

978

Все спады вычислены как пропорция от их пиковых значений в XX веке.

979

Доказательства, что, в частности, войны не цикличны: Pinker 2011, p. 207.

980

Review of Southey’s Colloquies on Society, цит. по Ridley 2010, chap. 1.

981

Пер. под ред. Н. Тиблена и Г. Думшина.

982

См. обсуждение парадокса Истерлина в главе 18.

983

Среднее значение за 1961–1973 годы; World Bank 2016.

984

Среднее значение за 1974–2015 годы; World Bank 2016c. Показатели США за эти два периода равны 3,3 % и 1,7 % соответственно.

985

Оценки производительности: Gordon 2014, fig. 1.

986

Вековая стагнация: Summers 2014b, 2016. Анализ и комментарии: Teulings & Baldwin 2014.

987

Никто не знает: M. Levinson, “Every US President Promises to Boost Economic Growth. The Catch: No One Knows How,” Vox, Dec. 22, 2016; G. Ip, “The Economy’s Hidden Problem: We’re Out of Big Ideas,” Wall Street Journal, Dec. 20, 2016; Teulings & Baldwin 2014.

988

Gordon 2014, 2016.

989

Американская сила духа: Cowen 2017; Glaeser 2014; F. Erixon & B. Weigel, “Risk, Regulation, and the Innovation Slowdown,” Cato Policy Report, Sept./Oct. 2016; G. Ip, “The Economy’s Hidden Problem: We’re Out of Big Ideas,” Wall Street Journal, Dec. 20, 2016.

990

World Bank 2016c. ВВП на душу населения в США не рос только восемь из последних 55 лет.

991

Эффект запаздывания в технологическом развитии: G. Ip, “The Economy’s Hidden Problem: We’re Out of Big Ideas,” Wall Street Journal, Dec. 20, 2016; Eichengreen 2014.

992

Технологически обусловленный век изобилия: Brand 2009; Bryce 2014; Brynjolfsson & McAfee 2016; Diamandis & Kotler 2012; Eichengreen 2014; Mokyr 2014; Naam 2013; Reese 2013.

993

“Bill Gates: The Energy Breakthrough That Will ‘Save Our Planet’ Is Less Than 15 Years Away,” Vox, Feb. 24, 2016, http://www.vox.com/2016/2/24/11100702/billgatesenergy. Гейтс ссылался на книгу о том, «как “неожиданно наступает мир”, написанную в 1940 году». Я думаю, он имел в виду памфлет «Великое заблуждение» Нормана Энджелла, о котором часто ошибочно вспоминают как о книге, которая накануне Первой мировой войны утверждала, что война больше невозможна. На самом деле в этом памфлете, впервые опубликованном в 1909 году, автор доказывал, что войны невыгодны, а не то, что они в прошлом.

994

Diamandis & Kotler 2012, p. 11.

995

Чистая энергетика на ископаемом топливе: Service 2017

996

Jane Langdale, “Radical Ag: C4 Rice and Beyond,” Seminars About Long-Term Thinking, Long Now Foundation, March 14, 2016.

997

Второй машинный век: Brynjolfsson & McAfee 2016. Diamandis & Kotler 2012.

998

Mokyr 2014, p. 88; см. также Feldstein 2017; T. Aeppel, “Silicon Valley Doesn’t Believe U. S. Productivity Is Down,” Wall Street Journal, July 16, 2015; K. Kelly, “The Post-Productive Economy,” The Technium, Jan. 1, 2013.

999

Демонетизация: Diamandis & Kotler 2012.

1000

G. Ip, “The Economy’s Hidden Problem: We’re Out of Big Ideas,” Wall Street Journal, Dec. 20, 2016.

1001

Авторитарный популизм: Inglehart & Norris 2016; Norris & Inglehart 2016; см. также главу 23.

1002

Norris & Inglehart 2016.

1003

История победы Трампа: J. Fallows, “The Daily Trump: Filling a Time Capsule,” The Atlantic, Nov. 20, 2016, http://www.theatlantic.com/notes/2016/11/on-the-future-of-the-time-capsules/508268/. Итоги первого полугодия президентства Трампа: E. Levitz, “All the Terrifying Things That Donald Trump Did Lately,” New York, June 9, 2017.

1004

“Donald Trump’s File,” PolitiFact, http://www.politifact.com/personalities/donald-trump/. D. Dale, “Donald Trump: The Unauthorized Database of False Things,” The Star, Nov. 4, 2016 – здесь перечислены 560 ложных утверждений, сделанных Трампом за два месяца, то есть примерно по 20 в день. Yglesias, “The Bullshitter-in-Chief,” Vox, May 30, 2017; D. Leonhardt & S. A. Thompson, “Trump’s Lies,” New York Times, June 23, 2017.

1005

Перефразированное высказывание фантаста Филипа Дика, «реальность – это вещь, которая продолжает существовать, даже когда ты перестаешь в нее верить».

1006

S. Kinzer, “The Enlightenment Had a Good Run,” Boston Globe, Dec. 23, 2016.

1007

Уровень одобрения Обамы: J. McCarthy, “President Obama Leaves White House with 58 % Favorable Rating,” Gallup, Jan. 16, 2017, http://www.gallup.com/poll/202349/president-obama-leaves-white-house-favorable-rating.aspx. Прощальное обращение: Обама говорил о «характерном для отцов-основателей духе новаторства и практического подхода к проблемам», который был «порожден Просвещением» и который он определил как «веру в разум и предприимчивость, в торжество права над силой» (“President Obama’s Farewell Address, Jan. 10, 2017,” The White House, https://www.cnn.com/2017/01/politics/president-obama-farewell-speech/index.html).

1008

Рейтинги Трампа: J. McCarthy, “Trump’s Pre-Inauguration Favorables Remain Historically Low,” Gallup, Jan. 16, 2017; “How Unpopular Is Donald Trump?” FiveThirtyEight, http://projects.fivethirtyeight.com/trump-approval-ratings/; “Presidential Approval Ratings– Donald Trump,” Gallup, Aug. 25, 2017.

1009

G. Aisch, A. Pearce, & B. Rousseau, “How Far Is Europe Swinging to the Right?” New York Times, Dec. 5, 2016. Из двадцати изученных стран в девяти с момента предыдущих выборов представительство крайне правых партий возросло, в девяти сократилось, а в двух (Испания и Португалия) такие партии в парламентах вообще не представлены.

1010

A. Chrisafis, “Emmanuel Macron Vows Unity After Winning French Presidential Election,” Guardian, May 8, 2017.

1011

Данные экзитполов в США: New York Times 2016. N. Carnes & N. Lupu, “It’s Time to Bust the Myth: Most Trump Voters Were Not Working Class,” Washington Post, June 5, 2017. См. также прим. 35 и 36 ниже.

1012

N. Silver, “Education, Not Income, Predicted Who Would Vote for Trump,” FiveThirtyEight.com, Nov. 22, 2016, http://fivethirtyeight.com/features/education-not-income-predicted-who-would-vote-for-trump/; N. Silver, “The Mythology of Trump’s ‘Working Class’ Support: His Voters Are Better Off Economically Compared with Most Americans,” FiveThirtyEight.com, May 3, 2016, https://fivethirtyeight.com/features/the-mythology-of-trumps-working-class-support/. Подтверждение по данным опросов Gallup: J. Rothwell, “Economic Hardship and Favorable Views of Trump,” Gallup, July 22, 2016, http://www.gallup.com/opinion/polling-matters/193898/economic-hardship-favorable-views-trump.aspx.

1013

N. Silver, “Strongest correlate I’ve found for Trump support is Google searches for the n-word. Others have reported this too,” Twitter, https://twitter.com/natesilver538/status/703975062500732932?lang=en; N. Cohn, “Donald Trump’s Strongest Supporters: A Certain Kind of Democrat,” New York Times, Dec. 31, 2015; Stephens-Davidowitz 2017. См. также G. Lopez, “Polls show Many – Even Most – Trump Supporters Really Are Deeply Hostile to Muslims and Nonwhites,” Vox, Sept. 12, 2016.

1014

См. прим. 34 выше.

1015

Европейский популизм: Inglehart & Norris 2016.

1016

Inglehart & Norris 2016.

1017

A. B. Guardia, “How Brexit Vote Broke Down,” Politico, June 24, 2016.

1018

Inglehart & Norris 2016, p. 4.

1019

Цит. по I. Lapowsky, “Don’t Let Trump’s Win Fool You – America’s Getting More Liberal,” Wired, Dec. 19, 2016.

