Ричард Джон Эванс

Третий Рейх

Дни Войны

1939—1945

Предисловие

Эта книга повествует об истории Третьего рейха, режиме, созданном в Германии Гитлером и национал-социалистами, с момента начала Второй мировой войны 1 сентября 1939 г. и до капитуляции Германии 8 мая 1945 г. Можно воспринимать ее и как историю Германии во время Второй мировой войны. Кроме того, предлагаемая вниманию читателей работа — заключительная книга трехтомного цикла, открывающегося книгой «Третий рейх. Зарождение империи. 1920—1933», где описывается возникновение нацизма, развитие его идей и приход нацистов к власти в 1933 г. Вторая книга цикла «Третий рейх. Дни триумфа» охватывает мирные годы (1933—1939), когда Гитлер и нацисты возрождали военную мощь Германии и готовили страну к мировой войне. Общий подход ко всем трем книгам описан в предисловии к книге «Третий рейх. Зарождение империи. 1920—1933», в связи с чем автор не считает необходимым пересказывать его здесь вновь.

Изучение истории Третьего рейха периода Второй мировой войны предполагает решение двух специфических проблем. Первая относительно проста. После 1939 г. Гитлер и нацисты чаще именовали Германию — Великогерманским рейхом, стремясь тем самым обратить внимание на беспрецедентное расширение границ страны, произошедшее в 1939—1940 гг. Однако, чтобы не вызвать путаницы, я предпочел по примеру других историков называть Германию того периода Третьим рейхом, тем более что со временем сами нацисты отказались от столь претенциозного термина. Вторая проблема более серьезная. Внимание автора сфокусировано на Германии и немцах, т.е. данная история не есть ни история Второй мировой войны, ни даже Второй мировой войны в Европе. Естественно, автор был вынужден следить за ходом войны, за событиями в оккупированной Германией части Европы. Но даже в рамках столь обширного повествования нет возможности всеохватного описания событий. Поэтому автор предпочел сосредоточиться на главных поворотных пунктах — на завоевании Польши и Франции и битве за Англию первого года войны, на битве под Москвой зимой 1941/42 гг., на Сталинградской битве зимой 1942/43 гг. и начале воздушной войны против Германии в 1943 г. При этом автор предпринял попытку передать атмосферу того времени, обратившись к дневникам и письмам как немецких солдат, так и обычных немцев, остававшихся вне зоны боевых действий. Несомненно, в ходе ознакомления с книгой читатель поймет мотивы автора.

Одним из главных событий истории Германии военных лет является уничтожение миллионов евреев, которое нацисты цинично нарекли «окончательным решением еврейского вопроса в Европе». Данная книга дает исчерпывающие ответы на то, как осуществлялась эта политика геноцида, вполне вписывавшаяся в контекст нацистской расовой политики в отношении славян и других народностей и социальных меньшинств — цыган, гомосексуалистов, мелких уголовных преступников и так называемых «асоциальных элементов». Депортация и умерщвление евреев из стран Западной Европы рассматриваются в главе о нацистской империи, реакция на это обычных немцев и степень их осведомленности о геноциде описаны в следующей главе «Тыл». То, что геноцид еврейского населения затрагивается практически во всех главах, от рассказа о создании еврейских гетто в Польше в самой первой главе до описания «маршей смерти» 1945 г. в заключительной главе, подчеркивает важность этого трагического события в сравнении с другими в ходе войны, развязанной Третьим рейхом. Тем не менее автор считает необходимым уведомить читателя о том, что не преследовал цель свести всю историю нацистской Германии лишь к истреблению евреев, не пытаясь при этом преуменьшить трагизма холокоста.

Книга открывается описанием вторжения в Польшу 1 сентября 1939 г. 1-я глава рассказывает об оккупации немецкими войсками Польши, о творимых ими бесчинствах в отношении мирного населения, о физическом устранении тысяч поляков и польских евреев накануне вторжения в Советский Союз в июне 1941 г. Нацисты, да и многие немцы, считали поляков и т.н. «восточных евреев» недочеловеками, как считали таковыми, хотя и с некоторыми отличиями, психически больных и инвалидов у себя в Германии, где полным ходом осуществлялась эвтаназия. Об этом подробно повествуется в последней части главы. 2-я глава в значительной степени посвящена непосредственно военным событиям от завоевания Западной Европы в 1940 г. и до начала Восточной кампании в 1941-м. Упомянутая кампания служит фоном к событиям, описываемым в 3-й главе, посвященной разработке и практическому выполнению программы пресловутого «окончательного решения еврейского вопроса в Европе». 4-я глава излагает все, что было связано с экономикой военного времени и эксплуатацией Третьим рейхом оккупированных территорий Европы, включая использование принудительного труда миллионов рабочих на военных предприятиях. Финал главы повествует о начавшемся развале «Тысячелетнего рейха», начало которому положило сокрушительное поражение вермахта под Сталинградом в январе — феврале 1943 г. Поражение в России зимой 1943 г. сопровождалось и другими роковыми для Германии событиями: разрушениями немецких городов в результате бомбардировок силами союзной авиации, разгромом войск Роммеля в Северной Африке и крахом главного европейского союзника Третьего рейха — фашистской Италии. Данные события составляют основное содержание 5-й главы, продолжающей рассмотрение вооруженных сил рейха при переносе боевых действий на территорию Германии. 6-я глава в основном посвящена «Внутреннему фронту» Германии, влиянию войны на религиозную, культурную и интеллектуальную жизнь страны. Глава завершается тематикой возникновения движения Сопротивления нацизму, в частности в Третьем рейхе. Повествование 7-й главы открывает описание «чудо-оружия», обещанного Гитлером, которое, по его мнению, должно было обеспечить коренной перелом в ходе войны и служило гарантией победы Германии. Часть главы посвящена событиям уже после разгрома Третьего рейха. В целом главы предлагаемой читателю книги следуют в хронологическом порядке.

Книга предназначена для целостного прочтения от начала до конца, причем автор обращает внимание читателя на логическую и смысловую связь отдельных глав. Автор надеется, что упомянутая связь станет куда более понятной по мере ознакомления с данным исследованием. Названия глав книги, скорее, ориентированы на охват содержания в целом, нежели на детализацию их содержания; в отдельных случаях автор преднамеренно избирал некую двусмысленность или даже иронию. Те, кто пожелает использовать книгу просто как справочное пособие, могут воспользоваться прилагаемым перечнем упомянутых в ней основных тем, персоналий и реалий. В списке использованной литературы перечислены работы, процитированные в примечаниях; в намерения автора не входило снабжать предлагаемую книгу подробнейшим перечислением всех использованных при работе над ней библиографических источников.

В основном автор описывает события, происходившие в странах Центральной и Восточной Европы, и названия отдельных населенных пунктов на различных языках могут не совпадать. Так, в свое время название принадлежавшего Польше города Львова дается на русском языке, хотя на украинском он называется Львів, а по-немецки звучит уже как Лемберг. В данной ситуации невозможно быть последовательным, и автор стремился использовать наиболее распространенные на момент написания книги географические названия.

Ричард Дж. Эванс Кембридж, май 2008 г.

Глава 1

Звери в людском обличье

Молниеносная победа

I

1 сентября 1939 г. первая из 60 немецких дивизий пересекла немецко-польскую границу. Почти полтора миллиона солдат и офицеров сделали паузу лишь для того, чтобы дать возможность операторам кинохроники геббельсовского Имперского министерства народного просвещения и пропаганды запечатлеть на пленку, как солдаты передовых частей вермахта, с улыбками до ушей, заваливают пограничные столбы. На острие клина наступления шли пять танковых дивизий вермахта (примерно по 300 танков в каждой), за которыми двигались четыре мотопехотные дивизии. Далее следовали основные части — пехотинцы и артиллеристы. Орудия главным образом перемещались на лошадях — их приходилось около 5000 на дивизию, т.е. в общей сложности — 300 000. Но хотя все это впечатляло, главная сила немцев находилась не на земле, а в воздухе. Запрет на производство в Германии боевых самолетов, зафиксированный Версальским договором, означал, что самолетостроение пришлось начинать буквально с нуля, после того как Гитлер всего за четыре года до начала войны аннулировал соответствующие пункты Версаля. Немецкие самолеты были не только самыми современными, но они также прошли апробацию в составе немецкого «Легиона «Кондор» в боях в ходе гражданской войны в Испании. Многие из ветеранов легиона сидели сейчас за штурвалами 897 бомбардировщиков, 426 истребителей, разведывательных и транспортных самолетов, направлявшихся в глубь Польши[1].

Наносившая удар группировка немецкой армии значительно превосходила силы поляков. Рассчитывая на то, что вмешательство Англии и Франции поможет остановить вторжение, и стремясь ничем не спровоцировать немцев, польское правительство до последней минуты тянуло с мобилизацией вооруженных сил. В результате войска оказались не в состоянии дать отпор внезапному, массированному вторжению. Поляки сумели поставить под ружье и сосредоточить 1,3 миллиона человек, но не обладали достаточным количеством танков и других современных вооружений. Немецкие танковые и мотопехотные дивизии по численности превосходили польские в 15 раз. Польские ВВС располагали только 154 бомбардировщиками и 159 истребителями против уже указанных выше сил люфтваффе. Большинство самолетов, особенно истребители, были устаревших моделей, а польские кавалерийские бригады только-только начинали переформировываться в механизированные и танковые. Эпизоды, как польские кавалеристы атаковали немецкие танки с саблями наголо, вероятно, могли иметь место, но бесспорным является одно — колоссальное численное и техническое превосходство немцев. Немцы нанесли удар по Польше по трем направлениям. Территория южного соседа Польши — Словакии, государства-сателлита Германии, послужила трамплином для немецкого вторжения. Кроме того, словацкое правительство, соблазнившись заверениями Гитлера о предоставлении Словакии части польской территории после окончательного разгрома Польши, фактически отправило часть войск в Польшу в поддержку немцам. Другие немецкие части вошли в Польшу через ее северную границу, из Восточной Пруссии, третья группировка двигалась с запада, прорубая Данцигский коридор, предусмотренный мирным договором Польши с Германией и обеспечивавший доступ Польши к Балтийскому морю. Линия обороны поляков была слишком тонка для эффективной защиты границ. В то время как пикирующие бомбардировщики Stuka с воздуха атаковали польские части, растянутые вдоль границы, немецкие танки и артиллерия на полном ходу взламывали оборону, отрезая друг от друга польские войсковые группировки и перерезая линии коммуникаций. В течение нескольких дней польские ВВС были разгромлены, а немецкие бомбардировщики, пользуясь полным превосходством в воздухе, бомбили польские военные предприятия, атаковали отступавшие части поляков, наводя ужас на население Варшавы, Лодзи и других городов[2].

Только за один день 16 сентября 1939 г. 820 немецких самолетов сбросили в общей сложности 328 тонн бомб на беззащитных поляков, в распоряжении которых имелось всего-навсего 100 зенитных орудий на всю страну. Удары с воздуха оказывали на войска настолько деморализующее воздействие, что солдаты, бросая оружие, в панике разбегались. Даже немецкое Верховное командование сухопутных войск просило прекратить бомбежки в связи с хаосом, ими вызываемым. Одну такую воздушную атаку наблюдал американский корреспондент Уильямом Ширер, которому удалось получить разрешение сопровождать немецкие войска, атаковавшие польский порт Гдыня на Балтийском море:

Немцы применяют все виды оружия, тяжелую и легкую артиллерию, танки, авиацию. У поляков нет ничего, кроме пулеметов, винтовок и двух зенитных установок, которые они безнадежно пытаются использовать как артиллерию против немецких пулеметных гнезд и танков. Слышатся тяжелый грохот германской артиллерии и треск пулеметов с обеих сторон. Поляки не только отстреливаются из окопов и зарослей кустарника, но и устанавливают пулеметные гнезда в городских зданиях, мы только догадываемся об этом по звуку стрельбы, так как увидеть ничего невозможно, даже в бинокль. Два больших здания, офицерское училище и Гдыньскую радиостанцию, поляки превратили в крепости и вели пулеметный огонь из нескольких окон. Через полчаса немецкий снаряд разрушил крышу училища, и начался пожар. Немецкая пехота, поддерживаемая, а в бинокль казалось — ведомая, танками, пробилась на вершину холма и окружила здание. Но они его не взяли. Поляки продолжали поливать их пулеметным огнем из полуподвальных окон горящего дома. Отчаянными храбрецами были эти поляки. Над хребтом парил германский гидроплан, корректирующий огонь артиллерии. Потом к нему присоединился бомбардировщик, и оба они спикировали вниз, обстреливая из пулеметов позиции поляков. И под конец появилась эскадрилья нацистских бомбардировщиков.

Поляки оказались в безнадежном положении. И все-таки они продолжали сражаться. Сопровождавшие нас немецкие офицеры не переставали восхищаться их храбростью. Прямо под нами на улицах Гдыни застыли в безмолвии женщины с детьми, наблюдая за ходом неравной битвы. Перед некоторыми домами стояли длинные очереди за продуктами. Перед тем как забраться на гору, я видел жуткую горечь на лицах людей, особенно женщин[3].

Аналогичным образом немцы действовали в ходе наступательных операций по всей Польше. В течение недели польские войска были полностью дезорганизованы, а их командные структуры утратили контроль за ситуацией. 17 сентября польское правительство бежало в Румынию, где его министры были без промедлений интернированы румынскими властями. Страна оказалась брошена на произвол судьбы. Польское правительство в изгнании, сформированное 30 сентября 1939 г. по инициативе польских дипломатов в Париже и Лондоне, было уже неспособно что-нибудь изменить. Предпринятая поляками отчаянная попытка контрнаступления (сражение под Кутно 9 сентября 1939 г.) лишь оттянула окружение Варшавы на несколько дней.

В самой Варшаве обстановка стремительно ухудшилась. Хаим Каплан, учитель одной из еврейских школ, писал 8 сентября 1939 г.:

Повсюду валяются убитые лошади. Их даже никто не убирает с дорог и улиц. От невыносимого смрада прохожих рвет. Но из-за охватившего город голода находятся и такие, которые поедают их мясо, отхватывая ножами огромные куски.

Одно из самых ярких описаний сцен хаоса, последовавшего за немецким вторжением, представлено польским врачом Зыгмунтом Клюковским. 54-летний Клюковский в начале войны занимал должность главного врача госпиталя в городе Щебжешин неподалеку от Замостья. Врач тайно вел дневник, который прятал в укромных уголках госпиталя, надеясь впоследствии превратить его в обличительный документ. В конце второй недели сентября он пишет о потоках беженцев, стремившихся уйти от приближавшихся немецких войск. Вскоре подобным сценам суждено было повториться почти повсюду в Европе:

Все шоссе было забито воинскими колоннами, всеми типами моторизованных транспортных средств, гужевых фургонов и тысячами людей. Все двигались только в одном направлении — на восток. С наступлением утра к беженцам добавились новые группы как пеших, так и тех, кто ехал на велосипедах. Охваченная паникой людская масса людей интуитивно стремилась вперед, не представляя, куда направляется и чем завершится этот массовый исход. Легковые автомобили и даже лимузины высших чиновников, заляпанные грязью, пытались обогнать колонны грузовиков и телег. Большинство транспортных средств имели варшавские номера. Грустно было видеть, как множество штаб-офицеров, полковников и даже генералов бегут вместе с семьями. Люди гроздьями висели на кузовах автомобилей и грузовиков. У многих машин отсутствовали ветровые стекла, были повреждены капоты и дверцы. Медленнее всего продвигались автобусы, это были новенькие автобусы городских линий из Варшавы, Кракова, Лодзи, битком набитые пассажирами. За ними тянулись телеги, повозки, крытые фургоны на конной тяге с женщинами и детьми. Люди выглядели изможденными, усталыми, испуганными. На велосипедах передвигались в основном молодые парни, изредка девушки или молодые женщины. Среди идущих пешком можно было увидеть кого угодно[4].

По подсчетам Зигмунта Клюковского мимо него проследовало не менее 30 000 беженцев.

Но худшее было впереди. 17 сентября 1939 г. Клюковский услышал, как немцы по громкоговорителю, установленному на рыночной площади Замостья, объявили о том, что в соответствии с подписанным между СССР и Германией мирным договором Красная Армия пересекла восточную границу Польши. Незадолго до вторжения Гитлер обеспечил себе невмешательство советского диктатора Сталина, подписав секретный протокол к советско-германскому договору от 24 августа 1939 г., согласно которому предусматривался раздел Польши между Германией и Советским Союзом по согласованной демаркационной линии. В первые две недели после немецкого вторжения Сталин удерживал войска, опасаясь нападения Японии в Маньчжурии. Но когда стало ясно, что польское Сопротивление сломлено окончательно, советское руководство отдало Красной Армии приказ о вступлении на территорию Восточной Польши. Сталин стремился вернуть территорию, которая принадлежала России до революции 1917 г. Эти территории служили яблоком раздора между Советской Россией и созданным сразу же по окончании Первой мировой войны независимым польским государством. Теперь у Сталина появилась возможность отыграться. Вынужденные отныне воевать на два фронта, польские вооруженные силы, никак не рассчитывавшие на подобный оборот событий, в бесплодной попытке отвратить неотвратимое вели ожесточенные арьергардные бои. И неотвратимое не заставило себя долго ждать — поляки оказались между молотом и наковальней двух значительно превосходивших их держав. 28 сентября 1939 г. подписанием нового соглашения была установлена окончательная граница между Германией и Советским Союзом. К этому времени штурм Варшавы был завершен. 1200 самолетов сбросили на польскую столицу огромное количество бомб. Из-за дыма пожарищ вообще было невозможно определить, где военные, а где гражданские объекты, что вызвало огромные потери среди мирного населения. 27 сентября 1939 г. ввиду безнадежности ситуации остававшееся в городе польское командование договорилось с немцами о перемирии. 120 000 человек варшавского гарнизона сдались в полной уверенности в том, что после краткого и формального пребывания в плену их распустят по домам. Последние польские части капитулировали 6 октября 1939 г.

Это стало первым примером все еще далекой от совершенства стратегии блицкрига («молниеносной войны») Гитлера — маневренной войны, с танковыми клиньями и мотопехотными дивизиями на острие главных ударов, при поддержке бомбардировщиков, наводящих ужас на войска противника, не привыкшего к подобным методам ведения военных действий. О преимуществах блицкрига сами за себя говорят данные о потерях обеих сторон. Всего поляки потеряли приблизительно 70 000 человек убитыми (еще 50 000 убитыми они потеряли в ходе боевых действий против советских войск). К этому следует прибавить, как минимум, 133 000 человек раненных в боях с немцами и неизвестное число жертв при попытке остановить наступавшие части Красной Армии. Немцы захватили около 700 000 польских военнопленных. Еще 300 000 человек оказались в советском плену. 150 000 солдат и офицеров Войска Польского удалось бежать за границу, главным образом в Великобританию, где многие из них вступили в польские эмигрантские формирования. Немцы потеряли 11 000 человек убитыми и 30 000 ранеными, кроме того, 3400 человек считались пропавшими без вести; Красная Армия потеряла всего 700 человек убитыми и 1900 человек ранеными. Приведенные выше цифры наглядно свидетельствуют о изначально неравных силах. Однако следует отметить, что немецкие потери никак не назовешь незначительными, причем это касалось не только личного состава, но и вооружений и техники. Поляками было уничтожено более 300 единиц бронетанковой техники, 370 артиллерийских орудий и 5000 других транспортных средств, кроме того, значительное количество самолетов. Упомянутые потери были лишь частично возмещены за счет захвата польской военной техники. Цифры эти были скромны, но все же послужили зловещим предзнаменованием.

Но тогда подобные проблемы Гитлера не волновали. Он руководил кампанией с передвижного командного пункта (поезда), размещавшегося вначале в Померании, потом в Верхней Силезии, лишь от случая к случаю выезжая в районы боевых действий на машине и стараясь держаться подальше от передовой. 19 сентября он прибыл в Данциг, ранее немецкий город, но после Первой мировой войны согласно Версальскому мирному договору (1919) получивший статус вольного города и находившийся под управлением Лиги Наций. В Данциге фюрера восторженно приветствовали толпы фольксдойче, радовавшихся по поводу освобождения из-под «польского ига». После двух кратких полетов, имевших целью осмотр руин Варшавы после атак люфтваффе, Гитлер возвратился в Берлин[5]. Хотя в столице рейха не проводилось ни парадов, ни торжественных митингов, победа была воспринята с удовлетворением. «Вряд ли найдешь немца, даже среди тех, кому не нравится режим, — писал Ширер в своем дневнике, — кто был бы недоволен разгромом Польши». Загнанные в подполье социал-демократы сообщали, что основная масса населения Германии поддержала войну, в т.ч. и потому, что люди считали, что отказ Запада помочь полякам означал, что Великобритания и Франция вскоре попытаются предложить Германии мир. Эти ожидания были подогреты широко разрекламированными «мирными инициативами», с которыми Гитлер обратился к французам и англичанам в начале октября. Хотя они были без долгих раздумий отклонены обеими державами, длительное бездействие английских и французских войск в окопах на западной границе косвенно свидетельствовало в пользу их намерений выйти из войны. Слухи о мирных переговорах с западными державами в ту пору широко циркулировали и даже послужили поводом к стихийным демонстрациям на улицах Берлина.

Тем временем пропагандистская машина Геббельса изо всех сил старалась убедить немцев в том, что вторжение в Польшу было неизбежно в свете угрозы геноцида в отношении фольксдойче, проживавших в этой стране. Установившийся в Польше националистический военный режим действительно допускал дискриминацию немецкого этнического меньшинства в годы между двумя войнами. Уже в ходе немецкого вторжения в сентябре 1939 г., опасаясь саботажа с своем тылу, польские власти арестовали 10—15 тысяч фольксдойче и перебросили их в восточную часть страны. Многие немцы погибли тогда от истощения и зверств поляков. Известны и случаи физического нападения на фольксдойче, большинство из которых открыто говорили о своем желании вернуться в рейх еще в первые годы после того, как они не по своей воле после Первой мировой войны оказались на польской территории. В общей сложности примерно 2000 фольксдойче были убиты в массовых перестрелках или умерли от истощения во время депортаций. Около 300 фольксдойче были зверски убиты в Бромберге (Быдгоще), где они организовали вооруженное нападение на гарнизон города, уверовав в то, что война уже фактически завершилась победой. Эти и другие события цинично эксплуатировались министерством пропаганды Геббельса для обеспечения поддержки идеи вторжения среди населения Германии. И Геббельсу удалось убедить немцев в необходимости «ответных мер». Мелита Машман, молодая активистка Союза немецких девушек (женское крыло Гитлерюгенда) была убеждена, что война была нравственно оправданна не только в свете несправедливостей Версаля, подарившего немецкоязычные области новому польскому государству, но и сообщениями в печати и кадрами кинохроники об актах насилия поляков против немецкого меньшинства. Не менее 60 000 этнических немцев, по ее словам, были жестоко убиты поляками в «Кровавое воскресенье» в Бромберге (Bromberger Blutsonntag). Как могла Германия быть виновата в том, что действовала, исходя из стремления положить конец злодеяниям? Геббельс первоначально оценил общее количество убитых этнических немцев в 5800 человек. Только в феврале 1940 г., вероятно, получив на то личные указания Гитлера, эту цифру произвольно увеличили до 58 000. И эти цифры не только убедили большинство немцев в том, что вторжение было оправданно, но и подогрели ненависть фольксдойче к их прежним угнетателям. Согласно приказам Гитлера эту ненависть оперативно использовали в ходе Польской кампании, по жестокости этнических «чисток» далеко превзошедшей и аншлюс Австрии, и оккупацию Судетской области Чехословакии в 1938 г.

II

Вторжение в Польшу стало третьей по счету успешной аннексией Третьим рейхом территории иностранного государства. В 1938 г. Германия присоединила к себе суверенную Австрийскую республику. Позже в том же году ее войска, не встречая сопротивления, вторглись в немецкоязычные приграничные районы Чехословакии. Эти шаги были санкционированы международными соглашениями и в целом приветствовались населением и Австрии, и Судетской области. Их нетрудно было подать как справедливые меры по пересмотру Версальского договора, закрепившего национальное самоопределение в качестве общего принципа, но демонстративно отказавшего в праве на него немцам, проживавшим в регионах Центральной и Восточной Европы. Однако в марте 1939 г. Гитлер столь же демонстративно нарушил международные соглашения предыдущего года, введя войска в суверенную Чехословакию, расчленив ее и создав на территории Чехии некое зависимое от Германии государственное образование под названием «Имперский протекторат Богемия и Моравия». Впервые Третий рейх отхватил значительный кусок территории Центральной Европы, население которого в основном было не немецким. Фактически это стало первым шагом к выполнению годами вынашиваемой нацистами программы завоевания «жизненного пространства» (Lebensraum) для немцев в Центральной и Восточной Европе, где славян предполагалось низвести до статуса рабочего скота, рабов, гнувших спину для прокорма их немецких хозяев. В новом имперском протекторате чехи рассматривались как граждане второго сорта, и те, кого направили в Германию на фабрики и заводы, подвергались весьма жесткому полицейскому контролю, куда более строгому, чем немцы.

В то же время чехам, наряду с недавно ставшими (номинально) независимыми словаками, разрешили создать собственную гражданскую администрацию, суды и другие учреждения. Часть немцев все-таки считалась с чехами, уважая их национальные традиции и культуру, а чешская экономика, бесспорно, относилась к числу высокоразвитых. Что же касалось представлений немцев о Польше и поляках, они были куда негативнее. Независимая Польша в XVIII в. была поделена между Австрией, Пруссией и Россией, а в статусе суверенного государства появилась лишь в конце Первой мировой войны. На протяжении 200 лет немецкие националисты придерживались мнения, что поляки по причине своей ментальности просто неспособны к самоуправлению. «Польская путаница» стала притчей во языцех, став эталоном расхлябанности, лени и дезорганизации, и в школьных учебниках Польша обычно изображалась как экономически отсталый регион, увязший в трясине католического суеверия. Вторжение в Польшу на самом деле не могло быть вызвано проблемами немецкоязычного меньшинства, кстати, составлявшего там всего 3% населения — в отличие от ввода войск в Чехословацкую республику, где этнические немцы составили почти четверть жителей. Вскормленные насаждаемой с незапамятных времен идеей, немцы были убеждены, что, дескать, взяли на себя бремя «воспитательной миссии» в Польше: так продолжалось на протяжении многих столетий, и вот пришло время снова вернуться к этому.

Сам Гитлер мало что мог сказать о Польше и поляках до войны, его личное отношение к ним оставалось до известной степени расплывчатым, в отличие от его давней неприязни к чехам, зародившейся еще в Вене до начала Первой мировой войны в 1914 г. В поляках его раздражало их явное нежелание идти на уступки в вопросе о выдвинутых Германией к военному режиму Варшавы территориальных требованиях, в отличие от чехов, любезно уступивших Гитлеру под международным давлением в 1938 г. и проявившим готовность сотрудничать с Третьим рейхом в расчленении и возможном стирании с карты Европы их суверенного государства. Еще больше польско-германские отношения ухудшились после отказа Великобритании и Франции надавить на Польшу в вопросе возвращения Данцига Германии.

В 1934 г. после заключения Гитлером Договора о ненападении с поляками сроком на 10 лет казалось возможным, что Польша согласится стать сателлитом рейха в будущей «Новой Европе», где будет доминировать Германия. Но к 1939 г. Польша превратилась в серьезное препятствие для расширения Третьего рейха на восток. Вот поэтому Польшу и нужно было стереть с карты Европы и выкачать из нее все что можно для подготовки к предстоящей войне на Западе.

Однако никаких решений по данному вопросу принято не было, и лишь 22 августа 1939 г., когда подготовка к вторжению в Польшу находились в стадии завершения, Гитлер объявил своему генералитету, как он представляет грядущую войну с Польшей:

Наша сила состоит в нашей внезапности и жестокости. Чингисхан уничтожил миллионы женщин и детей, сознательно и с легким сердцем. История видит в нем только великого основателя государства... Я издал приказ — и расстреляю каждого, кто хотя бы попытается критиковать тезис о том, что цель войны в достижении тех или иных рубежей, а не в физическом уничтожении противника. Таким образом, пока что только на Восток, я бросил свои части «Мертвая голова», готовые безжалостно уничтожать и женщин, и детей, если они поляки и говорят по-польски... Польша будет опустошена и заселена немцами[6].

Поляки, по словам Геббельса, «больше животные чем люди, совершенно тупые и беспородные... Нечистоплотность поляков просто невообразима», Польша должна быть порабощена с абсолютной жестокостью. Поляки, как говорил Геббельс идеологу нацистской партии Альфреду Розенбергу 27 сентября 1939 г., состоят из «тонкого германского слоя на поверхности, а под ним — нечто жуткое... Их города утопают в грязи... Если бы Польша управляла бывшими германскими территориями еще несколько десятилетий, то они бы окончательно завшивели бы и разложились. Что необходимо теперь, так это решительная и властная рука, могущая ими управлять».

В сентябре 1939 г. уверенность Гитлера росла, поскольку проходили дни, а потом и недели, а никаких признаков активизации британских и французских войск не наблюдалось. Успех немецких армий только усиливал его чувство безнаказанности. Главную роль при создании имперского протектората Богемия и Моравия играли чисто стратегические и экономические соображения. Но с поглощением Польши Гитлер и нацисты впервые были готовы открыто провозгласить расовый характер их притязаний. Оккупированная Польша должна была стать полигоном для создания нового расового порядка в Центральной и Восточной Европе, моделью того, что Гитлер намеревался впоследствии осуществить в Белоруссии, России, Литве, Латвии, Эстонии и на Украине. События в Польше должны были показать то, что на деле означало нацистское представление о новом «жизненном пространстве» для немцев на Востоке.

К началу октября 1939 г. Гитлер оставил свою первоначальную идею создать польские органы местного самоуправления. Значительные польские территории были включены в состав рейха и вошли в состав Силезии, а также новых рейхсгау — Позена и Данцига — Западной Пруссии. В результате границы Третьего рейха отодвинулись на Восток примерно на 150—200 километров. Всего в состав рейха было включено 90 000 квадратных километров с населением около 10 миллионов человек, 80% из которых составляли поляки. Остальная часть Польши, получившая название «генерал-губернаторство», управлялась железной рукой Ганса Франка, имперского руководителя по вопросам права, сделавшего себе имя на защите нацистов в судах по уголовным делам в 20-х годах и с тех пор поднявшегося до имперского комиссара по вопросам унификации юстиции в землях и по обновлению законодательства и главы Национал-социалистической лиги юристов. Несмотря на безоговорочную лояльность Гитлеру, Франк неоднократно конфликтовал с Генрихом Гиммлером и СС, в открытую презиравших всякого рода юридические формальности. Назначение его в Польшу послужило удобным способом ограничить его влияние. Кроме того, его юридический опыт, казалось, вполне соответствовал задаче создания с нуля новой административной структуры. В генерал-губернаторстве, включавшем Люблинское воеводство, а также часть Варшавского и Краковского воеводств, оказалось более 11 миллионов человек. Генерал-губернаторство было не протекторатом, как Богемия и Моравия, а колонией — вне границ рейха и вне его законов, его польские жители не имели ни гражданства, ни прав. Будучи человеком вербально агрессивным, к тому же наделенным практически неограниченными властными полномочиями генерал-губернатора, Франк быстро перевел эту риторику в практическое русло. Таким образом, большая часть оккупированной Польши оказалась во власти Форстера, Грейзера, Франка и других «закаленных в боях “старых бойцов” — ветеранов нацистского движения, что предвещало зверское насаждение нацистской идеологии, которая должна была служить основным руководящим принципом оккупации»[7].

О своих намерениях Гитлер объявил 17 октября 1939 г., выступая перед узкой группой высшего нацистского руководства. Генерал-губернаторство, заявил Гитлер, должно быть отделено от рейха. Ему суждено стать ареной «ожесточенной расовой борьбы, не скованной никакими юридическими ограничениями. Методы ее ведения не будут иметь ничего общего с нашими». И, дескать, нечего и пытаться создать дееспособные и добросовестные органы управления. «Польской неразберихе» нужно позволить процветать. Транспорт и линии коммуникаций следует поддерживать в рабочем состоянии, ибо в будущем Польша будет играть роль «плацдарма для нападения» на Советский Союз. А в остальном «любые усилия по стабилизации обстановки в Польше сводятся к подавлению любых попыток неповиновения нам». В задачу администрации «не входит создание в этой стране стабильных финансово-экономических условий». Для поляков не должно оставаться никакой возможности утверждения себя как нации. «Необходимо воспрепятствовать всем попыткам польской интеллигенции сформировать из себя правящий класс. Уровень жизни в стране должен оставаться низким; она интересует нас лишь в аспекте резерва рабочей силы»[8].

Эта драконовская политика проводилась в жизнь силами как местных вооруженных формирований, так и эйнзатцгрупп СС. В самом начале войны Гитлер приказал создать в Польше вспомогательные отряды милиции из фольксдойче, которые вскоре были переданы под начало СС. Отряды милиции были реорганизованы и впоследствии переведены в Западную Пруссию под командование Людольфа фон Альвенслебена, адъютанта Генриха Гиммлера. Он объявил своим подчиненным 16 октября 1939 г.: «Вы здесь теперь хозяева... Никакой мягкости, будьте беспощадны и устраняйте все, что не является немецким и способно воспрепятствовать нам в нашей работе»[9]. Именно силами милиции проводились массовые расстрелы польских гражданских лиц, причем несанкционированные ни военным командованием, ни гражданскими властями. Казни проводились повсеместно и выдавались за «акты мести» за мнимые польские злодеяния против фольксдойче. Уже 7 октября 1939 г. фон Альвенслебен доложил о том, что 4247 поляков были подвергнуты «самым жестким мерам». Только за период с 12 октября по 11 ноября 1939 г. силами милиции в Кламмере (район Кульма) было расстреляно около 2000 человек — мужчин, женщин, детей. В район Мнишек (округ Драгасс) отряды милиции собрали из близлежащих районов не менее 10 000 поляков и евреев. Людям приказали построиться у края карьера, после чего они были расстреляны. К 15 ноября 1939 г. в лесном массиве под Карлсхофом в районе Цемпель-бурга отрядами милиции при содействии немецких солдат было расстреляно еще 8000 человек.

К началу 1940 г., когда упомянутые акции были прекращены, жертвами злодеяний местных отрядов милиции пали несколько тысяч поляков. В городке Конитц в Западной Пруссии, например, местные отряды милиции, рекрутированные из протестантов, распаленные ненавистью и презрением к полякам, католикам, евреям и вообще всем, кто не вписывался в концепции расового идеала нацистов, 26 сентября расстреляли 40 поляков и евреев, не потрудившись даже создать видимость судебного разбирательства. А к началу января 1940 г. число жертв среди поляков и евреев достигло уже 900 человек. Из 65 000 поляков и евреев, умерщвленных в последние три месяца 1939 г., около половины погибли от рук местной милиции, причем эти ни в чем не повинные люди убивались зверски, без оглядки на пол или возраст. Эти акты геноцида открыли мрачную страницу массовых убийств гражданских лиц[10].

III

В 1939 г. Гиммлер, Гейдрих и другие руководители СС вели продолжительные дебаты по вопросу эффективной организации различных структурных подразделений, появившихся в Третьем рейхе, включая Службу безопасности (СД), гестапо, криминальную полицию и большое количество специальных формирований. Острота дебатов нарастала по мере приближения даты вторжения в Польшу, в ходе которого предстояло пересмотреть сферы компетенции полиции и Службы безопасности с тем, чтобы данные структуры оказывали действенную поддержку друг другу перед лицом могучего соперника, каким являлся германский вермахт. 27 сентября 1939 г. по распоряжению Гиммлера и Гейдриха было создано Главное управление имперской безопасности (Reichssicherheitshauptamt — РСХА). Целью создания РСХА было объединение различных подразделений полиции безопасности и СД в рамках единого централизованного ведомства. Несколько месяцев спустя в рамках РСХА было создано 7 управлений.

РСХА окончательно сформировалось к сентябрю 1940 г. и включало в себя семь управлений, каждое из которых делилось, в свою очередь, на группы и рефераты. Ниже представлена структура РСХА в том виде, в каком она существовала с марта 1941 г. и до конца войны:

I управление: Кадровые и организационные вопросы, учеба и организация.

Начальники: бригадефюрер СС Бруно Штреккенбах (1940—1943); бригадефюрер СС Эрвин Шульц (до ноября 1943); группенфюрер СС Каммлер; оберфюрер СС Эрих Эрлингер (ноябрь 1943 — апрель 1945); штандартенфюрер СС Фраке Грикске (май 1945)

I А (Кадры): штандартенфюрер СС и оберрегирунгсрат доктор Вальтер Блюме (с 1 апреля 1943 г. оберштурмбаннфюрер СС и оберрегирунгсрат Густав фом Фельде)

I А 1 (Общие вопросы): штурмбаннфюрер СС и регирунгсрат Роберт Мор

I А 2 (Кадры гестапо): штурмбаннфюрер СС и регирунгсрат Карл Тент

I А 3 (Кадры крипо): штурмбаннфюрер СС и регирунгсрат Георг Шрэпель

I А 4 (Кадры СД): штурмбаннфюрер СС Фриц Брауне

I А 5 (Партийные кадры и кадры СС): н/д

I А 6 (Социальное обеспечение): оберштурмбаннфюрер СС и оберрегирунгсрат Эдмунд Тринкль

I В (Образование и воспитание): штандартенфюрер СС Эрвин Шульц

I В 1 (Мировоззренческое воспитание): штурмбаннфюрер СС доктор Фридрих Энгель

I В 2 (Подрастающее поколение): штурмбаннфюрер СС Рудольф Хотцель

I В 3 (Школьные учебные планы): регирунгсрат доктор Мартин Зандбергер

I В 4 (Другие учебные планы): регирунгсрат и криминальрат Гейнц Реннау

I С (Физическое развитие): штандартенфюрер СС и оберрегирунгсрат Герберт фон Даниэльс

I С 1 (Общее физическое воспитание): н/д

I С 2 (Физкультурные школы и военное образование): н/д

I D (Уголовные дела): бригадефюрер СС и генерал-майор полиции Бруно Штреккенбах

I D 1 (Вопросы уголовного наказания): штурмбаннфюрер СС и регирунгсрат Эрвин Шульц

I D 2 (Дисциплинарные вопросы в СС): штурмбаннфюрер СС доктор Вальтер Хэнш

II управление: Административные, правовые и финансовые вопросы.

Начальники: штандартенфюрер СС и полковник полиции Ганс Нокеман; оберштурмбаннфюрер СС Рудольф Зигерт (19 ноября 1942 — 1943); штандартенфюрер СС Курт Притцель; штандартенфюрер СС Йозеф Шпациль (1 марта 1944 — конец войны)

II А (Организация и право): штурмбаннфюрер СС и регирунгс-рат доктор Рудольф Бильфингер

II А 1 (Организация полиции безопасности и СД): гауптштурмфюрер и регирунгсассессор доктор Альфред Шведер

II А 2 (Законодательные предложения): штурмбаннфюрер СС и регирунгсрат доктор Курт Нейфейнд

II А 3 (Судебные установления и система взыскания): штурмбаннфюрер СС и регирунгсрат доктор Фридрих Зур (сменил штурмбаннфюрера СС Пауля Милиуса)

II А 4 (Вопросы имперской обороны): штурмбаннфюрер СС и регирунгсрат Вальтер Ренкен

II А 5 (Установление личности врагов народа и рейха, лишение гражданства): штурмбаннфюрер СС и регирунгсрат Гейнц Рихтер

II В (Принципиальные вопросы паспортной службы и связи с иностранной полицией): министериальрат Йоханнес Краузе

II В I (Паспортные вопросы I): регирунгсрат доктор Макс Хоффман, регирунгсрат доктор Бауманн

II В 2 (Паспортные вопросы II): регирунгсрат Карл Вейнтц

II В 3 (Удостоверения личности): регирунгсрат Рольф Кельбинг

II В 4 (Принципиальные вопросы сотрудничества с иностранной полицией и пограничной охраной): оберрегирунгсрат Рудольф Крёнинг

II С a (Бюджет и материальная часть полиции безопасности): штандартенфюрер СС и министериальрат доктор Рудольф Зигерт

II С 1 (Бюджет и жалование): штандартенфюрер СС и министериальрат доктор Рудольф Зигерт

II С 2 (Снабжение и запланированные расходы): штурмбаннфюрер СС и регирунгсрат Арнольд Креклов

II С 3 (Квартирное довольствие и тюремная служба): штурмбаннфюрер СС и регирунгсрат доктор Рудольф Бергман (к тюрьмам, находившимся в ведении полиции, относились и трудовые лагеря)

II С 4 (Материальная часть): штурмбаннфюрер СС и амтсрат Йозеф Мейер

II С b (Бюджет и материальная часть СД): оберштурмбаннфюрер СС Карл Броке

II С 7 (Бюджет и жалование СД): гауптштурмфюрер СС Оскар Радтке

II С 8 (Поставки, страхование, недвижимость, строительство, транспорт): штурмбаннфюрер СС Фридрих Шмидт

II С 9 (Контрольно-ревизионная служба): штурмбаннфюрер СС Витгих

II С 10 (Касса и отчетность): н/д

II D (Техническая служба): оберштурмбаннфюрер СС Вальтер Рауфф

II D I (Радио-, фото- и кинослужба): штурмбаннфюрер СС и полицейрат Рейнер Готтштейн

II D 2 (Телефонно-телеграфная служба): штурмбаннфюрер СС и полицейрат Курт Вальтер

II D 3 а (Транспортные средства полиции безопасности): гауптштурмфюрер СС и капитан шупо Фридрих Прадель

II D 3 b (Транспортные средства СД): гауптштурмфюрер СС Вильгельм Гаст, унтерштурмфюрер СС Герхард Хейнрих

II D 4 (Оружейная служба): штурмбаннфюрер СС и полицейрат Эрих Луггер

II D 5 (Авиаслужба): штурмбаннфюрер СС и майор шупо Георг Леопольд

II D 6 (Управление хозяйством технических фондов полиции безопасности и СД): полицейрат Адольф Кемпф

III управление: Служба безопасности / Германия

В рамках данного управления рассматривались вопросы государственного строительства рейха, иммиграции, расы и народного здоровья, науки и культуры, промышленности и торговли.

Начальник: группенфюрер СС Отто Олендорф.