1020

Представленность популистских партий в разных странах: Inglehart & Norris 2016; G. Aisch, A. Pearce, & B. Rousseau, “How Far Is Europe Swinging to the Right?” New York Times, Dec 5, 2016.

1021

Имеется в виду афоризм Бенджамина Франклина: «В этом мире ни в чем нельзя быть абсолютно уверенным, кроме неотвратимости смерти и налогов». – Прим. ред.

1022

Крохотный охват движения альтернативных правых: Alexander 2016. Сет Стивенс-Давидовиц отмечает, что число поисков по слову Stormfront (самый известный интернет-форум белых националистов) в целом снижается с 2008 года.

1023

Фраза о молодых либералах и старых консерваторах: G. O’Toole, “If You Are Not a Liberal at 25, You Have No Heart. If You Are Not a Conservative at 35 You Have No Brain,” Quote Investigator, Feb. 24, 2014, http://quoteinvestigator.com/2014/02/24/heart-head/; B. Popik, “If You’re Not a Liberal At 20 You Have No Heart, If Not a Conservative at 40 You Have No Brain,”BarryPopik.com, http://www.barrypopik.com/index.php/new_york_city/entry/if_youre_not_a_liberal_at_20_you_have_no_heart_if_not_a_conservative_at_40.

1024

Ghitza & Gelman 2014; Kohut et al. 2011; Taylor 2016a, 2016b.

1025

Основано на высказывании физика Макса Планка.

1026

H. Enten, “Registered Voters Who Stayed Home Probably Cost Clinton the Election,” FiveThirtyEight, Jan. 5, 2017, https://fivethirtyeight.com/features/registered-voters-who-stayed-home-probably-cost-clinton-the-election/. A. Payne, “Brits Who Didn’t Vote in the EU referendum Now Wish They Voted Against Brexit,” Business Insider, Sept. 23, 2016. A. Rhodes, “Young People – If You’re So Upset by the Outcome of the EU Referendum, Then Why Didn’t You Get Out and Vote?” The Independent, June 27, 2016.

1027

Publius Decius Mus 2016. В 2017 году Майкл Энтон, автор этого опубликованного под псевдонимом текста, присоединился к администрации Трампа в качестве сотрудника Совета национальной безопасности.

1028

C. R. Ketcham, “Anarchists for Donald Trump – Let the Empire Burn,” Daily Beast, June 9, 2016, http://www.thedailybeast.com/articles/2016/06/09/anarchists-for-donald-trump-let-the-empire-burn.html.

1029

Похожий аргумент приводится в D. Bornstein & T. Rosenberg, “When Reportage Turns to Cynicism,” New York Times, Nov. 15, 2016.

1030

Berlin 1988/2013, p. 15.

1031

Цитата из лекции на основе Kelly 2016, pp. 13–14.

1032

Термин «пессимистический оптимизм» (pessimistic hopefulness) предложен журналистом Ювалем Левином. «Радикальное постепенство» (radical incrementalism) – идея политолога Аарона Вильдавски: Halpern & Mason 2015.

1033

Термин «возможнист» (possibilist) изобретен экономистом Альбертом Хиршманом в 1971 году. Фраза Рослинга цит. по “Making Data Dance,” The Economist, Dec. 9, 2010.

1034

Персонажи научно-фантастического сериала «Звездный путь». – Прим. ред.

1035

Недавние примеры (не из работ психологов): J. Gray, “The Child-Like Faith in Reason,” BBC News Magazine, July 18, 2014; C. Bradatan, “Our Delight in Destruction,” New York Times, March 27, 2017; D. Brooks, “Building Better Secularists,” New York Times, Feb. 3, 2015.

1036

Nagel 1997, pp. 14–15. «Нечто невозможно критиковать ничем»: p. 20.

1037

Трансцендентальные аргументы: Bardon (undated).

1038

Нагель (Nagel 1997, p. 35) приписывает фразу «на одну мысль больше, чем нужно» философу Бернарду Уильямсу, который использовал ее в другом рассуждении. Более подробно о том, почему «вера в разум» – это на одну мысль больше, чем нужно, и почему явная дедукция должна где-то остановиться, см. Pinker 1997/2009, pp. 98–99.

1039

Канеман Д. Думай медленно… решай быстро. – М.: АСТ, 2013. 656 с. – Прим. ред.

1040

Ариели Д. Предсказуемая иррациональность: скрытые силы, определяющие наши решения. – М.: Альпина Паблишер, 2019. 335 с. – Прим. ред.

1041

См. прим. 22–25 к главе 2.

1042

См. прим. 4 и 9 к главе 1. Метафора Канта описывает «асоциальную социальность» людей, которые отличаются от деревьев в густом лесу, растущих прямыми, чтобы избегать тени друг друга. По мнению исследователей, это относится к рациональности в том смысле, что людям сложно разглядеть преимущества сотрудничества. (Благодарю Энтони Пагдена за это пояснение.)

1043

Естественный отбор по признаку рациональности: Pinker 1997/2009, chaps. 2 and 5; Pinker 2010; Tooby & DeVore 1987; Norman 2016.

1044

Личное общение 5 января 2017 года; Liebenberg 1990, 2014.

1045

Liebenberg 2014, pp. 191–92.

1046

Shtulman 2006; Rice, Olson, & Colbert 2011.

1047

Эволюция как лакмусовая бумажка религиозности: Roos 2014.

1048

Kahan 2015.

1049

Осведомленность в вопросах климата: Kahan 2015; Kahan, Wittlin, et al. 2011. Озоновая дыра, токсичные отходы и изменение климата: Bostrom et al. 1994.

1050

Pew Research Center 2015b; Jones, Cox, & Navarro-Rivera 2014.

1051

Kahan: Braman et al. 2007; Eastop 2015; Kahan 2015; Kahan, Jenkins-Smith, & Braman 2011; Kahan, Jenkins-Smith, et al. 2012; Kahan, Wittlin, et al. 2011.

1052

Kahan, Wittlin, et al. 2011, p. 15.

1053

Трагедия интеллектуальных общин: Kahan 2012; Kahan, Wittlin, et al. 2011. Кахан называет ее трагедией общин в области оценки рисков.

1054

A. Marcotte, “It’s Science, Stupid: Why Do Trump Supporters Believe So Many Things That Are Crazy and Wrong?” Salon, Sept. 30, 2016.

1055

Голубая ложь: J. A. Smith, “How the Science of “Blue Lies” May Explain Trump’s Support,” Scientific American, March 24, 2017.

1056

Tooby 2017.

1057

Мотивация субъекта: Kunda 1990. Эгоистичные интересы: Baron 1993. Предвзятость: Lord, Ross, & Lepper 1979; Taber & Lodge 2006. Mercier & Sperber 2011.

1058

Hastorf & Cantril 1954.

1059

Тестостерон и выборы: Stanton et al. 2009.

1060

Поляризующий эффект доказательств: Lord, Ross, & Lepper 1979. Taber & Lodge 2006 and Mercier & Sperber 2011.

1061

Увлечение политикой как спортивное фанатство: Somin 2016.

1062

Kahan, Peters, et al. 2012; Kahan, Wittlin, et al. 2011.

1063

Kahan, Braman, et al. 2009.

1064

M. Kaplan, “The Most Depressing Discovery About the Brain, Ever,” Alternet, Sept. 16, 2013, http://www.alternet.org/media/most-depressing-discovery-about-brain-ever. Study itself: Kahan, Peters, et al. 2013.

1065

E. Klein, “How Politics Makes Us Stupid,” Vox, April 6, 2014; C. Mooney, “Science Confirms: Politics Wrecks Your Ability to Do Math,” Grist, Sept. 8, 2013.

1066

Предубежденность о предубежденности (на самом деле это явление называется «слепое пятно в отношении когнитивных искажений»): Pronin, Lin, & Ross 2002.

1067

Verhulst, Eaves, & Hatemi 2016.

1068

Подтасованные исследования предубежденности: Duarte et al. 2015.

1069

Экономическая неграмотность левых: Buturovic & Klein 2010; см. также Caplan 2007.

1070

Экономическая неграмотность, дополнительные эксперименты и пересмотр итогов исследования: Klein & Buturovic 2011.

1071

D. Klein, “I Was Wrong, and So Are You,” The Atlantic, Dec. 2011.

1072

Строка из стихотворения Роберта Бернса «Полевой мыши, гнездо которой разорено моим плугом». – Прим. ред.