III А (Вопросы правопорядка и государственного строительства): штурмбаннфюрер СС доктор Карл Генгенбах, штурмбаннфюрер СС Вольфганг Рейнхольц (конец 1941 — 1945)

III А 1 (Общие вопросы трудовой деятельности): гауптштурмфюрер СС доктор Юстус Бейер

III А 2 (Право): гауптштурмфюрер СС и регирунгсрат доктор Генрих Мальц

III А 3 (Законотворчество и управление): н/д

III А 4 (Общие вопросы народного быта): н/д

III В (Население рейха): штурмбаннфюрер СС доктор Ганс Элих, доктор Герберт Штрикнер (с октября 1942)

III В 1 (Народные работы): гауптштурмфюрер СС доктор Гейнц Хуммитцш

III В 2 (Национальные меньшинства): н/д

III В 3 (Вопросы расы и здоровья нации): гауптштурмфюрер СС Гейнц Шнейдер

III В 4 (Иммиграция и переселенческая политика): штурмбаннфюрер СС и регирунгсрат доктор Бруно Мюллер

III В 5 (Оккупированные территории): штурмбаннфюрер СС барон Эберхард фон цу Штейнфюрт

III С (Культура): штурмбаннфюрер СС доктор Вильгельм Шпенглер

III С 1 (Наука): гауптштурмфюрер СС доктор Эрнст Туровски

III С 2 (Воспитание и вопросы религии): гауптштурмфюрер СС доктор Генрих Зейберт, гауптштурмфюрер СС доктор Рудольф Бёмер (с середины 1942 и до конца войны)

III С 3 (Народная культура и искусство): гауптштурмфюрер СС доктор Ганс Рёснер

III С 4 (Пресса, издательское дело и радио): гауптштурмфюрер СС Вальтер фон Кильпински

III D (Экономика): штурмбаннфюрер СС Вилли Зейберт

III D 1 (Пищевая промышленность): н/д

III D 2 (Торговля, ремесла и транспорт): штурмбаннфюрер СС Гейнц Крёгер

III D 3 (Финансовые учреждения, валюта, банки и биржи, страхование): н/д

III D 4 (Промышленность и энергетика): н/д

III D 5 (Рабочая и социальная службы): штурмбаннфюрер СС доктор Ганс Леетш

IV управление: Тайная государственная полиция (гестапо)

Контрразведка, борьба с саботажем, диверсиями, вражеской пропагандой, еврейский вопрос.

Начальник: группенфюрер СС Генрих Мюллер

Заместитель: штурмбаннфюрер СС Вильгельм Крихбаум (более известный как «Вилли К.»)

IV А (Борьба с противником): оберштурмбаннфюрер СС и оберрегирунгсрат Фридрих Панцингер

IV А 1 (Коммунисты, марксисты, тайные организации, военные преступления, незаконная и вражеская пропаганда): штурмбаннфюрер СС и криминаль-директор Йозеф Фогт, гауптштурмфюрер СС доктор Гюнтер Кноблох (с августа 1941)

IV А 2 (Борьба с саботажем, контрразведка, политические фальсификации): гауптштурмфюрер СС и криминаль-комиссар Хорст Копков, оберштурмфюрер СС Бруно Заттлер (с 1939), штурмбаннфюрер СС Курт Гайслер) (с лета 1940)

IV А 3 (Реакционеры, оппозиционеры, монархисты, либералы, эмигранты, предатели Родины): штурмбаннфюрер СС и криминаль-директор Вилли Литценберг

IV А 4 (Служба охраны, предотвращение покушений, наружное наблюдение, спецзадания, отряды розыска и преследования преступников): штурмбаннфюрер СС и криминаль-директор Франц Шульц

IV В: (Политические религиозные организации): штурмбаннфюрер СС Альберт Хартль, оберфюрер СС Гумберт Ахамер-Пифрадер (с февраля 1944)

IV В 1 (Политические церковные деятели/католики): штурмбаннфюрер СС и регирун гсрат Эрих Рот

IV В 2 (Политические церковные деятели/протестанты): штурмбаннфюрер СС и регирунгерат Эрих Рот

IV В 3 (другие церкви, франкмасоны): Отто-Вильгельм Ван-деслебен (с декабря 1942)

IV В 4 (еврейский вопрос, охрана имущества (с 1943), лишение гражданства (с 1943)): штурмбаннфюрер СС Адольф Эйхман

IV С: (Картотека): оберштурмбаннфюрер СС и оберрегирунгсрат Фриц Ранг

IV С 1 (Обработка информации, главная картотека, справочная служба, наблюдение за иностранцами, центральный визовый отдел): полицейрат Пауль Мацке

IV С 2 (Превентивное заключение): штурмбаннфюрер СС, регирунгерат и криминальрат доктор Эмиль Берндорф

IV С 3 (Наблюдение за прессой и издательствами): штурмбаннфюрер СС, регирунгерат доктор Эрнст Яр

IV С 4 (Наблюдение за членами НСДАП): штурмбаннфюрер СС и криминальрат Курт Штаге

IV D (Оккупированные территории): оберштурмбаннфюрер СС доктор Эрвин Вайнманн

IV D 1 (Вопросы протектората Богемия и Моравия): доктор Густав Йонак, штурмбаннфюрер СС доктор Бруно Леттов (с сентября 1942), оберштурмбаннфюрер СС Курт Лишка (с ноября 1943)

IV D 2 (Вопросы генерал-губернаторства): регирунгсрат Карл Тиманн, оберштурмбаннфюрер СС и оберрегирунгсрат доктор Иоахим Деумлинг (с июля 1941), штурмбаннфюрер СС и регирунгсрат Харро Томсен (с июля 1943)

IV D 3 (Иностранцы из враждебных государств): гауптштурмфюрер СС и криминальрат Эрих Шрёдер, штурмбаннфюрер СС Курт Гайслер (с лета 1941)

IV D 4 (Оккупированные территории: Франция, Люксембург, Эльзас и Лотарингия, Бельгия, Голландия, Норвегия, Дания): штурмбаннфюрер СС и регирунгсрат Бернхард Баатц

IV Е (Контрразведка): штурмбаннфюрер СС и регирунгсрат Вальтер Шелленберг; штурмбаннфюрер СС Вальтер Гуппенкотен (с июля 1941)

IV Е 1 (Общие вопросы контрразведки, дела об измене родине и шпионаже, контрразведка на промышленных предприятиях): гауптштурмфюрер СС Вилли Леман (с 1939; советский агент «Брайтенбах», разоблаченный и казненный в 1942 [1]); гауптштурмфюрер СС и криминаль-комиссар Курт Линдов; штурмбаннфюрер СС и оберрегирунгсрат Вальтер Ренкен [2]

IV Е 2 (Противодействие экономическому шпионажу): регирунгсамтман Карл Себастиан

IV Е 3 (Служба контрразведки «Запад»): гауптштурмфюрер СС и криминальрат доктор Герберт Фишер

IV Е 4 (Служба контрразведки «Север»): криминаль-директор доктор Эрнст Шамбахер

IV Е 5 (Служба контрразведки «Восток»): штурмбаннфюрер СС и криминаль-директор Вальтер Кубицки

IV Е 6 (Служба контрразведки «Юг»): гауптштурмфюрер СС и криминальрат доктор Шмитц

IV N (Сбор информации): н/д

IV Р (Вопросы иностранной полиции): криминальрат Альвин Виппер (с августа 1941)

IV F (создана в 1943)

IV F 1 (Пограничная полиция): н/д

IV F 2 (Бюро паспортов): н/д

V управление: Криминальная полиция (крипо)

Уголовные преступления, в т.ч. мошенничество, преступления против нравственности и др. и правонарушения.

Начальники: Артур Небе (сентябрь 1939 — 28 июня 1944); Фридрих Панцингер (с июня 1944).

V А (Криминальная политика и профилактика правонарушений): штандартенфюрер СС Пауль Вернер

V А 1 (Правовые вопросы, международное сотрудничество и розыск): регирунгсрат и криминальрат доктор Франц Вэхтер

V А 2 (Профилактика правонарушений): штурмбаннфюрер СС и регирунгсрат Фридрих Ризе

V А 3 (Женская криминальная полиция): криминаль-директорин Фредерике Викинг

V В (Следствие): регирунгсрат и криминальрат Георг Гальзов

V В 1 (Особо тяжкие преступления): регирунгсрат Ганс Лоббс

V В 2 (Мошенничество): криминаль-директор Эрнст Рассов

V В 3 (Преступления против морали и нравственности): криминаль-директор Герхард Хаук

V С (Служба опознания и розыска): оберрегирунгсрат и криминальрат Вольфганг Бергер

V С 1 (Центральный имперская служба опознания): штурмбаннфюрер СС и криминаль-директор Гельмут Мюллер

V С 2 (Розыск): криминаль-директор доктор Карл Баум

V D (Криминально-технический институт полиции безопасности): оберштурмбаннфюрер СС и оберрегирунгс- и криминальрат доктор Вальтер Хеес

V D 1 (Дактилоскопический анализ): гауптштурмфюрер СС и криминальрат доктор Вальтер Шаде

V D 2 (Химический и биологический анализ): унтерштурмфюрер СС доктор Альберт Видман

V D 3 (Опрос свидетелей): криминальрат доктор Феликс Виттлих

VI управление: СД / Заграница

Разведывательная работа в Северной, Западной и Восточной Европе, СССР, США, Великобритании и в странах Южной Америки.

Начальники: Гейнц Йост (27 сентября 1939 — 22 июня 1941); Эрвин Вейнман (и.о. 13 января — 22 июня 1942); Вальтер Шел-ленберг (с 22 июня 1942 до конца войны)

VI А (Общая организация разведывательной службы): обер-штурмбаннфюрер СС доктор Альберт Фильберт, штандартенфюрер СС доктор Мартин Зандбергер (с января 1944)

VI А 1 (Уполномоченный по вопросам разведки)

VI А 2 (Уполномоченный по обеспечению безопасности зарубежных контактов): н/д

VI А 3 (Уполномоченный I по лейтабшниту СД «Запад»: Мюнстер, Ахен, Билефельд, Дортмунд, Кёльн, Дюссельдорф, Кобленц, Кассель, Франкфурт-на-Майне, Дармштадт, Нойштадт, Карлсруэ, Штутгарт): оберштурмбаннфюрер СС Генрих Бернхард

VI А 4 (Уполномоченный II по лейтабшниту СД «Север»: Бремен, Брауншвейг, Люнебург, Гамбург, Киль, Шверин, Штеттин, Нойштеттин): оберштурмбаннфюрер СС доктор Герман Леман

VI А 5 (Уполномоченный III по лейтабшниту СД «Восток»: Данциг, Кенигсберг, Алленштайн, Тильзит, Торн, Позен, Гоген-зальца, Литцманнштадт, Бреслау, Лигниц, Оппельн, Катовиц, Троппау, Генерал-губернаторство): штурмбаннфюрер СС Карл фон Залиш

VI А 6 (Уполномоченный IV по лейтабшниту СД «Юг»: Вена, Грац, Инсбрук, Клагенфурт, Линц, Зальцбург, Мюнхен, Аугсбург, Байройт, Нюрнберг, Вюрцбург, Прага): штурмбаннфюрер СС Герман Леппер

VI А 7 (Уполномоченный V по лейтабшниту СД «Центр»: Берлин, Потсдам, Франкфурт-на-Одере, Дрезден, Халле, Лейпциг, Хемниц, Дессау, Веймар, Магдебург, Райхенберг, Карлсбад): оберштурмбаннфюрер СС Карл Тимман

VI В (Германо-итальянские подконтрольные территории в Европе, Африке и на Ближнем Востоке; всего 10 рефератов): до 1943 г. н/д, с 1943 г. штандартенфюрер СС Ойген Штеймле

VI С (Восток, русско-японские подконтрольные территории): до апреля 1941 н/д, с апреля 1941 г. оберштурмбаннфюрер СС и оберрегирунгсрат доктор Гейнц Грэфе

VI C/Z (1942/43): оберштурмбаннфюрер СС доктор Рудольф фон Йобстер-Рёдер

VI D (Запад, англо-американские подконтрольные территории; всего 9 рефератов): до сентября 1942 г. н/д, оберштурмбаннфюрер СС доктор Теодор Пэффген

VI Е (Изучение настроений во враждебных государствах; всего 6 рефератов): оберштурмбаннфюрер СС доктор Гельмут Кнохен, оберштурмбаннфюрер СС доктор Вальтер Хаммер (с июня 1942)

VI F (Технические средства для разведки за рубежом; всего 7 рефератов): оберштурмбаннфюрер СС Вальтер Рауфф

VI G (Использование научной информации): создана в 1942 г.

VI S (Политический саботаж): создана в 1942 г.

VII управление: Справочно-документальная служба

Начальники: штандартенфюрер СС Франц Зике; оберштурмбаннфюрер СС Пауль Диттель (с 1943).

VII А (Изучение и обобщение документации): оберштурмбаннфюрер СС и оберрегирунгерат Пауль Милиус

VII А 1 (Библиотека): гауптштурмфюрер СС доктор Вальдемар Бейер

VII А 2 (Изучение и обработка материалов прессы): гауптштурмфюрер СС Гельмут Мерингер

VII А 3 (Справочное бюро и служба связи): гауптштурмфюрер СС Карл Бурмейстер

VII В (Подготовка, обработка, дешифровка данных): н/д

VII В 1 (Масоны и евреи): н/д

VII В 2 (Политические и церковные организации): гауптштурмфюрер СС Фридрих Муравски

VII В 3 (Марксисты): унтерштурмфюрер СС Хорст Манке

VII В 4 (Другие противники): оберштурмбаннфюрер СС Ральф Мюллер

VII В 5 (Научные исследования внутригерманских проблем): гауптштурмфюрер СС доктор Ганс Шик

VII В 6 (Научные исследования международных проблем): н/д

VII С (Архив, музей, специальные научные исследования): н/д

VII С 1 (Архив): гауптштурмфюрер СС Пауль Диттель

VII С 2 (Музей): первые руководители неизвестны, позднее возглавлял Ганс Рихтер

VII С 3 (Специальные научные исследования): оберштурмбаннфюрер СС доктор Рудольф Левин

Естественно, что такая огромная и громоздкая структура не могла оставаться статичной, и в ней постоянно что-то менялось, как на структурном, так и на кадровом уровне. Но многие ключевые фигуры оставались бессменными, в частности Рейнгард Гейдрих (он был убит в 1942 г. в результате покушения), стоявший во главе РСХА, шеф гестапо Генрих Мюллер, начальник III управления Отто Олендорф, Франц Сикс (VII управление) и Артур Небе (V управление). РСХА представляло собой относительно независимую структуру, выведенную непосредственно за рамки полномочий Гитлера, но укомплектованную не профессиональными гражданскими юристами в статусе госслужащих, а «идеологически выдержанными» нацистами. Ключевая роль РСХА — политизация полиции, многие высокопоставленные сотрудники которой все же были, скорее, полицейскими служаками, нежели убежденными наци, включая Генриха Мюллера. Будучи изъятым из традиционных административных структур, Главное управление имперской безопасности вмешивалось во все области жизни германского рейха, куда, по мнению Гейдриха, было необходимо. Глава РСХА считал, что активное, радикальное присутствие было необходимо прежде всего в расовой перекройке оккупированной Польши[11].

Отныне все шло быстро. Уже 8 сентября 1939 г. Гейдрих заявил, что «мы хотим защитить маленьких людей, но аристократы, поляки и евреи должны быть уничтожены», и, как и Гитлер, выразил нетерпение недостаточным числом приговоров, выносимых военными судами — всего лишь 200 в день[12]. Начальник Генерального штаба сухопутных войск Франц Гальдер полагал, что «цель фюрера и Геринга — истребить польский народ»[13]. 19 сентября 1939 г. Гальдер сделал в дневнике запись о том, что Гейдрих намерен «устранить следующие категории населения: евреев, представителей интеллигенции, духовенства, аристократии». Перед войной были составлены списки, насчитывавшие 60 000 человек, это были представители интеллектуальной элиты Польши, а также духовенства. Все они подлежали уничтожению. На встрече Браухича и Гитлера 18 октября подтвердилось, что политика должна была «воспрепятствовать сохранению и возрождению польской интеллигенции». Вновь подчеркивалась необходимость поддержания низкого уровня жизни. «Нам нужны дешевые рабы. Очистить германские территории от этого сброда»[14]. Гейдрих сообщил своим подчиненным о том, что Гитлер отдал распоряжении о депортации евреев Польши в «генерал-губернаторство». Депортации подлежали в т.ч. и образованные люди. Политические же лидеры подлежали отправке в концентрационные лагеря[15].

Основываясь на опыте оккупации Австрии и Чехословакии и действуя в соответствии с четко сформулированными распоряжениями Гитлера, Гейдрих организовал пять особых оперативных подразделений (Einsatzgruppen), позже их число было доведено до семи. В их задачу входило следовать за регулярными частями, вторгшимися в Польшу, с целью исполнения идеологической политики Третьего рейха[16]. Их командиры назначались с санкции особой кадровой управленческой структуры, созданной Гейдрихом, а во главе всех семи эйнзатцгрупп стоял Вернер Бест[17]. Командующие эйнзатцгруппами и им подконтрольными эйнзатцкомандами (Einsatzkommandos) назначались из числа офицеров СД и гестапо, главным образом это были образованные выходцы из среднего класса в возрасте от 35 лет и старше, получившие образование в последние годы Веймарской республики. Многие из старших по возрасту офицеров на командных должностях в свое время (в начале 1920-х гг.) служили в полувоенных структурах, таких как Добровольческие корпуса. Их младшие по возрасту подчиненные нередко приобретали политические воззрения в среде ультранационалистов-антисемитов еще в университетские годы (в начале 1930-х гг.). Значительное их число, хотя и не все, прониклось антипольскими настроениями в рядах полувоенных формирований в период конфликтов 1919—1921 гг. в Верхней Силезии или же проходя службу в рядах пограничной полиции на германо-польской границе. Бест требовал от своих офицеров не только опыта соответственно возрасту, но и умений и навыков командиров, а также наличия военного опыта[18].

Типичным представителем этой когорты был бригадефюрер СС Бруно Штрекенбах. Бруно Штрекенбах родился в Гамбурге в 1902 г. в семье таможенника. По молодости лет не участвовавший в Первой мировой войне, Штрекенбах вступил в ряды Добровольческого корпуса в 1919 г. и участвовал в столкновениях с левыми революционерами в Гамбурге, а потом принимал участие и в капповском путче в марте 1920 г. Позже, в 1920-е гг., занимал различные руководящие должности, в 1930 г. Штрекенбах вступил в НСДАП, а в 1931 г. — в СС. Став в ноябре 1933 г. офицером СД, он отныне неуклонно поднимается по служебной лестнице. К 1936 г. Штрекенбах уже был на должности главы гестапо Гамбурга, и, надо сказать, за ним закрепилась репутация человека безжалостного и даже жестокого. Это и стало лучшей рекомендацией для Беста, назначившего его в 1939 г. командиром эйнзатцгруппы 1, действовавшей в Польше. Штрекенбах был не совсем типичным командиром такого уровня — образования ему явно не хватало, в то время как большинство его коллег имели университетские дипломы. Но по части приложения законов военного времени он вряд ли уступал им[19].

Штрекенбаху и эйнзатцгруппам, насчитывавшим около 2700 человек, было поручено обеспечение политической и экономической безопасности немецкого оккупационного режима на территории Польши. То есть не только физическое устранение «наиболее активной и образованной части населения Польши», но и «всех враждебно настроенных к германской армии лиц в ее тылу»[20].

На практике это, по сути, развязывало руки эйнзатцгруппам, оставляя огромные возможности истолковывать приказы свыше по своему усмотрению. Формально эйнзатцгруппы находились в оперативном подчинении армейского командования и должны были оказывать ему помощь в зависимости от боевой обстановки. Это представлялось обоснованным, если речь шла о выявлении шпионов, атаках партизанских отрядов и т.д., но практически эйнзатцгруппы действовали по собственному плану в ходе развязанной СС кампании повальных арестов, депортаций и расстрелов[21]. В распоряжении эйнзатцгрупп имелись списки поляков, которые так или иначе противоборствовали немцам в период беспорядков, на фоне которых проводились плебисциты Лиги Наций в конце Первой мировой войны. Все польские политические деятели, ведущие деятели католической церкви и вообще сторонники польской национальной самобытности однозначно подлежали аресту. 9 сентября 1939 г. нацистский юрист, статс-секретарь Имперского министерства юстиции Роланд Фрейслер, прибыл в Бромберг для проведения «показательных процессов», в ходе которых к концу того же года было вынесено около 100 смертных приговоров[22].

Главный врач больницы доктор Зыгмунт Клюковский начал вести дневник массовых расправ над поляками сразу же после начала немецкой оккупации. Людей тогда казнили по малейшему поводу и без такового — 17 человек в начале января 1940 г. были подвергнуты «примерному наказанию»[23]. Клюковский, будучи сам представителем интеллигенции, подвергался немалой опасности. Главный врач жил в постоянном страхе ареста и действительно в июне 1940 г. был схвачен немецкой полицией и затем брошен в лагерь для интернированных лиц, куда поляков помешали «для перевоспитания» — избиения палками, кнутами и кулаками, проживания в антисанитарных условиях. На допросе он заявил немцам, что в его больнице сыпной тиф и что он должен возвратиться туда для предотвращения эпидемии («На самом же деле я готов быть петь осанну сыпнотифозным вшам», как он позже напишет в своем дневнике). Его немедленно освободили, и он смог вернуться в больницу, где якобы свирепствовал сыпняк. Как потом вспоминал Зыгмунт Клюковский, ему крупно повезло — его не расстреляли, не избили до полусмерти, он не заболел и довольно скоро был освобожден. «Я получил урок на всю жизнь. Если прежде я не верил, что люди могут обходиться со своими соплеменниками хуже, чем с животными, с воистину садистским наслаждением угнетать, унижать их, то после пребывания в лапах гестаповцев поверить пришлось...» «Но, — продолжал он, — ...даже в этих условиях узники сохраняли человеческое достоинство. Никто из них не унизился, не стал просить пощады у палачей, никто не проявил даже следа трусости... Все оскорбления, унижения и побои люди сносили спокойно с осознанием того, что они позорят, в первую очередь, самих немцев»[24].

Наказания даже за самые, казалось, малозначительные проступки были дикими по жестокости. Врач рассказывает об одном эпизоде, произошедшем в деревне Вавер.

Пьяный польский крестьянин ввязался в ссору с немецким солдатом и в возникшей стычке ранил его ножом. Немцы ухватились за этот инцидент и устроили в деревне кровавую баню. Всего тогда погибло 122 человека. Но этого немцам показалось мало — они на местной железнодорожной станции остановили поезд на Варшаву (стоянка на ней не была предусмотрена расписанием), вытащили оттуда нескольких пассажиров, совершенно не имевших никакого отношения к происходящему, и на месте расстреляли их. Трех из них оставили висеть головой вниз в течение четырех дней в здании местной железнодорожной станции. После этого немцы на огромной доске написали, что, дескать, так будет со всеми, кто осмелится поднять руку на представителей оккупационных властей[25].

Когда тридцатилетний лидер штурмовых отрядов и местный государственный служащий в сильном подпитии явились в тюрьму в городке Хохэнзальца, вытащили из камер польских военнопленных, расстреляли лично или велели расстрелять на месте 55 человек, единственным наказанием было «строжайшее предписание воздерживаться от употребления алкоголя в течение последующих десяти лет»[26]. В другом инциденте, имевшем место в Облуже около Гдыни, разбитое окно в здании местного отделения полиции привело к аресту 50 польских школьников. Когда они отказались назвать виновного, их родителям приказали выпороть их перед местной церковью. Родители отказались, и детей избили прикладами эсэсовцы, а десятерых расстреляли, и для устрашения местных жителей целый день не позволяли убирать лежавшие у костела бездыханные тела[27].

Подобные инциденты происходили практически ежедневно на протяжении зимы 1939—1940 гг., и в злодеяниях участвовали как представители регулярных частей вермахта, так и добровольцы из числа фольксдойче и чинов эйнзатцкоманд. Хоть вермахт и не был связан официальным приказом об уничтожении представителей польской интеллигенции, большинство солдат и младших командиров и офицеров воспринимали поляков как потенциально опасных недочеловеков и не колебались при случае в качестве «превентивных мер», как они выражались, расстрелять или повесить кого-нибудь из них. Германское командование пуще чумы боялось возникновения организованного партизанского сопротивления со стороны польских патриотов, отсюда и крайняя жестокость, с которой подавлялись любые попытки неподчинения оккупационным властям или саботирования их распоряжений. «Если из окошка хаты в тыловой деревне последует выстрел, — писал генерал-полковник фон Бок 10 сентября 1939 г., — и если не представляется возможным установить, из какой именно хаты, в этом случае сжечь дотла всю деревню». Когда военное управление в оккупированной Польше сменилось на гражданское, т.е. к 26 октября 1939 г., были полностью сожжены свыше 530 городов и сел и казнено 16 376 поляков. Рядовой состав вермахта испытывал страх, отвращение и гнев, сталкиваясь с сопротивлением поляков. Во многих воинских частях офицеры проводили «разъяснительные беседы» с личным составом, делая упор на варварстве, жестокости и коварстве поляков.

Типичный пример реакции на поляков обычного среднестатистического солдата мы видим из дневника 25-летнего Герхарда М., уроженца города Фленсбурга, призванного в армию незадолго до войны. 7 сентября 1939 г. солдаты его подразделения были обстреляны в польской деревне «трусливыми снайперами». Сам Герхард М. до войны был пожарным, но, оказавшись на фронте, ему пришлось заниматься совершенно противоположным делами — сжечь деревню дотла. Вот что он пишет в своем дневнике:

Горящие здания, рыдающие женщины, крики детей. Ужасное зрелище. Но поляки это заслужили. В одной хате мы обнаружили женщину за пулеметом. Разумеется, хату луг же подожгли. Вскоре женщина попыталась бежать из горящего дома. Но уйти ей не дали. Противник есть противник, и неважно, в юбке он или в штанах. Ее крик долго стоял у меня в ушах. Вся деревня горела. Мы вынуждены были передвигаться как раз по центру улицы из-за жара от пылавших домов[28].

По мере продвижения немецких войск в глубь страны похожие сцены повторялись. Несколько дней спустя, 10 сентября 1939 г., подразделения Герхарда М. было обстреляно уже в другой польской деревне. Они сожгли и ее.

Вскоре горящие здания обозначили наше продвижение, из огня доносились крики людей, пытавшихся скрыться в хатах и уже не имевших возможности выбраться из огня. Страшно ревела скотина, я слышал собачий вой, потом он утих. Но невыносимее всего были людские предсмертные вопли. Даже сейчас не могу от них избавиться. Но они открыли по нам огонь, поэтому и заслужили смерти[29].

Начиная с сентября 1939 г., эйнзатцгруппы, полицейские части, полувоенные формирования фольксдойче и солдаты регулярных частей планомерно истребляли гражданское население на всей территории оккупированной Польши. Видя все это, доктор Клюковский не мог не заметить, как все больше молодых поляков, в основном мужчин, в начале 1940 г. стали отправлять в Германию на принудительные работы. Это проводилось в рамках программы нескольких имперских ведомств — Имперского министерства труда, Имперского министерства продовольствия и сельского хозяйства и Управления по четырехлетнему плану, предусматривавшему отправку миллиона польских рабочих для поддержки экономики рейха. 75% из них планировалось направить в сельское хозяйство, где ощущалась серьезная нехватка рабочих рук. Как заявил 25 января 1940 г. Геринг, все они должны быть из генерал-губернаторства. Учитывая ужасные условия проживания в оккупированной Польше, перспектива попасть на работу в Германию была в целом далеко не худшим вариантом, и уже в феврале 1940 г. более 80 000 польских работников, треть из которых составляли женщины, на 154 специальных поездах добровольно отправились в Германию. Но, оказавшись там, они подпали под действие дискриминационных законов[30]. Это очень быстро стало известно в Польше, и число добровольцев резко сократилось. Так, с апреля 1940 г. Франк ради сохранения установленной квоты польских рабочих для отправки в рейх был вынужден применить принудительные меры. Это вынуждало тех поляков, кто был помоложе, всячески избегать трудовой повинности в Германии, даже скрываясь в лесах. Именно на этот период времени приходится создание польского движения Сопротивления. В январе 1940 г. бойцы Сопротивления предприняли попытку покушения на начальника полиции генерал-губернаторства, а на протяжении последующих месяцев во многих деревнях был совершен ряд нападений на фольксдойче. 30 мая 1940 г. по инициативе Франка начала проводиться «акция умиротворения населения», в ходе которой были убиты 4000 бойцов Сопротивления и представителей польской интеллигенции, причем около половины из них были казнены в тюремных застенках, а еще приблизительно 3000 поляков были казнены за совершение различных уголовных преступлений[31].

В целом меры оказались малоэффективными. В феврале 1940 г. в рейхе в качестве чернорабочих все еще трудились лишь 295 000 поляков, в основном военнопленных. Это никоим образом не покрывало нехватку рабсилы, образовавшуюся в результате массового призыва мужской части населения в вооруженные силы. К лету 1940 г. на территории «старого рейха» находилось 700 000 поляков — в качестве добровольцев или отправленных в Германию принудительно; еще 300 000 отправились в рейх на следующий год. К этому времени Франк спустил местным органам власти разнарядку на поставку рабочей силы, которую те были обязаны неукоснительно соблюдать. Нередко полиция просто окружала деревни и арестовывала всех молодых людей. Те, кто пытался бежать, расстреливались на месте. И в городах молодых поляков забирали полиция или подразделения СС во время посещения кинотеатров или других общественных мест, а то и просто на улицах, а потом без долгих проволочек перебрасывали в Германию. И к сентябрю 1941 г. в «старом рейхе» был собран долгожданный миллион польских рабочих и даже сверх того. По некоторым оценкам лишь 15% из них отправились помогать немцам по собственному желанию[32].

Массовая отправка молодых поляков на принудительные работы в рейх сопровождалась массовым мародерством оккупационных сил. Когда немецкие солдаты попытались обокрасть больницу, Клюковский сумел остановить их, вновь предупредив, что, дескать, к нему поступило несколько тифозных пациентов. Другие же поляки не были столь защищены или сообразительны. Войскам официально позволили жить за счет населения оккупированных районов, не предусматривая никаких правил реквизиции. Сначала забирали домашнюю птицу и скот, потом имущество, электроприборы, а потом и деньги, драгоценности, если таковые оказывались. И здесь тоже уместным будет вернуться к дневнику Герхарда М., подразделение которого, прибыв в город, ожидало дальнейших распоряжений:

Один находчивый парень обнаружил кондитерскую лавку с забитыми окнами. К сожалению, владельца нигде не было видно. Вот мы и решили поживиться, так сказать, «в кредит». Мы битком забили наши машины шоколадом. Все стали обжираться. Потом я обнаружил магазин, где продавались отличные яблоки. Их тоже насыпали поверх шоколада. Потом на заднее сиденье мотоцикла взгромоздили банку лимонов и шоколадного печенья. Так и уехали[33].

Возглавлял разграбление занятой Польши сам генерал-губернатор. Франк не пытался скрыть свою алчность и даже именовал себя «воровским бароном». После конфискации состояния семейства Потоцких Франк стал разъезжать в настолько огромном лимузине, что даже его коллега, губернатор Галиции, и тот возмутился. Обезьянничая, он по примеру Гитлера решил соорудить для себя нечто вроде резиденции Бергхоф, только на холмах под Закопане. Устраиваемые там обильные пиршества сделали свое — Франк едва влезал в форменный китель[34].

Мародерство и «реквизиции» вскоре все же обрели квази-юридическую основу на территориях, включенных в состав рейха. 27 сентября 1939 г. немецкие оккупационные власти в Польше распорядились о полной конфискации польской собственности, подтвердив это особым приказом от 5 октября 1939 г. 19 октября 1939 г. Геринг объявил, что Управление по четырехлетнему плану изымает всю польскую и еврейскую собственность на присоединенных территориях. Эта практика нашла формально-правовое обоснование в указе от 17 сентября 1940 г., в соответствии с которым создавалось Главное ведомство по управлению секвестированным имуществом «Восток» (Haupttreuhandstelle Ost). В феврале 1941 г. немцы прибрали к рукам уже свыше 205 000 фирм, от небольших мастерских до огромных промышленных предприятий. К июню 1941 г. 50% фирм и треть крупных земельных владений на захваченных территориях считались реквизированными. Естественно, ни о каких компенсациях никто не заикался. Кроме того, огромное число ферм было захвачено армией в целях обеспечения снабжения войск продовольствием[35]. Конфискации включали демонтаж научного оборудования университетских лабораторий и отправку его в Германию. Даже коллекция чучел животных варшавского зоопарка была вывезена в рейх. В большом почете был металл. По сообщению одного немецкого парашютиста, вдоль берегов Вислы было обнаружено множество огромных ящиков, заполненных медными, оловянными и цинковыми болванками. Все, абсолютно все было погружено в вагоны и отправлено в рейх. Подобное уже имело место в рейхе — металлические ограды парков и садов, рельсы и даже предметы домашнего обихода шли на переплавку и затем на военные предприятия Германии[36]. С наступлением зимних холодов в январе 1940 г. доктор Клюковский отмечает: «Немецкая полиция отобрала у сельского населения тулупы, оставив им только куртки»[37]. А еще некоторое время спустя оккупационные войска начали совершать набеги на деревни с целью поиска и конфискации всех видов банкнот[38].

IV

Однако не все представители командования вермахта, в особенности старшие офицеры, в среде которых влияние нацизма было не так сильно, равнодушно восприняли сложившуюся ситуацию. Некоторые из них вскоре действительно докладывали вышестоящему руководству о несанкционированных расстрелах польских гражданских лиц по самовольным распоряжениям младших офицеров, о случаях мародерства немецких солдат, утверждая, что «имелись случаи, когда военнопленных жестоко избивали». «Около Пултуска, — как сообщал один из офицеров Генерального штаба, — 80 человек евреев были бесчеловечно уничтожены. Был созван военно-полевой суд, который вынес приговор двум лицам и в Бромберге, обвинив их в мародерстве, убийствах и изнасилованиях». Подобные инциденты вызывали беспокойство у армейского командования. Уже 10 сентября 1939 г. начальник Генерального штаба сухопутных войск Франц Гальдер замечал «грязные дела в тылу»[39]. К середине октября жалобы от армейского командования заставили распустить силы самообороны фольксдойче, хотя в некоторых областях для их роспуска потребовалось несколько месяцев. Но это не сняло озабоченности происходившим в среде старшего офицерства. 25 октября 1939 г. главнокомандующий сухопутными войсками Вальтер фон Браухич подверг резкой критике своих подчиненных за их поведение в Польше:

Внушает озабоченность число случаев, например, незаконного изгнания, запрещенных конфискаций в целях личного обогащения, незаконного присвоения материальных ценностей и воровства, дурного обращения или угроз в отношении подчиненных иногда вследствие пережитых потрясений, иногда в случаях сильного алкогольного опьянения, также случаи неповиновения с самыми серьезными последствиями для подразделений, изнасилования замужних женщин и т.д., что способствует созданию облика немецкого солдата как бессовестного грабителя-наемника, привыкшего к безнаказанности[40].

Подобные взгляды разделяли многие офицеры высшего ранга, включая и тех, кто свято верил в Гитлера и национал-социализм[41].

Во многих случаях армейское командование, опасаясь возможных обвинений в жестокости и бесчеловечности, с облегчением дистанцировалось от структур СС и СД, сознательно закрывая глаза на их деяния[42]. И все же были случаи, когда представители высшего армейского офицерского состава принимали соответствующие меры против частей СС, которые, по их мнению, допускали действия, нарушавшие правила ведения войны, и способствовали дезорганизации в тылу армии. Генерал фон Кюхлер, командующий 3-й немецкой армией, приказал арестовать и разоружить подразделение полиции, входившее в эйнзатцгруппу V, после того как оно расстреляло нескольких евреев и сожгло принадлежавшие им дома во Млаве. Кюхлер отдал под суд солдат артиллерийского полка СС, согнавших 50 человек евреев в здание синагоги под Рожанью и «без видимых причин» расстрелявших их. Другой старший офицер также принял подобные меры, причем однажды даже арестовал военнослужащего «Лейбштандарта Адольф Гитлер». Браухич на встрече с Гитлером 20 сентября и с Гейдрихом 21 сентября попытаться прояснить ситуацию. В результате 4 октября Гитлер лично помиловал преступников, мотивируя их поступки, как он выразился, «ожесточенностью немцев вследствие злодеяний поляков». И все же воинская дисциплина оказалась под угрозой, что не могло не вызывать озабоченности офицеров высшего ранга. Тем более что всякого рода слухи распространялись в период войны мгновенно и быстро доходили до тыла. В начале декабря 1939 г. один мыслящий офицер-штабист, которому успело минуть 30 лет, капитан Ганс Мейер-Велькер, услышав о злодеяниях в оккупированной Польше, задался вопросом: «Чем это все для нас обернется?»[43]

Пример наиболее откровенной критики политики оккупации подал генерал-полковник Йохан Бласковиц. К началу Второй мировой войны Бласковиц был седьмым по старшинству генералом вермахта, игравшим в подготовке и осуществлении вторжения в Польшу отнюдь не второстепенную роль, — он был назначен главнокомандующим вооруженными силами на Востоке и в конце октября 1939 г. отвечал за военную администрацию завоеванных территорий. 26 октября 1939 г. военная администрация была формально упразднена, и полномочия перешли к гражданским властям. Таким образом, у Бласковица не было никаких общих полномочий на территории оккупированной Польши. Однако он продолжал отвечать за ее оборону. Спустя несколько недель после своего назначения Бласковиц направил Гитлеру пространный меморандум, в котором детально представил все преступления и злодеяния, совершенные СС и полицейскими частями на вверенных ему территориях. Свои доводы он повторил в еще более пространном меморандуме, подготовленном для официального посещения армейским Главнокомандующим его штаба 15 февраля 1940 г. В представленных им докладных записках Бласковиц осудил убийство десятков тысяч евреев и поляков как контрпродуктивное. Он писал, что это подорвет репутацию Германии за рубежом и будет способствовать лишь усилению национального чувства поляков, что, в свою очередь, подтолкнет их к сопротивлению. Бласковиц предупредил, что предосудительные действия эсэсовцев в Польше «могут быть в будущем направлены против собственного народа тем же образом». Желая, чтобы его докладная записка попала непосредственно к Гитлеру, он отправил ее по соответствующим каналам своему непосредственному начальнику генералу фон Браухичу. Однако послание «затерялось».

Ненависть и горечь, которую эти действия пробуждали в населении, объединяли поляков и евреев в борьбе против общего врага, создавая дополнительную угрозу военной безопасности и экономической жизни, заявил Бласковиц фюреру[44]. Гитлер отверг сомнения командующего как «ребяческие». Мол, мы на войне, и наша армия — не Армия спасения. И потом в разговоре со своим адъютантом Герхардом Энгелем признался, что, дескать, никогда не любил Бласковица и не доверял ему. И вообще, его надо убрать. Главнокомандующий сухопутными войсками Вальтер фон Браухич отмахнулся от доклада своего подчиненного, заклеймив его как «достойные сожаления заблуждения», основанные на ничем не подтвержденных «слухах». Во всяком случае, Браухич предпочел не заметить того, что он сам называл «внештатно жесткими мерами, принимаемыми к польскому населению на оккупированной территории», поскольку они вполне вписывались в концепцию «обеспечения жизненного пространства для немцев», провозглашенную Гитлером. Вследствие отсутствия поддержки от своего непосредственного начальника, Бласковица отстранили от должности в мае 1940 г. Хотя Бласковиц впоследствии служил на высших командных должностях на других участках фронта, ему так и не был вручен фельдмаршальский жезл, в отличие от других генералов его уровня[45].

Генералы, которых теперь больше интересовало развитие событий на Западном фронте, подчинились[46]. Генерал Георг фон Кюхлер издал приказ от 22 июля 1940 г., запрещавший офицерам вермахта «любые критические замечания в адрес методов обращения с населением в генерал-губернаторстве, в частности, об обращении с польскими меньшинствами, евреями и представителями польского духовенства. «Окончательное решение этнической борьбы, — добавил он, — которая на протяжении столетий бушевала у нашей восточной границы, требует особенно жестких мер»[47]. Многие офицеры высших рангов готовы были подписаться под этим приказом. Единственное, что их по-настоящему заботило, так это падение воинской дисциплины. Учитывая преобладающее в войсках отношение (командиров низшего и среднего звена) к полякам, едва ли приходилось удивляться, что случаи, когда офицеры вмешивались с целью положить конец злодеяниям, были относительно редки. Немецкая армейская иерархия не намеревалась нарушать Женевскую конвенцию от 1929 г. касательно почти 700 000 военнопленных, взятых в ходе польской кампании, однако имелись многочисленные случаи расстрела пленных охранниками, например во время передвижения пешим порядком, если военнопленные по причине физической слабости или плохого самочувствия не могли передвигаться самостоятельно. 9 сентября 1939 г., когда немецкий моторизованный пехотный полк после получасовой перестрелки в районе Чепелува взял 300 польских военнопленных, командир части, полковник, возмущенный потерей 14 человек личного состава его полка, вы строил в линию всех военнопленных и расстрелял из пулемета. Трупы были свалены в придорожную канаву. Как выяснилось впоследствии после проведенного польской стороной расследования, подобный инцидент был далеко не единичным, их всего было зафиксировано шестьдесят три, не говоря уже о так и оставшихся неизвестными. Только в результате вынесения официальных смертных приговоров было уничтожено, как минимум, 16 000 поляков, а по другим оценкам — 27 000[48].

Новый расовый порядок

I

Перед войной Гитлер объявил, что намеревался очистить Польшу от поляков и направить туда вместо них немецких поселенцев. На самом же деле Польша должна была исполнять для Германии ту же роль, что и Австралия для Великобритании или американский Запад для США: т.е. колонии, откуда следовало вытеснить низших в расовом отношении аборигенов по мере заселения земель представителями высшей расы завоевателей. Идея перекроить этническую карту Европы путем насильственного переселения этнических групп из одних областей в другие сама по себе была отнюдь не нова: прецедент был уже создан сразу же после Первой мировой войны. Тогда состоялся широкомасштабный обмен национальными меньшинствами между Турцией и Грецией. И в 1938 г. Гитлер также вынашивал идею включения в Мюнхенское соглашение пункта, предусматривавшего «репатриацию» этнических немцев из Чехословакии в Судеты. А весной 1939 г. после аннексии части территории Чехии он какое-то время подумывал о еще более радикальном решении — высылке 6 миллионов чехов на восток. Однако планы его так и остались планами. Иное дело Польша. Так как вторжение в эту страну было запланировано, Расово-политическое управление Имперского руководства НСДАП, первоначально олицетворяемое Рихардом Вальтером Дарре, в целях стимулирования переселения городских жителей на новые фермы в пределах самой Германии стало широко рекламировать территории Восточной Европы. Под лозунгом «один народ, один рейх, один фюрер» нацистские идеологи стали подумывать о включении обширных владений этнических немцев в Восточной Европе в состав рейха, и начиная с осени 1939 г. это стало возможным за счет Польши[49].