1073

Pinker 2011, chaps. 3–5.

1074

Смерти по вине коммунизма: Courtois et al. 1999; Rummel 1997; White 2011; см. также Pinker 2011, chaps. 4–5.

1075

Социологи-марксисты: Gross & Simmons 2014.

1076

Согласно индексу экономической свободы 2016 года, составленному The Wall Street Journal и The Heritage Foundation (http://www.heritage.org/index/ranking), Новая Зеландия, Канада, Ирландия, Великобритания и Дания равны или превосходят США по уровню экономической свободы. Все они, кроме Канады, превосходят США по доле ВВП, направляемой на социальные нужды (OECD 2014).

1077

Проблема с правым либертарианством: Friedman 1997; J. Taylor, “Is There a Future for Libertarianism?” RealClearPolicy, Feb. 23, 2016, http://www.realclearpolicy.com/blog/2016/02/23/is_there_a_future_for_libertarianism_1563.html; M. Lind, “The Question Libertarians Just Can’t Answer,” Salon, June 4, 2013; B. Lindsey, “Liberaltarians,” New Republic, Dec. 4, 2006; W. Wilkinson, “Libertarian Principles, Niskanen, and Welfare Policy,” Niskanen Blog, March 29, 2016, https://niskanencenter.org/blog/libertarian-principles-niskanen-and-welfare-policy/.

1078

«Соломенное чучело» – распространенная логическая ошибка, заключающаяся в опровержении упрощенной версии тезиса оппонента с целью его дискредитации. – Прим. ред.

1079

Дорога к тоталитаризму: Payne 2005.

1080

Хотя у США самый высокий ВВП в мире, страна занимает тринадцатое место по уровню счастья (Helliwell, Layard, & Sachs 2016), восьмое по индексу человеческого развития ООН (Roser 2016h) и девятнадцатое по индексу социального прогресса (Porter, Stern, & Green 2016). Напомню, что социальные расходы повышают индекс человеческого развития, пока не превышают 25–30 % от ВВП (Prados de la Escosura 2015); США направляет на эти цели менее 19 %.

1081

Мировоззрение левых и правых: Pinker 2002/2016; Sowell 1987, chap. 16.

1082

Проблемы с предсказаниями: Gardner 2010; Mellers et al. 2014; Silver 2015; Tetlock & Gardner 2015; Tetlock, Mellers, & Scoblic 2017.

1083

N. Silver, “Why FiveThirtyEight Gave Trump a Better Chance Than Almost Anyone Else,” FiveThirtyEight, Nov. 11, 2016, http://fivethirtyeight.com/features/why-fivethirtyeight-gave-trump-a-better-chance-than-almost-anyone-else/.

1084

Tetlock & Gardner 2015, p. 68.

1085

Tetlock & Gardner 2015, p. 69.

1086

Активная непредвзятость: Baron 1993.

1087

Tetlock 2015.

1088

Усиление политической поляризации: Pew Research Center 2014.

1089

Данные Всеобщего социологического обследования, http://gss.norc.org; Abrams 2016.

1090

Abrams 2016.

1091

Политические взгляды профессуры: Eagan et al. 2014; Gross & Simmons 2014; E. Schwitzgebel, “Political Affiliations of American Philosophers, Political Scientists, and Other Academics,” Splintered Mind, http://schwitzsplinters.blogspot.hk/2008/06/political-affiliations-of-american.html. See also N. Kristof, “A Confession of Liberal Intolerance,” New York Times, May 7, 2016.

1092

Либеральный уклон журналистики: в 2013 соотношение демократов и республиканцев среди американских журналистов было 4 к 1, хотя большая часть относила себя к независимым (50,2 %) или сообщала о других взглядах (14,6 %); Willnat & Weaver 2014, p. 11. Недавний контент-анализ предполагает, что газеты скорее склоняются влево, как и их читатели; Gentzkow & Shapiro 2010.

1093

Общественные силы, близкие либералам и консерваторам: Sowell 1987.

1094

Интеллектуалы-либералы на переднем крае прогресса: Grayling 2007; Hunt 2007.

1095

Все мы либералы: Courtwright 2010; Nash 2009; Welzel 2013.

1096

Политические предубеждения в науке: Jussim et al. 2017. Политические предубеждения в здравоохранении: Satel 2000.

1097

Duarte et al. 2015.

1098

Пер. А. Неведомского.

1099

«Выглядят по-разному, думают одинаково»: высказывание Харви Сильверглэйта, адвоката, работающего в сфере гражданских свобод.

1100

В Duarte et al. 2015 приводится 33 комментария, многие из которых критические, но все уважительные, с ответами авторов. Книга «Чистый лист» удостоена призов двух подразделений Американской психологической ассоциации.

1101

N. Kristof, “A Confession of Liberal Intolerance,” New York Times, May 7, 2016; N. Kristof, “The Liberal Blind Spot,” New York Times, May 28, 2016.

1102

J. McWhorter, “Antiracism, Our Flawed New Religion,” Daily Beast, July 27, 2015.

1103

Нелиберальные университеты и борцы за социальную справедливость: Lukianoff 2012, 2014; G. Lukianoff & J. Haidt, “The Coddling of the American Mind,” The Atlantic, Sept. 2015; L. Jussim, “Mostly Leftist Threats to Mostly Campus Speech,” Psychology Today blog, Nov. 23, 2015, https://www.psychologytoday.com/us/blog/rabble-rouser/201511/mostly-leftist-threats-mostly-campus-speech.

1104

Публичное осуждение: D. Lat, “The Harvard Email Controversy: How It All Began,” Above the Law, May 3, 2010, http://abovethelaw.com/2010/05/the-harvard-email-controversy-how-it-all-began/.

1105

Расследования в сталинском духе: Dreger 2015; A. Reese & C. Maltby, “In Her Own Words: L. Kipnis’ Title IX Inquisition at Northwestern”, TheFire.org, https://www.thefire.org/in-her-own-words-laura-kipnis-title-ix-inquisition-at-northwestern-video/; см. прим. 64 выше.

1106

Непреднамеренный юмор: G. Lukianoff & J. Haidt, “The Coddling of the American Mind,” The Atlantic, Sept. 2015; C. Friedersdorf, “The New Intolerance of Student Activism,” The Atlantic, Nov. 9, 2015; J. W. Moyer, “University Yoga Class Canceled Because of ‘Oppression, Cultural Genocide, ” Washington Post, Nov. 23, 2015.

1107

Комикам невесело: G. Lukianoff & J. Haidt, “The Coddling of the American Mind,” The Atlantic, Sept. 2015; T. Kingkade, “Chris Rock Stopped Playing Colleges Because They’re ‘Too Conservative,’ ” Huffington Post, Dec. 2, 2014. См. также документальный фильм 2015 года «Понимаем ли мы шутки?» («Can We Take a Joke?»).

1108

Плюрализм мнений в научных кругах: Shields & Dunn 2016.

1109

Об этом говорил еще Сэмюэл Джонсон; G. O’Toole, “Academic Politics Are So Vicious Because the Stakes Are So Small,” Quote Investigator, Aug. 18, 2013, http://quoteinvestigator.com/2013/08/18/acad-politics/.

1110

Крайне антидемократичные республиканцы: Mann & Ornstein 2012/2016.

1111

Скепсис по отношению к демократии: Foa & Mounk 2016; Inglehart 2016.

1112

Об антиинтеллектуализме правых сожалеют и сами консерваторы, см. Charlie Sykes’s How the Right Lost Its Mind (2017) and Matt Lewis’s Too Dumb to Fail (2016).

1113

Центральная роль разума: Nagel 1997; Norman 2016.

1114

Чудовищные массовые заблуждения: Mackay 1841/1995; см. также K. Malik, “All the Fake News That Was Fit to Print,” New York Times, Dec. 4, 2016.

1115

A. D. Holan, “All Politicians Lie. Some Lie More Than Others,” New York Times, Dec. 11, 2015.

1116

Анализируя самые губительные конфликты прошлого, Мэтью Уайт пишет: «Потрясает, насколько часто непосредственной причиной конфликта становятся ошибки, необоснованные предположения или слухи». Кроме приведенных здесь примеров он называет Первую мировую войну, Китайско-японскую войну, Семилетнюю войну, Вторую религиозную войну во Франции, мятеж Ань Лушаня в Китае, антикоммунистическую чистку в Индонезии и Смутное время в России; White 2011, p. 537.

1117

http://www.encyclopediavirginia.org/Opinion_of_Judge_Leon_M_Bazile_January_22_1965.