7 октября 1939 г. Гитлер назначил Генриха Гиммлера имперским комиссаром по вопросам консолидации германского народа. А за день до этого, 6 октября, в длинной речи в Рейхстаге, посвященной победе над Польшей, Гитлер объявил, что настало время для «нового регулирования этнографических отношений, что означает переселение наций с тем, чтобы по его завершении установить более совершенные рубежи, чем это имеет место сегодня»[50]. В указе от 7 октября 1939 г. Гитлер приказал главе СС следующее:

(1) возвратить в Германию из-за границы немецких граждан и этнических немцев, имеющих право на постоянное проживание в рейхе;

(2) устранить вредоносное воздействие чужеродной части населения, представляющее опасность для рейха и германского общества;

(3) создать новые немецкие колонии посредством переселения и, в частности, переселением германских граждан и фольксдойче, прибывших из-за границы[51].

За зимние месяцы 1939—1940 гг. Гиммлер создает громоздкие бюрократические структуры для управления этим процессом, привлекая для проведения подготовительных работ Расово-политическое управление НСДАП и Главное управление расы и переселений СС. И почти сразу же начинаются колоссальные принудительные популяционные сдвиги: изгнание поляков с включенных в состав рейха территорий и идентификация и «репатриация» на смену им фольксдойче из других частей Восточной Европы.

Онемечивание включенных в состав рейха территорий началось, когда 88 000 поляков и евреев, арестованных в Познани в первой половине декабря 1939 г., были посажены в поезда и отправлены в генерал-губернаторство. Из них были отобраны физически здоровые люди для отправки на принудительные работы в Германию. Никаких компенсаций за потерю имущества и недвижимости, находившихся в их владении частных предприятий, фирм или иных активов им выплачено, разумеется, не было. Условия высылки, принимая во внимание разгар зимы, нехватку теплых вещей, транспортировку в продуваемых ветром кузовах грузовиков, были просто нечеловеческими. Когда один из таких битком набитых людьми составов прибыл в Краков в середине декабря 1939 г., встречавшие его чиновники вынуждены были изымать из товарных вагонов тела 40 детей, замерзших в дороге[52]. Доктор Клюковский принимал эвакуируемых из Познани в своей больнице в Щебжешине, это было в середине декабря 1939 г.: 160 из них, «рабочим, фермерам, учителям, мелким служащим, банкирам, торговцам было дано 20 минут на сборы, а после этого их погрузили в неотапливаемые железнодорожные вагоны... Немецкие солдаты вели себя чрезвычайно жестоко. Один из больных, поступивших ко мне в больницу, бухгалтер по профессии, было избит так, что ему потребовалась срочная и продолжительная госпитализация»[53]. Еще одна группа из 1070 высланных прибыла 28 мая 1940 г. Как пишет Клюковский, люди находились в «ужасном состоянии, они полностью покорились судьбе, в особенности те, чьи дети были отобраны у них и направлены в рабочие лагеря»[54]. Депортации продолжались, Клюковский и его единомышленники отчаянно пытались раздобыть хоть какую-то еду для больных, организовать медицинское обслуживание и разместить их по прибытии. К концу депортаций, т.е. к началу 1941 г., из Познани было выслано в общей сложности 365 000 человек. Подобные акции происходили и в других частях бывшей Польской республики. Всего жертвами депортаций стали более миллиона человек, треть из которых были евреи. Все они потеряли собственность, активы и имущество. «Сотни людей, бывших фермерами, — писал Клюковский, — вмиг оказались нищими»[55].

Одним из свидетелей прибытия поляков, высланных в генерал-губернаторство, был Вильм Хозенфельд, офицер вермахта, из-за слабого здоровья служивший в нестроевых частях. Хозенфельд родился в Гессене в 1895 г. и большую часть жизни проработал школьным учителем. В армию его призвали лишь в начале войны. Сначала он состоял в организации немецкой молодежи, потом, уже в 1933 г., вступил в ряды коричневорубашечников, кроме того, вступил в Национал-социалистических союз учителей, а в 1935 г. — в НСДАП. Но, будучи ревностным католиком, Хозенфельд уже в середине 1930-х гг. стал понимать, что нацизм идет вразрез с его верой. Его открытое несогласие с нападками Альфреда Розенберга на христианство серьезно осложнило его положение в НСДАП. 26 августа 1939 г. Хозенфельд был призван в армию и направлен в Польшу, где месяц спустя ему было поручено создать лагерь для военнопленных. Непоколебимая вера в Христа польских узников потрясла его и вызвала глубочайшее сочувствие. После беседы с депортированными поляками в середине декабря Вильм Хозенфельд был буквально шокирован услышанным от них. Этот немецкий офицер стал тайно передавать им пищу и конфеты для детей. 14 декабря 1939 г. он в дневнике описал свои впечатления:

Мне от души хочется успокоить всех этих несчастных и попросить у их прощения за отношение к ним нас, немцев, за нашу бесчеловечность и жестокость. Почему эти люди оказались оторваны от их мира, от жилья, если никто не может сказать, куда их направят дальше и какова будет их дальнейшая судьба? Ведь их весь день продержали на холоде, они, скрючившись, сидели на узлах с жалкими пожитками, без еды. Нет, это делается преднамеренно, этих людей стремятся обречь на гибель[56].

Однако очень немногие немцы придерживались мнения Вильма Хозенфельда. Он доверял своему дневнику факты многочисленных арестов и злодеяний против поляков. Как-то его сослуживец, тоже офицер, сказал ему, что однажды задал риторический вопрос сотруднику гестапо: «И вы думаете, что такими методами вы склоните их к сотрудничеству? Вернувшись из концентрационных лагерей, они будут злейшими врагами немцев!» «Это верно, — ответил гестаповец, — А вы полагаете, что они вернутся оттуда? Их просто-напросто всех перестреляют при попытке к бегству»[57]. Предвидя возражения Геринга, который был обеспокоен тем, что пресловутая программа переселения нанесет непоправимый ущерб военной экономике, Гиммлер в течение 1940 г. распорядился выслать из рейхсгау Вартеланд свыше 260 000 поляков, кроме того, многие тысячи их были высланы и из других гау, в частности из Верхней Силезии и Западной Пруссии. Отметая в сторону бюрократические возражения Имперского министерства внутренних дел, что, дескать, вполне можно было ограничиться переводом поляков в категории неполноценных и никуда не переселять, верхушка СС в Вартеланде сумела убедить местного гаулейтера Грейзера составить список фольксдойче. Поляков, считавшихся подходящими для онемечивания, собирались включить в упомянутый список, предоставив им соответствующие привилегии. 4 марта 1941 г. эту систему распространили на все оккупированные территории[58].

Вскоре возникла целая бюрократическая система оценки всех подлежавших онемечиванию согласно этническим, языковым, религиозным и другим критериям. СС в том, что те поляки, кто оказывал сопротивление, вероятно, могли «иметь существенную долю нордической крови, которая в сочетании с чисто фаталистической славянской чертой обеспечивала их способность на совершение волевых поступков». Предлагалось решение проблемы — изъять детей из таких семей, с тем чтобы помочь им избежать дурного влияния их пропольски настроенных родителей. Кроме того, весной 1941 г. были закрыты все польские приюты на территории генерал-губернаторства, а дети отправлены в «старый рейх». Как указывал Гиммлер в составленной им и одобренной Гитлером докладной записке от 15 мая 1940 г., это «устраняло опасность того, что неполноценные пришельцы с востока... могли оказать негативное влияние на людей чистой крови»[59]. Тысячи польских детей, которых сочли пригодными для онемечивания, отправили в спецлагеря в рейхе. Им дали немецкие имена и выдали удостоверяющие личность документы (включая поддельные свидетельства о рождении), после чего направили на шестимесячные курсы изучения немецкого языка, и за эти полгода выбивали из них все воспоминания прошлого, заменяя их началами нацистской идеологии. Многие из детей на самом деле были сиротами, их родители были либо расстреляны, либо высланы в рейх на принудительные работы; часть детей просто схватили на улице сотрудники немецкой полиции, патрули СС или добровольцы из числа женщин из нацистской организации «Народная благотворительность», которая и занималась частью этих детей в возрасте, как правило, от 6 до 12 лет (тех, кто был младше 6 лет, а таких было немало, направляли в эсэсовские приюты «Лебенсборн»). Впоследствии их передавали в идеологически надежные немецкие семьи. Все это в конечном итоге привело к созданию своего рода официально санкционированного черного рынка грудных и маленьких детей, за которыми гонялись бездетные немецкие пары, готовые усыновить их и воспитать из них немцев. 80% высланных детей так и не возвратились в прежние польские семьи.

Понимая, что и Гитлер, и Гиммлер стремились к наиболее скорому онемечиванию присоединенных к рейху территорий, гаулейтер Данцига — Западной Пруссии Форстер без разбора вносил целые деревни и небольшие города в официальный список этнических немцев. Один офицер, участвовавший в мероприятиях по переселению, вспоминал после войны, что, когда местный бургомистр или руководитель местного отделения НСДАП противился выполнить приказ Форстера, не желая записать 80% населения в качестве немцев на том основании, что упомянутые 80% были фактически поляками, Форстер являлся на место и самолично вносил коррективы. Находились и такие, кто наотрез отказывался из поляка превратиться в немца, но подобные возражения в расчет не принимались — их все равно регистрировали как немцев. К концу 1942 г. в результате перечисленных акций в Данциге — Западной Пруссии было рассмотрено 600 000 таких заявлений.

Генерал-губернатор Франк все чаще высказывал недовольство тем, что вверенный ему регион использовался как место свалки для нежелательных поляков. Уже в конце октября 1939 г. планировалось возрастание числа жителей генерал-губернаторства до 10-13 миллионов к февралю 1940 г. С мая 1940 г. с санкции Гитлера Франк отказался от прежней политики оценки генерал-губернаторства как базиса для создания сильно уменьшенного польского государства и стал готовиться к его будущему включению в долгосрочной перспективе в состав рейха. В соответствии с этой новой целью Франк подумывал о подведомственной ему области как германской колонии, управляемой назначенцами из местных жителей и служащей источником дармового труда из среды необразованных поляков. «Мы задумываем здесь создание самой крупной в истории империи», заявил он в ноябре 1940 г.[60]При всей его неприязни к недосягаемым для него полномочиям СС, Франк ретиво следил, чтобы поляки были исключены из системы правозащиты. «Поляк, — утверждал он в декабре 1940 г., — должен чувствовать, что мы здесь не строим для него правовое государство, и главной его обязанностью должны быть добросовестная работа на нас и примерное поведение». Хоть для поляков на включенных в состав рейха территориях и были введены определенные правовые институты, но они так и не устранили творимый против них произвол первых месяцев немецкой оккупации. Поляки подвергались самым строгим наказаниям за ничтожные проступки, хотя соверши аналогичный проступок немец, тот отделался бы формальным наказанием вроде штрафа, но никак не отправкой в концлагерь или на тяжелые работы, не говоря уже о смертной казни. Ни о каких обжалованиях и речи не было, а за оскорбление или просто критическое высказывание в адрес германских властей запросто можно было схлопотать и смертную казнь. Официально введенные в декабре 1941 г. эти меры узаконили фактически творимый произвол. Поляки были и оставались гражданами второго сорта, обязанными лишь снимать головные уборы перед немецким начальством и прислуживать новой власти.

Программа онемечивания началась с Вартеланда на основании того, что эта территория до 1918 г. являлась частью Пруссии, хотя из проживавших на ней в 1939 г. лишь 7% были этническими немцами. Еще при Бисмарке в XIX в. предпринимались усилия для сохранения немецкой культуры в польской части Пруссии и всеми способами подавлялось чувство национальной идентичности у поляков. Но упомянутые меры не шли ни в какое сравнение с тем, что началось с 1939 г. Были закрыты польские школы, театры, музеи, библиотеки, книжные магазины, газеты, одним словом, все польские культурные учреждения, было даже запрещено общение на польском языке. Полякам запрещалось иметь патефоны, телефоны и фотоаппараты, если же кому-нибудь из них вздумалось бы сходить в немецкий театр, такой шаг карался арестом и заключением в концлагерь. Исчезли прежние польские названия административных районов и населенных пунктов, вместо них появились немецкие. Иногда их просто дословно переводили с польского языка на немецкий, в других случаях населенный пункт называли в честь какой-нибудь известной личности из местных, однако везде, где возможно, возвращались к прежним немецким названиям, бывшим в обиходе до 1919 г. Меняли на немецкие и названия улиц. Ставленник Гитлера Грейзер объявил войну католической церкви, т.е. институту, который на протяжении столетий в огромной степени способствовал сохранению и упрочению польского национального самосознания. Конфисковывались фонды католической церкви, принадлежавшая ей собственность, распускались ее организации. Подвергались арестам многочисленные представители духовенства, монахи, епархиальные и клерикальные служащие, их высылали в «генерал-губернаторство», бросали в концентрационные лагеря в рейхе или же просто расстреливали. Всего в концлагере Дахау оказались около 1700 польских священников: половина из них не пережила заключение. Грейзера подталкивали к проведению этой политики не только Гейдрих и Борман, но и глава его административного аппарата Август Эгер, сделавший себе имя в 1934 г., когда ему было поручено нацифицировать евангелическую церковь в Пруссии. К концу 1941 г. польская католическая церковь была, по сути, объявлена вне закона в Вартеланде. Вартеланд принадлежал к числу более или менее онемеченных областей в сравнении с остальными оккупированными территориями, несмотря на энциклику, выпущенную Папой Римским еще 27 октября 1939 г., где понтифик выступил против преследования католиков[61].

На польскую культуру обрушивались с нападками и на территории генерал-губернаторства. На 27 октября 1939 г. был арестован бургомистр Варшавы (позже его расстреляли), а 6 ноября были подвергнуты аресту 182 преподавателя университета и других учебных заведений Кракова. Университетскую и институтскую профессуру бросили в лагерь Заксенхаузен. «Поляки, — цинично разглагольствовал Франк, — не нуждаются ни в университетах, ни в средних школах, ни в образовании вообще: польские земли должны быть превращены в интеллектуальную пустыню». «Для поляков, — заявил он 31 октября 1939 г., — единственной возможностью получения образования должна быть та, которая наглядно показала бы им все ничтожество принадлежности к своему этносу»[62]. Франк позволял для поляков только рассчитанные на невзыскательные вкусы примитивные развлечения, как например, эротические представления, оперетту и алкоголь. Исполнение произведений польских композиторов (включая Шопена) запрещалось, польские национальные памятники были взорваны или снесены. Одновременно с запретом и осквернением польских святынь шла массированная атака на польский язык. В Щебжешине пошли дальше — 20 ноября 1939 г. власти закрыли две местные средние школы. Вскоре после этого немецкая администрация объявила вне закона все стандарты образования в местных начальных школах. 25 января 1940 г. доктор Клюковский отметил: «Сегодня немцы приказали руководителям школ изъять у учащихся все учебники на польском языке, включая пособия по истории и географии. И во всех школах Щебжешина ученики сдавали книги... Я просто в шоке от этого»[63]. Дальше было еще хуже, потому что 17 апреля 1941 г., как он вспоминает, «немцы изъяли с чердака средней школы все книги и учебные пособия. Потом собрали их на детской площадке в кучу и сожгли»[64]. Польские учителя и просто образованные люди приложили максимум усилий для организации неофициальных тайных занятий, вследствие геноцида интеллектуальной элиты страны подобные попытки были малочисленными, хотя их символическую значимость трудно переоценить. День за днем Зыгмунт Клюковский делал записи в дневнике. Заметки эти пестрели убийствами польских писателей, ученых, художников, музыкантов и представителей интеллигенции, многие из которых были его друзьями. «Многие погибли, были убиты, — отмечал он 25 ноября 1940 г., — а еще большее число их гибнет в немецких лагерях»[65].

II

Кроме того, что «пригодных» поляков второпях переделывали в немцев, масса фольксдойче спешила завладеть сельскохозяйственными фермами и промышленными предприятиями, отобранными у поляков. Уже в конце сентября 1939 г. Гитлер особо подчеркнул необходимость «репатриации» этнических немцев из Латвии и Эстонии, а также из отошедших к Советскому Союзу областей в восточной части Польши. На протяжении нескольких месяцев Гиммлер предпринимал шаги для исполнения указаний фюрера. Несколько тысяч этнических немцев перебросили во вновь присоединенные области из генерал-губернаторства, но большинство отправлялось из областей, находившихся под управлением СССР, как и было предусмотрено международными договоренностями, достигнутыми Гиммлером. Очень много немецких поселенцев прибыло в генерал-губернаторство и присоединенные к рейху территории в начале 1940 г., а 400 000 поляков были выброшены из своих домов уже начиная с марта 1941 г. с тем, чтобы немецким переселенцам было где жить. В течение следующих месяцев и лет 136 000 этнических немцев прибыли из восточной Польши, 150 000 из Балтийских государств, 30 000 из генерал-губернаторства и еще 200 000 из Румынии. Их убедили уехать посулами лучших условий жизни, запугав перспективой притеснения Советами и румынскими националистами. К маю 1943 г. приблизительно 408 000 были переселены в Вартеланд и другие присоединенные к рейху области Польши, а еще 74 000 прибыли в «старый рейх»[66].

Для отсортировки наиболее пригодных для рейха переселенцев 50 000 из общего числа в полмиллиона иммигрантов были помешены в пересыльные лагеря, которых на пик переселенчества было создано более 1500, где их подвергли расовой и политической проверке. Этот процесс был одобрен лично Гитлером 28 мая 1940 г. Условия в лагерях, под которые нередко отводились фабричные здания, монастыри или другие общественные здания, захваченные у поляков, были далеки от идеальных, хотя предпринимались усилия для сохранения семей и даже выплачивались компенсации за оставленное имущество. Эксперты из Главного управления СС расы и переселений, расположенного в Лодзи, приезжали в лагеря, чтобы на месте заняться отбором и изучением иммигрантов. Пройдя ускоренные месячные курсы основ расово-биологической оценки, сотрудники гиммлеровского ведомства получили конкретные указания, включавшие 21 физический критерий (15 из которых относились к области физиогномики). Надо сказать, что упомянутые критерии были весьма грубыми, приблизительными. Иммигранты проходили медосмотр, в частности обследование легких, включая рентген, затем их фотографировали, подробно расспрашивали об их политических взглядах, семье, работе, интересах. Классификация варьировалась от «весьма пригодного», «с явным присутствием нордических черт» до лиц «с ярко выраженным проявлением слабоумия и дурной наследственности» и «лиц, совершенно непригодных»[67]. Отсортирование потенциальных кандидатов существенно замедляло процесс осуществления программы переселения. В целом, к декабрю 1942 г., поселенцы составляли 20% работавших на захваченных территориях, граждане собственно Германии (рейхсдойче — Reichsdeutsche) — 8%, фольксдойче — 51% и доверенные лица, действовавшие по поручению вооруженных сил, — еще 21%. Из 928 000 ферм, расположенных в этих районах, 47 000 были заняты поселенцами; 1,9 миллиона гектаров из общего количества в 9,2 миллиона гектаров земель, отторгнутых у поляков и переданных немцам. Но из этих 1 миллиона 250 тысяч поселенцев только 500 000 были к этому времени действительно переселены; огромное большинство по-прежнему находилось в разного рода лагерях, причем тысячи людей провели там уже около года. 3 миллиона человек на присоединенных территориях были зарегистрированы как немцы, но на территории Великогерманского рейха все еще оставалось 10 миллионов поляков. Не вызывало сомнения, что программа онемечивания была далека от полного завершения, даже на четвертый год с начала осуществления.

Программа продолжалась в течение всего 1943 г., Гиммлер начал действовать по этой же схеме и в отношении потенциально нелояльных рейху групп в пограничных областях, таких как Люксембург. Семьи, где глава дезертировал из германской армии, насильственно отправлялись из Лотарингии в Польшу в статусе поселенцев. В 1941 г. 54 000 словенцев из пограничных районов Австрии были отправлены в лагеря в Польше, где 38 000 из них были объявлены в расовом отношении пригодными и получили статус поселенцев[68]. Зыгмунт Клюковский, побывав в эвакуированных деревнях Велонча и Завада в мае 1943 г., отметил, что «туда въехали немецкие поселенцы... Повсюду мальчишки расхаживают в форме Гитлерюгенда»[69]. Клюковский продолжил составлять список деревень его района, которые были насильственно эвакуированы уже к июлю 1943 г., а их жители-поляки отправлены в близлежащий лагерь. Посетив этот лагерь в августе 1943 г., Клюковский отметил наличие колючей проволоки, истощенных людей, «едва державшихся на ногах». В лагерном лазарете находилось 40 детей в возрасте до 5 лет, страдавших дизентерией и корью, напоминавших обтянутые кожей скелеты. Его предложение забрать часть их в его больницу было категорически отклонено немецкими чиновниками. И даже в его родном Щебжешине поляков нередко изгоняли из домов, чтобы дать возможность разместить вновь прибывших немецких поселенцев.

Онемечивание области Замостья, которую протолкнул Гиммлер в пику личному недругу Франку, было фактически первой частью всеобъемлющей программы, которая должна была затронуть все генерал-губернаторство и которая, однако, так и не была реализована. Но даже на данной стадии около 110 000 поляков были насильственно выселены из района Люблина, а это составило — ни больше ни меньше — 31% населения, и в период между ноябрем 1942 г. и мартом 1943 г. 47 деревень под Замостьем были «очищены от поляков», чтобы прибывавшим немцам было где жить. Многие поляки тогда сбежали в леса, прихватив с собой лишь самое необходимое, и вступили в партизанские отряды. К середине июля 1943 г. родной город Зыгмунта Клюковского Щебжешин был официально объявлен немецким, причем по статусу был приравнен к деревне. «Горожане отказались принять это, посчитав решение немецких властей оскорблением. На улицах города, — отмечал Клюковский, — полно немцев в гражданской одежде, главным образом женщин и детей, все это новые поселенцы». Для них открывались и детские сады, и магазины, и парикмахерские, швейные, сапожные мастерские, пекарни, мясные лавки. Открылся и новый ресторан под названием Neue Heimat («Новая родина»). «Те поляки, которые не пожелали зарегистрироваться как фольксдойче, считались гражданами второго сорта, которых ничего не стоило отправить на принудительные работы, а жизнь их не стоила и гроша ломаного». 27 августа 1943 г. Клюковский записал, что в саду был обнаружен 8-летний польский мальчик с огнестрельными ранениями. Его успели отправить в больницу, но он вскоре умер. Оказывается, ребенок залез в сад сорвать несколько яблок, а новый владелец, слесарь-немец открыл по нему огонь и, никому не сказав и не оказав ему помощи, так и оставил погибать[70].

Немцев, прибывших в Вартеланд, явно не смущал факт высылки поляков, чтобы им было где жить. «Мне очень нравится Познань, — писал в апреле 1941 г. Герман Фосс, которого назначили преподавать анатомию на медицинский факультет основанного Имперского университета, — вот только если бы не было поляков, тут бы просто был рай». В мае 1941 г. он отметил в дневнике, что, дескать, университетский крематорий был взят под опеку СС. Нет, нет, он лично не возражал — скорее напротив: «Существует крематорий для сжигания трупов в подвале здания Института. Он предназначен исключительно для пользования гестапо. Сюда по ночам доставляют тела расстрелянных поляков и кремируют. Испепелить бы их всех!»[71] В дополнение к иммигрантам с востока приблизительно 200 000 немцев перебрались в присоединенные к рейху территории из «старого рейха». Часть из них составляли дети и подростки, которых решено было эвакуировать из городов Германии из-за участившихся англо-американских бомбардировок: тысячи их были помещены в военизированные лагеря, где царила палочная дисциплина, запугивание и издевательство — что явно напоминало академические методы, которыми так кичились в рейхе.

Но многие взрослые люди совершенно добровольно отправлялись на присоединенные к рейху территории, считая их идеальным местом для колонизации. Нередко они считали себя первопроходцами, пионерами. Одной из таких была Мелита Машман, откомандированная в качестве пресс-секретаря Гитлерюгенда в Вартеланд в ноябре 1939 г. Заметив отсутствие образованных людей среди представителей польского населения, она пришла к заключению, что поляки — сплошные ничтожества, голытьба и вообще люди недоразвитые, словом, недочеловеки, неспособные даже самостоятельно создать эффективно действующие структуры «генерал-губернаторства». И самая серьезная угроза в будущем для Германии исходит от размножающихся, как мухи, поляков. Мелита Машман была девушкой подкованной по части «расовой теории», которой пичкали молодежь в школах нацистской Германии. Да, она сочувствовала несчастным, бедным польским детям, ходившим по улицам с протянутой рукой или тайком ворующим уголь из складов, но нацистская пропаганда не прошла даром для нее. Вот что она писала:

Я сказала себе — если поляки не остановятся ни перед чем в попытках удержать эту область, наше законное «жизненное пространство», значит, они — наши враги, и я считаю долгом подавить в себе человеческие чувства, если они идут вразрез с жестокой политической необходимостью... Те, кто считает себя избранными и призванными повести за собой массы, не должен быть скован никакими запретами, если речь заходит об освобождении территории от «неполноценных рас».

Хотя Мелита Машман дистанцировалась от тех немцев, которые не сомневались в том, что немцы — «раса господ», а поляки — «раса рабов», тем не менее она писала: «Мы с моими товарищами считали, что для нас большая честь помогать в «завоевании» этой области для нашей нации и для немецкой культуры. Мы все преисполнены высокого энтузиазма «культурных миссионеров».

Машман и ее коллегам поручили уборку и мытье польских ферм перед тем, как эти фермы поступят в распоряжение новых немецких владельцев. Ни Машман, ни ее коллеги не задавались вопросами, куда СС отправляет прежних хозяев — поляков[72]. И эта немецкая девушка вовсю участвовала в самом наглом мародерстве — изгнанным полякам предписывалось оставить мебель и инструментарий для немецких поселенцев. Будучи вооруженной поддельным ордером о реквизиции и пистолетом (с которым, кстати сказать, она не умела толком обращаться), Мелита Машман выносила из домов буквально все — постельное белье, столовые приборы, тарелки, кухонную утварь, хотя формально переселение еще не началось. И оценивала свою «работу» как в высшей степени полезную и оправданную. Того же мнения придерживались и другие немецкие женщины, прибывшие добровольцами на включенные в состав рейха территории или же присланные туда на должности учителей немецких школ, которые вскорости предстояло открыть здесь, или младших чиновников нацистских женских организаций. И когда их уже десятилетия спустя спрашивали, как они оценивают проводимую в годы войны работу, они нимало не смущаясь, заявляли, что, дескать, они следовали миссионерскому долгу и священной обязанности очистить «жизненное пространство» для немцев от этих нерадивых грязнуль-поляков. Их восхищала природа того края, а ощущение того, что они вдалеке от родного дома, заставляло романтически трепетать их молодые сердца. Будучи представительницами так называемого среднего класса, они испытывали искреннее удовлетворение от осознания своего вклада — в данном случае от приведения в порядок ферм после изгнания нерях-поляков, от украшения их скромными средствами, чтобы доставить радость будущим их владельцам. Что же касалось выпавших на долю поляков и евреев страданий или даже мук, то их ведь они не видели воочию, впрочем, если бы даже и увидели, они быстро убедили бы себя, что эти страдания не только неизбежны, но и оправданны[73].

III

Излишне оптимистичное и романтизированное видение Мелиты Машман новой европейской цивилизации, в которой главенствующая роль отводилась Германии, находилось в явном противоречии с реальностью. Убийство, воровство, мародерство и насильственная высылка были лишь частью картины. Повседневным явлением в среде немецкой администрации генерал-губернаторства были взяточничество и коррупция. Например, в Варшаве в 1940 г. еврею стоило дать чиновнику взятку в размере 125 злотых, и он освобождался от принудительных работ. 500 злотых стоило разрешение не носить желтую звезду, за 1200 злотых приобретались свидетельства об арийском происхождении, за 10 000 — освобождение из тюрьмы, а за 150 000 уже полностью организованная эмиграция в Италию (правда, это благо вмиг закончилось, стоило Италии в июне 1940 г. вступить в войну на стороне Германии)[74]. Коррупция таких масштабов стала возможной в т.ч. и по причине хаоса, в который неуклонно погружалось генерал-губернаторство, практически сразу же после его создания в 1939 г. Генерал-губернатор Ганс Франк из своей роскошно обставленной резиденции в старинном королевском дворце в Кракове мог сколько угодно распинаться о необходимости борьбы с подкупом должностных лиц. Все его усилия торпедировались его оппонентами из СС, не в последнюю очередь высшим руководителем СС и полиции на Востоке Фридрихом Вильгельмом Крюгером. Крюгера активно поощряли не только Гиммлер и Гейдрих, но даже сам Гитлер, который здесь, на территории генерал-губернаторства, как нигде стремился стравить своих подчиненных между собой — дескать, пусть лучше дерутся, чем создают эффективно действующую нисходящую иерархию.

Сфера полномочий Крюгера включала не только охранные функции, но и реализацию гиммлеровской программы переселения. Развязанный Крюгером террор против польского населения «генерал-губернаторства» осуществлялся в целом независимо от Франка, обеспокоенного растущим недовольством поляков. В 1942 г. честолюбивый Крюгер готов был даже вообще заменить Франка. После того как гражданский губернатор Радома был арестован по обвинению во взяточничестве (причиной для выдвижения обвинения послужило то, что на его служебном автомобиле из генерал-губернаторства в рейх вывозились ковры, шелк, спиртные напитки и другие товары), Гиммлером было назначено расследование, показавшее, что случай с радомским наместником — лишь верхушка айсберга. Многие, если не все, чиновники занимались подобными деяниями. А тон задавал сам генерал-губернатор. Расследование установило, что Франк раздавал членам семьи средства из государственных фондов. Вскрылись и случаи неприкрытого мародерства. Было обнаружено два огромных склада, забитых товарами: меховыми изделиями, шоколадом, кофе, спиртными напитками. Все это предназначалось для Франка и его семейства. В ноябре 1940 г. Франк отправил в «старый рейх» 72 килограмма говядины, 20 гусей, 50 куриц, 12 килограммов сыра и множество других дефицитных в годы войны продуктов и изделий. Генерал-губернатору приказали явиться в Берлин к Гансу Генриху Ламмерсу, шефу Имперской канцелярии, т.е. главе всех гражданских органов власти Германии. Поскольку полиция раскрыла дальнейшие случаи коррупции, Франк поспешил нанести ответный удар, выступив с речами в немецких университетах, в которых осуждал усиливавшуюся власть полиции (возглавляемую, конечно же, его заклятым врагом Гиммлером). В результате разъяренный Гитлер не только воспретил ему публичные выступления, но и лишил всех партийных должностей. Но Франк остался на плаву, и к маю 1943 г. при поддержке Геринга (уполномоченного фюрера по четырехлетнему плану), сумел убедить Гитлера, хоть и с запозданием, в том, что полицейский произвол в генерал-губернаторстве вызывал негодование среди поляков, и они намеренно стали работать хуже, в результате чего был недовыполнен план обязательных поставок продовольствия; кроме того, участились и акты саботажа на промышленных предприятиях. 9 ноября 1943 г. Крюгера заменили более сговорчивым начальником СС и полиции. В общем, коррупция продолжалась[75].

Ко всему иному и прочему на территории генерал-губернаторства возник и процветал гигантский черный рынок — прямой результат постоянно ухудшавшихся условий жизни поляков. По некоторым оценкам, более 80% населения Польши решали свои повседневные проблемы через сферу теневой экономики. Польские работодатели в обход установленных немцами ограничений заработной платы увеличивали ее или же закрывали глаза на прогулы, съедавшие к 1943 г. до 30% рабочего времени. Рабочие при всем желании не могли уделять основной работе более 2—3 дней в неделю, потому что все остальное время приходилось вертеться на черном рынке. В те времена был популярен анекдот. Встречаются двое друзей: «Чем занимаешься?» — «Да, работаю в муниципалитете». — «А жена, как она?» — «Жена работает в писчебумажном магазине». — «А дочь?» — «Дочь на заводе». — «Так как, черт возьми, вы только выкручиваетесь?» — «Слава Богу, сын безработный!» Спекулянты на черном рынке не только зарабатывали себе на жизнь. Некоторые умудрялись отхватывать в несколько недель весьма приличные суммы. Но и риск, что тебя арестуют, был достаточно высок. Но люди рисковали, поскольку иного выхода у них не было. И потом, всегда можно было откупиться, в т.ч. и от «честных и неподкупных немцев» — коррупция, как и спекуляция, были нормальными аспектами повседневной жизни[76].

Черный рынок был особенно необузданным, если речь шла о продуктах питания. Нехватка еды началась еще в сентябре 1939 г. сразу же после вторжения, тем более что отступавшие польские части сжигали рожь и пшеницу, чтобы они не достались врагу. Тяжелее всего было в генерал-губернаторстве, где и в предвоенные годы сельское хозяйство было отсталым. В 1940 г. немецкие оккупационные власти в районе, где проживал Зыгмунт Клюков-ский, стали регистрировать свиней и домашний скот на местных фермах. Забой скота был разрешен только с целью поставок мяса в немецкую армию, но не для местных жителей. Очереди возле продовольственных магазинов стали неотъемлемой частью повседневной жизни. Немцы стали требовать с фермеров обязательных поставок продовольствия, а к тем, кто не выполнял их, применялись штрафные санкции. Всего за период с 1940 по 1944 г. 60% произведенного в Польше мяса были отправлены в рейх, кроме того, 10% зерна и большое количество других продуктов[77]. Ситуация с продовольствием обострилась настолько, что даже Франк забеспокоился. Ему удалось обеспечить поставки зерна из рейха в течение нескольких месяцев 1940 г., но большая часть этих поставок шла на прокорм немецких оккупантов, потом следовали поляки, работавшие на важных участках, например на железных дорогах, за ними украинцы и обычные поляки, а замыкали список евреи. Рационы поляков в Варшаве равнялись 669 калориям в день к 1941 г., по сравнению с 2613 для немцев (и 184 калориями для евреев). Разумеется, прожить на это было невозможно. Участились случаи смерти от истощения. Большинство поляков прилагали все усилия, чтобы отыскать другие источники пропитания, но ими мог быть лишь черный рынок.

Доктор Клюковский с отчаянием отмечал стремительный упадок польского общества под воздействием ужасающего насилия, голода, лишений. По сельской местности бродили банды грабителей, они врывались в крестьянские дома, терроризируя жителей, мародерствуя, насилуя. Наблюдался рост доносительства, в основном это касалось нелегального хранения оружия. Многие добровольно вызывались для работы в Германии, были распространены и случаи коллаборационизма. Польские девушки ради куска хлеба готовы были вступить в связь с немецкими солдатами, процветала проституция, а вместе с ней наблюдался и рост венерических заболеваний. К ноябрю 1940 г. Клюковский лечил 32 женщины от венерических заболеваний в своей больнице и отмечал, что «большинство — совсем молодые, им едва исполнилось 16 лет». Многие подверглись насилию со стороны немцев, а после этого преодолеть психологический барьер было уже легче, и они добровольно и исключительно ради пропитания занимались проституцией. Далее Клюковский писал и о росте пьянства, разумеется, в связи с пьянством учащались случаи хулиганства, воровства и других антисоциальных проявлений. Но немцы, которых, похоже, вполне устраивало такое развитие событий, сквозь пальцы смотрели на пьянство поляков. Поляки нередко участвовали в разграблении принадлежавших евреям магазинов, а офицеры довоенной польской полиции соглашались добровольно сотрудничать с немцами. «Я никогда не ожидал, что моральное состояние польского населения так быстро и так разительно падет, — писал он 19 февраля 1940 г., — что от былой национальной гордости и следа не останется». «Нам отчаянно не хватает единства в борьбе против немцев, — печально констатировал Клюковский два месяца спустя, — повсюду, нелепые слухи, доносы друг на друга, склоки».

IV

Но на территории, оккупированной после 17 сентября 1939 г. Красной Армией, происходили ничуть не менее страшные вещи. Оккупация восточной части Польши предусматривалась советско-германским договором[78]. СССР занял 201 000 квадратных километров польской территории с населением в 13 миллионов человек. Красная Армия взяла 200 000 польских военнопленных. Часть их была отпущена по домам, в особенности это касалось тех, кто был родом из к тому времени оккупированных немцами территорий страны. Часть пленных распределили по трудовым лагерям в юго-восточной Польше для использования на строительных работах. Офицерский состав, а также захваченных польских таможенных чиновников, полицейских, тюремных охранников и представителей военной полиции общей численностью в 15 000 человек перебросили в лагеря на территории Советского Союза. В апреле — мае 1940 г. органами НКВД партиями по примерно 4,5 тысячи человек пленные доставлялись в Катынский лес в 20 километрах западнее Смоленска, где их тайно расстреливали и хоронили в братских могилах. В общей сложности было убито около 15 000 польских офицеров. Лишь приблизительно 450 из этих 15 000 членам Коммунистической партии или им сочувствующим удалось выжить. По некоторым оценкам было уничтожено примерно 20 000; точное число жертв так и остались неизвестными. Большинство польских пленных составляли офицеры, призванные из запаса: профессора, доктора, землевладельцы, государственные служащие и т.д.[79]

Их истребление было лишь частью широкомасштабной кампании СССР, целью которой было уничтожение польской национальной культуры. Оно сопровождалось массовыми актами насилия в городах и селах восточной Польши, в ходе которых многие тысячи поляков были зверски убиты членами стихийно созданных полувоенных формирований из числа местных украинцев и белорусов — национальных меньшинств, проживавших в восточных регионах Польши. Все происходило с молчаливого согласия, а нередко при полном одобрении советских оккупационных сил. После фарса в форме плебисцита эти оккупированные территории были включены в состав СССР со всеми вытекавшими из этого экономическими и социальными последствиями — конфискацией в пользу государства частных предприятий, землевладений, назначением новых административных органов — Советов — преимущественно из числа проживавших там украинцев и белорусов. Польские памятники были разрушены, улицы переименованы, книжные магазины и культурные учреждения закрыты. Полмиллиона поляков было заключено в тюрьму на территории, занятой советскими войсками. Многие из них были подвергнуты пыткам, расстреляны или осуждены на длительные сроки заключения. Началась кампания массовых высылок. Высылке подлежали: члены всех политических партий, кроме коммунистической, сотрудники полиции, тюремные охранники, офицерский состав и добровольцы Войска Польского, активные члены католической церкви и ее организаций, аристократы, землевладельцы, банкиры, промышленники, владельцы гостиниц, ресторанов, беженцы, «лица, собравшиеся бежать за границу», и даже «филателисты и эсперантисты». Почти все представители польской технической интеллигенции в занятых областях также были арестованы и высланы. Во многих случаях вместе с их семьями. Всего было депортировано около 1,5 миллиона человек. В первой половине 1940 г. они были помещены в вагоны для перевозки скота и в них, стоя, транспортированы в колхозы Казахстана и в другие отдаленные регионы СССР. Десятки тысяч поляков, лояльных прежнему режиму и не принимавших марксистско-ленинскую идеологию, были арестованы, осуждены по сфабрикованным обвинениям и отправлены в трудовые лагеря Сибири. После нападения Германии на Советский Союз в июне 1941 г. в живых из них осталось не более трети. К этому времени советская политика в оккупированной Польше несколько смягчилась, а возрастающая обеспокоенность Сталина возможной поддержкой украинским населением германской агрессии заставила его пойти даже на меры, направленные на частичное возрождение польской национальной идентичности, использовав в своих интересах традиционную германофобию поляков. Но как бы то ни было, нанесенный полякам советской оккупацией урон был ничуть не меньшим, чем от немецкой[80].

Для 1,2 миллиона евреев, проживавших в присоединенной к СССР части Польши и приблизительно 350 000 еврейских беженцев из западных районов страны, спасавшихся от немцев, приход Красной Армии был вначале желанным облегчением. Они были уверены, что русские защитят их и от творимого немцами геноцида, и от антисемитизма поляков. Даже консервативно настроенные и религиозные евреи приветствовали вступление советских войск в Восточную Польшу. Ведь в советском руководстве и даже в сталинском Политбюро были евреи, хоть и не очень много, но, во всяком случае, их было достаточно, чтобы убедить польских и украинских националистов в том, что еврейское сообщество полностью поддерживает ненавистный им советский коммунизм. Но аресты и высылки состоятельных евреев и принадлежащих к числу технической или творческой интеллигенции, отказавшихся от советского гражданства, вскоре рассеяли иллюзии евреев, заставив их другими глазами взглянуть на истинную природу советского строя. В среднем один из трех польских граждан, оказавшихся в Сибири или других отдаленных областях Советского Союза, был евреем; по некоторым данным около 100 000 человек погибли в процессе депортации. Но урон был нанесен и тем, кто оставался, предстояло заплатить дорогую цену за свой первоначальный энтузиазм по поводу советского вторжения, когда, в конечном счете, Красная Армия была вытеснена немцами. Тем временем условия ухудшались буквально не по дням, а по часам: евреи, сбежавшие от немцев, начинали возвращаться в районы, оккупированные ими[81].

Однако между двумя оккупационными зонами были и оставались существенные различия. В отличие от западной части Польши, захваченной нацистами, в восточной части проживало большинство неполяков. Украинцев либо белорусов, главным образом крестьян, кого оккупирующая держава убеждала выступить против по сути фашистского польского землевладельческого класса, а заодно и евреев. В попытках экспортировать социальную революцию советская администрация конфисковывала принадлежавшую полякам собственность, национализировала банки и производила передел крупных землевладений в пользу мелкого крестьянства. Формально гражданские права распространялись на всех, и еврейская молодежь пылко приветствовала свое освобождение от антисемитской дискриминации режима польских полковников. И в порыве энтузиазма вступая в Коммунистическую партию, эти молодые евреи решительно порывали со своими иудейскими корнями. В представителях же польской элиты обе оккупирующие державы видели исключительно вождей и вдохновителей польского национализма, которых надлежало сокрушить, уничтожить физически, но основную задачу Советы видели в политическом сокрушении их, таким образом, они были высланы в Советский Союз, но в самые отдаленные его регионы. С точки зрения Сталина, события в оккупированной Польше представляли собой социальную революцию в пользу большинства. С точки зрения Гитлера — это была этническая революция в пользу небольшого меньшинства, т.е. фольксдойче; капитализм, частную собственность никто трогать не собирался, вот только ни поляки, ни евреи касания к этому не имели и не должны были иметь.