1118

S. Sontag, “Some Thoughts on the Right Way (for Us) to Love the Cuban Revolution,” Ramparts, April 1969, pp. 6–19. Ниже Зонтаг заявляет, что гомосексуалов «давно отправили по домам», тогда как их продолжали отправлять в кубинские трудовые лагеря и в 1960-е, и в 1970-е. См. “Concentration Camps in Cuba: The UMAP,” Totalitarian Images, Feb. 6, 2010, http://totalitarianimages.blogspot.com/2010/02/concentration-camps-in-cuba-umap.html, and J. Halatyn, “From Persecution to Acceptance? The History of LGBT Rights in Cuba,” Cutting Edge, Oct. 24, 2012, http://www.thecuttingedgenews.com/index.php?article=76818.

1119

Аффективный переломный момент: Redlawsk, Civettini, & Emmerson 2010.

1120

Голые короли и всеобщее достояние: Pinker 2007a; Thomas et al. 2014; Thomas, DeScioli, & Pinker 2018.

1121

Прекрасное описание распространенных логических ошибок и соответствующий плакат можно найти на сайте https://yourlogicalfallacyis.com/ Уроки критического мышления: Willingham 2007.

1122

Борьба с когнитивными искажениями: Bond 2009; Gigerenzer 1991; Gigerenzer & Hoffrage 1995; Lilienfeld, Ammirati, & Landfield 2009; Mellers et al. 2014; Morewedge et al. 2015.

1123

Проблемы с программами критического мышления: Willingham 2007.

1124

Эффективное обучение критическому мышлению: Bond 2009; Gigerenzer 1991; Gigerenzer & Hoffrage 1995; Lilienfeld, Ammirati, & Landfield 2009; Mellers et al. 2014; Mercier & Sperber 2011; Morewedge et al. 2015; Tetlock & Gardner 2015; Willingham 2007.

1125

Распространение программ по борьбе с когнитивными искажениями: Lilienfeld, Ammirati, & Landfield 2009.

1126

См. P. Voosen, “Striving for a Climate Change,” Chronicle Review of Higher Education, Nov. 3, 2014.

1127

Повышение качества дискуссий: Kuhn 1991; Mercier & Sperber 2011, 2017; Sloman & Fernbach 2017.

1128

Истина торжествует: Mercier & Sperber 2011.

1129

Состязательное сотрудничество: Mellers, Hertwig, & Kahneman 2001.

1130

Иллюзия глубины понимания: Rozenblit & Keil 2002. Использование этой иллюзии для избавления от когнитивных искажений: Sloman & Fernbach 2017.

1131

Mercier & Sperber 2011, p. 72; Mercier & Sperber 2017.

1132

Журналистика здравого смысла: Silver 2015; A. D. Holan, “All Politicians Lie. Some Lie More Than Others,” New York Times, Dec. 11, 2015.

1133

Рациональная разведка: Tetlock & Gardner 2015; Tetlock, Mellers, & Scoblic 2017.

1134

Рациональная медицина: Topol 2012.

1135

Рациональная психотерапия: T. Rousmaniere, “What Your Therapist Doesn’t Know,” The Atlantic, April 2017.

1136

Рациональная борьба с преступностью: Abt & Winship 2016; Latzer 2016.

1137

Рациональная международная помощь: Banerjee & Duflo 2011.

1138

Рациональный альтруизм: MacAskill 2015.

1139

Рациональный спорт: Lewis 2016.

1140

“What Exactly Is the ‘Rationality Community’?” LessWrong, http://lesswrong.com/lw/ov2/what_exactly_is_the_rationality_community/.

1141

Рациональное государственное управление: Behavioral Insights Team 2015; Haskins & Margolis 2014; Schuck 2015; Sunstein 2013; D. Leonhardt, “The Quiet Movement to Make Government Fail Less Often,” New York Times, July 15, 2014.

1142

Демократия против рациональности: Achen & Bartels 2016; Brennan 2016; Caplan 2007; Mueller 1999; Somin 2016; Brennan 2016.

1143

Платон и демократия: Goldstein 2013.

1144

Kahan, Wittlin, et al. 2011, p. 16.

1145

ВПЧ и гепатит В: E. Klein, “How Politics Makes Us Stupid,” Vox, April 6, 2014.

1146

Партия важнее содержания: Cohen 2003.

1147

Кампания с участием представителей той же партии способна заставить людей изменить свое мнение: Nyhan 2013

1148

Kahan, Jenkins-Smith, et al. 2012.

1149

Деполитизированное согласие во Флориде: Kahan 2015.

1150

Чикагский стиль: Шон Коннери в роли Джима Мэлоуна в фильме «Неприкасаемые» (1987). Постепенные обоюдные инициативы по разрядке напряженности: Osgood 1962.

1151

Пример из Murray 2003.

1152

Carroll 2016, p. 426.

1153

Систематизация видов: Costello, May, & Stork 2013. Оценка касается эукариотических организмов.

1154

Партия идиотов: см. прим. 73 к главе 21.

1155

Mooney 2005; Pinker 2008b.

1156

Ламар Смит и Комитет по науке, космосу и технологиям: J. D. Trout, “The House Science Committee Hates Science and Should Be Disbanded,” Salon, May 17, 2016.

1157

J. Mervis, “Updated: U. S. House Passes Controversial Bill on NSF Research,” Science, Feb. 11, 2016.

1158

Из записных книжек Антона Чехова. Продолжение цитаты: «что же национально, то уже не наука».

1159

J. Lears, “Same Old New Atheism: On Sam Harris,” The Nation, April 27, 2011.

1160

L. Kass, “Keeping Life Human: Science, Religion, and the Soul,” Wriston Lecture, Manhattan Institute, Oct. 18, 2007, https://www.manhattan-institute.org/html/2007-wriston-lecture-keeping-life-human-science-religion-and-soul-8894.html. See also L. Kass, “Science, Religion, and the Human Future,” Commentary, April 2007, pp. 36–48.

1161

О нумерации двух культур см. прим. 12 к главе 3.

1162

D. Linker, “Review of Christopher Hitchens’s ‘And Yet…’ and Roger Scruton’s ‘Fools, Frauds and Firebrands,’” New York Times Book Review, Jan. 8, 2016.

1163

Сноу ввел понятие «третья культура» в постскриптуме к книге «Две культуры», названном «Второй взгляд»: Snow 1959/1998, pp. 70, 80.

1164

Второе дыхание «третьей культуры»: Brockman 1991. Консилиенс: Wilson 1998.

1165

L. Wieseltier, “Crimes Against Humanities,” New Republic, Sept. 3, 2013.

1166

Пер. С. Б. Ильина.

1167

Юм как когнитивный психолог: см. прим. к Pinker 2007a, chap. 4; Кант как когнитивный психолог: Kitcher 1990.

1168

Определение взято из Стэнфордской философской энциклопедии. В Papineau 2015 добавлено: «Подавляющее большинство современных философов принимают натурализм в этом понимании». При анкетировании 931 преподавателя философии (в основном аналитической/англо-американской школы) 50 % поддержали «натурализм», 26 % – «не-натурализм» и 24 % выбрали «другое», в том числе варианты «вопрос поставлен недостаточно четко» (10 %), «недостаточно знаком с вопросом» (7 %) и «не знаю/не определился» (3 %); Bourget & Chalmers 2014.

1169

Не «научный метод»: Popper 1983.

1170

Опровержимость и байесовский подход: Howson & Urbach 1989/2006; Popper 1983

1171

В 2012–2013 годах журнал The New Republic опубликовал четыре статьи, разоблачающие сциентизм. Другие появились в Bookforum, The Claremont Review, The Huffington Post, The Nation, National Review Online, The New Atlantis, The New York Times и Standpoint.

1172

Согласно проекту Open Syllabus Project («Открытый Учебный План», http://opensyllabusproject.org/), проанализировавшему более миллиона учебных программ университетов, «Структура научных революций» стоит двадцатой в списке чаще всего используемых книг, намного обгоняя «Происхождение видов». Классический труд Карла Поппера «Логика научного исследования», предлагающий более реалистичную картину того, как работает наука, не входит даже в первые двести.

1173

Конфликт вокруг интерпретации идей Куна: Bird 2011.

1174

Wootton 2015, p. 16, note ii.

1175

J. De Vos, “The Iconographic Brain. A Critical Philosophical Inquiry into (the Resistance of) the Image,” Frontiers in Human Neuroscience, May 15, 2014. Это не тот лектор, которого слушал я (текст его выступления недоступен), но содержание, по сути, то же.

1176

Carey et al. 2016. Похожие примеры можно найти в твиттере @RealPeerReview.

1177

Horkheimer & Adorno 1947/2007.

1178

Foucault 1999; Menschenfreund 2010; Merquior 1985.

1179

Bauman 1989, p. 91. Menschenfreund 2010.

1180

Пер. С. Кастальского и М. Рудакова.

1181

Распространенность геноцида и авторитаризма в прошлом и их спад после 1945 года: см. примечания к главам 11 и 14; Pinker 2011, chaps. 4–6. Невнимание Фуко к тоталитаризму до эпохи Просвещения: Merquior 1985.

1182

Распространенность рабства: Patterson 1985; Payne 2004; см. также Pinker 2011, chap. 4. Религиозное обоснование рабства: Price 2006.

1183

Греки и арабы об африканцах: Lewis 1990/1992. Цицерон о британцах: B. Delong, “Cicero: The Britons Are Too Stupid to Make Good Slaves,” http://www.bradford-delong.com/2009/06/cicero-the-britons-are-too-stupid-to-make-good-slaves.html.

1184

Гобино, Вагнер, Чемберлен и Гитлер: Herman 1997, chap. 2; Hellier 2011; Richards 2013. Много лживых представлений о связи между «расовой наукой» и дарвинизмом восходят к тенденциозному бестселлеру биолога Стивена Джея Гулда «Ложное измерение человека» (The Mismeasure of Man, 1981); Blinkxorn 1982; Davis 1983; Lewis et al. 2011.

1185

Дарвиновская теория расы против традиционной, религиозной и романтической теорий расы: Hellier 2011; Johnson 2009; Price 2006.

1186

Гитлер не был дарвинистом: Richards 2013; Hellier 2011; Price 2006.

1187

Эволюция как тест Роршаха: Montgomery & Chirot 2015. Социал-дарвинизм: Degler 1991; Leonard 2009; Richards 2013.

1188

Впервые такое неверное употребление термина «социал-дарвинизм» в отношении множества правых движений встречается в книге историка Ричарда Хофстедтера «Социал-дарвинизм в американской мысли» (Social Darwinism in American Thought, 1944); Johnson 2010; Leonard 2009; Price 2006.

1189

Пример – статья Джона Хоргана об эволюционной психологии в журнале Scientific American (октябрь 1995 года) под заглавием «Новый социал-дарвинизм».

1190

Glover 1998, 1999; Proctor 1988.

1191

В заглавии другой статьи Джона Хоргана в Scientific American (июнь 1993 года) сформулировано: «Евгеника возвращается: тенденции в психогенетике».

1192

Degler 1991; Kevles 1985; Montgomery & Chirot 2015; Ridley 2000.

1193

Новый взгляд на исследование в Таскиги: Benedek & Erlen 1999; Reverby 2000; Shweder 2004; Lancet Infectious Diseases Editors 2005.

1194

Комитеты по научной этике препятствуют свободе слова: American Association of University Professors 2006; Schneider 2015; C. Shea, “Don’t Talk to the Humans: The Crackdown on Social Science Research,” Lingua Franca, Sept. 2000, http://linguafranca.mirror.theinfo.org/print/0009/humans.html. Комитеты по научной этике как идеологическое оружие: Dreger 2008. Комитеты по научной этике препятствуют развитию науки, но не защищают испытуемых: Atran 2007; Gunsalus et al. 2006; Hyman 2007; Klitzman 2015; Schneider 2015; Schrag 2010.

1195

Moss 2005.

1196

Защита террористов-смертников: Atran 2007.

1197

Философы против биоэтики: Glover 1998; Savulescu 2015. Другие критики современной биоэтики: Pinker 2008b; Satel 2010; S. Pinker, “The Case Against Bioethocrats and CRISPR Germline Ban,” The Niche, Aug. 10, 2015, https://ipscell.com/2015/08/stevenpinker/8/; S. Pinker, “The Moral Imperative for Bioethics,” Boston Globe, Aug. 1, 2015; H. Miller, “When ‘Bioethics’ Is Not Ethical,” Forbes, Nov. 9, 2016, reprinted in http://dailycaller.com/2018/06/04/when-bioethics-not-ethical/. См. также прим. 42 выше.

1198

См. прим. 93–102 к главе 21.

1199

Dawes, Faust, & Meehl 1989; Meehl 1954/2013. Недавние воспроизведения: психиатрические диагнозы – Ægisdóttir et al. 2006; Lilienfeld et al. 2013; решения о зачислении – Kuncel et al. 2013; насилие – Singh, Grann, & Fazel 2011.

1200

Блаженны миротворцы: Fortna 2008, p. 173. Hultman, Kathman, & Shannon 2013, Goldstein 2011. приписывают миротворческим силам основную заслугу в сокращении числа войн в период после 1945 года.

1201

Соседствующие народы редко враждуют: Fearon & Laitin 1996, 2003; Mueller 2004a.

1202

Chenoweth 2016; Chenoweth & Stephan 2011.

1203

Вожди революций хорошо образованны: Chirot 1996. Террористы-смертники тоже: Atran 2003.

1204

Гуманитарные дисциплины в беде: American Academy of Arts and Sciences 2015; Armitage et al. 2013. Более ранние переживания по этому поводу: Pinker 2002/2016, opening to chap. 20.

1205

Почему демократии нужны гуманитарные науки: Nussbaum 2016.

1206

Культурный пессимизм гуманитариев: Herman 1997; Lilla 2001, 2016; Nisbet 1980/2009; Wolin 2004.

1207

Пер. под общ. ред. Н. Н. Яковлева.

1208

Отцы-основатели США и природа человека: McGinnis 1996, 1997. Политика и природа человека: Pinker 2002/2016, ch. 16; Pinker 2011, ch. 8 and 9; Haidt 2012; Sowell 1987.

1209

Искусство и наука: Dutton 2009; Livingstone 2014.

1210

Музыка и наука: Bregman 1990; Lerdahl & Jackendoff 1983; Patel 2008; Pinker 1997/2009, ch. 8.

1211

Литература и наука: Boyd, Carroll, & Gottschall 2010; Connor 2016; Gottschall 2012; Gottschall & Wilson 2005; Lodge 2002; Pinker 2007b; Slingerland 2008; Pinker 1997/2009, ch. 8, William Benzon’s blog New Savanna, http://new-savanna.blogspot.com.

1212

Цифровые гуманитарные дисциплины: Michel et al. 2010; e-Journal Digital Humanities Now (http://digitalhumanitiesnow.org/), Stanford Humanities Center (http://shc.stanford.edu/digital-humanities), Digital Humanities Quarterly (http://www.digitalhumanities.org/dhq/).

1213

Gottschall 2012; A. Gopnik, “Can Science Explain Why We Tell Stories?” New Yorker, May 18, 2012.

1214

Wieseltier 2013, “Crimes Against Humanities,” ответ на мое эссе Science Is Not Your Enemy (Pinker 2013b); “Science vs. the Humanities, Round III” (Pinker & Wieseltier 2013).

1215

До-дарвиновское, до-коперниковское: L. Wieseltier, “Among the Disrupted,” New York Times, Jan. 7, 2015.

1216

Из «Письма к аббату Рейналю», Paine 1782/2016, цит. по Shermer 2015.

1217

«Благо без Бога» (Good without God): выражение XIX века, возрожденное гарвардским капелланом гуманизма Грегом Эпштейном (Epstein 2009). Другие недавние описания гуманизма: Grayling 2013; Law 2011. История американского гуманизма: Jacoby 2005. Основные гуманистические организации включают Ассоциацию американских гуманистов (https://americanhumanist.org/) и другие организации-члены Светской коалиции Америки (https://www.secular.org/member_orgs), Ассоциацию британских гуманистов (https://humanism.org.uk/), Международный союз гуманизма и этики (http://iheu.org/) и Фонд свободы от религии (www.ffrf.org).

1218

Третий гуманистический манифест: American Humanist Association 2003. Предшественники: Первый гуманистический манифест, American Humanist Association 1933/1973; Второй гуманистический манифест, American Humanist Association 1973. Другие гуманистические манифесты: Secular Humanist Declaration, Council for Secular Humanism 1980; Humanist Manifesto 2000, Council for Secular Humanism 2000; Amsterdam Declarations of 1952 and 2002, International Humanist and Ethical Union 2002.

1219

Пер. А. Круглова.