«Грязная и хитрая свора»

I

Если поляки считались в генерал-губернаторстве гражданами второго сорта, то евреи в глазах немцев, как военных, так и гражданских, вряд ли могли претендовать даже на право считаться человеческими особями. Немцы принесли с собой в Польшу внушенную им и успевшую глубоко укорениться за шесть с лишним лет гитлеризма ненависть и презрение к евреям. За эти годы евреи Германии, составлявшие менее 1% населения, непрерывно подвергались дискриминации на государственном уровне, лишениям права собственности и периодическим атакам насилия со стороны нацистских лидеров. Половина из них эмигрировала. Те, кто оставался, были лишены гражданских прав и средств к существованию, исключены из общественной жизни, отрезаны от взаимоотношений с немцами, включены в структуры принудительного труда, словом, они жили на территории Германии, но и вне Германии. В ноябре 1938 г. по рейху прокатилась волна погромов, во время которой были разрушены или сожжены фактически все синагоги, разгромлены и разграблены тысячи принадлежавших евреям магазинов, и 30 000 евреев было арестовано и отправлено в концентрационные лагеря, где в течение нескольких недель их подвергали неслыханным издевательствам; позже их освободили после получения от них веских гарантий эмиграции. В результате еврейское население Германии лишилось последней собственности. Так что к 1939 г., т.е. году вторжения в Польшу, присутствие евреев в Германии обрело характер незримого. Однако, оккупировав Польшу, немцы столкнулись с совершенно другой ситуацией. В Польше в 1939 г. процент постоянно проживавшего еврейского населения был самым высоким в Европе, и их здесь насчитывалось почти 3,5 миллиона, или 10% населения. Больше 75% евреев проживали в крупных и мелких городах Польши. В одной только Варшаве их было более 350 000, иными словами, около 30% населения польской столицы. Более 200 000 проживали в Лодзи — ровно треть ее жителей. Более чем в 30% городов генерал-губернаторства евреи практически составляли большинство. 85% из них говорили на идише, реже на иврите, но никак не по-польски. Почти все они исповедовали иудаизм. Многие одевались не так, как христиане-поляки, а из религиозных соображений носили бороды и пейсы. Они сформировали существенное по величине и значимости национальное меньшинство, подвергавшееся во 2-й половине 1930-х гг. усиливавшейся дискриминации со стороны антисемитски настроенного польского военного правительства. Большинство польских евреев были мелкими торговцами, лавочниками, владельцами ремонтных мастерских или низкооплачиваемыми рабочими; менее 10% были профессионалами высокого класса или представителями среднего класса, многие кое-как перебивались у черты бедности, и в 1934 г. более 25% из них существовали за счет льгот и разного рода вспомоществований. Немногим более 2 миллионов евреев проживали в областях, присоединенных к Германии в сентябре 1939 г., и 350 000 человек из них немедленно бежали в восточную часть Польши, Литву или в Венгрию. Немцы считали их «восточными евреями», т.е. совершенно чужеродным и презираемым меньшинством, неевропейцами, и отношение к ним было даже хуже, чем к немецким евреям[82]. Действительно, в октябре 1938 г. 18 000 польских евреев были насильственно вывезены из Германии через польскую границу, а в июне следующего года их примеру последовали еще 2000.

В Польше нацистская политика расового подавления и истребления впервые была применена без каких-либо ограничений в рамках дьявольского по размаху эксперимента, который позже будет повторен в еще более широких масштабах и в других частях Восточной Европы. Насаждаемый немцами в Польше порядок отличался жестокостью, бесчеловечностью и служил исключительно интересам Германии, в первую очередь «расовым». Преднамеренный отказ от Польши как государства, хищническое разграбление ее ресурсов, радикальное ухудшение качества жизни, произвол властей, насильственное изгнание поляков из жилищ — все это открывало неограниченные возможности для необузданного террора против польских евреев. Кроме того, царивший в стране хаос, параноидальное упрямство Гитлера, с которым он проводил в жизнь пресловутую «расовую политику», требовали ничем не ограниченных полномочий, и в этом смысле состоявшие из наиболее оголтелых фанатиков СС были наиболее подходящим инструментом[83]. Эйнзатц- и зондеркоманды СС[84] Удо фон Войрша проявляли особую активность в выявлении и уничтожении евреев. В городке Бендзине 8 сентября 1939 г. одно из подразделений СС расстреляло группу еврейских детей и огнеметами сожгло местную синагогу, отчего начались пожары близлежащих домов квартала, где проживали в основном евреи; солдаты эйнзатцкоманды продолжали расстреливать без разбора всех евреев прямо на улицах Бендзина. После того как эсэсовцы убрались, в городе было убито около 500 человек евреев, включая женщин и детей. На встрече с Гейдрихом и Штрекенбахом в Кракове И сентября 1939 г. Войрш заявил, что Гиммлер потребовал применения жесточайших мер в отношении евреев, чтобы вынудить их бежать на восток и тем самым очистить области, которыми управляют немцы. И эйнзатцкоманды удвоили усилия, терроризируя еврейское население: в городке Дынув они живьем сожгли группу евреев в здании синагоги, а в других местностях провели целую серию массовых расстрелов[85].

Рядовой и унтер-офицерский состав в большинстве своем разделял многие из антисемитских предубеждений относительно «восточных евреев», вбивавшихся в их головы начиная с 1933 г.[86]Наглядным примером такого отношения может служить высказывание начальника штаба 8-й армии Бласковица генерала Ганса Фельбера. 20 сентября 1939 г. он назвал евреев Лодзи «грязной и хитрой сворой». Бласковиц выступал за их высылку. А во время посещения еврейского квартала городка Кельце 10 сентября 1939 г. сопровождавший его руководитель прессы Отто Дитрих отметил: «Внешность этих людей просто неописуема... Они живут в убийственной грязи, в таких лачугах, в которых даже последний немецкий бродяга и ночи бы не выдержал». «Это уже не люди, — заметил Геббельс после посещения Лодзи в начале ноября 1939 г., — это животные. Так что решение должно быть не гуманитарного, а хирургического порядка. Здесь необходимо предпринять ряд шагов, причем — шагов радикальных. В противном случае Европа погибнет от еврейского мора». По распоряжению Геббельса в Польшу были отправлены съемочные группы еженедельной кинохроники. Еврейские общины и раввинов вынудили участвовать в отвратительных инсценировках — евреев снимали на скотобойнях, где они якобы совершают ритуальный забой скота. Весь этот материал был собран под личным контролем Геббельса и Гитлера и затем систематизирован в полнометражный документальный фильм под названием «Вечный жид», вышедший год спустя, в ноябре 1940 г., в немецкий прокат[87].

Общая атмосфера расовой ненависти и презрения поощряемых наставлениями Гитлера армейских генералов перед началом войны ясно и недвусмысленно давала понять, что армия вправе взять от евреев Польши все, им ранее принадлежавшее. Едва германские войска вошли в Варшаву, как начались массовые разграбления еврейских магазинов и самих евреев. Один еврейский учитель Хаим Каплан в своем дневнике записал 6 октября 1939 г. о том, как немцы ворвались в его квартиру и изнасиловали его домбработницу-польку (насиловать еврейских женщин было строжайше воспрещено пресловутыми Нюрнбергскими законами, впрочем, нередко делались и исключения). После этого они побоями попытались получить с Каплана деньги (Хаим успел спрятать их в надежном месте). Каплан писал и о том, что даже офицеры открыто издевались над евреями на улицах, отрезали им бороды. Еврейских девушек заставляли убирать общественные отхожие места, причем вместо тряпья они должны были использовать собственную одежду. Дневник Хаима Каплана — хранилище бесчисленных зверств, актов садизма и вандализма в отношении варшавских евреев.

22 октября 1939 г. германские войска пригнали грузовики для сбора и отправки всего, что было награблено в еврейских магазинах Замостья — ближайшего крупного города от тех мест, где проживал Клюковский. Восемь дней спустя немецкие армейские офицеры реквизировали все наличные деньги и драгоценности у всех евреев города[88]. Распоясавшиеся грабители уже не стеснялись применять силу. Когда немцы в середине октября 1939 г. уже прочно обосновались в Замостье, Зыгмунт Клюковский писал в дневнике о том, что по их приказу «евреи должны были подметать улицы, чистить придорожные канавы... А перед началом работы цинично требовали «с полчасика поразмяться физически» — сделать парочку гимнастических упражнений. Принимая во внимание преклонный возраст многих жертв, нередко это оборачивалось смертью стариков. «Немцы бесчеловечно относились к евреям, — писал он 14 октября 1939 г. — Отрезали им бороды, а иногда и просто выдирали целые клоки волос». 14 ноября 1939 г. была сожжена дотла городская синагога, кроме того, несколько прилегавших домов, где проживали евреи. Все происходило по тому же сценарию, что и 9—10 ноября 1938 г. в Германии. Еврейская община обязана была выплатить огромный штраф в качестве «компенсации». А уже начиная с 22 декабря 1939 г. все евреи в возрасте от 10 лет и старше должны были носить желтую звезду на рукаве, а на вывесках магазинов также должно быть указание, что, дескать, они принадлежат евреям. Медицинскую помощь евреи должны были получать только от еврейских врачей. Однажды Клюковский увидел, как на улице одному пожилому еврею стало плохо, и, прежде чем подойти к нему и оказать помощь, он вынужден был озираться по сторонам. «Мне было страшно стыдно, — признавался он в дневнике 29 марта 1940 г. — Я даже не указал его фамилии на выписанном рецепте. До чего мы дошли? Оказание медицинской помощи карается тюремным заключением!»

И что самое поразительное, описываемые акции проводились не только служащими СС, но и солдатами и офицерами вермахта. Весело гогочущая солдатня могла внезапно открыть беспорядочную пальбу по домам, или же просто остановить на улице толпу евреев и заставить их перемазывать друг друга экскрементами, или поджигать им бороды, заставлять их есть свинину, или же вырезать штык-ножом на лбу звезду Давида[89]. Многие солдаты, в особенности те, кто помоложе, впервые увидели в Польше евреев, и оказалось, что они вполне соответствуют всем навязанным за все годы нацизма стереотипам. Как писал в августе 1940 г. один ефрейтор: «Это были самые настоящие пархатые — с бородами, с отвратительными мордами, точь-в-точь, как я видел в “Штюрмере”». А другой ефрейтор писал в декабре 1939 г.: «Евреи — редко в жизни приходилось видеть таких замызганных чучел в грязных, засаленных лохмотьях. Ни дать ни взять — чума. А как они на нас глядят исподлобья, как отвратно заговаривают. Поневоле хочется выхватить пистолет, да перестрелять всю эту сволочь».

С началом войны один еврейский ученый задумал сохранить для потомков факты зверств в отношении еврейского населения. Эммануил Рингельблюм родился в 1900 г. Он изучал историю, а в 1927 г. получил степень доктора философии. Рингельблюм, принадлежавший к числу активных сионистов левого крыла, поставил целью жизни донести до будущих поколений все, что пережили его собратья-евреи Варшавы в годы немецкой оккупации. Все, даже самые, казалось бы, малозначимые события Рин-гельблюм ежедневно записывал в обширный дневник. Изобилующие деталями, скрупулезные записи Рингельблюма отражают все — грабежи, избиения, расстрелы, факты унижения евреев солдатами и офицерами вермахта и СС. Случаи изнасилований полек и евреек немецкими солдатами в первые месяцы оккупации были обыденным явлением. «На площади Тломацкого, — писал он в начале 1940 г., — трое господ офицеров силой взяли нескольких женщин»; несчастные кричали на весь дом. Гестапо забеспокоилось — как же — расовая деградация, арийцы совокупляются с неарийками, — но сообщить об этом куда следует воздержалось. Взяточничество и коррупция распространялись вмиг. «Только бедный люд отправляется в лагеря», — писал он. Рингельблюм описывал и случаи, когда польские христиане пытались защитить евреев и от нападок хулиганья из польской молодежи; но спасти их от немцев было превыше их сил и возможностей[90]. По мере ухудшения положения евреев, Рингельблюм стал записывать и образчики горького юмора, с помощью которого они пытались хоть как-то облегчить свою участь. Вот пример одного из анекдотов тех времен: еврейка будит мужа, потому что тот во сне то смеется, то плачет. «Я увидел во сне, как кто-то написал на стене, — поясняет муж. — Бей жидов! Долой ритуальные убийства!» «Что же тебя так насмешило?» — недоумевает жена. «А ты не понимаешь? — отвечает муж. — Это означает, что добрые старые времена возвращаются! Поляки снова у власти!» Акты преследования со стороны поляков были привычны и переносимы, но только не бесчеловечность немцев: «Шеф полиции приходит на квартиру к евреям и хочет что-то вынести оттуда. Мать семейства в слезы — мол, она — вдова с ребенком. Шеф полиции говорит, что ничего не возьмет, если та угадает, какой у него глаз искусственный, а какой нормальный. Женщина угадывает — левый. Шеф полиции спрашивает ее, как она узнала. «Да все очень просто — он смотрит по-человечески».

Во многих частях Польши, кроме Варшавы, армейские части брали евреев в качестве заложников, и во многих местах происходили расстрелы евреев, как массовые, так и индивидуальные. 50 000 польских военнопленных, кого немцы сочли евреями, отправили на принудительные работы, но обращались с ними так, что 25 000 из них погибли уже к весне 1940 г. 10 октября 1939 г. Хаим Каплан отметил в дневнике об арестах евреев-мужчин для последующей отправки в трудовые лагеря. На самом деле Франк уже распорядился ввести принудительный труд для евреев в границах генерал-губернаторства; уже приступили к созданию трудовых лагерей. Евреев-мужчин просто арестовывали на улицах или во время полицейских облав. Сохранился санитарный отчет о состоянии группы трудовых лагерей в Бельзече в сентябре 1940 г., из которого мы узнаем, что условия были ужасающими — сырость, грязь, зараженность глистами, у 30% рабочих отсутствовала обувь, брюки или другая одежда, спали все вповалку на полу по 75 человек в помещении в 30 квадратных метров чуть ли не друг на друге. Не было мыла, антисанитария не укладывалась ни в какие допустимые границы, отправлять естественные потребности заключенные вынуждены были там же, где спали, — на полу. А выходить в ночное время из помещения категорически запрещалось. Порции еды совершенно не соответствовали тяжелым физическим нагрузкам: заключенных отправляли на дорожно-строительные работы и укрепление берегов рек[91].

Об ухудшающейся ситуации спокойно и даже отстраненно пишет один еврейский школьник — мальчик Давид Сераковяк в своем дневнике. «Первые признаки немецкой оккупации, — отметил он 9 сентября 1939 г. — Хватают евреев и отправляют на земляные работы». Хотя школа продолжала работать, родители запретили Давиду ходить на уроки, опасаясь, что немцы арестуют его. Два дня спустя он сообщает об избиениях и ограблениях, о том, что немцы полностью разграбили лавку его отца. «Местные немцы делают что заблагорассудится. Все прежние человеческие свободы попираются», — продолжает Давид, поскольку немцы закрыли синагоги и вынудили владельцев магазинов работать в еврейский религиозный праздник. Поскольку люди занимали очередь к пекарне с 5 часов утра, чтобы получить хлеб, Сераковяк сообщил, что немцы взяли в привычку просто выгонять евреев из очередей. Отец Давида лишился работы. После того как школа, в которую ходил Давид, была закрыта, мальчик вынужден был ежедневно ходить пешком 5 километров в день в другую, потому что у родителей не было денег на трамвай. К 16 ноября 1939 г. Сераковяк был обязан, как остальные евреи, носить желтую нарукавную повязку; в начале декабря ее заменили на желтые 10-сантиметровые Звезды Давида, которые полагалось носить на груди справа и на спине тоже справа. С началом зимних холодов школа была закрыта, а учебники раздали ученикам: «Мне досталась немецкая история евреев, несколько экземпляров немецких поэтов, несколько текстов на латыни, две книги на английском языке». Давид Сераковяк неоднократно видел своими глазами, как немцы избивали на улицах евреев. Ситуация ухудшалась практически ежедневно[92].

К осени следующего года отвратительные акты насилия в отношении евреев происходили на улицах многих городов Польши, включая и Щебжешин. 9 сентября 1940 г. Клюковский записал:

В тот день я из окна наблюдал совершенной жуткий случай. Напротив здания больницы стояли полусгоревшие дома, где прежде жили евреи. Старик еврей и несколько еврейских женщин стояли рядом с ними, когда мимо проходили трое немецких солдат. Внезапно один из солдат схватил старика и втолкнул его в подвал. Женщины запричитали. Стали подходить и другие евреи, но солдаты хладнокровно удалились. Меня этот эпизод поразил, а несколько минут спустя этого старика привели ко мне для оказания помощи. Оказывается, он забыл снять шляпу, когда немцы проходили мимо. А согласно немецким предписаниям все евреи были обязаны проявлять к немцам уважение, мужчины должны были снимать шляпы всякий раз при появлении немецких военных.

Описанный Клюковским инцидент — отнюдь не просто пример произвола власть предержащих в отношении угнетаемого меньшинства, а конечный итог длительного процесса выработки соответствующей политики Берлина, проводимой на местах специально созданными структурами, которым в ближайшие годы предстояло играть все более важную роль[93].

II

Нацистский план относительно Польши первоначально предусмотрел три пояса расселения — немецкий, польский и еврейский — в трех направлениях: западном, центральном и восточном. Его выполнение ни в коем случае не было исключительной прерогативой СС: уже 13 сентября 1939 г. генерал-квартирмейстер ОКХ приказал группе армий «Юг» депортировать всех евреев в восточную часть Верхней Силезии, т.е. в область, недавно оккупированную Красной Армией. Но вскоре процесс приобрел более централизованную форму. На следующий день Гейдрих отметил, что Гиммлер готов предоставить только Гитлеру решать все вопросы, связанные с «еврейским вопросом в Польше», мол, «...только фюрер вправе решать». К 21 сентября 1939 г. Гитлер одобрил план высылки, который намечалось осуществить в течение следующих двенадцати месяцев. Евреев, в особенности занятых в сельском хозяйстве, необходимо было немедленно собрать в одном месте. Всех евреев — а их было около полумиллиона — надлежало перебросить на присоединенные к рейху территории; туда же намечалось депортировать и 30 000 цыган и евреев из Праги, Вены, а также из других частей рейха и протектората Богемии и Моравии. По словам Гейдриха, это был шаг в направлении «конечной цели», хранившейся в тайне, а именно, удаление евреев из Германии и занятых восточных областей в особо выделенный регион компактного проживания.

Ответственным за проведение этой акции был назначен глава Центрального управления СС по вопросам еврейской эмиграции (Zentralstelle für jüdische Auswanderung) в Праге Адольф Эйхман, который весьма энергично принялся за работу, заручившись поддержкой соответствующих региональных чиновников, отвечавших за план высылки. Центром транзита было выбрано местечко Низко на реке Сан. Целый состав с более чем 900 евреями покинул Остраву (протекторат Богемия и Моравия) 18 октября 1939 г., за которым два дня спустя последовал еще один с 912 евреями из Вены. Однако в Низко ничего подготовлено не было. Меньшую часть пригнанных сюда евреев оставили на постройку бараков, остальных эсэсовцы прогнали несколько километров, а потом, наведя на них оружие, заорали: «Убирайтесь к своим красным братьям!» Дело в том, что достигнутое Гиммлером с Советским Союзом 28 сентября 1939 г. соглашение о передаче этнических немцев на присоединенные к рейху территории положило конец упомянутой акции, в т.ч. еще и потому, что транспорт и персонал предназначались для работы с контингентом немецких иммигрантов с Востока. В любом случае, как указал Гитлер, создание крупного заселенного евреями поселения в области Низко подорвало бы будущую функцию региона как плацдарма для германского вторжения в Советский Союз. Грандиозный план Эйхмана окончился ничем. Изгнанные из родных мест евреи остались, поддержанные еврейской общиной Люблина, и проживали в убогих времянках до апреля 1940 г., когда СС приказали им убраться и своим ходом следовать по домам. Что удалось лишь 300 из них[94].

Как бы то ни было, план не сочли провальным. Он доказал возможность депортации огромного числа евреев из рейха и Протектората на восток и при этом маскировки творимых зверств разного рода эвфемизмами, такими как «переселение» в самоуправляющиеся «колонии» или «резервации». Эйхмана повысили, отныне он возглавил реферат IV D4 в РСХА, отвечавший за «эвакуации» и «переселения». То, что он не справился с поставленной задачей — не сумел обеспечить адекватные условия для запланированной в Низко резервации, — отнюдь не было проявлением организационной некомпетентности: все так и задумывалось. По существу, планировалось собрать здесь всех евреев из Германии и занятых немцами стран Центральной Европы и бросить на произвол судьбы. Как выразился Ганс Франк: «Чем больше их подохнет, тем лучше; уничтожение евреев — победа нашего Рейха. Евреи должны чувствовать, что пришел наш черед». В отчете о посещении руководящих сотрудников «генерал-губернаторства» деревни Цыкув 20 ноября 1939 г. говорилось: «По мнению окружного губернатора Шмидта, эта заболоченная территория может служить резервом для евреев. Подобная мера послужит сокращению числа евреев примерно на 10%». В конце концов, как высказался один из членов Германского института иностранных дел в Польше в декабре 1939 г., «уничтожение этих недочеловеков было бы в интересах всего мира». И, по его мнению, было бы куда лучше, если все было бы достигнуто «естественным» путем, т.е. от голода и болезней[95].

В течение следующих нескольких месяцев в РСХА обсуждались различные варианты плана переселения евреев Центральной Европы, и не только в РСХА, но и в германском МИДе и других властных структурах: все они, прямо или косвенно, предусматривали уничтожение большого числа евреев. В феврале-марте 1940 г. по распоряжению Гейдриха была выселена фактически вся еврейская обшина Штеттина, свыше 1000 человек. Люди гибли в пути массами, почти одна треть из них умерли от голода, холода и истощения в пути. За 1939—1940 гг. и первые четыре месяца 1941 г. в результате нескольких нескоординирован-ных акций было выслано свыше 63 000 евреев в «генерал-губернаторство», включая более 3000 эльзасских евреев, более чем 6000 евреев земли Баден-Вюртемберг и Саарланд и даже 280 человек из Люксембурга. Ни одна из этих акций не была частью широкомасштабного плана; большинство из них явилось[96] результатом инициатив на местах рьяных местных нацистов, среди которых отличился фюрер Вартеланда Артур Грейзер, которому не терпелось избавиться от евреев на вверенной ему территории. План использования Низко положили под сукно, масштабы переселения в Польшу из-за войны пришлось урезать. Но все же, вопреки всему, идея принудительного расселения евреев Центральной Европы в резервации где-нибудь на востоке продолжала обсуждаться. В качестве первого шага Гитлер предусматривал сосредоточение всех остающихся в рейхе евреев, включая и недавно присоединенные территории, в расположенных в крупных городах Польши гетто, что, и в этом он соглашался с Гиммлером и Гейдрихом, в значительной степени облегчит их будущее изгнание из Европы. Американский корреспондент Уильям Ширер в ноябре 1939 г. писал, что «цель нацистской политики — истребление польских евреев». Для чего, в таком случае, собирать их в гетто? Если выжить в них невозможно, то ответ напрашивается сам собой.

III

Вопрос о гетто уже обсуждался в Германии сразу же после погромов 9—10 ноября 1938 г.[97] Очень немногие считали, что гетто предназначены для долгосрочного существования, по поводу управления ими из Берлина не поступало никаких распоряжений. Гейдрих выступил с идеей об ограничении территории проживания евреев определенными районами крупных городов, но не предлагал, как именно осуществить это ограничение. Сознавая, что его администрация была никак не готова принять и управлять таким большим притоком беженцев, Ганс Франк попытался воспрепятствовать высылке евреев из Вартеланда в генерал-губернаторство, таким образом, Грейзер действовал на свой страх и риск, хотя и в рамках общих указаний. По его распоряжению все евреи Вартеланда должны были быть сосредоточены в «закрытом гетто», в северной части города Лодзь, малоразвитого региона, где уже проживало значительное число евреев. 10 декабря 1939 г. региональная администрация подготовила планы границ гетто, переселение оттуда неевреев, живших там, вопросы поставок продовольствия и всего необходимого, а также другие вопросы. 8 февраля 1940 г. приступили непосредственно к работам по сооружению границ гетто. Как писал в дневнике Давид Сераковяк, массовые аресты евреев в городе начались еще в декабре месяце. «Все уже собрали все необходимое и ждут ареста. Обстановка очень нервная». К моменту окончательной изоляции гетто от внешнего мира, т.е. к 30 апреля 1940 г., в них уже содержалось приблизительно 162 000 человек евреев — коренных жителей города. Всего же здесь проживало 220 тысяч евреев. Этих людей вынудили жить в крайне неблагоустроенном в бытовом отношении районе, кое-где даже отсутствовало водоснабжение и канализация. Не приходилось удивляться тому, что уже очень скоро эти люди вызывали отвращение нацистов из-за их внешнего вида. Трудно выглядеть опрятным, не имея возможности соблюсти элементарные гигиенические условия.

21 сентября 1939 г. Гейдрих издал общие указания о том, как должны управляться гетто. Во главе их должны быть поставлены советы еврейских старейшин, возглавляемые главным старейшиной. Их надлежало считать заложниками. Эта мера была предупредительной на случай возникновения беспорядков в гетто; для поддержания порядка предписывалось создание местной еврейской полиции. В ее обязанности входило и составление списков жителей, и распределение продовольствия, но прежде всего они должны были доносить до населения и обеспечивать исполнение всех распоряжений германских властей[98]. Главным старейшиной лодзинского гетто немцы назначили Хаима Румковского, предпринимателя, который после ряда банкротств оказался в должности управляющего сиротским приютом. Румковскому было в те дни уже за семьдесят, и выглядел он соответственно: седой, но еще сохранивший живость, человек предприимчивый; по словам современников, Румковский держался с достоинством, чуть ли с царственной осанкой. Румковский быстро взялся за дело, став, по сути, неограниченным диктатором гетто. Он выпустил особую валюту, имевшую хождение исключительно в пределах гетто, создал систему столовых, детских садов и социального обеспечения, заключил соглашение с немецкой администрацией на право организации производительного труда в гетто. Это предполагало ввоз сырья, обеспечение неквалифицированной рабочей силой из числа проживавших в гетто строительных работ за его границами, извлечение коммерческой прибыли с последующим ее использованием для закупки продуктов питания и других товаров повседневного спроса, иными словами, гетто должно было стать самоокупаемым предприятием и, таким образом, выжить. К октябрю 1940 г. Румковский в значительной степени преуспел в сотрудничестве с прагматически настроенным немцем — бургомистром Лодзи и ответственным за гетто, предпринимателем из Бремена, стремившимся уменьшить бремя расходов на содержание евреев из общественного кошелька. Этому бременцу удалось сломить сопротивление в рядах немецкой администрации, считавшей гетто средством сокращения еврейского населения через процесс физического истощения, и превратить лодзинское гетто в один из элементов военной экономики Германии[99]. Но власть вскружила голову Румковскому. Постоянно окруженный свитой телохранителей, он расхаживал по гетто, разбрасывая конфеты в толпы людей. Убедив немцев в своей незаменимости, он навлек на себя резкую критику и даже ненависть своих соплеменников, и все же все понимали, что без этого человека им не выжить.

В генерал-губернаторстве Ганс Франк, при всей своей брутальной риторике, вскоре вынужден был столкнуться с проблемой установления хотя бы относительного порядка, когда к нему стали тысячами прибывать лишенные крова поляки и евреи. Сумев все же надавить на Берлин и таким образом хоть в какой-то степени, но уменьшить приток переселенцев и изгнанных, он одновременно с этим приступил к созданию гетто для евреев, где бы те дожидались дальнейшей отправки на восток в резервации. Первое гетто в «генерал-губернаторстве» было создано в Радомско в декабре 1939 г., за ним последовало создание других, меньших по масштабам. Некоторые были совсем небольшими и просуществовали считаные месяцы; но самые крупные, такие как лодзинское гетто, были обречены на долгосрочную перспективу, став важными центрами экономической эксплуатации. В особенности это стало актуальным после известного заявления Франка в январе 1940 г. о том, что, дескать, хватит разграблять генерал-губернаторство, оно, мол, само обязано вносить свою лепту в экономику рейха. 19 мая 1940 г. Франк приказал всем евреям Варшавы сосредоточиться в одном месте: дескать, от евреев одна только грязь да зараза и еще разложение для немецкой нации через насаждение черного рынка, подстегивавшего инфляцию. Но летом строительные работы по возведению стен гетто были приостановлены, и Франк уже подумал, не решили ли наверху отправить евреев куда-нибудь подальше, к примеру, на Мадагаскар. Но в октябре месяце работы возобновились. К моменту полного отделения гетто, а это произошло 16 ноября 1940 г., большинство евреев в городе оказалось в гетто, но и за его стенами их оставалось еще довольно много. Операция по вселению в гетто осуществлялась с ужасающей жестокостью. Эммануэль Рингельблюм писал:

На углу улиц Хлодной и Желязной евреев, не успевших снять шляпы перед немцами, заставляли брать в руки камни и приседать с ними на вытянутых руках до полного изнеможения. Пожилых людей заставляли отжиматься по нескольку раз. Они [то есть немцы] разрывали на мелкие клочки бумагу, разбрасывали эти клочки по грязной мостовой и потом приказывали людям ее собирать, кто мешкал — тех избивали. В польских кварталах евреям приказывали ложиться на асфальт, а потом немцы бодро шагали по ним. На улице Лешно один немецкий солдат скомандовал еврею ничком упасть на мостовую и целовать ее. Насилие волнами накатывалось на город, как будто в ответ на кивок свыше.

По мнению одного представителя германских властей, при создании гетто «использовались уже существующие стены, а улицы, окна, двери и промежутки между зданиями замуровывались. Стены, добавил он, «составляли 3 метра в высоту плюс один метр колючей проволоки поверх их. Охрана гетто осуществляется моторизованными патрулями и конной полицией». По всему периметру гетто разместились 15 контрольно-пропускных пунктов, на которых польская и немецкая полиция контролировала проход населения в обоих направлениях»[100].

В стенах гетто управление осуществлялось по уже опробованному в Лодзи образцу — по главе варшавского гетто стоял Еврейский совет, возглавляемый старейшиной, 65-летним инженером Адамом Черняковым, он же возглавлял и местную еврейскую общину. Почти все время отдавая работе, Черняков прилагал максимум усилий для того, чтобы добиться хоть каких-то уступок от немецких оккупационных властей, постоянно обращая их внимание на невыносимые условия жизни в гетто. Черняков был крайне негативно настроен к надменному и насквозь коррумпированному старейшине лодзинского гетто Румковскому («самовлюбленный и недалекий человек. Опасный человек, потому что втирает очки властям, утверждая, что, мол, все в его вотчине прекрасно»)[101]. Такая линия поведения Чернякова дважды оборачивалась для него арестом СС — в первый раз 4 ноября 1940 г. и повторно в апреле 1941 г. Невзирая на издевательства и даже пытки, он не отказался от попыток защитить интересы жителей гетто. Хотя и успехи на этом поприще были довольно скромными. Многие из обещаний, данных ему после длительных переговоров, так и оставались невыполненными. «Все мои усилия», писал он 1 ноября 1941 г., «идут прахом. Почти никаких положительных результатов».

Создание варшавского гетто означало сосредоточить почти треть населения города на крохотном участке в 2,4% всей городской территории. Когда в течение первых трех месяцев 1941 г. сюда прибыло еще 66 000 евреев из близлежащих районов, на территории примерно в 400 гектаров проживало 445 000 человек. Согласно официальной немецкой оценке это означало 6—7 человек на комнату, т.е. в 2 с лишним раза превышало условия проживания в остальных районах Варшавы. Бывали случаи, когда в комнате площадью не больше чем 24 квадратных метра ютились до 25—30 человек. Топлива отчаянно не хватало, и лишь немногие квартиры отапливались в осенне-зимний период. Показатель смертности среди еврейского населения Варшавы подскочил с 1 на 1000 человек в 1939 г. до 10,7 — в 1941 г.; в Лодзи этот показатель был намного выше: 43,3 человека на тысячу в 1940 г. и 75,9 — в 1941 г. В особенности много умирало детей — к июню 1941 г. умерло 25% детей. Столь же ужасной была детская смертность повсюду, что вынуждало многих отдавать свое потомство в нееврейские семьи[102]. На улицах гетто катастрофически росло число осиротевших детей. «Это производило ужасающее, просто неописуемо чудовищное впечатление», — признавался Эммануил Рин-гельблюм. «...этот детский плач, вечные стенания ради того, чтобы получить корку хлеба. На углу Лешно и улицы Маркелицкой», писал он, «по ночам дети горько плачут от холода и голода. И хотя я слышу этот плач каждую ночь, я никак не могу привыкнуть, даже заснуть и то не могу. Иногда я даю им какие-то деньги, но и это не в состоянии успокоить мою совесть».

Показатели смертности достигли максимума весной 1941 г. со вспышкой эпидемии сыпного тифа в переполненном людьми, страшно завшивленном варшавском гетто. «Уже не обращаешь внимания на сложенные повсюду трупы», — с горечью признавался Эммануил Рингельблюм в мае 1941 г. «Трупы — просто скелеты, обтянутые кожей». Больницы и медпункты были переполнены — пациенты лежали по двое на койках. Осенью 1941 г. только в больницы ежедневно поступали до 900 сыпнотифозных больных, а в домах их оставались тысячи. Туберкулез также был повсеместным явлением, как и другие инфекционные заболевания, распространению которых способствовало загрязнение воды. Недоедание ослабляло иммунитет, и медицинские службы были бессильны справиться с эпидемией. Смерть стала неотъемлемой частью жизни в варшавском гетто. За весь период его существования там умерло приблизительно 140 000[103]. Однажды — это было в первых числах сентября 1941 г. — Зигмунт Клюков-ский ехал через еврейское гетто на трамвае. Увиденное поразило его. «Просто невозможно представить себе, как подобные вещи вообще происходят», — писал он. Однако они происходили, в гетто даже приезжали из Германии съемочные группы, чтобы потом пичкать «имперских немцев» сладенькими сказочками о том, как, дескать, «добрые немецкие солдаты ограждают евреев от жестокостей мира»[104].

Голод привел и к ухудшению общественных отношений, люди затевали драки из-за куска хлеба, подделывали продовольственные карточки, отбирали на улицах у прохожих пищу. В семьях из-за порций еды нередко вспыхивали ссоры, вновь прибывшие вынуждены были продавать все, что можно, лишь бы прокормиться. Маленькие дети ухитрялись пролезать через ограждение, рискуя погибнуть от пули охранника, чтобы в городе добыть пишу. Работавшим за пределами гетто часто удавалось пронести контрабандой пищу, в то время как организованные банды контрабандистов вели своего рода партизанскую войну с немецкими охранниками. Приблизительно 28 000 евреев всех возрастов посчастливилось миновать варшавское гетто, найдя убежище у поляков (неевреев), используя еще довоенные знакомства и связи. Иногда родители сами переправляли детей постарше через границы гетто ради их выживания. Те жили кое-как, скрываясь по чердакам и подвалам полуразрушенных домов, кое-кого немцы даже принимали за «арийцев» или поляков. В конце концов, их арестовывали и снова направляли в гетто, но к тому времени родители могли и умереть. В таких случаях их отправляли в приюты, больше напоминавшие тюрьмы или концлагеря. Часть поляков была не прочь за денежки и укрыть у себя еврея-двух, но были и такие, которые поступали так из чистого сострадания; находились и те, кто вознаграждения и лояльности ради выдавали евреев в руки немецкой полиции. Иногда поляки даже нанимали евреев на работы, тем более что среди них отыскивались квалифицированные работники. Иногда евреев нанимали даже больше, чем того требовали обстоятельства — просто, чтобы уберечь их от верной гибели, да и просто в пику ненавистным немцам. Большая часть из 11 000 евреев, переживших войну в польской столице, обязаны жизнью полякам. Поляков, помогавших евреям, было ничтожное меньшинство, но зато куда больше среди них было антисемитов, охотно участвовавших и в создании гетто, и в извлечении из него выгоды. Ни польская националистическая подпольная «Армия Крайова», ни Польское правительство в изгнании в Лондоне, ни, наконец, польская католическая церковь так и не заняли ясную и недвусмысленную позицию в отношении творимых немцами злодеяний в отношении польских евреев; более того, все три перечисленных института считали еврейское население Польши потенциальными сочувствующими «большевизму». В полуофициальном обращении польской церкви к Польскому правительству в изгнании летом 1941 г. говорилось: «Немцы доказали, что освобождение польского общества от еврейской чумы возможно»[105].

Польская полиция также внесла свою лепту в то, чтобы варшавское гетто было отделено от остальной части города в максимально возможной степени. Проходя мимо гетто в сентябре 1941 г., Вильм Хозенфельд отметил:

В стене гетто проложены водопропускные трубы, и еврейские дети, живущие снаружи гетто, протаскивают картофель через них. Я видел, как польский полицейский избил за это мальчика. Увидев эти худые ножонки, торчавшие из-под пальто, это искаженное болью и страхом личико, я почувствовал непередаваемую жалость к этому ребенку и чуть было не отдал мальчику яблоки, которые имел при себе.

Но подобное проявление сочувствия было чревато серьезными неприятностями для немецкого офицера. Даже безмолвное проявление сочувствия было среди немецких военных явлением чуть ли не беспрецедентным. Немецкие чиновники, военные, полиция и мужчины СС нередко без разбору избивали попадавшихся им в гетто евреев, причем безо всякой видимой причины. Однажды в феврале 1941 г. Хаим Каплан увидел из окна, как толпа людей в дикой панике несется по улице. Потом он увидел нациста с побагровевшей физиономией. Нацист с кнутом в руках целенаправленно выбирал себе жертву и наконец нашел ее в образе какого-то нищего. Подойдя к нему, немец стал охаживать несчастного кнутом, пинать ногами. Так продолжалось минут двадцать, пока озверевший садист не убедился, что человек был мертв. В дневнике Каплана появилась следующая запись:

Для меня сама мотивация этого, безусловно садистского, поступка была непонятна. Ведь совершивший это деяние не знал своей жертвы. Этот несчастный не оскорбил его, не толкнул, вообще никак и ни в чем перед ним не провинился. И тем не менее был забит до смерти. Как такое могло произойти? Как можно было так обойтись со своим ближним, таким же, как и ты сам, человеком из плоти и крови? Тем не менее все произошло на моих глазах[106].

Для многих немцев гетто предоставляло возможность дать волю насилию, причем безо всяких ограничений и не опасаясь возмездия ни со стороны жертвы, ни со стороны властей.

Были и такие немцы, которые регулярно появлялись в гетто в поисках очередной жертвы. Другие приходили из чистого любопытства — просто посмотреть, что это такое, поснимать этот ужас на пленку, иногда и в пропагандистских целях. Польское правительство в изгнании сообщало, что нацистская организация «Сила через радость» даже организовывала посещения гетто немецкими туристами, по-видимому, чтобы жители рейха могли воочию убедиться в своем «расовом превосходстве» над несчастными, оборванными и еле державшимися на ногах от голода и болезней евреями, согнанными в гетто. Оказавшись в еврейском гетто в Кутно, Мелита Машман была потрясена воистину летаргическим состоянием, в котором пребывали находившиеся за ограждением из колючей проволоки люди.

При виде голодных, истощенных детей у меня сжалось горло. Но я, стиснув зубы, пересилила себя. Я постепенно научилась отключать эмоции в подобных ситуациях. Да, это ужасно, сказала я себе, но мы вынуждены пойти на такие меры — только выселение всех евреев позволит Вартегау вновь стать немецким[107].

Мелита Машман видела, как несколько немецких железнодорожников подошли к ограждению и уставились на евреев, будто на диковинных животных в зоопарке. И наверняка воспринимали этих людей именно так — результат нацистской пропаганды, годами вдалбливавшей в их головы миф о «расовой неполноценности» евреев, славян и всех остальных. Кроме немцев, разумеется. 30 июня 1941 г. один немецкий унтер-офицер описал гетто так:

Мы проезжали через охваченный эпидемией еврейский квартал. Я не могу описать условия их проживания... Сотни людей выстроились в очередях перед бакалейными, табачными и винными лавками... Проезжая, мы увидели, как мужчина упал, очевидно, просто упал в обморок явно от недоедания. Нетрудно было понять, что здесь эти бедолаги сотнями в день умирали от голода. Некоторые из них были одеты в еще довоенную одежду, но большинстве просто в лохмотьях, что довершало ужас картины нищеты и запущенности. Дети и женщины бежали за нами с криками: «Хлеба! Хлеба!»[108]

Очень редко находились немецкие офицеры как, например, Вильм Хозенфельд, которые считали, что «условия в гетто ужасны», оказываясь там по служебным делам. Вильм Хозенфельд, приехав в гетто, в начале 1941 г., под впечатлением увиденного заявил: «Все это — обвинительный приговор всем нам»[109].

Невзирая на ужасающие условия гетто, его жителям все же удалось сохранить культурные, религиозные и социальные традиции, например, не работать согласно иудейскому обычаю по субботам, да и просто следовать элементарным требованиям гигиены. В Варшаве актеры и музыканты устраивали спектакли и концерты, а в Лодзи отвечавший за местное самоуправление Румковский уделял время и на организацию культурного досуга. В дневнике Адама Чернякова мы регулярно находим подробные записи о концертах камерной музыки. 6 июня 1942 г. он всерьез рассматривал возможность постановки оперы Хозе «Кармен» или «Сказок» Гофмана. Одним из самых великих замыслов в варшавском гетто была инициатива молодого историка Эммануила Рингель-блюма, собиравшего дневники, просто краткие записи, личные впечатления, рассказы самых разных людей самых разных политических убеждений с целью создания истории гетто для потомства. За годы войны он сумел даже написать серьезное исследование польско-еврейских отношений. И это в условиях гетто!

IV

В самой Германии условия проживания остающихся там евреев за первые два года войны неуклонно ухудшалось. В сентябре 1939 г. согласно официальной расовой классификации нацистов их число составляло 207 000 человек, главным образом людей средних лет или пожилых. Немецких евреев лишили всего принадлежавшего им имущества и, по сути, отделили от остальной части немецкого общества, вынудив их уповать лишь на собственные, еврейские организации. Многие из евреев помоложе, в особенности мужчины, остававшиеся в Германии, были отправлены в лагеря еще задолго до начала войны. Принудительный труд, нередко изнурительный и малоквалифицированный — рытье траншей, уборка снега — продолжался до 1940 г. Весной того года, однако, вследствие откладывания планов создания еврейской резервации в районе Люблина, серьезной нехватки трудовых ресурсов в военной промышленности Германии, политика изменилась. Теперь уже молодым евреям-мужчинам было запрещено эмигрировать из опасений, что, оказавшись за рубежом, они могут вступить в армии вражеских государств и участвовать в боевых действиях против Германии. Всем еврееям-мужчинам в возрасте от 15 до 55 лет и женщинам в возрасте от 15 до 50 лет было приказано пройти трудовую регистрацию. К октябрю 1940 г., уже 40 000 евреев находились на принудительных работах, причем число их в оборонной промышленности постоянно возрастало. Действительно, Геббельс в своем дневнике 22 марта 1941 г. отметил, что 30 000 евреев в Берлине работали на военных предприятиях («кто когда-либо мог отважиться вообразить себе нечто подобное?»). Еврейские чернорабочие обходились донельзя дешево и не требовали для себя ни особых договорных условий, ни найма переводчиков, как, например, польские или чешские рабочие[110].

Эмиграция, благодаря которой более половины всех евреев выехали из Германии с начала 1933 г., таким образом, отодвинулась на задний план в связи с острой нехваткой рабочей силы в рейхе — евреями уже не гнушались даже на военных заводах. Лишь примерно 15 000 человек евреев удалось получить убежище в нейтральных странах в течение 1940 г. Приблизительно 1000 человек добрались до Бразилии с помощью виз, организованных Ватиканом и финансированных частными лицами из США в 1939 г. И что самое удивительное, даже японский консул в Литве, Праге и Кёнигсберге в 1939—1941 гг., Киуне Сугихара, чьей святой обязанностью было присматривать за чисто военными событиями, по своей инициативе стал выдавать транзитные визы для Японии всем евреям, которые к нему обращались, даже при отсутствии разрешения на въезд в страну. Примерно из 10 000 евреев, получивших такого рода визы, возможно, половина сумела незаконным путем попасть с ними и в Канаду, и в США, и в другие государства[111]. Незаконная эмиграция в Палестину продолжалась, причем стимулируемая гестапо, однако британские власти этой подмандатной Соединенному Королевству территории стали чинить препятствия на пути евреев из опасений, что, в конце концов, терпение палестинцев исчерпается: так, в ноябре 1940 г. англичане запретили сойти на берег пассажирам прибывшего в палестинский порт через Дунай и Черное море корабля с еврейскими беженцами на борту; беженцев пересадили на другое судно, которое должно было доставить их в Румынию, и только после того, как судно налетело на мину и взорвалось, а 251 пассажир погиб, британские власти позволили остальным сойти на берег и обосновываться на палестинской территории. Международный порт Шанхая, в отличие от этого, не увлекался наложением иммиграционных ограничений и оставался открытым до декабря 1941 г., т.е. до начала войны на Тихом океане; к лету 1941 г. туда сумели добраться более 25 000 еврейских беженцев из самых разных стран Европы, включая и Германию, пробравшись в Азию через Венгрию или Скандинавию, а также по Транссибирской железной дороге, а потом уже морским путем[112].

Евреи, остававшиеся в Германии, были теперь всецело сосредоточены в Берлине. Несмотря на их чрезвычайно осложнившееся положение, они могли продолжать вести социальную и культурную жизнь, не в последнюю очередь из-за существования еврейской Лиги культуры, издававшей книги и периодические издания, организовавшей концерты и постановки спектаклей, лекций и кинопоказы. Естественно, только с одобрения стоявшего во главе этой организации нациста Ганса Хинкеля, «ограждавшего» «германское» культурное наследие от того, чтобы оно распространялось Лигой. В чрезвычайных условиях военного времени стало значительно труднее продолжать идти прежним путем, в особенности за пределами Берлина[113]. Интересы еврейского сообщества в рейхе представляла Ассоциация евреев рейха, которой режим поручил (по категорическому приказу Гитлера) вопросы благотворительности, организацию образования, в т.ч. профессионального, эмиграции и поиски рабочих мест для членов еврейского сообщества. В январе 1939 г. Лига культуры по распоряжению нацистов была эффективно включена в Ассоциацию, в основном ради обеспечения себе доступа к финансовым средствам для осуществления содействия эмиграции евреев. Был создан новый исполнительный комитет, состоявший из представителей Ассоциации и еврейских религиозных конгрегаций Берлина и Вены. Однако, несмотря на явную скудость фондов, качество предложений Лиги оставалось на высоте: ставились спектакли французских классиков, в частности Мольера и других, исполнялись симфонии Малера и Чайковского, в провинциальных городах для еврейских зрителей выступали и группы камерной музыки. Религиозная жизнь тех, кто принадлежал иудейскому вероисповеданию, также продолжалась, хотя после разрушения синагог Германии во время погромов 9—10 ноября 1938 г. это было сопряжено с известными трудностями.

В самом рейхе никаких гетто не было организовано, но в 1940—1941 гг. евреев стали изгонять из принадлежавших им квартир и домов и переселять в куда более стесненные условия — эхо того, что одновременно происходило в куда больших масштабах и куда бесчеловечнее на территории оккупированной Польши. Ссылаясь на закон от 30 апреля 1939 г., дававший муниципальным властям право выселять еврейских арендаторов при условии наличия альтернативной жилплощади, муниципалитеты приступили к сосредоточению еврейского населения в определенных местах, навязывая домовладельцам их в качестве новых квартиросъемщиков, что опять же оговаривалось в уже упомянутом законе. Во многих случаях «альтернативной жилплощадью» служили непригодные для проживания бараки и им подобные здания: в Мюнгерсдорфе под Кёльном 2000 евреев были помещены в бывшем форте по 20 человек на комнату. Всего с начала войны было создано приблизительно 38 таких «лагерей для проживания». Из-за начавшейся войны у евреев были конфискованы все принадлежавшие им радиоприемники, а в 1940 г. их лишили и телефонов. Их и без того жалкие доходы облагались все новыми и новыми налогами. Евреев лишали продовольственных и промтоварных карточек. Все новые и новые полицейские инструкции, указы и всякого рода подзаконные акты до предела осложняли их жизнь, которую все труднее и труднее было соотнести с соблюдением упомянутых предписаний. Сразу же после начала военных действий немецкие евреи были обязаны соблюдать комендантский час, кроме того, их серьезно ограничили во времени совершения покупок в магазинах. Им разрешалось делать покупки только в определенных магазинах, находившихся в собственности «арийцев», причем в строго определенное время (принадлежавших евреям магазинов больше в рейхе не осталось). Для евреев определялись и более низкие рационы пищи и нормы отпуска одежды, чем для неевреев, им, в частности, запрещалось приобретать изделия из шоколада. Гиммлер в октябре 1939 г. объявил, что любой еврей, нарушивший существующие предписания, отказавшийся выполнить те или иные указания или попытавшийся оказать сопротивление государству, подлежал аресту и отправке в концентрационный лагерь. Полномочия полиции и других властей по части издевательств и преследований евреев росли не по дням, а по часам: в прирейнском Крефельде, например, расследования гестапо, так или иначе связанные с евреями, составляли 20% от всех остальных, а с началом войны их число возросло уже до 35%. А весной 1941 г. Гиммлер объявил, что, дескать, еврей, заключенный в тюрьму или в концентрационный лагерь, останется там до окончания войны[114].

Уже в октябре 1940 г. Гитлер лично распорядился о высылке двух специфических групп немецких евреев, проживавших на юго-западе Германии в землях Баден-Вюртемберг, Саарской области и Рейнланд-Пфальц. За осуществление операции отвечало РСХА (Главное управление имперской безопасности). Евреи по детальным спискам были арестованы полицией, после чего их рассадили по автобусам. Им было разрешено взять с собой по одному 50-килограммовому чемодану на каждого, спальные принадлежности и провиант. Кроме того, они могли взять не более 100 рейхсмарок на человека; принадлежавшее им жилье, мебель, ценности конфисковывались в пользу рейха. Та же самая судьба постигла и еврейское население Эльзаса-Лотарингии 16 июля 1940 г. после оккупации области немцами и после капитуляции Франции. Саар, Рейнланд-Пфальц и Эльзас-Лотарингию предполагалось объединить в некий новый «образцовый» регион нацистской партии, где евреям места не было. Всех этих людей через французскую границу отправили до незанятой немцами зоны, но большинство их впоследствии оказалось на территории «генерал-губернаторства». Французские власти пообещали, что остальные будут вскоре высланы во французскую колонию Мадагаскар. А пока они были единственными евреями, высланными из Германии, если не считать еврейских жителей Шнейде-мюля и Штеттина, которых насильственно отправили в Люблин в феврале того же года, и евреев, изгнанных из Вены и «Протектората Богемии и Моравии» в Низко.

Наряду с остававшимися евреями в остальных частях Германии существовала и довольно многочисленная группа людей, определенных как «представители смешанной расы», что означало евреев наполовину и даже на четверть. Они также подвергались преследованиям со стороны нацистов в течение предыдущих 6 лет, но не все из них. Этим людям запрещалось работать в бюджетных госучреждениях, включая школы, быть представленными в местных органах власти, но они имели право, по крайней мере, до 1941 г. служить в армии; если они были полуевреями, им не позволялось жениться на нееврее, а если они исповедовали иудаизм, то считались полностью евреями. С другой стороны, еврей, женатый на нееврейке, мог, таким образом, избежать антисемитской дискриминации в случае, если у этой супружеской пары имелись дети, которых не воспитывали в иудейском духе; если же пара оказывалась бездетной, то и она до определенной степени не подвергалась всякого рода дискриминационным ограничениям, если только они не исповедовали иудаизм. Одним из примеров таких супружеских пар может служить Виктор Клемперер, профессор французской литературы на пенсии и его нееврейка-жена, Ева, бывшая пианистка. Биография этих людей дошла до нас благодаря пространным дневникам Клемперера. Клемперер потерял работу даже не потому, что был евреем, а по причине сокращения должности. Его просто отправили на пенсию. В 1939 г. ему больше не разрешали пользоваться библиотеками в родном Дрездене, да и вообще лишили права посещения почти всех общественных мест в городе. Кроме того, Клемперера обязали всегда иметь при себе еврейское удостоверение личности с именем «Израиль», которое решено было добавить к его имени. Единственное, что ему оставалось, — писать дневник воспоминаний да ухаживать за садом при небольшом домике в дрезденском пригороде Дёльцшен. Кроме того, Клемперер посвятил себя составлению сборника лингвистических выражений эпохи нацизма, который он назвал по латыни «Lingua Tertii Imperii» или «Язык Третьего рейха». Свои рукописи и дневники он постоянно передавал своей знакомой, нееврейке Анне-мари Кёлер, главному врачу клиники в Пирне под Дрезденом[115].

Война поначалу никак не отразилась на образе жизни Клемперера. Правда, один раз к нему в дом с обыском явилось гестапо, искали радио и запрещенную литературу, но офицеры вели себя достаточно корректно; главной обузой для него стало непомерное бремя поборов — особых налогов, которыми правительство обложило его как еврея. 9 декабря 1939 г., однако, ему сообщили, что ему и его жене надлежит сдать в аренду их дом местному зеленщику, который мог бы открыть в нем магазин, а самим перебраться в двухкомнатную квартиру в городском доме, специально отведенном для евреев. В соответствии с договором о найме, вступавшем в силу 26 мая 1940 г., Клемперерам не разрешалось даже приближаться к их бывшему дому, а зеленщик наделялся преимущественным правом продажи, причем установленная договором стоимость дома была смехотворно низкой — всего 16 600 рейхсмарок. Уже очень скоро новый владелец стал искать предлог для продажи дома. Тем временем в том самом «отведенном специально для евреев доме» на Каспар-Давид-Фридрих-штрассе, 15 Б, представлявшем собой отдельную виллу, битком набитую людьми схожей участи, Клемперера раздражало постоянное присутствие посторонних людей и отсутствие книг, большинство из которых он вынужден был сдать на хранение. В конце концов, нервы у него не выдержали, и он ввязался в ужасную ссору с другим жителем дома. Тот обвинял его в том, что, дескать, Клемперер расходует слишком много воды.

Клемпереры старались как можно меньше бывать в их новом жилище, почти все время посвящая продолжительным прогулкам, хотя хождение за покупками превратилось в самую настоящую пытку (приходилось постоянно предъявлять карточку с буквой «J»). Поставки от нееврейских фирм прекратились, поэтому теперь приходилось буквально за всем, включая молоко, бегать по магазинам. Жизнь Клемпереров продолжалась таким образом почти весь год, пока в июне 1941 г. не произошло несчастье. Будучи человеком педантичным, внимательным (именно эти свойства характера Клемперера и делают его дневники настолько ценными), Клемперер и выжил благодаря своей аккуратности при соблюдении всех правил и инструкций, применяемых к евреям в Третьем рейхе. «В течение 17 месяцев войны, — отмечает он, — мы всегда соблюдали правила затемнения». Но однажды вечером в феврале, вернувшись с прогулки после наступления темноты, он вдруг сообразил, что забыл опустить светомаскировочные шторы; разумеется, соседи тут же донесли об этом в полицию, и Клемперера приговорили к 8-дневному тюремному заключению. Он никогда не слышал ни о чем подобном — чтобы за столь незначительный проступок карали тюрьмой! «Исключение, конечно же, сделали для меня и моего еврейского аусвай-са». Он подал апелляцию, но 23 июня 1940 г. она была отклонена, и он был препровожден в камеру под номером 89 с откидной койкой, раковиной для умывания и туалетом, пользоваться которым позволялось лишь дважды в день. Время тянулось невыносимо медленно, и пожилому профессору истории уже стало казаться, что живым отсюда ему не выйти[116].

V

Евреи и поляки были не единственными объектами применения радикальной расовой политики нацистов в течение первых двух лет войны. Приблизительно 26 000 немецких цыган также были включены в разработанные нацистами планы расового передела Центральной и Восточной Европы в ходе вторжения в Польшу. К сентябрю 1939 г. Гиммлер, под впечатлением «доводов» нацистского криминолога Роберта Риттера, утверждавшего, что-де цыгане смешанной расы представляют собой особую угрозу обществу, дал соответствующие указания всем региональным учреждениям криминальной полиции о создании особого структурного подразделения, которое занималось бы исключительно «цыганским вопросом». Гиммлером был издан и указ, запрещающий цыганам вступать в брак с «арийцами». Кроме того, около 2000 цыган были помещены в специальные лагеря[117]. С началом войны Гейдрих запретил цыганам кочевой образ жизни вблизи западных границ Германии. Но даже еще раньше часть местных властей указанных приграничных регионов по своей инициативе выслала цыган из районов их традиционного поселения, руководствуясь столь широко распространенным в военное время опасением шпионажа в пользу врага со стороны цыган. Цыгане, которые были призваны в армию, также теперь демоби-лизовывались по аналогичным причинам[118]. В ноябре 1939 г. цыганкам было официально запрещено гадание на том основании, что они якобы распространяли ложные предсказания о конце войны (дата ее окончания по вполне объяснимым причинам интересовала большинство немцев рейха). Впоследствии часть прорицательниц оказалась в женском концентрационном лагере Ра-венсбрюк. Уже в декабре 1938 г. Гиммлер упоминал об «окончательном решении цыганского вопроса», и в этой связи Гейдрих 21 сентября 1939 г. проинформировал своих подчиненных высшего ранга о том, что и цыгане, как и евреи, подлежат высылке из Германии в восточную часть Польши. В Германии цыганам было приказано оставаться на месте с тем, чтобы в случае поступления соответствующих распоряжений их можно было без труда отправить в концентрационные лагеря. Впрочем, впоследствии им все же разрешили передвигаться с места на место, хоть и в весьма ограниченных масштабах, но это было просто незначительной уступкой со стороны властей.

Тем временем в январе 1940 г. Гиммлер приступил к детальному планированию изгнания цыган, которых предполагалось отправить в сборные лагеря. В мае 1940 г. приблизительно 2500 цыган посадили в поезда и перебросили в генерал-губернаторство. Отправка осуществлялась из в общей сложности 7 сборных пунктов в Рейнланд-Пфальце, Гамбурге, Бремене и Ганновере. Им было позволено взять с собой ограниченное количество багажа, им выдали провиант на время пути следования, гарантировали медицинское обслуживание, однако находившееся в их собственности имущество объявлялось конфискованным в пользу рейха. По прибытии в генерал-губернаторство они были распределены по городам, деревням и рабочим лагерям; один из поездов просто остановили в чистом поле, где охранники приказали цыганам выйти, бросив их, таким образом, на произвол судьбы. Много цыган погибло от недоедания и болезней, в особенности в нечеловеческих условиях лагерей, а часть их стала жертвой резни под Радомом. Однако в большинстве случаев им позволяли перемещаться свободно, и многие цыгане поэтому имели возможность трудоустройства. Нередко они, воспользовавшись свободой, пытались возвратиться в Германию, но, оказавшись там, подвергались арестам, хотя в Польшу их уже не возвращали. Но запланированные высылки цыган по примеру евреев, однако, были вскоре прекращены; Франк возразил против дальнейших массовых депортаций цыганского населения в «генерал-губернаторство», и якобы продиктованное военной необходимостью удаление их из западных регионов рейха уже не было актуально после завоевания Франции. И цыгане, которые оставались в Германии, так и остались там. Те, кто оказался пригоден к работе, были включены в схему принудительного труда[119].

Как немецкие евреи, немецкие цыгане с началом войны были подвергнуты гонениям. Им недвусмысленно дали понять, что не следует связывать долгосрочное будущее с пребыванием в Германии, и когда, в конце концов, приступили к их массовой депортации, тут уж нацисты не брезговали ничем — ни насилием, ни жестокостью, ни даже убийствами. Столкновение противоречивых интересов в Польше, плюс быстро менявшаяся военная обстановка на время остановили изгнания, отсрочили их. И все же Гитлер не отказывался от намерения избавить рейх от всех евреев и всех цыган — это было лишь вопросом времени.

«Недостойные жизни»

I

22 сентября 1939 г. в оккупированной Польше одно из полувоенных подразделений СС, действовавшее в составе полицейских сил, численностью около 600 человек, находившееся под командованием жителя Данцига местного фюрера СС Курта Эй-мана, погрузило группу душевнобольных из психиатрической лечебницы в Конрадштейне (Коцборово) на грузовик и отвезло их в близлежащий лес, место расстрелов, где уже были казнены несколько тысяч поляков. Эсэсовцы выстроили больных в шеренгу на краю траншеи, а офицеры гестапо из «старого рейха» выстрелами в затылок методично расправились с ними. Люди падали в траншею, а когда все было закончено, служащие подразделения Курта Эймана кое-как забросали тела землей. За последующие несколько недель в этом месте не раз останавливались грузовики, доставлявшие душевнобольных, которым была уготована та же участь. Всего в этом лесу нашли смерть приблизительно 2000 человек психически больных. Родственникам было сказано, что их, дескать, перевели в другие психиатрические лечебницы. В Конрадштейн доставлялись и физически, и психически неполноценные дети-инвалиды, забранные из лечебниц в Зильберхаммере (Сребжиске), Мёве (Гниеве) и Ризенбур-ге (Пробутах); они также были физически уничтожены. Подобные акции происходили и в других местах. В Шветце (Свиецах) и Конитце (Хойницах) подразделения немецкой полиции и «группы самообороны» из фольксдойче проводили расстрельные акции. В ноябре 1939 г. душевнобольные из Штральзунда, Треп-това-на-Реге, Лауэнбурга и Экермюнде доставлялись в Нойштадт в Западной Пруссии (Вейгерово), где и были расстреляны[120].

В Вартеланде гаулейтер Грейзер освободил помещения трех психиатрических больниц от пациентов, после чего отобранные из их числа поляки и евреи были расстреляны. Казни исполнялись служащими эйнзатцкоманды СС VI. Но особая участь постигла пациентов больницы в Трескау (Овиньска). Их доставили в Познань и заперли в одном из помещений форта, где размещалось гестапо. После этого их отравили угарным газом из баллонов. Это был первый случай в истории, когда газовую камеру использовали как средство массовых убийств. В форте имели место и другие убийства. В декабре 1939 г. форт почтил своим присутствием сам рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер, пожелавший лично наблюдать за зверствами. В начале 1940 г. кампания убийств завершилась отправкой в Вартеланд еще одной группы душевнобольных, где их умертвили в особых газовых камерах, установленных прямо на кузовах грузовиков. К времени этой бесчеловечной акции, т.е. к январю 1940 г., всего было казнено около 7700 душевнобольных, инвалидов; к ним решили добавить еще и вывезенных из Гдингена (Гдыни), Бромберга (Быдгоща) проституток и цыган из Пройсиш-Штаргарда (Старограда)[121]. Сложно было удержать подобные акции в секрете. Доктор Клю-ковский услышал о них в феврале 1940 г. «Трудно поверить в подобные ужасы», — писал он.

Массовые убийства продолжались и в ходе последующих месяцев. В мае-июне 1940 г. из психиатрической лечебницы в Золь-дау были изъяты 1558 больных-немцев и 300 больных-поляков. Все эти люди были зверски умерщвлены в газвагенах служащими спецподразделения под командованием Герберта Ланге. В ходе упомянутой акции было убито еще несколько сотен бывших пациентов психиатрических клиник, расположенных на соседних территориях. Служащие из подразделения Ланге получали своего рода поощрительный бонус в размере 10 рейхсмарок за каждого убитого душевнобольного. Физическое уничтожение душевнобольных коснулось и обитателей лодзинского гетто, где немцы — члены медицинской комиссии в марте 1940 г. отобрали 40 человек, которые впоследствии были умерщвлены. Второй визит пресловутой «медицинской комиссии» состоялся 29 июля 1941 г., после чего физическому уничтожению подверглась еще одна группа больных. Условия в гетто к тому времени были настолько ужасающими, что некоторые еврейские семьи умоляли забрать в психиатрические лечебницы их невменяемых родственников, зная наперед, какова будет их участь. В общей сложности в ходе акций спецподразделений Эймана и Ланге было уничтожено свыше 12 000 душевнобольных[122]. И даже если принимать во внимание тот факт, что описанные массовые убийства происходили в условиях войны, когда от рук палачей из эйн-затцкоманд, «сил самообороны» фольксдойче, да и солдат регулярных частей вермахта пали десятки тысяч евреев и поляков, они, тем не менее, выпадают из общего контекста. В Познани причиной тому могла быть нехватка казарм для размещения подразделений СС, в других случаях — стремление избавиться от душевнобольных объяснялось все той же нехваткой жилья для размещения вновь прибывших немецких переселенцев из стран Балтии. Но в большинстве случаев подобные, продиктованные чисто практическими соображениями разъяснения — лишь формальный предлог, ибо на деле здесь играла роль идеология[123] — душевнобольные, инвалиды считались в рейхе «социальным балластом», людьми, «недостойными жизни». Именно поэтому от них и предпочитали избавиться. И как можно быстрее.

II

Поскольку посещение Гиммлером пресловутого форта в Познани предполагало, что нацистские фюреры в Берлине прекрасно понимали, что там происходило, более того, они даже снабдили имевшие место зверства соответствующей идеологической матрицей. Еще с середины 20-х гг. под влиянием работ радикальных представителей евгеники, Гитлер пришел к выводу, что ради расового здоровья Германии и эффективности ее вооруженных сил необходимо устранить «недочеловеков» из наследственной цепочки. «В Германии ежегодно появляется на свет миллион детей, — заявил он в 1929 г. на партийном съезде в Нюрнберге, — и если мы отберем из них 70—80 тысяч самых слабых, это будет лишь содействовать силе и здоровью нации»[124]. 14 июля 1933 г. нацистский режим ввел принудительную стерилизацию для немцев, объявленных «наследственно слабоумными» — весьма размытый критерий, приложимый к огромному количеству случаев поведенческих отклонений. Приблизительно 360 000 человек были стерилизованы к началу войны. В 1935 г. в качестве дополнительной меры были легализованы и аборты в евгенических целях. Но еще задолго до этого Гитлер измыслил куда более радикальные планы. Согласно Гансу Генриху Ламмерсу фюрер нацистского рейха рассматривал вопрос о введении поправок о принудительном умерщвлении Психически больных в закон от 14 июля 1933 г. «О предотвращении дурной наследственности», но они так и не были приняты ввиду явной спорности. Однако в 1935 г., как вспоминал личный врач Гитлера доктор Карл Брандт, Гитлер объявил Герхарду Вагнеру, имперскому руководителю Национал-социалистического союза врачей, что он готов пойти на подобные меры в условиях военного времени, «когда мир настолько поглощен боевыми действиями, что ценность отдельной человеческой жизни сводится на нет». С 1936 г. врачи из СС в возрастающем числе стали назначаться на посты главных врачей психиатрических учреждений; одновременно с этим оказывалось давление и на лечебницы, действовавшие в рамках церкви, с тем чтобы передать их в ведение светские структур здравоохранения. В конце 1936 — начале 1937 г. в рамках канцелярии фюрера был создан секретный Имперский комитет по наследственным вопросам, первоначально в целях составления законодательства для Имперского комитета наследственного здоровья. Параллельно в периодическом издании СС «Дас Шварце Кор» велась разнузданная пропаганда умерщвления всех «недостойных жизни»; есть сведения о том, что ряд региональных лидеров на местах начали подготовку к физическому устранению «определенных законом» пациентов. Все это предполагает, что именно тогда и начались вполне серьезные приготовления к устранению инвалидов. Оставалось только развязать войну, и упомянутые мероприятия тут же перевели бы в практическую плоскость[125].

Подобная перспектива, в конце концов, стала реальностью летом 1939 г. Уже в мае того же года, поскольку приготовления к войне с Польшей шли полным ходом, Гитлер проработал административные меры для физического устранения психически больных детей под эгидой Имперского комитета наследственного здоровья, переименованный ради уточнения функций в Имперский комитет научной регистрации серьезных наследственных и врожденных отклонений. А прецедент, или же оправдание, был найден в посланном лично Гитлеру ходатайстве одного отца мальчика, родившегося в феврале 1939 г. Мальчик этот был инвалидом от рождения: у него не было ноги и части руки, кроме того, он страдал судорогами. Отец хотел, чтобы младенца умертвили, однако главный врач лейпцигской больницы, к которому сначала обратился отец ребенка, отказался пойти на эту меру из опасений оказаться на скамье подсудимых за убийство. Гитлер распорядился, чтобы Брандт лично отправился в Лейпциг и умертвил ребенка сразу же после подтверждения диагноза и проведения соответствующей консультации на месте с коллегами-врачами. Вскоре после этого Брандт сообщил Гитлеру, что сумел убедить лейпцигских врачей умертвить младенца. Ребенок был умерщвлен 25 июля 1939 г. Отныне Гитлер мог официально обратиться к Брандту начать активную подготовку к проведению широкомасштабной программы умерщвления детей-инвалидов как физически неполноценных, так и психически больных. Личный врач Гитлера Теодор Морель, также участвовавший в планировании программы, выступил с предложением о том, что родители умерщвленных детей предпочли бы, если о причине смерти их детей официально сообщили бы как о естественной. На заключительной фазе планирования глава Личной канцелярии фюрера НСДАП Филипп Боулер, 39-летний нацист со стажем, годами создававший свою структуру и постепенно расширявший ее влияние, под впечатлением тысяч ходатайств, адресованных Гитлеру, внезапно осознавший, что это и есть его участок работы, пригласил 15—20 врачей (часть из которых были главными врачами психиатрических учреждений) на встречу для обсуждения запланированной программы умерщвления. И хотя пресловутая программа должна была начинаться с детей, Гитлер, Борман, Ламмерс и Леонардо Конти, назначенный имперским руководителем здравоохранения, так сказать «фюрером здоровья рейха», после того как 25 марта 1939 г. почил в бозе его предшественник Герхард Вагнер, решили, что Конти справится и с аналогичной задачей в отношении взрослых. Теперь, когда было принято официальное решение об умерщвлении психически больных и инвалидов, декрет, датированный 31 августа 1939 г., завершил процесс подготовки программы всеобщей стерилизации упомянутых выше категорий лиц, за исключением особо оговоренных случаев[126].

Личная канцелярия, с точки зрения Гитлера, была идеальным местом для планирования и выполнения программы умерщвления. Она была неподотчетной ни Партийной канцелярии, никакому другому ведомству, что существенно облегчало сохранение в тайне программы эвтаназии. Морель представил Гитлеру докладную записку о возможности формальной легализации умерщвления инвалидов, и Гитлер официально одобрил идею. Согласно инструкциям из ведомства Боулера официальная комиссия министерства юстиции по реформе уголовного законодательства подготовила законопроект, исключавший уголовные санкции за убийство людей, страдающих неизлечимыми психическими болезнями и вследствие этого признаваемых недееспособными. Продолжительные дебаты в юридических, медицинских и евгенических структурах продолжались не один месяц, поскольку в проект вносились различные поправки и дополнения. По мнению Гитлера, все эти проволочки были излишне педантичными. Как все оставшиеся проекты комиссии, предложенное законодательство также в конечном итоге положили под сукно[127]. Боулер сумел уговорить Гитлера вновь передать ответственность за убийства от Конти в Личную канцелярию фюрера, и подписанный приказ в октябре 1939 г. наделял Боулера и Брандта полномочиями «назначать поименно врачей, определявших степень неизлечимости и серьезности заболевания в целях предания больных эвтаназии». И хотя упомянутый документ формально законной силы не имел, он неукоснительно соблюдался безо всяких обсуждений. Впрочем, даже устные высказывания Гитлера были в рейхе равноценны закону. В качестве дополнительной меры предосторожности с документом все же ознакомили имперского министра юстиции Гюртнера, дабы упредить любую возможную судебную ответственность. Однако об этом не знал практически никто, за исключением нескольких избранных персон, участвовавших в разработке программы. В целях разъяснения, что упомянутые меры служат исключительно настоятельной потребности очищения германской расы в связи с войной, Гитлер датировал документ 1 сентября 1939 г., иными словами, первым днем войны.[128]

К тому времени, когда Гитлер подписывал документ, умерщвление взрослых пациентов уже полным ходом шло в Польше, однако гаулейтеры Померании, Данцига, Западной и Восточной Пруссии, не зная о принятом в Берлине решении, не приступили бы к подобным шагам. В самой Германии программа первоначально распространялась лишь на детей. 18 августа 1939 г. секретный Имперский комитет по научной регистрации серьезных наследственных болезней при канцелярии Боулера распорядился об обязательной регистрации всех «новорожденных уродов»[129]. Сюда были включены новорожденные с признаками болезни Дауна, микроцефалы, дети с отсутствовавшими конечностями, с признаками деформации головы или позвоночного столба, страдающие церебральным параличом, и так далее, кроме того, под эту же категорию подпадали и дети с весьма расплывчатым диагнозом «идиотия». Докторам и акушеркам выплачивали по две рейхсмарки за каждый случай, о котором они сообщали своим руководителям, а те, в свою очередь, составляли соответствующие списки младенцев, которые отсылались в определенное почтовое отделение в Берлине, располагавшееся в двух шагах от ведомства Боулера. Обработка поступавшей информации была поручена трем врачам канцелярии. Регистрационные бланки помечались значком «а+», если ребенка предстояло умертвить, и пересылались в ближайшее медицинское учреждение, которое переводило ребенка в одну из педиатрических клиник. На первом этапе существовали 4 такие клиники, впоследствии их число увеличили до ЗО[130].

Этот целый процесс регистрации, транспортировки и умерщвления был первоначально направлен не только на новорожденных и детей, уже находившихся в больницах или соответствующих учреждениях, но и на тех, кто оставался дома с родителями. Родителям сообщали, что о детях будут хорошо заботиться, или обещали чуть ли не избавить от недуга в особой клинике. Учитывая, что упор делался на «дурную наследственность», большей частью речь шла о крайне неблагополучных семьях, с низким уровнем образования и уже заклейменных как «асоциалы с дурной наследственностью». Тем, кто пытался возразить против изъятия их из семьи, грозило лишение льгот. Впрочем, уже начиная с марта 1941 г. пособия на детей-инвалидов не выплачивались, а после сентября 1941 г. такие дети изымались из семей даже без согласия родителей. В некоторые лечебные учреждения родители просто не допускались. Мотивировалось это тем, что это, дескать, затрудняло бы процесс адаптации детей к новой среде. Надо сказать, что подобные визиты были делом хлопотным, поскольку многие из центров были расположены в отдаленных областях, куда было отнюдь не просто добраться общественным транспортом. По прибытии в эти центры детей помещали в специальные отделения и палаты, отделенные от остальных пациентов. Большинство этих центров умерщвления выполняли поставленную задачу, просто-напросто уморив детей голодом или же с помощью передозировок лекарственных средств[131].

Учитель, посетивший отделение подлежавших эвтаназии в Эгльфинг-Хааре осенью 1939 г., впоследствии под присягой заявил, что директор Герман Пфанмюллер, нацист со стажем и ярый защитник вынужденной эвтаназии, недвусмысленно заявил ему, что предпочел бы позволить детям умереть естественной смертью, а не убивать их инъекциями, ибо подобные акции вызвали бы нежелательные отклики в стане противника:

Говоря это [Пфанмюллер], вместе с медсестрой высвобождали больного ребенка из фиксатора. Показав ребенка, как мертвого подопытного кролика, он с видом знатока с циничной ухмылкой витийствовал: «Вот на этого, например, уйдет еще 2—3 дня». У меня до сих пор стоит перед глазами этот мясистый, ухмыляющийся господин с жалобно повизгивавшим скелетиком в жирной лапе и в окружении истощенных детей. Ко всему прочему, этот изувер обратил мое внимание на то, что, дескать, умерщвление происходит не внезапным лишением пищи, а постепенным сокращением рационов[132].

Программа эта продолжалась почти всю войну, в ходе ее было уничтожено 5000 детей. Постепенно верхний возрастной предел для умерщвления был поднят, сначала до 8, а позже — до 12 и наконец — до 16 лет. Но были случаи, когда убивали и больных постарше. Многие из этих детей и подростков страдали лишь замедленным развитием[133].

В программу эвтаназии было вовлечено большое количество сотрудников министерства здравоохранения и врачей, поэтому уже вскоре она стала достоянием гласности среди представителей медицинского мира. Немногие из них возражали. Но даже те, кто решался отказаться от непосредственного участия в умерщвлении, не выдвигали каких-либо серьезных критических замечаний к самому принципу. На протяжении многих лет, причем задолго до 1933 г., во врачебных кругах, в особенности среди врачей-психиатров, росла убежденность в том, что вполне законно идентифицировать часть инвалидов как «недостойных жизни» и посему исключить их из цепочки наследственности, с тем чтобы не поставить под удар осуществление программы оздоровления германской расы. Практически все врачи рейха были активно вовлечены в программу стерилизации, а уже от нее было совсем недалеко и до вынужденной эвтаназии. Их взгляды ясно и детально представлены в статье, опубликованной в 1942 г. в ведущем медицинском журнале Германии «Новый германский врач», в которой утверждалось, что задача медицинской профессии, особенно в условиях войны, когда лучшие сыновья Германии гибнут на поле битвы, «достичь соглашения в вопросе улучшения нации». «Детская смертность», утверждалось в статье, «это процесс отбора, и в большинстве случаев он не щадит людей неполноценных». И задача врачей — восстановить природное равновесие в его первоначальном виде. Без умерщвления неизлечимых больных невозможно ни выздоровление излечимых больных, ни оздоровление в общенациональном масштабе. Многие из врачей, посвятивших себя выполнению этой задачи, с гордостью говорили о своей работе в этом направлении даже в послевоенные годы, утверждая, что тем самым они способствовали прогрессу человечества[134].

III

Изданный задним числом в октябре 1939 г. указ Гитлера об эвтаназии обеспечивал «юридическую базу» решения, уже принятого в конце июля того же года и применимого не только в отношении детей, но и взрослых, находившихся на излечении в больницах и иных медицинских учреждениях. Планирование расширения программы узаконенных убийств началось перед войной. Программа под кодовым названием «Акция Т-4» (по первым буквам улицы Тиргартенштрассе и номеру дома, откуда осуществлялось руководство ею) была поручена высшему должностному лицу канцелярии Виктору Браку. Брак, родившийся в 1904 г., сын врача, получил агрономическое образование и управлял имением, примыкавшим к санаторию его отца. Он вступил в нацистскую партию и СС в 1929 г. и извлек выгоду из знакомства своего отца с Генрихом Гиммлером. В начале 1930-х гг. он часто исполнял обязанности водителя Гиммлера, позже был назначен адъютантом, а затем и начальником штаба у Боулера, после чего последовал за ним в Берлин. Брак был еще одним энтузиастом вынужденной эвтаназии, заявив после войны, что, дескать, это решение было продиктовано чисто гуманными соображениями. Но и даже это не могло убедить его в том, что поступки его были не чем иным, как, по сути, убийством, и он вынужден был прибегнуть к псевдониму «Йеннервейн», имея дело с программой умерщвления людей, как и его представитель, Вернер Бланкен-бург, сменивший Брака после его ухода на фронт в 1942 г., который решил замаскироваться псевдонимом «Бреннер».

Вскоре Брак создан целую бюрократическую инстанцию для осуществления «Акции Т-4», включая организации для регистрации, транспортировки, найма и учета кадров, а также финансирования. Он назначил ответственным за медицинскую сторону программы доктора Вернера Хейде[135]. Хейде, родившийся в 1902 г., сражался в рядах Добровольческих корпусов в Эстонии. Потом поступил на медицинский факультет университета, который закончил в 1926 г. Он обладал довольно влиятельными связями, и в 1933 г. именно Хейде Гиммлер поручил составить психологическую характеристику Теодора Эйке — будущего коменданта концентрационного лагеря Дахау, после серьезного конфликта последнего с гаулейтером Рейнланда-Пфальца Йозефом Бюркелем, намеревавшимся упрятать Эйке в сумасшедший дом. Положительное заключение Хейде удовлетворило Гиммлера, поддержкой которого он отныне заручился. После этого Хейде вступает в НСДАП (май 1933 г.). В 1936 г. он становится офицером СС. В 1930-е гг. Хейде выступал в роли квалифицированного эксперта в вопросах, касавшихся стерилизации, кроме того, составлял психологические характеристики заключенных концентрационного лагеря. Будучи в 1932 г. включен в штат университета в Вюрцбурге, он стал консультантом гестапо по вопросам в психиатрии, читал курс лекций по наследственным (или считавшимся наследственными) болезням, возглавлял местное отделение Расово-политического управления нацистской партии. В 1939 г. он стал штатным профессором университета. Это безусловный пример того, как представитель медицинской науки построил карьеру исключительно на идеологической, псевдонаучной основе.

Лучшего «специалиста» по осуществлению изуверской программы и подыскать было трудно[136].

Уже на основополагающей встрече с Боулером в конце июля 1933 г. Хейде, Брандт, Конти и другие, вовлеченные в планирование вынужденной эвтаназии взрослых, приступили к обсуждению самого совершенного метода умерщвления. Ввиду того, что Гитлер желал избавиться приблизительно от 70 000 пациентов, методы, используемые при умерщвлении детей, представлялись малоэффективными во временном отношении и небезопасными в аспекте общественного подозрения. Брандт проконсультировался с Гитлером по данному вопросу и впоследствии рассказывал, что когда нацистский фюрер спросил его, какой, на его взгляд, самый гуманный способ умертвить пациентов, Брандт предложил отравление угарным газом, т.е. метод, уже использованный многими врачами и знакомый по множеству сообщений в прессе о самоубийствах или несчастных случаях. Расследование подобных случаев входило в прерогативу полиции. Ведомство Боулера уполномочило Альберта Видмана (1912 года рождения), офицера СС и самого компетентного химика технического отдела криминальной полиции разработать наиболее эффективный способ массового умерщвления тех, кто, как он выразился, «утратил всякий человеческий облик». Было решено проводить убийства в герметически закрытой камере, и подобную камеру соорудили в одной из тюрем Бранденбурга. Строители из числа служащих СС соорудили камеру 3x5x3 метра с выложенными плиткой стенами, что придавало ей сходство с душевой и, соответственно, не внушало страха пациентам. По газопроводу в камеру подавался угарный газ. Кроме того, камера была снабжена герметической дверью, снабженной стеклянным оконцем[137].

Ко времени завершения сооружения камеры, это было примерно в декабре 1939 г., уже полным ходом шли отравления газом в Познани, которые контролировал персонально Гиммлер: вне всякого сомнения, метод этот был предложен Видеманом или же кем-нибудь из его коллег из местных служащих СС в Познани, кто имел, как минимум диплом инженера-химика. Один из подчиненных Гиммлера Кристиан Вирт, высшее должностное лицо в полиции Штутгарта, был одним из тех, кто присутствовал на первом отравлении газами в Бранденбурге, кроме того, там были и Боулер, и Брандт, и Конти, и Брак, да и многие другие чиновники и врачи из ведомства на берлинской Тиргартен-штрассе. Они по очереди наблюдали через окошко в двери процесс отравления угарным газом 8 пациентов, а Видман разъяснял им, как верно избрать дозу. Все были вполне удовлетворены. Еще несколько пациентов получили смертельные инъекции, введенные Брандтом и Конти, однако погибли не сразу, и их также пришлось отравить угарным газом. Таким образом, метод Видмана проявил себя куда более эффективным и, главное, быстрым. Газовая камера в Бранденбурге, работавшая на полную катушку, продолжала использоваться до сентября 1940 г., а позже была включена в систему газовых камер в медицинских учреждениях Графенэка (Вюртемберг), действовавшую с января по декабрь 1940 г., Хартхейма под Линцем, введенную в эксплуатация в мае 1940 г. и Хадамаре в Гессе, где приступили к умерщвлению в декабре 1940 г. вместо Графенэка. Учреждения эти представляли собой бывшие больницы, действовавшие в рамках «Т-4» исключительно для умерщвления людей. В некоторых больницах продолжали сооружать газовые камеры: так было в Зонненштей-не (Саксония) в июне 1940 г. и Бернбурге на Заале, начавшей функционировать в сентябре того же года, придя на замену газовой камере в Бранденбурге[138].

Каждый центр отвечал за умерщвление пациентов определенного региона. Местные психиатрические больницы и учреждения для инвалидов обязаны были представлять в ведомство «Т-4» подробнейшие сведения о находившихся на длительном излечении пациентах, шизофрениках, эпилептиках, страдавших неизлечимой формой сифилиса, сенильными расстройствами, страдавших энцефалитом, болезнью Хантингтона и «всеми видами слабоумия» (крайне расплывчатая категория, под которую можно было подвести практически кого угодно). И если уж говорить по совести, многие врачи в этих учреждениях не сознавали цель упомянутых мероприятий, хотя рано или поздно им суждено было ее узнать — иного выхода просто не было. Больные оценивались политически надежными младшими медицинскими экспертами, кандидатуры которых были одобрены местными структурами НСДАП — очень немногие из тех, кого рекомендовали в ведомство «Т-4» рискнули ответить отказом, — а уже затем представали перед комиссией высших должностных лиц. Ключевой критерий при отборе был не медицинским, а, скорее, экономическим — т.е. предстояло ответить на один вопрос: действительно ли пациент был способен к производительной работе или же нет? Именно этот вопрос играл определяющую роль в ходе будущих умерщвлений другого вида, и он оставался центральным при оценках сотрудниками «Т-4» во время посещения учреждений, не представивших регистрационные формы. Но за экономической оценкой в программе явно просматривался идеологический элемент: по мнению ведомства «Т-4», речь шла о людях, которых предстояло изъять из германской расы ради омоложения ее в будущем; поэтому умерщвление охватывало и эпилептиков, и глухонемых, и слепых. За исключением, разумеется, увешанных орденами участников войны. На практике, однако, все перечисленные критерии были в большой степени импровизацией, причем произвольной, ибо формы содержали мало реальных деталей. К тому же материалы обрабатывались в страшной спешке и в огромных объемах. Герман Пфанмюллер, например, оценил свыше 2000 пациентов в период с 12 ноября по 1 декабря 1940 г., т.е. в среднем 121 в день, исполняя при этом и обязанности главного врача больницы в Эгльфинг-Хааре. Другой эксперт, Йозеф Шрек заполнил 15 000 форм с апреля и до конца 1940 г., иногда вынося до 400 заключений в неделю, причем также не забывая о своих основных служебных обязанностях. Так что на решение о жизни или смерти пациента отводились считание секунды[139].