1220

Goldstein, “Speaking Prose All Our Lives,” The Humanist, Dec. 21, 2012, https://thehumanist.com/magazine/january-february-2013/features/speaking-prose-all-our-lives.

1221

Документы о правах человека 1688, 1776, 1789, и 1948 годов: Hunt 2007.

1222

Мораль как беспристрастность: de Lazari-Radek& Singer 2012; Goldstein 2006; Greene 2013; Nagel 1970; Railton 1986; Singer 1981/2011; Smart & Williams 1973. Объединяющее понятие «беспристрастности» исчерпывающе сформулировал философ Генри Сиджвик (1838–1900).

1223

Исчерпывающий (хотя и эксцентричный) перечень золотых, серебряных и платиновых правил разных эпох и культур: Terry 2008.

1224

Эволюция объясняет существование разума вопреки энтропии: Tooby, Cosmides, & Barrett 2003. Естественный отбор – единственное объяснение неслучайной организации материи: Dawkins 1983.

1225

Любопытство и социальность как побочные эффекты эволюции разума: Pinker 2010; Tooby&DeVore 1987.

1226

Эволюционный конфликт интересов, внутренний и межличностный: Pinker 1997/2009, chaps. 6 and 7; Pinker 2002/2016, chap. 14; Pinker 2011, chaps. 8 and 9. Многие из этих идей исходно принадлежат биологу Роберту Триверсу (Trivers 2002).

1227

Дилемма пацифиста и исторический спад насилия: Pinker 2011, chap. 10.

1228

DeScioli 2016.

1229

Эволюционные основы сопереживания: Dawkins 1976/1989; McCullough 2008; Pinker 1997/2009; Trivers 2002; Pinker 2011, chap. 9.

1230

Расширяющийся круг сопереживания: Pinker 2011; Singer 1981/2011.

1231

T. Nagel, “The Facts Fetish (Review of Sam Harris’s The Moral Landscape),” New Republic, Oct. 20, 2010.

1232

За и против утилитаризма: Rachels&Rachels 2010; Smart&Williams 1973.

1233

Совместимость деонтологической и консеквенциалистской метаэтики: Parfit 2011.

1234

Заслуги утилитаризма: Pinker 2011, chaps. 4 and 6; Greene 2013.

1235

Notes on the State of Virginia, Jefferson 1785/1955, p. 159.

1236

Пер. В. М. Большакова.

1237

Неинтуитивность идей классического либерализма: Fiske & Rai 2015; Haidt 2012; Pinker 2011, chap. 9.

1238

Greene 2013.

1239

Важность компактности философских систем: Berlin 1988/2013; Gregg 2003; Hammond 2017.

1240

Hammond 2017.

1241

Maritain 1949. Оригинальный текст: UNESCO Web site, http://unesdoc.unesco.org/images/0015/001550/155042eb.pdf.

1242

Всеобщая декларация прав человека: United Nations, United Nations 1948. История Декларации: Glendon 1999, 2001; Hunt 2007.

1243

Glendon 1999.

1244

Права человека – не исключительно западное явление: Glendon 1998; Hunt 2007; Sikkink 2017.

1245

R. Cohen, “The Death of Liberalism,” New York Times, April 14, 2016.

1246

S. Kinzer, “The Enlightenment Had a Good Run,” Boston Globe, Dec. 23, 2016.

1247

ИГИЛ привлекательней Просвещения: R. Douthat, “The Islamic Dilemma,” New York Times, Dec. 13, 2015; R. Douthat, “Among the Post-Liberals,” New York Times, Oct. 8, 2016; M. Khan, “This Is What Happens When Modernity Fails All of Us,” New York Times, Dec. 6, 2015; P. Mishra, “The Western Model Is Broken,” The Guardian, Oct. 14, 2014.

1248

Универсальность запретов на убийство, изнасилование, насилие: Brown 2000.

1249

Господь как полицейский: Atran 2002; Norenzayan 2015.

1250

Отсылка к тексту песни Бинга Кросби Santa Claus Is Comin’ To Town. – Прим. ред.

1251

Фатальные изъяны доводов в пользу существования Бога: Goldstein 2010; см. также Dawkins 2006 и Coyne 2015.

1252

Койн Дж. Вера против фактов: почему наука и религия несовместимы. – М.: Альпина Паблишер, 2016. 384 с. – Прим. ред.

1253

Койн частично заимствует свой довод у астронома Карла Сагана и философов Йонатана Фишмана и Мартена Боудри: см. S. Pinker, “The Untenability of Faitheism,” Current Biology, Aug. 23, 2015, pp. R638–640.

1254

Развенчание души: Blackmore 1991; Braithwaite 2008; Musolino 2015; Shermer 2002; Stein 1996. См. также журналы Skeptical Inquirer (http://www.csicop.org/si) и The Skeptic (http://www.skeptic.com/).

1255

Stenger 2011.

1256

Мультивселенная: Carroll 2016; Tegmark 2003; B. Greene, “Welcome to the Multiverse,” Newsweek, May 21, 2012.

1257

Вселенные из ничего: Krauss 2012.

1258

B. Greene, “Welcome to the Multiverse,” Newsweek, May 21, 2012.

1259

Легкая и трудная проблемы сознания: Block 1995; Chalmers 1996; McGinn 1993; Nagel 1974; Pinker 1997/2009, chaps. 2 and 8; S. Pinker, “The Mystery of Consciousness,” Time, Jan. 29, 2007.

1260

Сознание как результат биологической адаптации: Pinker, 1997/2009, chap. 2.

1261

Dehaene 2009; Dehaene&Changeux 2011; Gaillard et al. 2009.

1262

Goldstein 1976.

1263

Nagel 1974, p. 441. Спустя сорок лет Нагель изменил свое мнение (Nagel 2012), но, как и большинство философов и ученых, я думаю, что сначала он был ближе к истине. См., например, S. Carroll, Review of Mind and Cosmos, http://www.preposterousuniverse.com/blog/2013/08/22/mind-and-cosmos/; E. Sober, “Remarkable Facts: Ending Science as We Know It,” Boston Review, Nov. 7, 2012; B. Leiter & M. Weisberg, “Do You Only Have a Brain?” The Nation, Oct. 3, 2012.

1264

Пер. М. А. Эскиной.

1265

McGinn 1993.

1266

Моральный реализм: Sayre-МcCord 1988, 2015. Моральные реалисты: Boyd 1988; Brink 1989; de Lazari-Radek & Singer 2012; Goldstein 2006, 2010; Nagel 1970; Parfit 2011; Railton 1986; Singer 1981/2011.

1267

В качестве примера можно привести европейские религиозные войны (Pinker 2011, pp. 234, 676–77) и даже Гражданскую войну в США (Montgomery & Chirot 2015, p. 350).

1268

White 2011, pp. 107–11.

1269

J. L. Feder, “This Is How Steve Bannon Sees the Entire World,” BuzzFeed, Nov. 16, 2016, https://www.buzzfeed.com/lesterfeder/this-is-how-steve-bannon-sees-the-entire-world.

1270

Нацисты симпатизировали христианству и наоборот: Ericksen & Heschel 1999; Hellier 2011; Heschel 2008; Steigmann-Gall 2003; White 2011. Гитлер не был атеистом: Hellier 2011; Murphy 1999; Richards 2013; “Hitler Was a Christian,” http://www.evilbible.com/evil-bible-home-page/hitler-was-a-christian/.

1271

Последнее предложение в Mein Kampf, part I, ch.2. См. также ссылки в предыдущем примечании.

1272

Сэм Харрис «Конец веры» (The End of Faith, 2004); Ричард Докинз «Бог как иллюзия» (The God Delusion, 2006); Дэниел Деннет «Развеянные чары» (Breaking the Spell, 2006); Кристофер Хитченс «Бог – не любовь» (God Is Not Great, 2007).

1273

Randall Munroe, “Atheists,” https://xkcd.com/774/.

1274

Утверждение, что люди понимают Библию аллегорически (например, Wieseltier 2013), неверно. Опрос 2005 года, проведенный компанией Rasmussen, показал: 63 % американцев верят, что Библия истинна в буквальном смысле (http://legacy.rasmussenreports.com/2005/Bible.htm). Опрос компании Gallup в 2014 году показал, что 28 % американцев верят, что «Библия – действительно слово Божие и ее нужно понимать буквально, слово в слово», а еще 47 % верят, что Библия «вдохновлена Богом» (L. Saad, “Three in Four in U. S. Still See the Bible as Word of God,” Gallup, June 4, 2014, http://www.gallup.com/poll/170834/three-four-bible-word-god.aspx).