Регистрационные формы отмечались тремя младшими экспертами: красным значком «+» — смертный приговор, синим «—» — пациенту даровали жизнь или — в отдельных случаях — «?», что означало направление на дальнейшее рассмотрение. После этого формы отсылались к одному из трех старших врачей на утверждение или для внесения коррективов. Их решение было окончательным. После завершения обработки регистрационных форм и возвращения их в ведомство «Т-4» фамилии обреченных на умерщвление пациентов отсылались в транспортный отдел «Т-4», который информировал учреждения, где содержались больные для проведения необходимых подготовительных работ. Нередко списки были составлены настолько небрежно, что включали пациентов, оцененных экспертами как хороших рабочих, и приходилось второпях заменять их фамилии на другие — квота ведь должна быть соблюдена. Надлежало сообщать и о пациентах, не являвшихся гражданами рейха или принадлежавших к «не германской или не связанной с германской крови». В первую очередь это означало пациентов-евреев, подпадавших под особое распоряжение от 15 апреля 1940 г., а несколько тысяч пациентов-евреев были отравлены газом или позже отправлены в оккупированные районы Польши и в течение двух с половиной лет были умерщвлены там на том основании, что арийский персонал учреждений постоянно жаловался на них и не мог обеспечить надлежащий уход. Главные врачи психиатрических больниц, как, например, Герман Пфанмюллер 20 сентября 1940 г., выбрав удобный момент, с гордостью доложил, что их учреждение отныне «очищено от евреев» — все до единого они либо умерщвлены, либо отправлены куда следует[140].

Для всех категорий пациентов, отобранных для умерщвления, процедура была более или менее схожей. В назначенный день за ними прибывали большие серые автобусы, похожие на те, что служат для перевозки почты. Хотя врачи и служащие из «Т-4» не уставали повторять, что, дескать, эти пациенты психически больные, недееспособные и даже не способные понять, что с ними происходит, тем не менее никаких оправданий проводимым умерщвлениям быть не могло. Кое-кто из пациентов даже с радостью воспринимал предстоящую поездку — какое-никакое развлечение, — поверив персоналу, что, мол, их везут просто отдохнуть на природе. Но многие прекрасно понимали, что их отправляют на смерть. Врачи и медсестры отнюдь не всегда утруждали себя измышлением более-менее правдоподобных легенд, и вскоре по психиатрическим клиникам Германии поползли зловещие слухи. «Я снова живу в страхе, — писала женщина из лечебницы в Штеттине в письме, адресованном членам семьи, — потому что опять приехали эти машины... Машины были здесь и вчера, и восемь дней назад, забрали и увезли много людей, куда — неизвестно. Мы все очень расстроились и плакали». Медсестра сказала на прощанье «До скорого!» одному из пациентов в Рейхе-нау, а он повернулся к ней и выкрикнул, что, мол, к чему все это? — ведь мы прощаемся навсегда. Нередко персоналу приходилось вкалывать перевозбужденным пациентам большие дозы сильнодействующих средств, чтобы успокоить их, но некоторые начали отказываться от инъекций, боясь, что им введут яд[141].

Сразу же по прибытии на место назначения пациентов встречал персонал, их провожали в приемное отделение, где велели раздеться. У них проверяли личные данные, затем следовал весьма поверхностный медицинский осмотр, целью которого было просто выбрать наиболее вероятную причину «естественной» смерти, чтобы потом внести ее в соответствующую графу; те, у кого во рту имелись золотые зубы или пломбы, помечались крестом на спине или плече. Затем на теле проставляли идентификационный номер, больных фотографировали (чтобы продемонстрировать их физические и умственные недостатки) и затем, все еще в нагом виде, их провожали в газовую камеру, замаскированную под душевую. Тем пациентам, которые проявляли беспокойство, вводились транквилизаторы. Когда они оказывались в «душевой», двери помещения герметически закрывались, и представитель персонала открывал вентиль регулировки подачи газа. Смерть была отнюдь не мгновенной и мучительной. Один из представителей персонала, следивший через глазок за поведением обреченных на смерть в медицинском учреждении Хадамара рассказывал, что:

...видел, как приблизительно 40—50 человек медленно и ужасно погибали в давке душевой. Некоторые из них корчились на полу в судорогах, хватая ртом воздух. Было видно, что умирают они в муках, лица их искажала гримаса ужаса, так что нельзя говорить о гуманном убийстве, так как многие из погибших вполне отчетливо сознавали происходящее. Я наблюдал за этой процедурой минуты 2—3, больше не смог, просто не выдержал[142].

Обычно пациентов умерщвляли группами по 15—20 человек, хотя в некоторых случаях в камеры загоняли и больше. Приблизительно 5 минут спустя они теряли сознание, а через 20 минут наступала смерть. Персонал, выждав час или два, проветривал камеру с трупами. Врач констатировал смертельный исход, после входили санитары, прозванные «истопниками» (Бреннер), и переносили покойников в «мертвецкую». Здесь часть трупов расчленяли либо врачи-интерны в целях практики в патологоанатомии, либо специалисты, изымавшие отдельные органы, чтобы потом отправить их в научно-исследовательские институты для изучения. «Истопники» отбирали трупы, помеченные крестом, и вырывали золотые зубы, которые затем помешались в специальную тару и отсылались в ведомство «Т-4» в Берлине. Когда с этим было покончено, тогда грузили на металлические поддоны и транспортировали в крематорий, где «истопникам» нередко приходилось работать ночь напролет, превращая человеческие тела в пепел[143].

Членам семей и родственникам сообщали о переводе в центр умерщвления лишь постфактум. Еще одно письмо посылалось учреждениям, куда попадали больные, об их благополучном прибытии и предупреждавшее родственников о нецелесообразности их посещения до полной адаптации на новом месте. Нетрудно понять, что к моменту получения родственниками упомянутого письма, пациенты были уже умерщвлены. Некоторое время спустя семьи и родственников ставили в известность о смерти пациента, например, от сердечного приступа, пневмонии, туберкулеза или другой болезни, согласно списку, предоставленному ведомством «Т-4» с приложением соответствующих записей, сделанных по прибытии на новое место. Сознавая, что действуют в известной степени противозаконно, врачи использовали вымышленные имена, подписывая свидетельство о смерти, указывали неверную дату, чтобы у родственников сложилось впечатление, что смерть наступила дни или даже недели спустя после прибытия, а не час спустя после него. Семьям выдавали урну с прахом их несчастного родственника. На самом деле «истопники» просто засыпали перемешанный пепел в урны после сожжения в крематории очередной группы. Что же касалось одежды пострадавших, то родственникам сообщалось, что она выслана в национал-социалистический фонд «Зимняя помощь», хотя в действительности, если вещи были сносного качества, они чаще всего оседали в гардеробах персонала. Хитроумный механизм обмана включал карты, на которые члены персонала втыкали разноцветные булавки на место родного города жертвы. И если слишком много булавок появлялось в одном и том же месте, умерщвление приписывалось уже другому учреждению: центры умерщвления всеми средствами пытались замести следы преступлений. Максимум усилий прилагалось, чтобы держать весь процесс в секрете, вплоть до того, что персоналу запрещались всяческие контакты с местным населением, кроме того, с них брали присягу о неразглашении любой информации никому, кроме особо уполномоченных должностных лиц. «Всех болтунов», предупредил Кристиан Вирт группу вновь назначенных «истопников» в Хартхейме, «ожидает концентрационный лагерь или расстрел»[144].

Царившая внутри центров эвтаназии атмосфера, как правило, ничего общего с творимыми жестокостями не имела — сплошь карточки, бумаги, подсчеты, словом, голый расчет и канцелярщина. Те, кто непосредственно убивал, нередко находились в подпитии — начальство выделяло им в качестве пайка алкогольные напитки. Другие пробавлялись случайными половыми связями — в попытке заглушить ужас от постоянного присутствия смерти. В Хартхейме персонал решил устроить попойку по поводу «юбилея» — кремации десяти тысяч человек. Все собрались в крематории вокруг тела последней из отравленных газом жертвы, возложенной на поддон и заваленной цветами. Один из сотрудников оделся в подобие сутаны и отправил непродолжительный обряд, после чего всех стали обносить пивом. Всего в Хартхейме было умерщвлено не менее 20 000 человек, столько же в Зонненштейне, еще 20 000 в Бранденбурге и Вернбурге и еще 20 000 в Графенэке и Хадамаре, т.е. в общей сложности 80 000 человек[145].

IV

Несмотря на окружавшую акции эвтаназии тайну, упомянутая программа не могла долго оставаться незамеченной за стенами центров умерщвления ведомства «Т-4». Проживавшие вблизи Хадамара люди замечали непонятный дым, идущий из труб медицинского учреждения каждый раз, когда прибывал очередной транспорт. К тому же сотрудники, хоть и редко, но все же выходили в город за покупками или посидеть в пивной. Пиво развязывало языки, и люди не могли не говорить о работе. Жители других городов замечали прибывавшие автобусы, забиравшие психически больных; однажды в начале 1941 г. пациентов психиатрической лечебницы в Абсберге грузили в автобусы не у больничных ворот, а на одной из площадей города на виду у всех жителей, которые стали протестовать. Больные забеспокоились, стали оказывать сопротивление, их пришлось силой усаживать в автобусы[146]. Но главным источником всякого рода догадок и слухов были родственники тех, кого отправляли в центры эвтаназии. Часть их чуть ли не с радостью воспринимала возможность отделаться от докучливой родни или детей; Менее догадливые принимали за чистую монету присланные из соответствующих инстанций заверения. Но большинство родителей и родственников располагали своими источниками информации и знали тех, кто столкнулся с аналогичной проблемой, или же добились возможности посетить больных в медицинских учреждениях. Чутье подсказывало им, что здесь что-то не так, когда они узнавали о том, что их иждивенцы были переданы в какой-то там Хартхейм или Хадамар. Иногда они пытались забрать больных родственников или детей домой до отправки в центры эвтаназии. Одна мать, чей сын был переведен в центр умерщвления, написала главному врачу учреждения следующее: «Если мой сын уже мертв, в таком случае прошу передать мне его пепел, потому что в Мюнхене ходят всевозможные слухи, и я желаю ясности на этот счет». Другая женщина написала на полях присланного ей официального уведомления о переводе ее тетки в Графенэк: «Через несколько дней нам предстоит получить печальное известие о смерти нашей несчастной Иды... Я со страхом жду следующего письма... Мы даже не сможем сходить к ней на могилу, и неизвестно, пришлют ли нам ее пепел, или кого-нибудь другого». Вскоре официальные уведомления о смерти стали вызывать даже не страх, а гнев. Почему, писала сестра одного из умерщвленных больных главному врачу медицинского учреждения, откуда он был отправлен, его вообще решили перевести куда-то еще, если он был болен настолько серьезно, что вскорости после прибытия на новое место умер? Не могла же такая болезнь возникнуть в одночасье! «В конце концов, — не скрывая возмущения, писала женщина, — мы ведь имеем дело со слабым, больным, человеческим существом, нуждающимся в помощи, а не со скотом!!!»[147]

Некоторым судебным чиновникам стала бросаться в глаза необычная частота смертельных случаев среди обитателей психиатрических лечебных учреждений, и некоторые из них даже обращались в гестапо с запросами на проведение соответствующих расследований. Однако ни один не пошел так далеко, как Лотар Крессиг, судья из Бранденбурга, который специализировался по вопросам опеки и усыновления. Ветерану Первой мировой войны и члену лютеранской церкви Крессигу показалось подозрительным, когда душевнобольные, т.е. пациенты, лица, находившиеся под опекой суда и, соответственно, в пределах его компетенции, передавались каким-то непонятным учреждениям и вскорости после этого умирали. Крессиг написал письмо министру юстиции Портнеру, в котором призывал его разобраться с тем, что он охарактеризовал как противозаконную и аморальную программу массовых убийств. Ответ министра юстиции на письмо Крессига и на массу аналогичных писем от других судей и местных работников правоохранительных органов сводился к обещаниям вновь попытаться составить проект закона, который обелил бы убийц, однако вот только Гитлер решил наложить на него вето, дабы не давать союзным державам повода для лишних обвинений. В конце апреля 1941 г. министерство юстиции организовало брифинг для судей высшего ранга. Выступившие перед ними Брак и Хейде попытались успокоить их смятенные умы. А самого Крессига вызвали на ковер в министерство к одному высокопоставленному должностному лицу, а именно статс-секретарю Роланду Фрейслеру, который проинформировал судью из Брауншвейга о том, что убийства совершались с ведома Гитлера. Крессиг отказался принять это объяснение и написал директорам психиатрических больниц, находившихся в пределах его юрисдикции, поставив их в известность о том, что переводы больных в центры эвтаназии незаконны, пригрозив возбуждением уголовного дела в случае, если они продолжат подобную практику. Его юридическая обязанность, пояснил он, защищать интересы, а в случае необходимости и жизнь своих подопечных. Еще один вызов в министерство к Портнеру так и не сумел убедить его в неправоте, и в декабре 1941 г. Крессига спровадили в отставку[148].

Крессиг был и остался одиночкой в последовательности попыток остановить программу эвтаназии. У заинтересованных адвокатов и обвинителей тоже имелись сомнения на этот счет, но их быстро приструнило имперское министерство юстиции, так что волны судебных исков не последовало. Более сильную озабоченность высказывали религиозные деятели. Несмотря на перевод многих пациентов в государственные лечебные учреждения, начавшийся с 1936 г., все же очень много психических больных, физических инвалидов находилось в приютах, домах призрения, больницах, которыми управляла церковь и церковные благотворительные организации. Часть главных врачей психиатрических учреждений, управляемых Внутренней Миссией, пытались затянуть регистрацию и перевод пациентов, и один из таких руководителей, в частности пастор Герхард Брауне, имевший в подчинении несколько хосписов в Вюртемберге, заручился поддержкой и пастора Фридриха фон Бодельшвинга, довольно значительной фигуры в протестантской церкви. Бодельшвинг управлял известной больницей «Вефиль» в Билефельде и категорически отказался послать на смерть своих пациентов. Местный фюрер также отказался арестовать его, поскольку авторитет пастора был настолько велик, что о нем знали даже за пределами Германии; пастор Бодельшвинг был живой легендой, символом христианской самоотверженности и самопожертвования. На пике противостояния, а это было в ночь на 19 сентября 1940 г., в небе над Билефельдом появился самолет и сбросил на здание больницы несколько бомб, в результате чего погибло 11 детей-инвалидов и медсестра. Геббельс поспешил натравить прессу на «варваров-британцев». В нацистских газетенках замелькали броские заголовки: «Детоубийство в «Вефиле» — возмутительное преступление!» — вопила «Дойче Альгемайне Цайтунг». Но как, вопрошали контролируемые государством печатные издания, могли британцы избрать этот известный центр христианского милосердия? Сам Бодельшвинг прекрасно понимал печальную иронию. «Выходит, — заявил он в беседе с местным государственным чиновником, — я с пеной у рта должен осуждать деяния англичан и тут же сам принимать участие в детоубийствах, но уже в куда более широких масштабах?»[149]

Спустя два дня после авианалета немецкий чиновник с одним из информаторов американского корреспондента Уильяма Ширера зашли в номер Бодельшвинга и, отключив телефонный аппарат, рассказали ему о том, что убийство пациентов психиатрических больниц — дело рук гестапо. Они весьма прозрачно намекнули на то, что больницу «Вефиле» бомбил немецкий самолет из-за отказа Бодельшвинга сотрудничать с властями. К концу ноября журналистское расследование Ширера дало результаты. «Это напоминает страшную сказку», — отмечал он в своем дневнике. Германское правительство «систематически обрекало на смерть умалишенных больных рейха». Один источник приводил число убитых в 100 000 человек, но Ширер считает его явным преувеличением. Американскому репортеру удалось узнать, что убийства проводились согласно распоряжениям Гитлера, через Личную канцелярию фюрера направлявшимся ниже для исполнения. Его источники информации также отметили и поток уведомлений о смерти пациентов в Графенэке, Хартхейме и Зоннен-штейне, присланных родственниками, вынужденными пользоваться закодированным языком: «Мы получили невероятные новости...», «После нескольких недель неуверенности...», «После того как кремация имела место, мы получили печальную новость...» Как он считал, немецкий читатель поймет, что скрывается между строк подобных сообщений, именно поэтому об этом и запрещалось говорить. Программа, заключал Ширер, была «идеей ярых нацистов, решивших воплотить в жизнь свои евгенические и социологические идеи»[150].

Бодельшвинг и Брауне обратились к Браку, чтобы добиться от него прекращения убийств, и затем вступили в контакт с известным хирургом Фердинандом Зауэрбрухом, они постоянно писали и имперскому министру юстиции Портнеру. Все эти усилия были обречены на провал, и Брауне решил составить детальное досье убийств и отослал его Гитлеру, очевидно, в тщетной надежде, что тот ничего не знал об этом, и призывал остановить программу. «Если человеческая жизнь обесценивается, разве это не подорвет моральный дух нации?» — риторически вопрошал Браун. Ему дали понять, что Гитлер не в состоянии остановить программу. 12 августа 1940 г. Браун был арестован и заключен в тюрьму гестапо; но 31 октября 1940 г. его выпустили при условии, что он прекратит дальнейшую кампанию. 19 июля 1940 г. Теофил Вурм, протестантский епископ Вюртемберга, обратился в письмом к министру внутренних дел Фрику, призывая прекратить убийства:

Если столь серьезный вопрос, как забота о сотнях и тысячах страдающих и нуждающихся в помощи братьев по расе, рассматривается как нечто преходящее и решается путем зверского истребления этих товарищей по расе, то это... с точки зрения христианства — пагубный путь[151].

Не получив на это послание ответа, он написал вновь 5 сентября 1940 г.: «Знает ли фюрер об этом вопросе? Одобряет ли он это?»

Недостаток подобных инициатив в том, что они ограничивались вмешательством отдельных мужественных людей и оставались без каких-либо эффективных последствий, не говоря уже о невозможности способствовать возникновению более-менее широкой оппозиции Третьему рейху в целом. Члены консервативной оппозиции из среды высокопоставленных военных знали об убийствах и резко отрицательно к ним относились, но их недовольство режимом диктовалось совершенно иными причинами[152]. Такие люди, как Бодельшвинг, не были настроены против решительно всех аспектов жизни в Третьем рейхе. Положение самой протестантской церкви в Германии было довольно проблематичным, если не опасным, в условиях нацистской диктатуры. Большинство протестантских пасторов и служащих благотворительных организаций либо были настроены пронацистски, либо целиком сосредоточились на внутренних распрях, раздиравших церковь начиная с 1933 г. Добрая половина подвергнутых эвтаназии пациентов принадлежала учреждениям, управляемым протестантской или католической церковью, и нередко их направляли в центры умерщвления с одобрения тех, кто стоял во главе упомянутых учреждений[153]. Национальное руководство Внутренней Миссии было готово примириться с умерщвлением, если оно касалось «больных людей, не способных к активной умственной деятельности в человеческом обществе» — компромисс, который был приемлемым даже для Бодельшвинга, если он был бы соответствующим образом оформлен в виде юридического законодательного акта, хотя сам он во вверенном ему учреждении использовал любые возможности для затягивания процедуры. Сомнение, недоумение и отчаяние, смущавшие души пасторов во время дебатов, верно ли молчать, уклоняясь от протестов против государства, законность которого никто из них никогда не подвергал сомнению. Не повредит ли это церкви, если кто-то рискнет возразить? И, если они все же решатся протестовать, не будет ли это поводом для государства подчинить себе учреждения Внутренней Миссии? Многие опасались, что общественный протест даст режиму идеальный повод для усиления гонений церкви. На одной из встреч, посвященной описываемой проблеме, пастор протестантской церкви Эрнст Вильм, работавший в лечебном учреждении Бодельшвинга «Вефиле», заметил: «Мы обязаны вступиться за наших больных и разделить ответственность... чтобы никто не мог сказать: мне приказали, я ничего не смог поделать». Так что число радикальных противников умерщвления больных было ничтожным и оставалось таковым и в 1940 г., и в последующие годы[154].

V

Католическая церковь также была под огнем режима на протяжении уже нескольких лет начиная с 1933 г. Многие из ее организаций были распущены, а представители католического духовенства арестованы и заключены в тюрьмы. Соглашение Католической церкви с нацистским режимом, так называемый Конкордат, заключенный с Папой Пием XI в 1933 г. якобы в целях защитить католическую церковь Германии в обмен на воздержание представителей духовенства от всякой политической деятельности, превратился в листок бумаги. К 1939 г. ведущие немецкие прелаты решили склонить головы из страха перед худшим[155]. Однако католическая церковь под руководством папства представляла собой куда более единое целое, нежели протестантская, ибо католики не так легко отказываются от догм ради достижения компромисса. Папство уже жаловалось на политику режима относительно стерилизации в расовых целях, и вряд ли политика эвтаназии нашла бы горячий отклик в сердцах представителей католического духовенства. Немецкие епископы также осудили программу стерилизации и издали руководящие принципы, согласно которым врач и-католики, а также медсестры и служащие католических лечебных учреждений могли участвовать в ней, хотя практически их никто не придерживался. Но успел смениться папа: 2 марта 1939 г. на престол в Риме взошел Пий XII[156]. Это был кардинал Пачелли, бывший представитель Ватикана в Германии, он бегло говорил и читал по-немецки и сыграл главную роль в составлении папских протестов против нарушений Конкордата в предвоенные годы. В октябре 1939 г. в его первой энциклике, Summi Pontificatus, объявлялось, что государство не должно присваивать роль Бога в определении людских судеб. Но протесты католиков против умерщвления инвалидов последовали лишь летом 1940 г., и начало им положили описанные выше события в больнице «Вефиле».

Больница «Вефиле» относилась к епархии епископа Клеменса Августа фон Галена, чья прежняя терпимость к режиму сменилась куда более критическим отношением, в особенности ввиду идеологических нападок на христианство ведущих нацистов, таких как Альфред Розенберг и Бальдур фон Ширах[157]. Уже снабженный обильной информацией Бодельшвинга, Гален 28 июля 1940 г. обратился с письмом к кардиналу Адольфу Бертраму, в котором подробно описал кампанию убийств и убеждал церковь внятно высказать свое отношение к происходящему. Другие епископы были также обеспокоены проблемой эвтаназии. Конрад Грёбер, архиепископ Фрейбургский, писал шефу Имперской канцелярии Гансу Генриху Ламмерсу 1 августа 1940 г., сообщив ему об озабоченности представителей католической веры, чьи родственники были умерщвлены, предупреждая, что убийства нанесут непоправимый ущерб престижу Германии за границей, и предлагая взять на себя все расходы германского государства, могущие возникнуть в связи «с уходом и лечением психически больных, которых обрекают на смерть»’[158]. Многие из учреждений, откуда изымались больные для последующего умерщвления, находились в ведении германской ассоциации «Каритас», главной католической благотворительной организации, и их главы срочно обратились к католической иерархии за советом. 11 августа 1940 г. Конференция Епископов в Фульде выступила против убийств в еще одном послании к Ламмерсу и поручила епископу Генриху Винкену лично встретиться с ним от имени ассоциации «Каритас». В министерстве внутренних дел чиновники «Т-4» попытались оправдать убийства, но Винкен, цитируя Пятую Заповедь («Не убий»), предупредил, что церковь предаст события огласке, если программа умерщвления не будет остановлена.

На следующей встрече, однако, Винкен дал задний ход, теперь он настаивал на более тщательном обследовании и отборе пациентов, обреченных на гибель. Видимо, он поступил так из опасений, что его позиция подорвет основы для освобождения католических священников из концлагеря Дахау. Его призвал к порядку кардинал Михаэль Фаульхабер, который недвусмысленно дал понять, что вопросы, которые его занимают, носят, скорее, «эпизодический характер». «Если все пойдет такими темпами, — заявил кардинал, — казни через полгода завершатся»[159]. Что касается идеи, судя по всему подкинутой Винкеном о том, что, дескать, сэр Томас Мор в своих трудах оправдывал убийство увечных, Фаульхабер насмешливо написал, что надо «было на самом деле удержаться от написания сатирических произведений. Таким образом, англичане и Средневековье вдруг стали образцами для подражания. Вполне можно было сослаться и на «охоту на ведьм», и на еврейские погромы в Страсбурге[160]. В конце концов, переговоры прервались, потому что министерство внутренних дел отказалось предоставить конкретные указания в письменной форме. 2 декабря 1940 г. Ватикан издал довольно резкий указ: «Преднамеренное убийство невинного человека вследствие умственных или физических дефектов недопустимо». Это «вопреки естественному и положительному Божественному закону»[161]. Несмотря на это, церковная иерархия в Германии решила дальнейшее проведение подобных акций нецелесообразным. «Любое опрометчивое или слишком резкое высказывание, — предостерегал главный советник кардинала Бертрама 2 августа 1940 г., — может возыметь далеко идущие и негативные последствия для жизни церкви». Доказательств для протеста явно недостаточно — так заявил Бертрам Галену 5 августа 1940 г. Только 9 марта 1941 г. Гален поместил декрет в официальном информационном бюллетене. Что, в конце концов, побудило Галена высказаться, так это арест гестапо пасторов и конфискация принадлежавшей иезуитам собственности в родном городе Галена Мюнстере в целях оказания помощи пострадавшим во время бомбардировок. Это убедило его в том, что пресловутое предостережение Бертрама почти год назад оказалось безрезультатным. В своих проповедях 6, 13 и 20 июля 1941 г. он подверг резкой критике незаконное присвоение церковного имущества в Мюнстере и его окрестностях и изгнание монахов, монахинь сотрудниками гестапо. Кроме того, он также критиковал программу эвтаназии. Полиция попыталась заставить Галена замолчать, устроив рейд в женский монастырь, где пребывала его сестра Хелена фон Гален. Женщину арестовали и бросили в подвал. Но Хелена фон Гален, бесстрашно выбравшись через окно, спаслась бегством.

Теперь у Галена раскрылись глаза на происходящее. В четвертой проповеди 3 августа 1941 г. он зашел дальше. Этому способствовал тайный визит отца Генриха Лакмана, капеллана хосписа в Мариентале, сообщившего ему о предстоящем умерщвлении группы пациентов и попросившего найти способ воспрепятствовать этому. Гален расценил услышанное как потенциальное преступление и счел своим долгом предать его гласности. В своей знаменитой проповеди он сначала вновь затронул тему ареста священников и конфискацию церковного имущества, а затем перешел к детальному описанию и резкому осуждению программы эвтаназии. Если в своих прежних проповедях, в частности 6 июля 1941 г., он ограничивался лишь намеками, то на этот раз привел обстоятельные детали и конкретные случаи умерщвления, добавив, что имперского руководителя здравоохранения доктора Конти «отнюдь не смущает тот факт, что большое количество психически больных людей в Германии уже были преднамеренно убиты, более того, их убийства продолжатся и в будущем». Такие убийства были противозаконны, заявил Гален. Касательно отправки пациентов из учреждения в Мариентале под Мюнстером в конце минувшего месяца, он заявил, что в послании прокурору представил формальное обвинение всех ответственных за убийства лиц. «Люди, — заявил он пастве, — это не старые клячи и не коровы, отправляемые на убой, когда пользы с них уже никакой. И если этот принцип применить к человеческим существам, то это развяжет руки для избавления от всех «непродуктивных», неизлечимо больных, инвалидов труда или войны, людей престарелых и прочих». И Гален задал риторический вопрос: «Как теперь верить врачам?» Изложенные им факты были вполне достоверны. Католики, заявил он, обязаны избегать богохульствующих, нападающих на их религию или обрекающих на гибель ни в чем не повинных людей. В противном случае они сами станут соучастниками творимых преступлений[162].

Впечатление от проповедей, в особенности от последних, было сродни эффекту разорвавшейся бомбы. Гален оформил их в письменном виде как пастырское послание и прочитывал вслух в приходских церквях. Копии дошли и до Великобритании, слова Галена зазвучали в радиопередачах немецкого отдела службы Би-би-си, их в виде листовок сбрасывали с самолетов над территорией Германии, они были переведены на несколько языков и появились во Франции, Голландии, Польше и других странах Европы. Копии дошли до многих семей. В результате несколько человек выступили с протестами, рассказывали об аналогичных убийствах родственников своих коллег по работе; часть несогласных были арестованы и помещены в концентрационные лагеря, включая некоторых пасторов, также читавших проповеди Галена. Поступок Галена послужил примером и для епископов, таких как Антоний Хильфрих, епископ Лимбургский, 13 августа 1941 г. написавший послание протеста министру юстиции Портнеру (который сам был католик), осуждая убийства как «несправедливость, вопиющую к Небесам»[163]. Епископ Майнцский Альберт Штор также в своих проповедях высказывался против лишения жизни[164]. Это стало самым мощным, наиболее открытым и объединившим самые широкие слои населения движением протеста против нацистской политики со времен основания Третьего рейха. Сам Гален сохранял спокойствие и невозмутимость человека, в любую минуту готового принять мученическую смерть. Но ничего не произошло. Достигнутый им уровень гласности был настолько высок, что нацистские лидеры не решились ни на какие репрессивные меры против него. Гаулейтер Мейер писал Борману, требуя повесить епископа. Борман и сам готов был на это, но Гитлер и Геббельс, когда Борман изложил им свою идею, отнеслись к ней скептически, ибо казнь Галена сделала бы из него великомученика, что лишь усугубило бы нестабильность в обществе, что было совершенно ни к чему, тем более в разгар войны. Ничего, этим мы займемся после победы, заявил тогда Гитлер. Рядовые члены НСДАП в Мюнстере недоумевали: почему с этим епископом так носятся, если он предатель нации и место ему в тюрьме?

Реакция нацистского руководства была довольно странной. Впрямую никаких высказываний: в августе 1941 г. был выпущен фильм под названием «Я обвиняю». Его главная героиня — молодая, красивая женщина внезапно заболевает рассеянным склерозом и изъявляет желание добровольно свести счеты с жизнью. Ее муж вместе со своим другом после долгих прений на тему плюсов и минусов все же решили положить конец ее страданиям. То есть эти обсуждения выходили за рамки сюжета фильма, простираясь к правомерности вынужденной эвтаназии, логически обоснованной в лекции одного университетского профессора. Фильм посмотрели 18 миллионов человек, и многие высказывания, если верить донесениям Службы безопасности СС, могли быть расценены как ответ на проповеди Галена. На самом же деле ключевые сцены фактически были лично вставлены в фильм Виктором Браком из ведомства «Т-4». Пожилые люди, в особенности врачи и люди с более высоким образовательным уровнем, отвергли идею, но младший медицинский персонал в основном поддержал ее: да, эвтаназия имела право на существование при наличии соответствующих медицинских заключений, после надлежащей экспертизы. Служители закона, юристы полагали, что отчасти самоубийство ради избавления от мук, изображенное в фильме, нуждалось в более осторожном, тщательно продуманном юридическом подходе, тогда как большинство людей однозначно одобрило эвтаназию, если речь действительно шла об «убийстве из милосердия». Если умерщвлялись «слабоумные», т.е. категория, о которой не шла речь в фильме, в этом случае большинство считало, что подобные вещи должны происходить обязательно с согласия родственников. Служба безопасности СС сообщала, что католические священники посещали прихожан, пытаясь убедить их не смотреть фильм. Средний немец прекрасно уяснил суть картины. «Фильм действительно интересный», высказывались мнения, «но все в нем выглядит так, словно речь идет о тех самых сумасшедших домах, где теперь убивают больных». Так что вложенный в фильм скрытый смысл, что разработанная в «Т-4» программа умерщвления была оправданна, цели не достиг[165].

А вот программа, невзирая ни на что, была остановлена. 24 августа 1941 г. Гитлер издал приказ, адресованный непосредственно Брандту, Боулеру и Браку о приостановлении отравления газами взрослых до особого распоряжения, хотя Гитлер не воспретил умерщвление детей, осуществлявшееся в куда менее широких масштабах и посему не возымевшее столь широкой общественной огласки[166]. Проповедь Галена свое дело сделала — пробудила в обществе реакцию, помешавшую продолжить умерщвление беспомощных людей без риска волнений, и нацисты вынуждены были дать задний ход. Медсестры и санитары, в особенности в католических лечебных учреждениях, теперь уже всячески затрудняли процесс регистрации. Программа умерщвления теперь была достоянием гласности, и родственники, друзья и соседи жертв не скрывали озабоченности. Более того, они напрямую связывали ее с нацистским руководством и его идеологией; действительно, несмотря на наивные верования отдельных представителей церкви, как, например, епископа Вурма в то, что, дескать, сам Гитлер ничего не знал об этом, очень многие придерживались куда более трезвых взглядов, считая, что и на Гитлере лежит часть вины за происходящее в рейхе. К середине 1941 г. даже Гиммлер и Гейдрих критиковали «недочеты в исполнении программы». И это тогда, когда Гитлер установил соответствующую квоту — 70 000 человек.

Но в конечном итоге никак нельзя преуменьшить значение позиции, занятой Галеном. Невозможно с уверенностью утверждать, что произошло бы, не займи он столь жесткую и непримиримую позицию, даже ценой непослушания вышестоящих представителей католической церкви, выступавших в защиту убогих и увечных. Но, учитывая склонность нацизма к ужесточению политики при условии слабого сопротивления или вообще отсутствии такового, все же есть основания предполагать, что и после августа 1941 г. выявление и уничтожение больных людей в газовых камерах Хадамара, да и не только Хадамара, все же продолжалось, тем более что в Польшу из рейха направлялся соответствующий «медицинский» персонал. Впоследствии отпали все сомнения на счет того, что нацисты и не думали отказываться от намерений «избавить общество» от тех, кого они считали обузой. Однако начиная с августа 1941 г. этим приходилось заниматься под большим секретом и в не столь широких масштабах. Уж слишком на виду в Германии были душевнобольные, долгосрочные пациенты психиатрических лечебниц и другие классифицированные режимом как «недостойные жизни», чтобы их просто взять да изолировать, а потом и уничтожить.

Увы, но в совершенно ином положении оказались другие преследуемые группы в немецком обществе, такие как цыгане или евреи. Гален о них и словом не обмолвился, как, впрочем, и другие представители церкви за редким исключением. Урок, извлеченный Гитлером из всего этого, был таков: нет, массовые убийства кого бы то ни было вполне допустимы, осуществимы и даже необходимы, но лишь до тех пор, пока не надо было давать на это никаких письменных санкций, избавив таким образом себя от ненужной головной боли.

VI

Массовые убийства, захлестнувшие Третий рейх осенью 1939 г. и в Германии, и на оккупированных ею территориях Польши, никак нельзя объяснять лишь как естественные последствия начала войны, от которой, по мнению нацистского руководства, зависела судьба и сам факт дальнейшего существования Германии. Еще менее логично считать их продуктом «варварских методов ведения войны», оправданных противостоянием с не знавшим пощады противником. Вторжение в Польшу происходило в весьма благоприятных для Германии и вермахта условиях, включая даже погодные, да и враг был просто-напросто сметен с пути со снисходительной непринужденностью. Армия вторжения прекрасно понимала, что Польша никакой угрозы существованию Германии не представляет, так что в этом смысле никаких особых идеологических изысков не требовалось. Традиционные уставные взаимоотношения унтер-офицерского и рядового состава вермахта не нуждались в насаждении особой, жесткой, основанной не на традиционном воинском подчинении младшего старшему, а на расовом сознании дисциплины, непривычной и доселе невиданной. Все это еще только предстояло во время вторжения в Советский Союз в июне 1941 г. Другое дело, если речь шла о принципиально новых структурах, таких как СД и СС, как зондер- и эйнзатцкоманды. Эти вступили в страну, выявляя политически нежелательных, расстреливая их или бросая в концентрационные лагеря, уничтожая евреев, хватая на улицах городов людей и отсылая их на принудительные работы в Германию, насаждая в качестве неотъемлемой части ведения войны систематические этнические чистки и депортации огромных групп коренного населения.

Перечисленные акции не ограничивались исключительно рамками полномочий СС. С самого начала функционеры нацистской партии, всякого рода ее полувоенных формирований, да и просто гражданские официальные лица и, в особенности, армейские командиры низших рангов и рядовой состав должным образом проторили путь для хлынувших в Польшу немецких поселенцев. Аресты, акты физической расправы над поляками и евреями, их убийства стали повседневным явлением, но самым поразительным была та степень ненависти и презрения, демонстрируемые в отношении них простыми солдатами и унтер-офицерами вермахта, не упускавшими случая публично поиздеваться над евреем или поляком на улицах оккупированных городов Польши. Так же, как избиения и надругательства были логическим продолжением немецкого вторжения, так и завладение имуществом поляков и евреев считалось «добычей», военным трофеем. По части воровства и грабежей равных немецким военным не было, разве что их польские подстрекатели и наводчики. Все эти действия отражали официальную политику, курс, очерченный лично Гитлером, объявившим, что, дескать, Польша должна перестать существовать, что ее необходимо стереть с лица земли, а ее интеллектуальную и профессиональную элиту либо физически уничтожить, либо низвести до уровня бессловесных, никчемных рабов. Конфискация польской и еврейской собственности открыто провозглашалась Берлином как неотъемлемый элемент онемечивания присоединенных территорий, депортаций населения и изоляции в гетто евреев. Однако рвение, с которым армия вторжения исполняла спущенные центром директивы, нередко переходило все мыслимые границы, что также требует особого пояснения.

Широко распространенные и даже ставшие традиционными ненависть и презрение немцев к полякам, как, впрочем, и украинцам, белорусам, русским, а также «восточным евреям», имели глубокие корни в Германии. Даже широко внедряемые социал-демократическим рабочим движением в среду рабочего класса перед Первой мировой войной доктрины о равенстве всех людей не распространялись на меньшинства, им подобные. Основная масса немецких рабочих расценивали поляков и русских как отсталых, недалеких и малообразованных людей; действительно, частые еврейские погромы в царской России лишь свидетельствовали в пользу этой точки зрения. Страх перед вторжением с варварского Востока сыграл свою роль в согласии социал-демократов проголосовать за военные кредиты в 1914 г. Приход и становление коммунистической диктатуры в Советском Союзе лишь углубили прежние верования. Для большинства немцев, по иронии судьбы, людей образованных, среди которых было и немало евреев, «восточные евреи» Польши казались весьма и весьма отсталыми. В начале 1920-х гг. поток евреев, пытавшихся спастись от советской диктатуры и ужасов Гражданской войны в России, вызывал отнюдь не сочувствие, а, скорее, брезгливое недовольство. Нацистская пропаганда в 30-е гг. всячески тиражировала подобные стереотипы, углубляя и без того достаточно серьезные предрассудки против славян и восточных евреев, в особенности среди немецкой молодежи, убеждая ее в неполноценности этих народов.

Непримиримость, косность, жестокость, насилие — такие «ценности» были вцементированы в головы целого поколения молодых немцев начиная с 1933 г., и даже если нацистская пропаганда и не всегда и не во всем одерживала победу, то в этом вопросе ее результаты бесспорны. Если верить нацистским догмам, сильный всегда прав, победителя не судят, а расово неполноценные народы вообще не в счет. Неудивительно, что случаи проявления наибольшей жестокости в отношении евреев более всего были характерны для молодых немецких солдат. Как Вильм Хозенфельд сообщал в письме из Польши своему сыну в ноябре 1939 г., «у евреев сейчас есть поговорка: «Старый солдат — добрый солдат, молодой — зверь». Результаты вторжения и оккупации немцами Польши в сентябре 1939 г. — не результат войны, а, скорее, продолжавшегося не один год идеологического оболванивания, укоренившегося убеждения в том, что славяне и восточные евреи — недочеловеки и политические противники, не имеющие права на существование. Типичны в этом отношении высказывания генерала Готфрида Хейнрици, отнюдь не фанатика-нациста, но твердолобого кадрового военного, письма которого — пример укоренившихся предубеждений. «Здесь кишмя кишат клопы и вши, — написал он жене из Польши 22 апреля 1941 г., — и эти жуткие евреи со звездой Давида на рукавах». Генерал явно усматривал исторические параллели в обхождении немецких оккупантов с евреями и поляками. «Поляки и евреи здесь — рабы, — утверждал он несколько дней спустя. — Никто их здесь в расчет не принимает. Здесь так же, как в Древнем Риме, когда римляне завоевали другие народы». «Генерал-губернаторство» Хейнрици описывает как «самую настоящую выгребную яму Европы», ветхие, полуразрушенные здания, окна без стекол, грязные занавески, грязь. Вероятно, ему просто не выпало оказаться в запущенных районах его собственной страны. Для Хейнрици, как и для многих других, грязь — явление чисто славянское, польское. «Вот идешь по улице, — писал он из Польши в апреле 1941 г., — и у вас такое чувство, что все вши и блохи мира прыгают на вас. На улицах, где проживают евреи, такая вонь, что невольно нос затыкаешь, чтобы ненароком не вдохнуть эту грязищу».

Таким образом, когда немецкие силы совершали действия, считавшиеся у них актами возмездия, т.е. брали и расстреливали заложников, заживо сжигали ни в чем не повинных людей, до основания разрушали крестьянские подворья и так далее, они действовали не из военной необходимости, а ради обслуживания идеологии расовой ненависти. И здесь, на Востоке, в Польше, в отличие от стран Западной Европы, никаких пределов немцы не ведали. Менее чем два года спустя они будут творить зверства в куда больших масштабах. Но в пылу осуществления пресловутой навязчивой идеи этнических чисток и «натиска на Восток» ради обретения «жизненного пространства», Гитлеру и его клике все чаще приходилось сталкиваться с фактом начала гибельной для них в будущем мировой войны, противостояния объединенной мощи двух держав — Великобритании и Франции, двух европейских стран с наибольшим числом подвластных им колоний, державами-победителями Германии войны 1914—1918 гг. Гитлер до последнего момента надеялся избежать этого конфликта, рассчитывая уничтожить Польшу втихомолку. Однако теперь он столкнулся с новой проблемой: как быть с врагами Германии на Западе?

Глава 2

Ход войны

«Рука Провидения»

I

8 ноября 1939 г. около 8 часов вечера Гитлер прибыл в пивную «Бюргербройкеллер» в Мюнхене, ту самую, в которой в 1923 г. попытался устроить обреченный на провал путч. Здесь он должен был произнести традиционную ежегодную речь перед региональными фюрерами и «старыми бойцами» — ветеранами нацистского движения. В тот знаменательный вечер 1939 г. он, проговорив чуть менее часа, к всеобщему удивлению, отбыл на вокзал и отправился в Берлин, где в Имперской канцелярии должно было состояться обсуждение ряда вопросов, связанных с предстоящим вторжением во Францию, за два дня до этого отложенным ввиду неблагоприятных метеоусловий. «Старые бойцы» были явно разочарованы тем, что их фюрер не посвятил им традиционные полчаса для неофициальной беседы. Большинство их понемногу стали уходить, в зале пивной осталось около 100 человек персонала для уборки огромного помещения. В 21 час 20 минут, т.е. примерно спустя полчаса после отъезда Гитлера, в зале прогремел мощный взрыв. Галерея и крыша обрушились, волной выбило стекла и двери. Три человека погибли на месте, пятеро скончались от ран позже, а 62 человека получили ранения разной степени тяжести. Оставшиеся в живых, пробираясь сквозь пыль и обломки, не сомневались, что стали жертвой прямого попадания бомбы британских Королевских ВВС. Не сразу стало ясно, что взорвалась бомба, подложенная в одной из колонн в центре зала.

Эту новость сообщили Гитлеру во время остановки поезда в Нюрнберге. Сначала он подумал, что это розыгрыш. Но, увидев каменные лица вокруг, убедился, что чудом избежал смерти. И вновь, заявил он, Провидение уберегло его для решения предначертанных задач. Однако инцидент этот вызвал массу вопросов. Кто, вопрошали нацистские лидеры, был ответственен за эту трусливую попытку покушения на жизнь фюрера? Ответ, казалось, напрашивался сам собой: за этим стоит, разумеется, британская секретная служба. Гитлер лично распорядился похитить двух британских агентов, которых начальник контрразведки гестапо Вальтер Шелленберг держал под наблюдением на голландской границе в районе Венло. Уж они непременно раскроют детали заговора. Шелленберг вступил в контакт с агентами и убедил их встретиться с сотрудниками СС, которых выдал за представителей немецкой армейской оппозиции. Сотрудники СС выстрелами уложили голландского офицера, который попытался вмешаться, и оба британских агента были тут же схвачены и доставлены в рейх. Но хотя британские офицеры назвали на допросе немало имен британских агентов в Европе, они не имели ни малейшего понятия о попытке покушения на Гитлера[167].

Пропагандистская машина Геббельса мгновенно стала обвинять во всем британскую секретную службу. Истина восторжествовала, лишь когда в отдаленном районе южной Германии пограничная полиция арестовала 38-летнего столяра-краснодеревщика по имени Георг Эльсер, который пытался пересечь швейцарскую границу без надлежащих документов. При личном досмотре полицейские обнаружили открытку подвала мюнхенской пивной, где произошел взрыв, взрыватель и схему взрывного устройства. Эльсер без промедления был передан местному гестапо. Когда новости о взрыве достигли отдела гестапо, полицейские, усмотрев несомненную связь явлений, отправили Эль-сера в Мюнхен для допроса. Сначала никто не верил, что какой-то провинциальный столяр самостоятельно разработал план покушения. Арестовали массу подозрительных лиц, имевших самое что ни на есть косвенное отношение к взрыву, людей, просто по стечению обстоятельств оказавшихся поблизости места покушения. В Мюнхен срочно явился Генрих Гиммлер собственной персоной, на допросе он удостоил Эльсера особой чести — нескольких ударов ногой. Но Эльсер продолжал настаивать, что действовал в одиночку и по собственной инициативе. Гестапо даже заставило его изготовить точную копию взрывного устройства, что к их великому удивлению он сделал безупречно. В конце концов, они были вынуждены признать, что он на самом деле действовал в одиночку[168].

Георг Эльсер был обычным человеком, выходцем из простой семьи. Зловещая фигура отца, жестокого и деспотичного человека на всю жизнь привила Георгу отвращение к любому виду тирании. Будучи в свое время в рядах борцов Ротфронта Коммунистической партии Германии, он после прихода нацистов к власти столкнулся с трудностями при приеме на работу. Отсюда — резкая неприязнь к Гитлеру. Прибыв в Мюнхен, он тщательно осмотрел подвал пивной, где Гитлер должен был произнести ежегодную речь, затем приступил к подготовке покушения на него. За пару месяцев он незаконным путем приобрел взрывчатку, детонатор и другие устройства, а потом даже сумел найти себе работу, обеспечивавшую ему доступ к нужным материалам. Он тайком произвел необходимый обмер подвального помещения пивной, потом попытался найти там работу, впрочем, эта попытка оказалась безрезультатной. Каждый вечер он в 9 часов съедал там ужин, после чего незаметно проходил в одно из складских помещений и отсиживался там, пока подвал не запирали на ночь. В недолгие ночные часы Эльсер методично продалбливал деревянную облицовку одной из выбранных им несущих колонн, чтобы потом вложить туда взрывное устройство, снабженное часовым механизмом. Два месяца спустя, 2 ноября 1939 г., он наконец вставил устройство, а потом в течение трех ночей отлаживал таймер, позже установив его на 21.20. По расчетам Эльсера как раз в это время Гитлер должен был произносить речь. И лишь случайность — внезапный и преждевременный отъезд Гитлера в Берлин — спасла фюреру жизнь[169].

Служба безопасности (СД) решила использовать неудавшуюся попытку покушения на фюрера для разжигания антибританской истерии в Германии — проще всего было найти виновных по ту сторону Ла-Манша. «Любовь нации к фюреру только возросла, и отношение к войне стали куда более позитивным во всех слоях населения в результате попытки покушения»[170]. Буря возмущения в стране была настолько сильна, что американский репортер Уильям Ширер высказал предположение о том, уж, не сами ли нацисты организовали покушение, чтобы поднять авторитет Гитлера. Иначе почему, размышлял он, все эти «важные шишки... своевременно убрались из здания» и не остались поболтать о том, о сем за кружечкой пива?[171] Но эта версия, хотя в нее впоследствии и уверовала часть историков, имела столь же мало общего с истиной, как и нацистская теория о причастности к покушению 8 ноября 1939 г. британских спецслужб[172]. Эльсера отправили в концентрационный лагерь Заксенхаузен. Если бы материалы суда были бы опубликованы, общественность узнала бы, что он действовал в одиночку. А вот это ни Гитлера, ни его клику никак не устраивало: им срочно требовалась версия заговора, замышленного британской секретной службой. Эльсер наотрез отказался дать ложные показания. На тот случай, если он вдруг передумает, его содержали в лагере как особого заключенного, даже предоставив ему помещение из двух комнат. Кроме того, в одной из комнат разрешили устроить небольшую столярную мастерскую, чтобы он мог заниматься любимым ремеслом. Он регулярно получал сигареты и коротал время, играя на цитре. Но вот общение с другими заключенными или посещения родственников были категорически запрещены. Ликвидация Эльсера не имела смысла до его признания. А признания так и не последовало[173].

II

Попытка покушения произошла как раз тогда, когда Гитлер сосредоточился на военном конфликте с Великобританией и Францией, после ошеломляющего успеха польской кампании. И Франция, и Англия объявили войну Германии сразу же после вторжения в Польшу. Но с самого начала правительства этих стран поняли, что мало чем могут помочь полякам. Они были уже достаточно сильно вооружены к середине 1930-х гг., но начали увеличивать темпы производства вооружений лишь в 1936 г., так что требовалось время. Вначале, считали они, война с их стороны будет носить оборонительный характер, а уж потом, сравнявшись с немцами в живой силе и технике, можно будет перейти и в наступление. Шел период «странной войны», когда обе стороны не решались перейти к решительным действиям и начать широкомасштабные операции. 9 октября 1939 г. Гитлер заявил вермахту, что, если британцы откажутся пойти на компромисс, он нанесет удар на Западном фронте. Немецкое командование предупредило, однако, что польская кампания израсходовала слишком много ресурсов и потребуется время для их восполнения. Кроме того, французы и британцы, бесспорно, несколько иной противник, нежели поляки[174]. Опасения генералов привели Гитлера в смятение, и 23 ноября 1939 г. он на встрече с 200 высшими офицерами вермахта напомнил, что в свое время генералитет очень опасался и предпринятых им шагов для ремилитаризации Рейнской области, и аншлюса Австрии, и вторжения в Чехословакию, и других решительных мер, обернувшихся впоследствии полной и окончательной победой. Конечная цель войны, повторил он им, — завоевание «жизненного пространства» на Востоке. Если этого не произойдет, немецкий народ обречен на вымирание. «Мы сможем выступить против России, только когда у нас будут развязаны руки на Западе», — предупредил Гитлер. Россия в военном отношении останется слабой еще год-два, по крайней мере, и теперь самое время обеспечить тылы Германии и избежать войны на два фронта, оказавшейся для нее роковой в 1914—1918 гг. Англию можно сокрушить только после завоевания Франции, Бельгии и Голландии и овладения побережьем Ла-Манша. Вот поэтому медлить нельзя. Германия сейчас сильна как никогда. Больше 100 дивизий готовы перейти в наступление. Ситуация с войсковым подвозом благоприятна. Великобритания и Франция не завершили перевооружения. И прежде всего, напомнил Гитлер, у Германии есть один фактор, который обеспечит ей непобедимость. «Я убежден в силе своего интеллекта и решительности... Судьба рейха зависит от меня одного... Я ни перед чем не остановлюсь и уничтожу любого, кто осмелится встать у меня на пути». Само Провидение было на его стороне, когда две недели назад ему удалось избежать гибели в Мюнхене. «И в нынешнем развитии событий я вижу руку Провидения»[175].

Генералитет был потрясен очередной вспышкой Гитлера, которую воспринял как безответственную агрессивность. Требовалось время, умоляли они, необходимо подготовить огромное количество новобранцев, отремонтировать и пополнить парк техники, изношенной или потерянной в ходе польской кампании. Начальник Генерального штаба сухопутных войск, Франц Гальдер, был столь встревожен, что снова вспомнил о своих заговорщических планах, вынашиваемых им вместе с аналогично настроенными офицерами вермахта, военной разведки и гражданскими лицами высокого ранга из среды консерваторов. Подобная конфронтация Гальдера с фюрером уже имела место в связи с планом Гитлера оккупировать Чехословакию летом 1938 г. Какое-то время он даже ходил с заряженным револьвером в надежде пристрелить Гитлера, если представится случай. Лишь врожденное чувство подчинения старшему по должности, верность присяге да и осознание того, что его поступок вряд ли будет оценен по достоинству широкими массами и армией, удержало главу генштаба от этого шага. В течение ноября 1939 г. заговорщики снова стали планировать арест Гитлера и его главных помощников, в качестве альтернативы фюрера они выдвигали фигуру Геринга, поскольку тот также имел серьезные сомнения относительно войны с Великобританией и Францией. 23 ноября 1939 г., однако, Гитлер выступил с речью перед представителями высшего командования. «Фюрер, — отметил позже один из них, — резко высказывается против пораженчества в любом его проявлении». В своей речи он недвусмысленно намекнул на свое «негативное отношение к армейскому командованию». «Тот, кто выжидает, побед не одерживает!» — утверждал он[176]. Гальдер запаниковал, полагая, что Гитлер разгадал планы заговора против него, и решил прекратить любые действия в этом направлении. Идея путча развалилась. Впрочем, отсутствие связи и координации между заговорщиками, как и конкретных планов на период после ареста Гитлера, изначально обрекали заговор на провал[177].

В конечном итоге конфронтация оказалась бессмысленной, поскольку Гитлер вынужден был снова и снова откладывать наступательную операцию в течение зимы 1939—1940 гг. по причине неблагоприятных метеоусловий. Постоянные дожди превращали грунтовые дороги в кашу, что делало невозможным применение танков и тяжелой бронетехники, лишало их скорости — главной составляющей успеха польской кампании. Месяцы задержки оказались выгодными для военных приготовлений немцев, позволив Гитлеру провести необходимые мероприятия по довооружению войск. В конце 1930-х гг. он развернул создание люфтваффе — огромной армии германских ВВС. Однако Германии отчаянно не хватало авиационного топлива. А к лету 1939 г. стала ощущаться нехватка и других видов сырья, а также квалифицированных строительных инженеров, что серьезно затормозило реализацию программы строительства. Авиастроению также пришлось бороться за место под солнцем с танко- и кораблестроением. В августе 1939 г. Гитлера все же сумели убедить в том, чтобы выпуск самолетов-бомбардировщиков типа «Юнкере 88» стал приоритетной задачей. Урезание военно-морской программы также позволило Гитлеру развернуть интенсивное производство боеприпасов, в особенности артиллерийских снарядов. С этого момента на долю самолетостроения и производства боеприпасов всегда приходилось до 2/3 объема выпуска всей военной промышленности. Но описанные изменения с великим трудом продирались сквозь чащобу систем планирования и ввода в серийное производство: требовалось изготовление чертежей, снятие с них многочисленных копий, соответствующая перестройка производства, введение в эксплуатацию новых предприятий и видов оборудования. Серьезной проблемой стала и обусловленная призывом в армию рабочих, в т.ч. и квалифицированных, нехватка рабочей силы; отсутствие достаточного финансирования железнодорожного транспорта приводило к тому, что военные грузоперевозки сокращались вследствие нехватки вагонного парка. Упомянутая нехватка серьезно отражалась на перевозках угля, промышленные предприятия стали ощущать и дефицит этого важнейшего вида топлива. Предстояло ликвидировать все эти огрехи[178].

Только к февралю 1940 г. наметились существенные положительные сдвиги с выпуском боеприпасов. К июлю 1940 г. объем производства германской военной промышленности удвоился. Но к этому времени Гитлер уже потерял терпение: система поставок вооружений в войска, руководимая генерал-майором Георгом Томасом, окончательно перестала удовлетворять его. 17 марта 1940 г. он назначил нового имперского министра. Им был Фриц Тодт, инженер, к которому фюрер благоволил с тех пор, как Тодт успешно справился с одним из детищ Гитлера: строительством скоростных автодорог — имперских автобанов[179]. Глава ведомства ОКХ по закупке вооружений генерал Карл Беккер был так недоволен подобным развитием событий и параллельно циркулировавшими слухами о якобы неэффективности его структуры, частично манипулируемой представителями компаний-производителей оружия, таких как Крупп, усмотревший в этом новые возможности для себя, что даже покончил жизнь самоубийством. Тодт немедленно создал систему комитетов по различным аспектам производства оружия с промышленниками, игравшими ведущую роль в них. Резкое увеличение производства вооружений, наступившее в следующие несколько месяцев, в значительной степени определялось достижениями существовавшей ранее системы закупок. Но все лавры достались, естественно, Тодту[180].

III

Советско-германский договор и последовавшие за ним переговоры по вопросу вторжения в Польшу привели к разделу сфер влияния не только в восточной Польше и государствах Балтии, но и в Финляндии. В октябре 1939 г. Сталин потребовал, чтобы финны уступили России территорию севернее Ленинграда и западную часть полуострова Рыбачий взамен значительных площадей в Восточной Карелии. Но 9 ноября 1939 г. переговоры прервались. А 30 ноября Красная Армия вторглась в Финляндию, Советский Союз создал в финском пограничном городе марионеточное коммунистическое правительство и подписал с ним соглашение об уступке территорий, затребованных Сталиным. Но вот как раз это и осложнило положение советского лидера. Большая часть сталинского генералитета пострадала в ходе т.н. «чисток» 1930-х гг., и советские войска были скверно подготовлены и плохо управляемы. Зима уже вступила в свои права, и одетые в белые маскхалаты финские войска, в особенности их мобильные мелкие подразделения лыжников, наносили коварные удары необстрелянным красноармейцам, только что призванным из запаса и совершенно необученным для ведения боевых действий в условиях мороза и глубокого снега. Более того, находились командиры, считавшие белые маскхалаты проявлением трусости и не считавшие необходимым использовать их, даже когда это было доступно. Натренированные исключительно на наступление, целые красноармейские части гибли под пулеметным огнем финнов, засевших в бетонных дотах и бункерах «линии Маннергейма», представлявшей собой эшелонированную в глубину систему оборонительных сооружений и названную в честь одного из финских командующих[181].

«Они шлепают нас как мух», — сетовал советский пехотинец на финском фронте в декабре 1939 г. К тому времени, как конфликт был закончен, Красная Армия потеряла более 126 000 солдат убитыми и еще 300 000 ранеными и обмороженными. Финские потери были также достаточно серьезны, а если брать пропорционально числу населения, то даже больше: 50 000 убитыми и 43 000 ранеными. Однако, без сомнения, финны утерли нос Советам. Их войска продемонстрировали не только храбрость в боях, подпитываемую чрезвычайно сильно проявившимся национальным чувством, но и чисто военную смекалку и изобретательность. По примеру солдат генерала Франсиско Франко во время гражданской войны в Испании, финны использовали бутылки, заполненные смесью керосина и других легковоспламеняющихся веществ с прикрепленными к ним фитилями в качестве противотанкового оружия. «Я никогда не знал, что танк может так страшно гореть», — признался один из финских солдат. Кроме того, финны изобрели и название для этого нехитрого оружия: «коктейль Молотова», окрестив горючую смесь в честь советского наркома иностранных дел[182]. В конце концов, Красная Армия победила, но исключительно за счет численного превосходства. После поражения второй по счету наступательной операции Сталин подтянул колоссальные силы подкрепления, одновременно отказавшись от попыток создания марионеточного финского правительства и выступив с предложением о переговорах с законным финским правительством в Хельсинки. В ночь с 12 на 13 марта 1940 г., признав всю серьезность создавшегося положения, финны согласились на предложенный Советами мир, суливший им существенно больший кусок территории на юге, чем они первоначально требовали. Несмотря на поражение и открытие советской военной базы на их территории, финны все же сохранили государственный суверенитет. Их ожесточенное и эффективное сопротивление выставило напоказ слабость Красной Армии, убедив Гитлера, что ему нечего бояться русских. Для Сталина Финляндия служила отныне неким подвластным буферным государством на случай конфликта Германии с союзниками и поражения последних в Скандинавии. Неудачи финской войны убедили Сталина вспомнить о репрессированных представителях высшего командования Красной Армии и вернуть часть из них на руководящие посты. Кроме того, поражения в «зимней войне» вынудили красноармейских генералов на проведение фундаментальных военных реформ, которые должны были в корне изменить ситуацию в случае повторной агрессии Красной Армии против Финляндии[183].

Тем временем, однако, конфликт в Финляндии и отказ от вмешательства Англии и Франции обратили взоры Гитлера на Норвегию. Прибрежные порты этой страны послужили бы идеальным местом для создания военно-морских баз для германских подлодок, жизненно важных для морских операций против Великобритании. Они также обеспечивали важные каналы для экспорта в Германию весьма необходимой железной руды из нейтральной Швеции, особенно в течение зимы через незамерзающий порт Нарвик. Отсутствие необходимости немедленного вторжения во Францию и очевидная возможность упреждающего удара британцев побудили Гитлера не медлить с захватом Норвегии. Командующий военно-морскими силами Германии гросс-адмирал Редер, помня о последствиях неудачи Германии в попытке установления контроля над северо-западным побережьем Европы в Первую мировую войну, еще в октябре 1939 г. не раз пытался склонить Гитлера всерьез обратить внимание на Норвегию. Для подготовки агрессии Редер вступил в контакт с лидером норвежской фашистской партии, предателем страны Видкуном Квислингом. Квислинг, родившийся в 1887 г. в семье пастора, блестяще закончил Военную академию и уже в возрасте 24 лет был принят на службу в Генштаб норвежской армии. В 1931—1933 гг. он занимал должность министра обороны страны в правительстве, где большинство составили представители Аграрной партии, представляя только что сформированную националистическую группировку, представлявшую интересы сельских общины страны населением в 3 миллиона человек. Быстрая индустриализация привела к повышению политической роли радикального, прокоммунистического рабочего движения в городах, что не на шутку встревожило крестьянство. К этому времени Квислинг открыто объявил о якобы превосходстве скандинавской расы и предостерег от коммунистической угрозы. Он позиционировал себя как защитник интересов крестьян. В марте 1933 г., когда правительство подало в отставку, он основал свое собственное «Национальное объединение», основанное на принципах лидерства и наскоро перенятое у германских нацистов[184].

Движение Квислинга так и не сумело в 1930-е гг. достичь сколько-нибудь значительных политических успехов. Это было обусловлено переходом норвежских социал-демократов к центристской позиции, основывавшейся на сближении интересов рабочих и крестьян, что обеспечило им парламентское болынинст-во начиная с 1936 г. Квислинг налаживал контакты с нацистами, посещая Гитлера в начале 1940 г. в попытке убедить его поддержать фашистский путч, который готов был возглавить. Немцы были настроены скептически ввиду очевидного отсутствия политического влияния и поддержки народом Квислинга. Однако Квислинг все же сумел убедить Гитлера в вероятности вторжения в Норвегию сил союзников, и спустя два дня после их встречи Гитлер распорядился начать планирование упреждающего германского удара. 4 апреля 1940 г. Квислинг прибыл в Копенгаген для встречи с офицером германского генштаба, которому, попросту говоря, выдал составлявшие военную и государственную тайну сведения оборонного характера, указав наиболее удобные участки для предстоящего вторжения. Как ни серьезен был нанесенный Квислингом ущерб для обороноспособности Норвегии, он сыграл на руку союзникам в деле антигерманской пропаганды. Имя Квислинга стало нарицательным — так отныне называли коллаборационистов всех мастей[185].

1 марта 1940 г. Гитлер отдал приказ на вторжение (операция «Везерюбунг»), который уже по чисто географическим причинам захватывал не только Норвегию, но также и Данию. Отметая все доводы о том, что, дескать, норвежцы и датчане были и останутся нейтральными, он обратил внимание, что операция будет выиграна относительно небольшими силами ввиду явной слабости противника. 9 апреля 1940 г. в 5 часов 25 минут утра немецкие войска пересекли датскую границу с юга, а в Ольборге высадился воздушный десант, обеспечивший блокирование самой крупной базы датских ВВС; на пяти различных участках, включая Копенгаген, Данию атаковали и немецкие ВМФ. Датчане были застигнуты врасплох. Единственной серьезной проблемой стала посадка на мель германского линкора «Шлезвиг-Гольштейн». В 7.20 утра, признав факт поражения, датское правительство распорядилось прекратить сопротивление. Вторжение было успешно завершено менее чем два часа спустя[186]. В Норвегии, однако, армия вторжения столкнулась с куда более серьезным сопротивлением. Немецким транспортным судам на пути в Тронхейм и Нарвик удалось уклониться от поджидавших их британцев, но вследствие неблагоприятной погоды корабли сопровождения (14 эскадренных миноносцев, два линкора «Шарнхорст» и «Гнейзенау», а также тяжелый крейсер «Адмирал Хиппер») рассеялись. Британский линейный крейсер «Реноун», атаковав два немецких линкора, нанес им серьезные повреждения и вполне мог вынудить их следовать за собой — как на беду, остальные британские корабли были слишком далеко от побережья Норвегии, чтобы помешать основным силам немцев войти в норвежские фьорды. Ряд немецких кораблей получили повреждения после обстрела батареями береговой обороны, был потоплен только что спущенный на воду линейный крейсер «Блюхер», но этого было мало, чтобы остановить немецкие войска, занимавшие главные норвежские города, включая столицу Осло. Но победа оказалась для немцев не такой уж и легкой, операция по захвату Норвегии мало походила на морскую прогулку: в результате двух атак британского флота 10 и 13 апреля 1940 г. оказались потоплены 10 немецких эскадренных миноносцев, стоявших на якоре в Нарвике. Кроме того, немцы также потеряли 15 транспортных судов, на борту которых находилось большое количество живой силы и вооружений, направлявшихся в Норвегию из Дании. Зависимость от воздушных перевозок и нехватка десантных вертолетов означала, что на начальном этапе вторжения немцы так и не смогли добиться решающего перевеса сил, так необходимых им. К этому следует добавить и гористый ландшафт Норвегии, что позволило норвежцам оказать сопротивление немецким войскам[187].

На фоне всех сложностей, связанных с вторжением, было объявлено решение поставить во главе нового пронемецкого правительства Квислинга сразу же после занятия Осло 9 апреля 1940 г. Несколько из его бывших сторонников, которых он прочил в министры, публично отказались присоединиться к нему, а законное правительство страны резко осудило его действия. Король призвал продолжить сопротивление и выехал из Осло вместе с членами кабинета. Его поддержала армия и подавляющее большинство норвежцев, оскорбленных созданием немецкого марионеточного правительства в обход существовавших избирательных норм. Провозглашение Квислингом «национальной революции» 1 мая 1940 г., когда он заклеймил короля и правительство предателями, давшими страну на откуп стоявшим во главе Британии евреям, и высказался за присоединение Норвегии к так называемому «Германскому сообществу Судьбы», вызвало у норвежцев брезгливое презрение. Норвежские вооруженные силы сыграли существенную роль в обороне Нарвика и других западных портов страны. Короче говоря, события развивались по совершенно отличному от ранее запланированного немцами сценарию. Но для британцев обстановка складывалась как нельзя хуже. 14 и 17 апреля 1940 г. британские силы высадились в двух пунктах вдоль побережья при поддержке войск французского Иностранного легиона и многих польских частей. Но возникла путаница относительно направления следования. Одни солдаты были плохо подготовлены к ведению боевых действий в условиях суровой северной зимы, другие, напротив, едва волочили ноги, таща на себе зимнее обмундирование. Как ни прискорбно, но у них отсутствовала эффективная поддержка с воздуха, и самолеты люфтваффе нещадно бомбили и обстреливали их. С грехом пополам союзники заняли Нарвик в мае 1940 г., но к этому времени уже стали прибывать немецкие силы подкрепления, и 4 июня в результате внезапной атаки британский авианосец «Гло-риус» с самолетами на борту был потоплен, что в значительной степени усугубило и без того незавидное положение англичан. Группировка британских сил южнее Нарвика уже отступила, и 8 июня 1940 г., приведя в негодность портовые сооружения, англичане покинули город и отплыли домой. За день до этого король Норвегии и его правительство на крейсере «Девоншир» также покинули страну, оставив приказ о заключении перемирия, но ясно заявив, что Норвегия продолжает находиться в состоянии войны с Третьим рейхом вплоть до особого распоряжения[188].

Невзирая на все трудности, с которыми пришлось столкнуться немцам, они сумели организовать блестяще скоординированную, беспрецедентную в военной истории атаку с моря, на суше и в воздухе. Отныне они удерживали под контролем большую часть северо-западного побережья европейского континента, где основали ряд крупных военно-морских баз, в частности баз подводных лодок, без которых не смогли бы воспрепятствовать поставкам стратегических грузов из Америки в Англию. Кроме того, что теперь ничто не угрожало продолжению беспрепятственных поставок шведской руды в Германию, роль самой Швеции, хоть и нейтральной державы, была сведена до роли клиента германского государства. Даже во время норвежской кампании шведские власти позволили проход немецких транспортов через шведскую территорию; впоследствии они разрешали транзит сотен тысяч немецких войск. На шведских верфях сооружались военные корабли для немецких ВМС, и благодаря именно шведской экономике немцы получили возможность организовать поставки фактически всех необходимых изделий и сырья. А вот предпринятая силами союзников операция, как отмечал Уильям Ширер в своем дневнике, оказалась «полнейшим провалом». Планы британцев минировать подходы к важнейшим портам Норвегии так и остались на бумаге из-за бесконечных откладываний. По сути, не существовало никакого оперативного взаимодействия между британской сухопутной армией и британским Королевским ВМФ. Военное планирование отличалось запутанностью и непоследовательностью. Британские силы были обречены на позорное бегство, едва высадившись на побережье Норвегии. В Нарвике они никак не решались перейти в наступление, бесконечно медлили, в результате немцы, воспользовавшись фактором внезапности, сумели подтянуть силы подкрепления. Все это не сулило радужных перспектив на будущее[189]. И действительно, еще в марте 1940 г. армейский офицер Ганс Мейер-Велькер отметил в своем дневнике, что в рейхе царит всеобщий оптимизм относительно победоносного завершения войны еще до наступления лета[190].

Лондон буквально кипел от взаимных обвинений. Попытки премьер-министра Невилла Чемберлена оправдаться в Палате общин выглядели весьма неубедительными. Лидер оппозиции лейбористской партии Клемент Этли перешел прямо к сути. «Дело не только в Норвегии, — заявил он. — Норвегия просто звено в цепи промахов. В стране расценивают это так: за положение дел несут ответственность те, кто далеко не первый раз совершил промах. До Норвегии были Чехословакия и Польша. И все та же история — слишком поздно». Надо сказать, что до примитивизма простую, прямолинейную оценку обстановки Этли поддерживали очень многие. Лейбористская партия настаивала на голосовании по проблеме. Проголосовало 486 депутатов из 615: приблизительно 80 консерваторов воздержались, избегая дебатов, в то время как 40 из них, кто присутствовал, отдали голоса оппозиции. Правительственное большинство с 213 членов упало до 80. На следующий день Чемберлен, тяжело переживая случившееся, подал в отставку. Год спустя он умер[191]. Политический деятель, считавшийся его очевидным преемником, министр иностранных дел лорд Эдуард Галифакс, член Верхней палаты, отказался занять должность премьера, справедливо полагая, что нельзя управлять страной из Палаты лордов. Поэтому выбор пал на Уинстона Черчилля. Бывший 1-й лорд Адмиралтейства Черчилль формально нес ответственность за провал в Норвегии, но, несмотря на необходимость защищать правительство в ходе решающих дебатов, он почти сумел избежать критики из-за того, что его откровенное и довольно смелое выступление потонуло в осмотрительных речениях остальных. К моменту назначения на высокий пост Черчиллю исполнилось 65 лет, он в свое время участвовал в Суданской войне в конце XIX в. и в Первой мировой войне 1914—1918 гг. За все эти годы Черчилль занимал различные должности, но к началу Второй мировой войны он уже добрый десяток лет просидел на задних скамьях в парламенте, вследствие закрепившейся за ним репутации бунтаря и, прежде всего, за резкую критику в адрес Третьего рейха и неустанных защитников позиции ремилитаризации Германии. Оказавшись на посту премьер-министра, он немедленно приступил к увеличению численного состава правительства, превратив его в правительство национального единства. В своей первой речи он без обиняков заявил членам Палаты общин: Британия будет сражаться до конца[192].

IV

Агрессия Германии против Дании и Норвегии послужила началом широкомасштабных наступательных операций во Франции и странах Бенилюкса. Обсуждаемый не один месяц план, в целом ничего необычного в аспекте стратегии не содержавший, превратился из удара по трем направлениям в удар по двум направлениям. Впрочем, и его, в конце концов, пришлось срочно перекраивать, поскольку штабные карты оказались в руках у неприятеля после захвата в плен офицера генштаба, чей самолет совершил вынужденную посадку в Бельгии. Офицер не успел вовремя уничтожить документы и был арестован. Снова усевшись за оперативные карты, Гитлер стал приводить доводы в пользу удара на одном главном направлении, удара сосредоточенными силами и внезапным прыжком через Арденны, лесистую, гористую территорию, считавшуюся вообще непроходимой для танков и, как следствие, весьма слабо обороняемую французами. К тому же это избавляло от необходимости штурма мощной линии обороны французов — так называемой «линии Мажино», протянувшейся на много километров вдоль франко-германской границы. Первоначальные сомнения армейского верховного командования рассеялись после проведения обстоятельной репетиции на штабных картах и макетах местности нового, не лишенного импровизации плана генерала Эриха фон Манштейна. Офицер, амбициозность которого настолько раздражала генерала Гальдера, что тот решил перевести Манштейна в Штеттин на какую-то второстепенную должность, родился в 1887 г. и тесно сотрудничал с генералом Гердом фон Рунштедтом в разработке плана вторжения в Польшу. Одной из вторичных целей его нового плана было поставить перед группой армий Рунштедта как можно больше задач и, таким образом, обеспечить ей ключевую роль при захвате Франции. На встрече с Гитлером 17 февраля 1940 г. Манштейн доказал возможность тщательного планирования перехода основных моторизованных сил через Арденны. Первая группировка, выйдя к Ла-Маншу, отрезает силы союзников, а вторая, вторгнувшись в Бельгию и Голландию, вводит противника в заблуждение, заставляя его предположить наличие направления главного удара именно здесь. В результате британский экспедиционный корпус и французская армия фактически окружены с севера и юга и оттесняются к морю[193].

К началу мая дожди прекратились, в норвежской кампании отчетливо проявилась тенденция к скорому и победоносному ее завершению. Наступил долгожданный момент. 10 мая 1940 г. немецкие войска вторглись в Голландию, часть в виде сил десанта, а большинство по суше непосредственно из Германии. Голландская армия отступала, оторвавшись от англо-французских сил на юге. Разве могли несчастные 8 дивизий противостоять армии вторжения Гитлера? Варварская бомбардировка Роттердама 14 мая 1940 г., полностью разрушившая исторический центр города и вызвавшая огромные жертвы среди гражданского населения, окончательно убедила голландцев в необходимости капитуляции во избежание дальнейшего кровопролития. Так и произошло уже на следующий день. Королева Вильгельмина и правительство бежали в Лондон для продолжения борьбы по другую сторону пролива Ла-Манш. Одновременно с этим немецкие парашютисты и доставленный на планерах спецназ захватили ключевые пункты: мосты и защитные сооружения, блокировав главные подступы к Бельгии, чьи силы, будучи не в состоянии согласовать свои действия с британцами и французами, спешившими им на помощь, были быстро отрезаны. Нападение было внезапным и ужасающим. Уильям Ширер был поражен быстротой немецкого наступления. Прибыв в Бельгию с группой журналистов, Ширер своими глазами видел, что «Все рельсы вокруг покорежены, вагоны и локомотивы сброшены с путей» — результат бомбардировки силами люфтваффе железнодорожной станции в городе Тонгр. «Сам город полностью опустошен. Две-три голодные собаки печально обнюхивают развалины в поисках воды, пищи и своих хозяев»[194].

Далее он описывает беженцев на дорогах. «Беженцы устало плетутся по дороге, на руках у старух дети, их матери тащат семейные пожитки. Кому повезло, везут их на велосипедах. Настоящие счастливчики — на тележках. Их лица — изумленные, испуганные, застывшие от горя и страдания, но полны достоинства». Доехав до Лувена, Ширер увидел, что «Старинный университетский город, который немцы в порыве гнева сожгли в 1914 г., теперь снова в значительной степени разрушен. Таково первое впечатление, и оно просто ошеломляет. Квартал за кварталом — сплошные развалины. Все еще дымящиеся. Ведь город был взят только два или три дня назад.

Пробираемся через руины к университету, к университетской библиотеке. Она тоже была сожжена немцами в 1914 г. и восстановлена (и вновь заполнена книгами?) на пожертвования американских учебных заведений».

«Величественное здание библиотеки полностью выгорело. Руины все еще дымятся. Некоторые балки, на которых держится крыша, еще на месте. Фасад в тюдоровском стиле, почерневший от копоти, держится горделиво, но немецкий солдат подбежал предупредить меня, чтобы я слишком близко не подходил, потому что стены могут в любую минуту обрушиться. Но мы все-таки подошли вплотную.

Меня заворожили надписи на камнях. Некоторые я записал на клочке бумаги: «Школа Финна»; «Университет Рочестера»; «Академия Филипса»; «Эндовер»; «Университет Иллинойса»; «Американская ассоциация жещин-преподавателей университетов»; «Средние школы города Филадельфия в Пенсильвании». И так далее. Эти заведения и многие другие передали деньги на восстановление библиотеки. Я ищу знаменитую надпись, вокруг которой велось так много глупых споров (сегодня они уже не кажутся такими глупыми) между некоторыми американскими жертвователями и бельгийскими властями в ту пору, когда в 1925 г. я впервые приехал в Европу. Тогда здание только что отстроили. Не могу ее найти. Пытаюсь вспомнить точный текст и тоже не могу. Кажется, там было что-то вроде: «Разрушено германской яростью; восстановлено американским великодушием».

«А книги?» — спросил я у коменданта, который все больше производил на меня впечатление порядочного человека.

«Сгорели, — ответил он, — видимо, все»[195].

Наступление германских войск продолжалось, встречая ожесточенное сопротивление бельгийской армии. Имея в распоряжении всего 22 дивизии, бельгийские вооруженные силы оказали куда более достойный отпор, чем голландцы. Однако, невзирая на это, они были разгромлены. 28 мая 1940 г. бельгийский король Леопольд III, без каких-либо консультаций с британцами и французами, отдал приказ капитулировать. Наотрез отказавшись последовать в лондонское изгнание, Леопольд остался в оккупированной стране и до конца войны находился на положении интернированного[196].

Решение бельгийского короля капитулировать было в большой степени продиктовано развитием событий на юге страны. 10 мая 1940 г., т.е. в тот же день, когда германские войска вторглись в Бельгию и Голландию, крупные силы немцев начали скрытное продвижение через Арденны. Французы не сомневались, что окажут отпор немецкому вторжению. Перевооружение армии продолжалось, причем достаточно быстрыми темпами, и к началу 1940 г. французы располагали приблизительно 3000 современных и боеспособных танков (для сравнения немцы имели около 2500 танков, к тому же не столь совершенных) и приблизительно 11 000 артиллерийских орудий (немцы имели 7400). В целом, 93 французских и 10 британских дивизий противостояли в общей сложности 93 немецким дивизиям. К весне 1940 г. у французов было 647 самолетов-истребителей, 242 бомбардировщика и 489 разведывательных самолета на территории Франции; у британцев 261 истребитель, 135 бомбардировщиков и 60 разведывательных самолетов, что в общей сложности составляло 2000 боевых самолетов. Силы германских люфтваффе в указанный период имели приблизительно 3578 боевых самолетов, причем боеготовых, но если приплюсовать силы бельгийских и голландских ВВС, перевес складывался явно не в пользу рейха. Однако, несмотря на недавнюю поставку 500 современных американских самолетов, многие из французских машин были устаревшими, и ни британцы, ни французы не обладали теми навыками боевого применения авиации в роли средства поддержки наземных сил, какие немцы блестяще продемонстрировали в Польше. В результате действовавшие в Голландии, Бельгии и Франции немецкие пикирующие бомбардировщики сумели подавить зенитную оборону противника, разрушить его коммуникации и добиться тем самым полного превосходства в воздухе до того, как силы ВВС союзников соответствующим образом отреагировали. Кроме того, союзники по непонятным причинам держали часть самолетов в запасе, в то время как люфтваффе бросили для проведения операции практически весь боевой состав. Это была дерзкая игра, в ходе которой немцы потеряли не менее 347 самолетов, включая большинство десантных самолетов и планеров, ранее с успехом использованных в Голландии и Бельгии, но в итоге немцы выиграли[197].

В целом, французская разведка оказалась не в состоянии установить дату немецкого вторжения. Кое-какая информация о военных приготовлениях имелась, но она оставалась разрозненной, и никто не удосужился систематизировать и проанализировать ее с целью создания объективной картины обстановки. Французские генералы пребывали в уверенности, что у немцев все еще в ходу захваченные ранее планы. До сих пор следуя концепциям Первой мировой войны, французское командование не сумело предугадать, насколько быстро и далеко способны продвинуться немецкие бронетанковые дивизии. А между тем, со времен траншейной войны 1914—1918 гг. успели появиться такие принципиально новые виды вооружений, как авиация и танки, что не могло не изменить самого характера войны. Отныне выигрывал тот, кто решительно и без промедлений наступал, бросая в бой авиацию и танковые клинья. Расположившись далеко за линией фронта, якобы в целях обеспечения лучшего обзора, французские генералы стали заложниками ненадежных линий коммуникаций и не торопились реагировать на стремительно менявшуюся обстановку. 57 дивизий были вскоре сосредоточены для отражения германского удара с территорий Голландии и Бельгии. Однако немцы бросили на упомянутый участок всего 29 дивизий, а пока французы размещали одну за другой свои 36 дивизий вдоль линии Мажино, немцы перебросили туда лишь 19 дивизий. Наиболее мощная немецкая группировка, 45 дивизий, включая элитные части, лучше остальных вооруженные и обученные, была готова к предстоящему прыжку через Арденны. Неудивительно, что, по крайней мере на начальном этапе, французы сумели организовать довольно сильную оборону на севере, отбросив немцев после первого в военной истории танкового сражения под Аннюром. Но все решалось южнее, где генерал Эвальд фон Клейст возглавлял мощнейший кулак наступления — 134 000 солдат, 1222 танка, 545 единиц другой бронетехники и почти 40 000 грузовиков и автомобилей, проведя их через узкие лесистые долины Арденн, в результате чего возникла «самая большая автомобильная пробка, когда-либо происходившая на территории Европы к тому времени»[198].

Замысел этот был чреват риском, и немалым. У немцев практически не оставалось резервов. В случае неудачи их ждали разгромные контрудары противника. Как писал в своем дневнике Фёдор фон Бок, самый компетентный, хотя и склонный к консерватизму генерал, командовавший группой армий «Б», действовавшей в Арденнах: «С подобным вариантом проведения операции я согласиться не могу, поскольку она обречена на пробуксовку, если, конечно, французы, не совсем лишились рассудка»[199].

Но немцам сопутствовала удача. Мучительно медленно, с бесконечными остановками четыре колонны, каждая без малого 400 километров в длину, ползли по узким дорогам к Маасу. Вдоль колонны носились на легких самолетах регулировщики с тем, чтобы определить места возможных заторов. Танки зависели от бензозаправщиков, которые спешно перебрасывались далеко вперед на заранее определенные участки пути. Все боевые расчеты и водители трое суток не знали отдыха и держались разве что за счет выдаваемых медиками возбуждающих средств. В случае воздушной атаки колонны бронетехники оказались бы предельно уязвимы. И все же этого удалось избежать, поскольку союзники никак не желали видеть в них основные силы противника. Выйдя к Маасу 13 мая 1940 г., немецкие части попали под обстрел. Это была первая попытка французов остановить их. Клейст вызвал около 1000 самолетов люфтваффе для нанесения бомбовых ударов по позициям французов. Накатываясь волнами, самолеты в течение 8 часов обрабатывали французов, вынуждая их искать убежища и сводя на нет боевой дух солдат. Немцы сбросили на воду реки сотни резиновых шлюпок и в трех местах благополучно форсировали Маас, прорвав французскую линию обороны и создав плацдарм на левом берегу, что дало возможность саперам навести понтонный мост, по которому немецкие танки переправились на другой берег[200].