1275

Психология религии: Pinker 1997/2009, chap. 8; Atran 2002; Bloom 2012; Boyer 2001; Dawkins 2006; Dennett 2006; Goldstein 2010.

1276

Почему «модуля Бога» не существует: Pinker 1997/2009, chap. 8; Bloom 2012; Pinker 2005.

1277

Участие в жизни общины, а не религиозная вера объясняет преимущества принадлежности к конфессии: Putnam & Campbell 2010; Bloom 2012 and Susan Pinker 2014. Недавнее исследование, подтвердившее то же самое для более низкой смертности: Kim, Smith, &Kang 2015.

1278

Реакционное влияние религии: Coyne 2015.

1279

Бог и климат: Bean & Teles 2016; см. также прим. 83 к главе 18.

1280

Поддержка Трампа евангельскими христианами: см. прим. 34 к главе 20.

1281

A. Wilkinson, “Trump Wants to ‘Totally Destroy’ a Ban on Churches Endorsing Political Candidates,” Vox, Feb. 7, 2017.

1282

“The Oprah Winfrey Show Finale,” http://oprah.com, http://www.oprah.com/oprahshow/the-oprah-winfrey-show-finale_1/all.

1283

“The Universe – uncensored,” Inside Amy Schumer, https://www.youtube.com/watch?v=6eqCaiwmr_M.

1284

Враждебность к атеистам: G. Paul & P. Zuckerman, “Don’t Dump On Us Atheists,” Washington Post, April 30, 2011; Gervais & Najle 2018.

1285

World Christian Encyclopedia (2001), Paul & Zuckerman 2007.

1286

Всемирное обследование религиозности и атеизма: WIN-Gallup International 2012. Выборка стран, где проводился опрос в 2005 году, была меньше (39), а их население набожнее (68 % назвали себя верующими в 2005 году, в отличие от 59 % в полной выборке в 2012-м). В тех странах, для которых доступны лонгитюдные данные, доля атеистов выросла с 4 % до 7 %, то есть на 75 % за семь лет. Однако вряд ли можно обобщить этот рост на большую выборку из-за нелинейности роста в нижней части процентной шкалы. Поэтому, определяя рост атеизма в пятидесяти семи странах за этот период, я придерживаюсь умеренной оценки в 30 %.

1287

Тезис секуляризации: Inglehart &Welzel 2005; Voas& Chaves 2016.

1288

Корреляция нерелигиозности с доходом и образованностью: Barber 2011; Lynn, Harvey, &Nyborg 2009; WIN-Gallup International 2012.

1289

WIN-Gallup International 2012. Другие преимущественно нерелигиозные страны в выборке – это Австрия и Чехия. Среди тех, в которых уровень религиозности с трудом дотягивает до 50 %, – Финляндия, Германия, Испания и Швейцария. В других светских странах Запада, таких как Дания, Новая Зеландия, Норвегия и Великобритания, опрос не проводился. Согласно разным опросам, проводившимся с 2004 года (Zuckerman 2007; Lynn, Harvey, & Nyborg 2009), больше четверти респондентов в пятнадцати развитых странах сказали, что не верят в Бога. Так же ответили больше половины чехов, японцев и шведов.

1290

Pew Research Center 2012a.

1291

Методологическое приложение к Pew Research Center 2012a, особенно прим. 85, указывает, что их оценка рождаемости отражает текущие данные и не учитывает ожидаемых изменений. Рождаемость среди мусульман падает: Eberstadt & Shah 2011.

1292

Изменение религиозности в англоязычных странах: Voas& Chaves 2016.

1293

Американская религиозная исключительность: Paul 2014; Voas & Chaves 2016; WIN-Gallup International 2012.

1294

Lynn, Harvey, &Nyborg 2009; Zuckerman 2007.

1295

Американская секуляризация: Hout & Fischer 2014; Jones et al. 2016b; Pew Research Center 2015a; Voas & Chaves 2016.

1296

Jones et al. 2016b.

1297

Молодые атеисты чаще остаются атеистами: Hout& Fischer 2014; Jones et al. 2016b; Voas& Chaves 2016.

1298

Откровенные неверующие: D. Leonhardt, “The Rise of Young Americans Who Don’t Believe in God,” New York Times, May 12, 2015, данные Pew Research Center 2015a. В 1950-х неверующих было мало: Voas&Chaves 2016.

1299

Gervais & Najle 2018.

1300

Jones et al. 2016b, p. 18.

1301

Объяснения секуляризации: Hout & Fischer 2014; Inglehart & Welzel 2005; Jones et al. 2016b; Paul & Zuckerman 2007; Voas & Chaves 2016.

1302

Секуляризация и спад доверия к институтам: Twenge, Campbell, &Carter 2014. Пик доверия был пройден в 1960-х: Mueller 1999, pp. 167–68.

1303

Секуляризация и эмансипационные ценности: Hout & Fischer 2014; Inglehart & Welzel 2005; Welzel 2013.

1304

Секуляризация и экзистенциальная безопасность: Inglehart & Welzel 2005; Welzel 2013. Секуляризация и механизмы социальной защиты: Barber 2011; Paul 2014; Paul & Zuckerman 2007.

1305

Основная причина утраты американцами веры: Jones et al. 2016b. Отметим, что вера в буквальную истинность Библии среди респондентов опроса Gallup (прим. 53) со временем снижалась (с 40 % в 1981 году до 28 % в 2014 году), тогда как мнение, что Библия – книга «мифов, легенд, историй и моральных заветов, написанная людьми», становится популярнее: с 10 % до 21 %.

1306

Секуляризация и рост IQ: Kanazawa 2010; Lynn, Harvey, & Nyborg 2009.

1307

«Полное затмение»: цитата из Ницше.

1308

Счастье: см. главу 18, а также Helliwell, Layard, & Sachs 2016. Показатели социального благополучия: см. Porter, Stern, & Green 2016; прим. 42 к главе 21; прим. 90 ниже. При регрессионном анализе по 116 странам мы с Кихапом Йонгом обнаружили, что корреляция между индексом социального развития (Social Progress Index) и долей жителей, не верящих в Бога (данные из Lynn, Harvey, & Nyborg 2009), равна статистически значимой величине 0,63 (p <0,0001) при постоянном уровне ВВП на душу населения.

1309

Несчастливая американская исключительность: см. прим. 42 к главе 21; Paul 2009, 2014.

1310

Религиозный штат – несчастливый штат: Delamontagne 2010.

1311

Хотя больше четверти из 195 стран мира – страны, где преобладает мусульманское население, ни одна из них не попала в число тех 38 стран, которые в рамках индекса социального развития отнесены к «развитым» или «высокоразвитым» (Porter, Stern, & Green 2016, pp. 19–20), или в число двадцати пяти самых счастливых (Helliwell, Layard, & Sachs 2016). Ни одну из них нельзя назвать «полноценной демократией», и только три принадлежат к числу «демократий с изъянами», тогда как больше сорока находятся под властью «авторитарных» или «гибридных» режимов: Economist Intelligence Unit, https://infographics.economist.com/2017/DemocracyIndex/. Похожие оценки дают Marshall & Gurr 2014; Marshall, Gurr, & Jaggers 2016; Pryor 2007.

1312

Войны в 2016 году: см. прим. 9 к главе 11; Gleditsch & Rudolfsen 2016. Терроризм: Institute for Economics and Peace 2016, National Consortium for the Study of Terrorism and Responses to Terrorism, http://www.start.umd.edu/.

1313

Ранняя научная революция: Al-Кhalili 2010; Huff 1993. Веротерпимость в Арабском халифате и Османской империи: Lewis 2002; Pelham 2016.

1314

Реакционные положения Корана, хадисов и Сунны: Rizvi 2017, chap. 2; Hirsi Ali 2015a, 2015b; S. Harris, “Verses from the Koran,” Truthdig, http://www.truthdig.com/images/diguploads/verses.html; The Skeptic’s Annotated Quran, http://skepticsannotatedbible.com/quran/int/long.html. Недавняя дискуссия в прессе: R. Callimachi, “ISIS Enshrines a Theology of Rape,” New York Times, Aug. 13, 2015; G. Wood, “What ISIS Really Wants,” The Atlantic, March 2015; and Wood 2017. Недавняя научная дискуссия: Cook 2014, Bowering 2015.

1315

Alexander & Welzel 2011, pp. 256–58.

1316

Александер и Вельцель ссылаются на Bertelsmann Foundation’s Religious Monitor. См. также Pew Research Center 2012c; WIN-Gallup International 2012, где приведены сопоставимые числа (хотя и с региональными вариациями).

1317

Pew Research Center 2013, pp. 24 and 15, Pew Research Center 2012c, pp. 11 and 12. Среди стран, жителей которых спрашивали о буквальности прочтения Корана, были США и 15 стран Африки к югу от Сахары, которые, вероятно, находятся на противоположных концах спектра мнений. К странам-исключениям, где жители в целом не желают сделать шариат частью официального законодательства, относятся Турция, Ливан и бывшие части коммунистических государств.

1318

Welzel 2013; Alexander & Welzel 2011; Inglehart 2017.

1319

Alexander & Welzel 2011. См. также Pew Research Center 2013.

1320

Прочная хватка религии: Huff 1993; Kuran 2010; Lewis 2002; United Nations Development Programme 2003; Montgomery &Chirot 2015, chap. 7; Rizvi 2016; Hirsi Ali 2015a.

1321

Реакционный ислам: Montgomery & Chirot 2015, chap. 7; Lilla 2016, Hathaway & Shapiro 2017.

1322

Западные интеллектуалы оправдывают репрессии в исламском мире: Berman 2010; J. Palmer, “The Shame and Disgrace of the Pro-Islamist Left,” Quillette, Dec. 6, 2015; J. Tayler, “The Left Has Islam All Wrong,” Salon, May 10, 2015; J. Tayler, “On Betrayal by the Left – Talking with Ex-Muslim Sarah Haider,” Quillette, March 16, 2017.

1323

J. Tayler, “On Betrayal by the Left – Talking with Ex-Muslim Sarah Haider,” Quillette, March 16, 2017.

1324

Al-Khalili 2010; Huff 1993.

1325

Sen 2000, 2005, 2009. Примеры, касающиеся Османской империи, см. также в Pelham 2016.

1326

Esposito & Mogahed 2007; Inglehart 2017; Welzel 2013.

1327

Модернизация ислама: Mahbubani & Summers 2016. Смена когорт: см. главу 15, рис. 15–7; Inglehart 2017; Welzel 2013. Инглхарт замечает, однако, что, хотя тринадцать стран с преобладанием мусульманского населения показали во Всемирном обзоре ценностей поколенческий сдвиг к гендерному равенству, четырнадцати других стран эта тенденция не коснулась; причины такого расхождения неясны.

1328

J. Burke, “Osama bin Laden’s bookshelf: Noam Chomsky, Bob Woodward, and Jihad,” The Guardian, May 20, 2015.

1329

Внешние движущие силы нравственного прогресса: Appiah 2010; Hunt 2007.

1330

Среди самых известных работ Ницше, названия которых стали мемами среди высоколобых интеллектуалов, можно назвать «Рождение трагедии», «По ту сторону добра и зла», «Так говорил Заратустра», «К генеалогии морали», «Сумерки идолов», «Ecce Homo» и «Воля к власти». Критическое обсуждение: Anderson 2017; Glover 1999; Herman 1997; Russell 1945/1972; Wolin 2004.

1331

Пер. Е. К. Герцык.

1332

Пер. Е. К. Герцык.

1333

Пер. Ю. М. Антоновского.

1334

Пер. Е. К. Герцык.

1335

Первые три цитаты: Russell 1945/1972, pp. 762–66, последние две: Wolin 2004, pp. 53, 57.

1336

Пер. Ю. М. Антоновского.

1337

Relativismo e Fascismo, цит. по Wolin 2004, p. 27.

1338

Rosenthal 2002.

1339

Пер. под ред. В. В. Целищева.

1340

Пер. И. М. Бернштейн.

1341

Влияние Ницше на Рэнд и ее оправдания: Burns 2009.

1342

The Genealogy of Morals, The Will to Power, цит. по Wolin 2004, pp. 32–33.

1343

Тиранофилия: Lilla 2001. Этот недуг был впервые описан в книге французского философа Жюльена Бенды «Предательство интеллектуалов» (Benda 1927/2006). Недавние упоминания: Berman 2010; Herman 1997; Hollander 1981/2014; Sesardić 2016; Sowell 2010; Wolin 2004; Humphrys (undated).

1344

Scholars and Writers for America, “Statement of Unity,” Oct. 30, 2016, https://scholarsandwritersforamerica.org/.

1345

J. Baskin, “The Academic Home of Trumpism,” Chronicle of Higher Education, March 17, 2017.

1346

Ницше повлиял не только на Муссолини, но и на теоретика фашизма Юлиуса Эволу, о котором ниже. Он оказал влияние и на философа Лео Штрауса, основного вдохновителя Клермонтской школы и реакционного теоконсерватизма; см. J. Baskin, “The Academic Home of Trumpism,” Chronicle of Higher Education, March 17, 2017; Lampert 1996.

1347

Национализм и контрпросвещенческий романтизм: Berlin 1979; Garrard 2006; Herman 1997; Howard 2001; McMahon 2001; Sternhell 2010; Wolin 2004.

1348

Новое прочтение ранних фашистов: J. Horowitz, “Steve Bannon Cited Italian Thinker Who Inspired Fascists,” New York Times, Feb. 10, 2017; P. Levy, “Stephen Bannon Is a Fan of a French Philosopher… Who Was an Anti-emite and a Nazi Supporter,” Mother Jones, March 16, 2017; M. Crowley, “The Man Who Wants to Unmake the West,” Politico, March/April 2017. Alt-Right: A. Bokhari& M. Yiannopoulos, “An Establishment Conservative Guide to the Alt-Right,” Breitbart.com, March 29, 2016, http://www.breitbart.com/tech/2016/03/29/an-establishment-conservatives-guide-to-the-alt-right/. Влияние Ницше на альтернативных правых: G. Wood, “His Kampf,” The Atlantic, June 2017; S. Illing, “The Alt-Right Is Drunk on Bad Readings of Nietzsche. The Nazis Were Too,” Vox, Aug. 17, 2017, https://www.vox.com/2017/8/17/16140846/nietzsche-richard-spencer-alt-right-nazism.

1349

Наивное эволюционно-психологическое объяснение национализма и его ошибки: Pinker 2012.

1350

Теоконсерватизм: Lilla 2016; linkyr 2007; Pinker 2008b.

1351

Опубликовано под псевдонимом Публий Деций Мус; Publius Decius Mus 2016. M. Warren, “The Anonymous Pro-Тrump ‘Decius’ Now Works Inside the White House,” Weekly Standard, Feb. 2, 2017.

1352

Реакционный образ мысли: Lilla 2016. О реакционном исламе: Montgomery & Chirot 2015 and Hathaway & Shapiro 2017.

1353

A. Restuccia & J. Dawsey, “How Bannon and Pruitt Boxed In Trump on Climate Pact,” Politico, May 31, 2017.

1354

Когнитивная гибкость понятия «группа»: Kurzban, Tooby, & Cosmides 2001; Sidanius & Pratto 1999; Center for Evolutionary Psychology, UCSB, Erasing Race FAQ, http://www.cep.ucsb.edu/erasingrace.htm.

1355

Манипуляция интуитивным понятием «группа»: Pinker 2012.

1356

Трайбализм и космополитизм: Appiah 2006.

1357

Diamond 1997; Sowell 1994, 1996, 1998.

1358

Glaeser 2011; Sowell 1996.

Content

Стивен Пинкер
Просвещение продолжается. В защиту разума, науки, гуманизма и прогресса

Список иллюстраций

Предисловие

Часть I Просвещение

Глава 1 Имей мужество пользоваться собственным умом!

Глава 2 Энтро, эво, инфо

Глава 3 Движения контрпросвещения

Часть II Прогресс

Глава 4 Прогрессофобия

Глава 5 Жизнь

Глава 6 Здоровье

Глава 7 ЕДА

Глава 8 Достаток

Глава 9 Неравенство

Глава 10 Окружающая среда

Глава 11 МИР

Глава 12 Безопасность

Глава 13 Терроризм

Глава 14 Демократия

Глава 15 Равные права

Глава 16 Знания

Глава 17 Качество жизни

Глава 18 Счастье

Глава 19 Экзистенциальные угрозы

Глава 20 Будущее прогресса

Часть III Разум, наука и гуманизм

Глава 21 Разум

Глава 22 Наука

Глава 23 Гуманизм

Библиография

Об авторе

Сноски