Это был решающий прорыв. Правда, немецкие силы по-прежнему оставались уязвимы в случае контратак противника, но французы замешкались, так и не успев отреагировать на изменение обстановки, а потом, убедившись, что Клейст, вместо того чтобы развернуть силы на восток и атаковать линию Мажино с тыла, как ожидалось, развернул свои части на запад, направившись в знаменитый созданный Манштейном «серп», предназначенный для сковывания сил союзников в Бельгии и принуждения их атаковать наступавших с севера немцев, чтобы потом совместными усилиями сбросить союзников в море. Выйдя к Маасу, французы в значительной степени превосходили немцев по числу введенных в бой танков. Но баки многих машин были пусты, и в результате немцам не составило труда вывести их из строя. Авиация союзников была сосредоточена слишком далеко, в центральной и северной части Бельгии, а когда наконец прибыла, так и не сумела определить наземные цели для атаки. Следует отметить, что союзники понесли серьезные потери в воздухе от слаженно действовавшей системы войсковой ПВО: британцы потеряли 30 бомбардировщиков из 71 машины. А тем временем немецкие танки по равнинной местности бодро продвигались на запад. Случалось, что командующие немецкими танковыми подразделениями в задоре наступления все дальше и дальше отрывались от главных сил, действуя вразрез с распоряжениями своих куда более осмотрительных командиров. Французские войска на марше были поражены тем, что немцы успели так далеко продвинуться на запад. Французское верховное командование было в растерянности. В штабах рыдали генералы, узнавшие о скорости и успехе немецкого наступления. Утром 15 мая 1940 г. премьер-министр Франции Поль Рейно созвонился с Черчиллем. «Мы разгромлены», — сообщил он. Французы сами лишили себя резервов, бросив в сражение за Бельгию все имевшиеся в их распоряжении силы. 16 мая 1940 г. Черчилль прибыл в Париж на экстренное совещание с французским правительством. «На лицах всех читалось глубокое уныние», — писал он впоследствии. Главнокомандующий вооруженными силами Франции генерал Морис Гамелен, не скрывая отчаяния, признал, что не смог организовать контратаку: «относительная малочисленность войск, относительная слабость вооружений, слабость методов управления войсками», пояснил генерал, беспомощно пожимая плечами, как позже отмечал Черчилль[201].

19 мая 1940 г. Рейно освободил Гамелена от занимаемой должности. За Гамеленом прочно укрепилась репутация человека весьма осторожного, и теперь пресловутая осторожность вышла боком главнокомандующему. На смену Гамелену пришел генерал Максим Вейган, всеми уважаемый ветеран Первой мировой войны, ушедший в отставку еще в 1935 г. Но было уже слишком поздно. На следующий день первые немецкие танки вышли к проливу Ла-Манш. Союзнические армии в Бельгии теперь были окружены немецкими частями с трех сторон, не считая моря. Вейган решил, что натиск немецких танков можно остановить нанесением одновременных ударов с севера и юга, но вскоре стало ясно, что ситуация уже приобрела необратимо хаотический характер, и ни о каких ударах или контрударах говорить не приходилось. На встрече с бельгийским монархом Вейган понял, что король Леопольд уже смирился с поражением. Никакой связи между британскими и французскими войсками не существовало. Все попытки определить местонахождение главнокомандующего британскими силами лорда Горта оставались тщетными. Французский генерал, командующий северной группировкой сил, погиб в автокатастрофе, а заменить его было некем. Запланированный контрудар благополучно потонул в океане путаницы взаимных обвинений. Британцы поняли несостоятельность французов, французы — ненадежность британцев. С капитуляцией Бельгии 28 мая обстановка лишь ухудшилась. Услышав о том, что бельгийцы сложили оружие, Рейно, как говорили, «побелел от гнева», а Дэвид Ллойд Джордж, бывший во время Первой мировой войны премьер-министром Великобритании, писал, что будет очень трудно «отыскать пример большего вероломства и трусости, чем поведение короля Бельгии». И когда три танковые группировки германских сил двинулись с севера и запада для соединения с четвертой, наступавшей через Бельгию с восточного направления, британцы и французы отступили к порту Дюнкерк[202].

В день, когда Гамелена отправили в отставку, британское правительство, предвидя именно такой ход событий, приступило к подготовке эвакуационного флота, собрав все имевшиеся в наличии надводные суда, военные и гражданские, независимо от тоннажа и назначения для вывоза остававшихся в Бельгии сил. Под обстрелами и бомбардировками немецких пикирующих бомбардировщиков 860 судов, из них приблизительно 700 британских, сумели пробиться к побережью в районе Дюнкерка, забрать на борт почти 340 000 солдат и доставить их в Англию. Но если бы не Гитлер, отдавший приказ остановить наступление, спастись удалось бы куда меньшему числу. Но Рунштедт все же сумел довести до понимания фюрера, что измотанным в боях войскам необходима передышка перед решающим броском на Париж. Ни командующий армией Браухич, ни командующий группой армий «Б» Фёдор фон Бок, действовавшей на северном фронте, не могли понять этого. Бок как раз убеждал Браухича в необходимости срочно продолжить наступление: «У Дюнкерка до сих пор продолжается эвакуация англичан! И когда мы доберемся туда, их уже и след простынет! Приостановление наступления танковыми частями — непростительная ошибка!»[203] Однако Гитлер поддержал Рунштедта, видящего в этом возможность лишний раз утереть нос своему генералитету, осадив его. Когда Браухич все же убедил Гитлера продолжить наступление, эвакуация шла полным ходом, и немцам приходилось уже с трудом отражать ожесточенное сопротивление французов и англичан. Вот что с очевидным раздражением писал фон Бок в своем дневнике 30 мая 1940 г.: «Мы продолжаем наступать. Бои идут тяжелые, англичане яростно сопротивляются, мои дивизии на последнем издыхании».

Сражение приближалось к концу, и Бок совершил поездку на фронт. Он был весьма удивлен количеством бетонных убежищ и проволочных заграждений на подступах к Дюнкерку и встревожен качеством вооружения противника:

Поездка на дюнкеркский фронт, на КП одного из полков, а также в штаб командования X армейского корпуса (Ханзен) и на КП прославленной 18-й дивизии (Кранц), которая ведет наступление на Бергю. Оказывается, за период между двумя войнами Дюнкерк успел расширить оборону, о чем мы, честно признаться, не знали: несколько поясов обороны, местами непреодолимые проволочные заграждения и в изобилии бетонные бункеры. Путь отступления англичан выглядит просто неописуемо. Море транспортных средств, орудий, бронемашин и войсковой оснастки навалены кучей на небольшом участке. Видно, что англичане намеревались часть их поджечь, но впопыхах не успели, однако кое-что повреждено огнем. Здесь всего хоть завались, запасов хватит на целую армию; у такой голытьбы, как мы, только слюнки текут. И все же кольцо окружения вокруг Дюнкерка продолжает смыкаться, и враг отчаянно дерется[204].

Два дня спустя Дюнкерк наконец пал. 40 000 солдат, главным образом, из французского арьергарда не успели эвакуироваться и оказались в немецком плену. Вейган обвинял в этом британцев, мол, они бросили остававшиеся войска на произвол судьбы, хотя на самом деле эвакуация фактически продолжалась еще в течение двух дней после того, как последние британские солдаты покинули побережье. В любом случае, решение французов сформировать арьергард было естественным, принимая во внимание их запоздалое прибытие в зону боевых действий. Однако Вейган резко критиковал отказ Черчилля послать больше самолетов или войск на защиту Франции. Британцы, в свою очередь, столкнувшись с угрозой нехватки сил для защиты Британских островов вследствие отправки живой силы и авиации во Францию, обвиняли во всех бедах французский генералитет и политиков, считая их излишне эмоциональными, несостоятельными и склонными к пораженчеству. Британские генералы не рыдали в штабных кабинетах, хотя и оказались в очень непростой ситуации. В общем, отношения между двумя союзными государствами достигли едва ли не критической черты, и потребовалось время, чтобы они снова пришли в норму[205].

После перегруппировки, довооружения и отдыха немцы стали продвигаться на юг. Их группировка насчитывала 50 пехотных и 10 основательно потрепанных бронетанковых дивизий. Им противостояли 40 французских пехотных дивизий и остатки их трех бронетанковых дивизий. 6 июня 1940 г. немецкие войска форсировали Сомму. Три дня спустя они были в Руане. Французское правительство рассредоточилось в нескольких замках в сельской местности южнее Парижа, где линии связи не всегда функционировали исправно, поскольку телефоны были явлением отнюдь не повсеместным, а отправка делегатов связи затруднялась забитыми колоннами беженцев шоссейными дорогами. 12 июня 1940 г. на первой встрече со дня отъезда из Парижа Вейган заявил потрясенным министрам, что дальнейшее сопротивление бесполезно и настало время просить немцев о перемирии. По мнению Вейгана, британцам ни за что не удержать остров в случае немецкого вторжения в Великобританию, таким образом, эвакуировать французское правительство в Лондон утрачивает смысл. Кроме того, Вейган, как и растущее число остальных генералов, склонялся к мысли, что в разгроме страны виноваты не военные, а именно политики. Отсюда долг армии — заключить почетный мир с противником. Только таким образом можно предотвратить анархию и революцию, которая непременно вспыхнет во Франции, как это уже однажды произошло после поражения во франко-прусской войне в 1870 г., и взять на себя поддержание порядка в разоренной стране. Герой сражения Первой мировой войны под Верденом престарелый маршал Филипп Петен был предложен Рейно в статусе номинального главы Франции. «Я не покину Францию, — заявил он, — и разделю выпавшие на долю ее сынов и дочерей страдания. Возрождение Франции станет плодом этих страданий... Я считаю перемирие необходимым условием для сохранения Франции»[206].

16 июня 1940 г., когда правительство возобновило работу в Бордо, Рейно, оказавшись в изоляции (никто из членов оппозиции не поддержал его), вынужден был уйти в отставку с поста премьер-министра. Его сменил маршал Петен. 17 июня 1940 г. новый французский лидер объявил по государственному радио о том, что пришло время прекратить вооруженное сопротивление и начать мирные переговоры. За время конфликта погибло и пропало без вести около 120 000 французских солдат (наряду с 10 500 голландскими и бельгийскими и 5000 англичан). Это говорило о том, что многие по велению сердца оказали отпор врагу, опровергая своим героизмом миф об уничтожении французской национальной гордости политикой, проводимой в 1930-х гг. Однако после обращения к нации маршала Петена у многих опустились руки. Половина полуторамиллионной французской армии добровольно сдалась в плен немцам. Солдаты, которые рвались в бой, зачастую подвергались нападению гражданского населения. Консерваторы, как Петен, ненавидевшие демократические институты Третьей республики, не собирались их защищать ценой своей жизни. Многие из них не скрывали своего восхищения Гитлером и в приходе Гитлера видели возможность перекроить Францию по примеру Германии. И эта возможность вскоре им предоставилась[207].

V

Тем временем Франция погружалась в пучину хаоса. Гигантский по масштабам исход населения устремился на юг страны. Русская писательница-эмигрантка Ирина Немировская, сбежавшая от большевистской революции во Францию в 1917 г. в возрасте четырнадцати лет вместе с отцом-евреем, описывает «огромное количество людей, тащившихся по пыльным дорогам»; те, кому повезло, «толкали перед собой тачки со скарбом, детские коляски...»[208]. Натужно гудя по забитым дорогам, тщетно пытались пробраться автомобили. Из Парижа проистекала бесконечная, медленно несущая людские воды река: автомобили, грузовики, телеги, велосипеды. Дело в том, что на случай немецкого вторжения не существовало никаких официальных планов эвакуации. В памяти французов были еще свежи злодеяния немцев времен Первой мировой войны 1914—1918 гг. Ширились слухи об ужасающих последствиях бомбардировок с воздуха — все это лишь нагнетало массовую истерию. Пустели целые города: население Лилля, по некоторым данным, всего за несколько дней уменьшилось вдесятеро — с 200 000 до 20 000, Шартра — с 23 000 до 800 человек. Мародеры врывались в магазины и лавки и брали, что хотели. Весь юг Франции был переполнен беженцами. Население Бордо, насчитывавшее перед войной 300 000 жителей, удвоилось за считанные недели, а 150 000 человек прибыли в По, в котором ранее проживало лишь 30 000 человек. В целом, с начала немецкого вторжения родные места покинули от 6 до 8 миллионов французов. Все общественные структуры и институты рухнули, не выдержав такого наплыва обездоленных людей. Лишь много позже, да и то постепенно, люди стали возвращаться в свои дома. Деморализация оказала разрушительный эффект на французскую политическую систему, не выдержавшую столь серьезного испытания.

Войдя в Париж 14 июня 1940 г., немцы обнаружили столицу полупустой. Вместо обычной какофонии автомобильных клаксонов отовсюду слышалось мычание и блеяние голодной скотины, брошенной в городе крестьянами, устремившимися дальше. Повсюду во Франции немецкие войска видели опустевшие города и деревни. Воистину рай для мародеров! «Здесь все что угодно бери — не хочу!» — так писал некий Ганс Мейер-Велькер 12 июня 1940 г. Далее он рассказывает:

Солдаты перерывают все, что под руку попадет, и забирают, что понравится и что могут дотащить. Волокут к грузовикам кофе целыми мешками. Рубашки, чулки, одеяла, обувь, словом, все. что угодно — забирай. Дорогие вещи, на которые нужно было копить бог знает сколько, просто валяются вокруг. Военные тут же забирают и транспортные средства для своих нужд. Повсюду гудят моторы брошенных владельцами автомобилей[209].

Казалось, унижение Франции достигло кульминационного момента. Но немцам этого было мало. По личному распоряжению Гитлера отыскали тот самый железнодорожный штабной вагон главнокомандуюшего вооруженными силами союзников в годы Первой мировой войны маршала Фоша, в котором 11 ноября 1918 г. было подписано перемирие. Ныне вагон был выставлен в здании музея.

Но стены оказались не помехой — взорвав их, немцы по рельсам оттащили вагон прямиком в Компьенский лес — место подписания Акта о перемирии. Уильям Ширер пишет: «Я вижу в бинокль, что фюрер останавливается, бросает взгляд на монумент и изучает флаги рейха с большими свастиками посередине. Затем он медленно направился в нашу сторону, к маленькой поляне в лесу. Я наблюдал за выражением его лица. Оно было важным, серьезным, но все-таки отражало жажду мести. Его пружинистая походка символизировала триумфатора-завоевателя, покорителя мира. Было в выражении его лица и еще нечто такое, что трудно описать. Какое-то мелочное внутреннее удовольствие от присутствия при этом великом повороте судьбы — повороте, который он сам и совершил.

Теперь он подходит к маленькой лесной поляне. Останавливается и неторопливо осматривается вокруг. Поляна эта круглая, диаметром около двухсот ярдов, и спланирована как парк. Ее окружают кипарисы, за ними высятся огромные лесные вязы и дубы. В течение двадцати двух лет это место было одной из национальных святынь Франции».

В соответствии с подписанным соглашением все боевые действия были прекращены с утра 24 июня 1940 г. Франция была разделена на две зоны: оккупационную на севере и западе, и так называемую «свободную», имевшую номинальный статус государства на юге и востоке, управляемую из курортного городка Виши марионеточным правительством во главе с маршалом Петеном[210].

Германские вооруженные силы одержали самую крупную в истории победу. Эта победа обошлась им на удивление дешево — 50 000 убитых и пропавших без вести. В плен было взято беспрецедентное количество солдат и офицеров противника — около полутора миллионов. Триумф убедил Гитлера и его генералитет, что подобная тактика принесет плоды и в будущем, а именно, на следующий год, во время вторжения в Советский Союз[211]. Но теперь заклятый враг Германии — Франция — был поставлен на колени. Позор Версаля был отомщен. Гитлера переполнял восторг. На рассвете 28 июня 1940 г. он без излишней огласки отправился в Париж, прихватив с собой своего «придворного» архитектора Альберта Шпеера и скульптора Арно Брекера. Краткая поездка носила чисто экскурсионный характер. Все трое посетили Гранд-Опера, здание которой по этому случаю сияло декоративной подсветкой, Эйфелеву башню, на фоне которой снялись, и прошлись по кварталу искусств Монмартру. «Я всю жизнь мечтал увидеть Париж, — признался тогда Гитлер Шпееру. — И не могу описать, как счастлив, что эта мечта осуществилась». Переполняемый радостью фюрер в припадке откровения заявил архитектору, что подумывал и о том, чтобы стереть этот город с лица земли. Но потом они со Шпеером решили, что после грядущей перестройки Берлина, который собирались переименовать в новую столицу «Германия», Париж будет лишь ее жалкой копией. Так что, к чему разрушать?

Больше Гитлер в столицу Франции не показывался. И вообще, парад победы уместно проводить в родной столице. 6 июля 1940 г. Берлин утопал в цветах — тысячи восторженных его жителей высыпали на улицы города с букетами в руках — путь, по которому проезжал Гитлер, до самой имперской канцелярии был усыпан ими. После прибытия туда скандирующая толпа одуревших от восторга немцев неоднократно требовала «спасителя нации» на балкон. Как отмечал Уильям Ширер, когда было объявлено о вторжении во Францию, особого восторга немцы не выразили. Охваченных патриотическим порывом толп перед зданием имперской канцелярии, как это приличествует случаю, не было. «Странным выглядит безразличие людей перед лицом этого решительного поворота в войне. Большинство немцев, с которыми я сегодня встречался, не считая официальных лиц, погрузились от полученных новостей в глубокую депрессию», — писал он 11 мая 1940 г. Как и во время предшествующих международных кризисов, население рейха было обеспокоено возможной поддержкой со стороны сил союзных держав и, как следствие, бомбовыми ударами по городам Германии. Но та легкость или даже непринужденность, с которой Гитлер одержал убедительную победу над извечным врагом, вызвала небывалый наплыв чувства национальной гордости, быстро перешедшее в эйфорию. Весьма типичной для того времени была реакция студентки Мюнхенского университета Лоры Вальб, 1919 г. рождения, жительницы городка земли Рейнланд-Пфальц. «Разве это не великий триумф?» — риторически вопрошала девушка в дневниковой записи от 21 мая 1940 г. Естественно, все достижения приписывались исключительно Гитлеру и только ему: «Только теперь мы в полной мере можем оценить величие нашего фюрера. Он доказал свой гений и как государственный деятель, и как полководец... С таким фюрером эта война обречена на победу! Все твердо убеждены в этом»[212].

«Восхищение успехами немецких войск безгранично, — сообщала Служба безопасности СС 23 мая 1940 г., — и теперь это чувствуют даже те, кто выражал скептицизм в начале кампании»[213]. Капитуляция Бельгии, говорилось далее в сообщении, «вызвала огромный энтузиазм повсюду», а вход немецких войск в Париж «вызвал невиданное ранее воодушевление среди населения во всех частях рейха. Люди на улицах не скрывали чувств, выражая радость»[214]. «Ликованию, — сообщалось в донесении от 20 июня 1940 г., — просто нет границ, и каждое новое событие вызывает еще больший восторг населения»[215]. Заявление Петена о том, что французы выбросили белый флаг, вызвало стихийные демонстрации на городских улицах и площадях многих немецких городов. «Ветераны Первой мировой войны были поражены нашей молниеносной победой. Даже лица, настроенные против режима, не скрывали чувства гордости, и атмосфера всеобщего ликования заставила их позабыть о своих оппозиционных устремлениях», — продолжает дальше составитель отчета СД. Офицер вермахта, католик по вероисповеданию Вильм Хозенфельд, настолько критически настроенный по отношению к немецкой политике в Польше, что даже писал своей жене однажды, что «я иногда стыжусь того, что я — немецкий солдат»[216], даже он не остался равнодушным к победе над Францией: «Мой мальчик, — писал он сыну 11 июня 1940 г., — ну, как не испытывать счастья от сознания, что ты — участник этих событий!»[217] В Гамбурге консервативно настроенная школьная учительница Луиза Зольмиц разделила чувство всеобщего восторга: «Великий, великий день для немцев, — записала она в своем дневнике 17 июня 1940 г., прослушав по радио сообщение о заявлении Петена о перемирии. — Нас всех переполняет счастье и энтузиазм. Победа ознаменовала новый этап в национальной истории, завершение многолетних чаяний нашего народа». По сравнению с этим ежедневные описания невзгод военного времени, доминировавшие до этого в ее дневнике, разом испарились. Лишь преследования, которым она подвергалась вместе со своим мужем-евреем, несмотря на статус так называемого «привилегированного смешанного брака», слегка омрачали ее безудержный оптимизм: «Успехи настолько величественны, настолько ярки, что тени, отброшенные их светом, выглядят куда более угрожающими и мрачными»[218].

VI

Завоевание Франции ознаменовало кульминационный пункт популярности Гитлера в Германии за весь период его пребывания у власти с 1933 по 1945 г. Теперь немцы не сомневались, что запросит пощады и Великобритания и что война к концу лета закончится. Однако вопрос, а что дальше, остроты не терял. Кроме того, отношение Гитлера к британцам было весьма неоднозначным. С одной стороны, он восхищался Британской империей, и в 1930—1940-е гг. остававшейся самой крупной державой в мире, занимавшей огромную территорию по всему земному шару. Он расценивал англичан как «англосаксонских братьев» немцев, которых, в конце концов, сама «расовая логика» побудит действовать сообща с ними. С другой стороны, он понимал, что самые видные и влиятельные британские политики расценивали ведомую им Германию как серьезную угрозу империи, которая должна была быть устранена, чего бы это ни стоило. В сентябре 1939 г. именно эти политики склоняли британского премьер-министра Невилла Чемберлена объявить Германии войну сразу же после вторжения в Польшу. Гитлер осознавал и то, что многие ведущие фигуры в лагере консерваторов, в частности министр иностранных дел Великобритании лорд Галифакс, до сих пор не исключал мирного разрешения конфликта и всеми способами пытался переубедить их и склонить к мирным переговорам. В первые месяцы войны политика Гитлера в отношении Великобритании колебалась между агрессией и примирением. Даже после назначения Черчилля премьер-министром, когда вероятность заключения сепаратного мира значительно уменыии-лась, Гитлер не терял надежды на мир с англичанами, втайне продолжая готовить планы вторжения на остров, если мира все же не удастся добиться[219].

Министр иностранных дел рейха Риббентроп ратовал за вторжение. После победы над Великобританией он рассчитывал усадить на трон прежнего короля Эдварда VIII, которого вынудили отречься от престола в 1936 г. в пользу его младшего брата, когда экс-монарх, объявив о своем намерении жениться на разведенной американке, отправился в изгнание уже как герцог Виндзорский. Вскоре после отречения герцог посетил Германию и даже, как поговаривали, не побрезговал засвидетельствовать свое почтение нацистам, выбросив вперед правую руку. Он неоднократно подчеркивал свое позитивное отношение к проводимой в Германии нацистской политике. К 1940 г. он без обиняков заявлял, что-де Великобритания фактически проиграла войну и пришло время заключать мир с нацистами. В начале лета 1940 г. герцог с супругой проживали в Португалии, и Риббентроп поручил Вальтеру Шелленбергу, офицеру внешней разведки СС, уже положительно зарекомендовавшему себя при проведении операции на голландской границе в Венло, похитить чету и через Испанию доставить ее в Германию. Преследуя свои цели, Риббентроп в то же время опасался, что похищение герцога Виндзорского осложнит заключение сепаратного мира с Великобританией. Суть плана нацистов состояла в том, чтобы убедить герцога и его супругу, что им якобы грозит опасность быть похищенными или даже убитыми сотрудниками британской секретной службы, дабы они не перешли на сторону немцев. Тайком от Франко немцы сумели завербовать нескольких агентов из числа испанских фашистов, что само по себе не могло бы не отразиться крайне негативно на отношениях формально нейтральной Испании и Великобритании в случае, если бы этот факт получил огласку. В задачу этих наймитов входило убедить герцога и его супругу, едва те окажутся на территории Испании, что им, дескать, грозит опасность. Естественно, что эти планы увязли во внутренних разногласиях, раздиравших Германию, и ни Шелленбергу, ни другим недругам Риббентропа не было никаких оснований преподносить столь ценный подарок презираемому имперскому министру иностранных дел. В конце концов, Черчилль принял соломоново решение, назначив герцога Виндзорского генерал-губернатором Багамских островов, и тот оказался за много тысяч миль от интриг. Шеф Вальтера Шелленберга Рейнгард Гейдрих поздравил молодого и многообещающего офицера разведки с удачно проведенным ходом в деле дискриминации Риббентропа, вновь выставив напоказ полную некомпетентность последнего на дипломатическом поприще[220].

Тем временем Гитлер интенсивно обсуждал с генералами и адмиралами вопросы практической осуществимости вторжения на Британские острова. Немецкий флот понес тяжелые потери в ходе норвежской кампании. Было потоплено 3 крейсера и 10 эсминцев, кроме того, 2 тяжелых крейсера и один линкор были серьезно повреждены и небоеготовы. Летом 1940 г. адмирал Редер располагал всего 1 тяжелым и 2 легкими крейсерами и 4 эсминцами. Это было ничтожно мало для установления контроля над проливом Ла-Манш, обороняемым 5 линкорами Королевского флота, 11 крейсерами и 30 эсминцами; кроме того, им на помощь в любой момент могли подойти силы, базировавшиеся в Гибралтаре[221]. Ко всему прочему, немцы так и не сумели включить в состав своих ВМС французские корабли после капитуляции Франции. 3 июля 1940 г. в ходе смелой операции, поразившей даже французов, британские суда атаковали французскую военно-морскую базу в Мерс-эль-Кебире под Ораном, в контролируемом французами Алжире, выведя из строя большое число военных кораблей. Следует отметить, что погибло 1250 французских моряков. Великобритания решилась на этот шаг ради того, чтобы французский флот не достался немцам. Редер, таким образом, остался, по сути, ни с чем — с уже перечисленными выше силами. Оставалось хотя бы обеспечить себе превосходство в воздухе над акваторией Ла-Манша, уничтожив Королевские ВВС. Только таким образом можно было нейтрализовать британские военно-морские силы[222].

16 июля после долгих раздумий Гитлер все же подписал директиву о вторжении, но только «в случае необходимости», а уже три дня спустя, на намеренно-помпезно обставленном заседании рейхстага он в своей речи повторил уже не раз им высказанное предложение жить в мире с британцами. Впрочем, инициатива Гитлера не оговаривала конкретных условий, да и была с ходу отвергнута правительством Черчилля. Слушая по радио вместе с группой военных и гражданских официальных лиц новости об отказе британцев принять предложение Гитлера, Уильям Ширер был поражен тем, как были шокированы британцы. Как он отмечает: «Сидевшие в комнате офицеры верховного командования и чиновники из различных министерств не верили ушам. Один из них выкрикнул мне: «Вы что-нибудь понимаете? Вы в состоянии понять этих английских идиотов? Отвергать мир сейчас?» Я только хмыкнул неопределенно. «Они с ума сошли», — сказал он». «Немцы, с которыми я общался, — продолжает он в записях следующего дня, — просто не могут ничего понять. Они хотят мира. Им не нужна еще одна зима, подобная прошлой. Они ничего не имеют против Англии, несмотря на всю провокационную пропаганду. (Подобно слишком большой дозе лекарства, она перестает действовать.) Немцы считают себя победителями. Они думают, что смогут одолеть и англичан тоже, если дело дойдет до выяснения отношений. Но они предпочитают мир»[223]. У части немцев отказ британцев принять мирные предложения вызвал раздражение, порожденное разочарованием в том, что война никак не может завершиться. «Я еще никогда в жизни не испытывала такой жуткой ненависти, — писала уже знакомая читателю студентка Лора Вальб в своем дневнике 17 июня 1940 г., — но мне сейчас хочется только одного: чтобы наш фюрер на сей раз не был настолько гуманным, он должен преподать англичанам серьезный урок — ибо они, и только они, ответственны за все беды и страдания, выпавшие на долю стольких людей»[224].

Гитлер все еще надеялся, что Черчилля сместят адвокаты сепаратного мира из его же правительства. В действительности, однако, ничего подобного произойти не могло. Не только Черчилль, но и члены его кабинета понимали, что мир с Германией, теперь доминирующей в Западной Европе, лишь даст ей возможность еще шире распространить свое влияние на внутреннюю политику Великобритании, еще более ужесточить свою и без того бесчеловечную политику в отношении евреев. Это означало также открытую поддержку британского аналога норвежского Квислинга — профашистского деятеля Освальда Мосли и, в конечном счете, подрыв британской независимости, в особенности в случае победы Германии над Советским Союзом. Все новые и новые «мирные инициативы» Гитлера, как это уже доказали события в Чехословакии, лишь разжигали аппетиты фюрера, и к июлю 1940 г. лишь немногие британские политические деятели питали на этот счет иллюзии[225].

И Гитлер с очевидным для его окружения нежеланием начал приготовления к вторжению в Великобританию или операции «Морской лев». Флот, или 2000 плоскодонных речных барж, собрали в портах Ла-Манша и Северного моря. Большинство упомянутых барж совершенно не годились для проведения морских операций, разве что в условиях полного штиля; тем не менее усиленно проводились маневры, вдоль побережья Ла-Манша даже были установлены особые знаки, указывавшие солдатам, на какую баржу садиться. Вальтер Шелленберг на случай оккупации Британии подготовил специальный справочник для немецких войск и гражданских должностных лиц с перечислением всех британских учреждений[226]. Армейский генералитет был преисполнен скептицизма. Флот, предупредил Редер, не будет готов до середины сентября 1940 г., и это самое раннее, но лучше всего дождаться мая 1941 г. Начальник Генштаба Франц Гальдер вел бесконечные споры с флотскими разработчиками операции относительно выбора места высадки. Если армия выступала за высадку широким фронтом для достижения максимального военного превосходства, то флот, напротив, желал высадки на узком участке с тем, чтобы минимизировать опасность контратаки противника — Королевских ВМС. Но в любом случае в целях обеспечения беспрепятственного вторжения необходимо было уничтожить британские ВВС. И 1 августа 1940 г. Гитлер подписал приказ о нанесении ударов с воздуха по Великобритании. События в Норвегии и Франции вселили в него веру, что одновременный удар с моря и воздуха в принципе осуществим, поскольку явное превосходство в воздухе люфтваффе сомнений не вызывало. Контролировавшие воды пролива Ла-Манш и Северного моря британские корабли могли бы послужить серьезным препятствием для сухопутной операции, однако без поддержки сил авиации корабли Королевского флота, разумеется, станут легкой добычей для немецких пикирующих бомбардировщиков[227].

С 5—6 июня 1940 г. немецкие самолеты уже наносили удары с воздуха по территории Великобритании, правда, носившие ограниченный характер. Более серьезные операции начались с 10 июля, а после 18 августа 1940 г. они приняли характер широкомасштабных. И хотя немцы бомбили не только Лондон, но и другие города, главной их целью с середины августа были аэродромы Командования истребительной авиацией Королевских ВВС. Вопреки британскому мифу о «малочисленности» силы англичан и немцев были примерно равны: в середине августа 1940 г. Королевские ВВС располагали 1379 британских летчиков-истребителей, находившихся в состоянии готовности к вылету в любой момент, по сравнению с приблизительно 870 немецкими пилотами, хотя, конечно, британские летчики были размещены по всей стране, в то время как немцы сосредоточили силы вдоль побережья Ла-Манша. Немецкие бомбардировщики зависели от самолетов-истребителей сопровождения и не были приспособлены для отражения атак английских истребителей, да и по части маневренности оставляли желать лучшего. Британцы развернули два укомплектованных самыми скоростными и новейшими на тот период истребителями в мире «Харрикейн» и «Спитфайр», лихорадочными темпами выпускавшимися на авиапредприятиях Великобритании. Они утюжили воздух в ожидании появления немцев благодаря радарным установкам, позволявшим обнаруживать воздушные цели на довольно большом расстоянии, и тысячам постов воздушного наблюдения, оповещения и связи, размещенным вдоль побережья Ла-Манша. Таким образом, немцам так и не удавалось воспользоваться фактором внезапности для нанесения ударов по аэродромам британцев.

И по мере того как в небе над юго-восточной частью Англии разворачивалась настоящая воздушная баталия, постепенно становилось ясно, что немцам поставленной цели не достичь. Хотя основной немецкий самолет-истребитель конструкции Мессершмитта Me. 109 и превосходил по ряду показателей британские эквиваленты на высотах свыше 6500 метров, упомянутые преимущества этих истребителей сходили на нет из-за необходимости защищать бомбардировщики. Однако на малых высотах «Спитфайры» и «Харрикейны» были более маневренны. Другой самолет Мессершмитта Me.110, тяжелый истребитель, специально предназначенный для сопровождения бомбардировщиков, был еще менее приспособлен для ухода от стремительных атак британских истребителей. Вообще, немецкие люфтваффе, всегда обеспечивавшие поддержку с воздуха наземных сил, с трудом адаптировались к задаче сопровождения бомбардировщиков. Аэродромы, с которых осуществлялись боевые вылеты, немцам приходилось оборудовать наспех в только что захваченных областях северной Франции, что значительно усложняло войсковое снабжение и удлиняло сроки ремонта вышедшей из строя авиатехники. По-видимому, британские и немецкие летчики-истребители не уступали друг другу по части боевой выучки. Но имелась еще одна особенность — если британский самолет оказывался подбит, его пилот смело мог выброситься с парашютом: он воевал над своей территорией. В этом смысле немцам приходилось сложнее — им грозил плен. Исход битвы нетрудно определить по числу подбитых самолетов: в период с 8 по 31 августа 1940 г. было сбито около 900 немецких самолетов, включая, по крайней мере, 443 самолета-истребителя. Для сравнения: за период с 6 по 2 сентября было подбито всего 444 британских самолета. У британцев не возникало трудностей с компенсацией потерь в боях; на 6 сентября 1940 г. они располагали 738 «Хар-рикейнами» и «Спитфайрами» против 672 машин на 23 августа. К началу сентября у британцев было более чем в 2 раза больше подготовленных летчиков, чем в люфтваффе[228]. Что немаловажно: производство самолетов в Германии существенно отставало от британского. Сразу же после аншлюса немцами Австрии в апреле 1938 г. британское правительство сумело ускорить выпуск новой авиатехники и в течение двух последующих лет выпустить 12 000 новых боевых самолетов. Ко второй половине 1940 г. англичане производили вдвое больше истребителей, чем немцы[229].

И все же немецкие командующие люфтваффе, в особенности две самых значительных фигуры: генерал-фельдмаршал Альберт Кессельринг и бывший командующий «Легионом Кондор», воевавший в Испании, генерал-фельдмаршал Гуго Шперрле, придерживались в корне иного мнения относительно исхода «Битвы за Англию». По имевшимся сведениям британцы потеряли до 50% истребителей, в то время как люфтваффе — лишь 12%, или, если считать по числу самолетов, 791 английский истребитель против 169 немецких. Большинство пилотов люфтваффе были убеждены в победе. Уже 17 августа 1940 г. Уильям Ширер в частной беседе с летчиком-истребителем, летавшим на Me. 109, в бельгийском кафе поинтересовался мнением пилота. Молодой человек не без хвастовства заявил напрямик: «Знаете, это дело двух недель — покончить с Королевскими ВВС. Через две недели у англичан не останется самолетов. Поначалу, дней десять назад, они доставляли нам много хлопот. Но на этой неделе их сопротивление все слабее и слабее. Например, вчера я практически не видел в воздухе английских истребителей. Может, в целом штук десять, которые мы быстро сбили. Большинство из нас добрались до целей и без всяких помех вернулись. Англичанам конец, джентльмены. Я уже строю планы поехать в Южную Америку и заняться авиационным бизнесом. Это была приятная война»[230]. Ульрих Штейнхильфер, молодой пилот Me. 109, с откровенным восторгом описывал в письмах матери миссии, в которых участвовал. Он так описывал атаку 19 августа 1940 г. аэродрома в Мэнстоне: «Я нацелился на бензовоз, заправлявший «Спит-файр», потом обстрелял еще два «Спитфайра». Бензовоз взорвался, и все вокруг было объято пламенем. Загорелись и два других «Спитфайра», подбитые мной. Только теперь я понимаю, какой мощью наделяют меня эти четыре пулемета»[231]. И в последний день августа у него были все основания для оптимизма. «Сегодня, — писал он матери, — наша эскадрилья атаковала двумя заходами аэродром в Детлинге. На счету эскадрильи 3 британских самолета, потерь с нашей стороны нет. А всего наша группа уничтожила 10 вражеских самолетов. Вот так мы и совершенствуем нашу боевую выучку»[232].

Такой безудержный оптимизм преобладал в Берлине. А в начале сентября воздушная война приняла иной, более ожесточенный характер, перейдя в уже новую фазу: разрушение британской промышленности, транспортных структур и подрыв боевого духа противника путем бомбардировок крупных городов Великобритании. Впрочем, эта фаза согласованностью не отличалась, и налет на лондонский Ист-Энд 24 августа 1940 г. вдохновил Королевские ВВС на контрудар. Уже следующей ночью англичане нанесли удар по Берлину. И хотя результаты его могли быть лучше, это вызвало нешуточную тревогу в немецкой столице. Гитлер был оскорблен. В своей речи в берлинском «Шпорт-паласте» 4 сентября 1940 г. он попытался свести все к нескольким сотням килограммов бомб. «Если британцы осмелятся обрушить на наши города тонну, мы ответим тысячей тонн», — заявил он. Но все же ни британские, ни немецкие бомбардировки в тот период еще не достигли размаха операций, которые впоследствии Гитлер назовет «террористическими налетами».

Что бы там ни утверждали средства пропаганды, экипажи и британских, и немецких бомбардировщиков имели строжайший приказ бомбить исключительно объекты, имеющие важное военно-экономическое значение — такие как, например, лондонские доки. Естественно, на практике эти приказы были трудновыполнимы из-за невозможности точечного бомбометания в тот период времени. Кроме того, бомбежка Лондона произошла почти за две недели до речи Гитлера 4 сентября. Единственное, теперь частота и интенсивность налетов изменилась. 7 сентября 1940 г. 350 бомбардировщиков атаковали лондонские доки днем, нанеся значительный урон. И бомбардировщики, и сопровождающие их истребители вынуждены были действовать на больших высотах вне досягаемости средств ПВО. Англичане перебросили свои силы из прибрежных аэродромов на запад, чтобы выиграть время для сосредоточения истребительных частей, их самолеты постоянно дежурили в воздухе в ожидании немецких налетов. Британцы использовали и хитрые приемы: в радиопереговорах намеренно указывали неверные данные высоты, чтобы ввести в заблуждение немецких летчиков-истребителей. Надо сказать, британцы сумели минимизировать потери, что заставило немцев также сменить тактику и перейти на ночные бомбардировки. В период с 7 сентября по 5 октября 1940 г. немецкие люфтваффе совершили 35 массированных бомбардировок на английские города, причем 18 из них пришлось на Лондон. Только за неделю с 7 по 15 сентября 1940 г. было сбито 298 немецких самолетов против 120 британских. 15 сентября свыше 200 бомбардировщиков в сопровождении истребителей атаковали Лондон. Но немцам пришлось заплатить дорогой ценой — много самолетов было потеряно, причем некоторые даже на подходах к столице Великобритании, другие по разным причинам вынуждены были вернуться на аэродромы базирования. В небе над Лондоном 300 «Хар-рикейнов» и «Спитфайров» встретили их огнем, сбив 34 бомбардировщика и 26 истребителей и многие повредив[233].

«Юнкерсы» Ju.88, основа германских бомбардировочных сил, отличались низкой скоростью, вдобавок габариты машин не позволяли брать на борт эффективную бомбовую нагрузку, им явно недоставало маневренности и средств защиты от атак истребителей противника. Другие бомбардировщики, такие как «Хейнкель» и «Дорнье» Do. 17, имели не только относительно малые габариты, но и отставали по ряду технических характеристик; в конце концов, немцы решили их заменить на Ju.88, невзирая на все огрехи последних. У немцев просто не имелось в распоряжении средств для выполнения поставленной задачи. Только 15 сентября 25% из 200 бомбардировщиков не возвратилось с боевого задания. Потери таких масштабов внушали серьезные опасения[234]. Катастрофически сокращалось не только число исправных и боеготовых машин, но и обученных пилотов. Ульрих Штейнхильфер, также участвовавший в налете на Лондон 17 сентября на новом, модернизированном Me. 109, писал о том, что «нас встретили на удивление интенсивные атаки британских истребителей»[235]. 29 сентября 1940 г., когда их подразделение добралось до Лондона и в небе над ним подверглось атаке, Штейнхильфер внезапно понял, что из его эскадрильи осталось всего 5 машин, считая и его, которым противостояли приблизительно 30—50 «Спитфайров». Штейнхильферу удалось выйти из боя, и то лишь потому, что британские истребители избрали для атаки более важную цель. К октябрю он в своих письмах отцу сообщал о том, что в их подразделении осталось всего 12 человек из старого состава, что их сменили молодые и неопытные пилоты, которых просто нельзя было посылать в бой из опасений новых потерь, что у англичан появился «Спитфайр» новой модификации, что уже «полное превосходство в воздухе» под большим вопросом. Начальник Генерального штаба Франц Гальдер отмечал 7 октября 1940 г.: «Наше командование ВВС при определении численности британских истребителей ошиблось примерно на 100%: на самом деле их оказалось значительно больше; напротив, бомбардировщиков, по-видимому, в действительности имеется меньше, чем мы предполагали. Теперь считают, что в Англии есть примерно 300—400 истребителей новых типов и 150-200 истребителей устаревших типов, а также около 400 бомбардировщиков.

Мы имели к началу воздушной войны против Англии около 950 истребителей и около 1100 бомбардировщиков; теперь у нас 600 истребителей и 800 бомбардировщиков»[236]. Сам Штейнхильфер также был сбит, это произошло 27 октября 1940 г., и остаток войны он провел в плену. К этому времени навязанная немцами англичанам воздушная война шла на убыль, так и не достигнув цели.

14 сентября 1940 г., в канун первоначального крайнего срока для начала операции «Морской лев», или вторжения в Великобританию, Гитлер созвал встречу командующих вермахта, на которой вынужден был признать, что «в целом, несмотря на все наши успехи, предварительные условия, необходимые для проведения операции «Морской лев»... успешная высадка сил неотделима от полного превосходства в воздухе». А необходимого полного превосходства достигнуто не было. Операцию «Морской лев» было решено отложить на неопределенный срок. Редер сумел убедить Гитлера продолжить ночные авианалеты, в особенности на Лондон, с целью разрушения военной и экономической инфраструктуры столицы Великобритании. Разумеется, подобные налеты всегда в значительной степени подрывают боевой дух противника, в т.ч. гражданского населения. Такое решение горячо поддерживало население Германии. «Началась война с Англией на уничтожение, — не скрывала удовлетворения Лора Вальб 10 сентября 1940 г. — Даст Бог, и они скоро встанут на колени!»[237]В результате пресловутой «войны на уничтожение» (лондонцы называли ее «блиц») погибло около 40 000 человек мирного населения. Однако немцам не удалось сломить боевой дух англичан. Тогда люфтваффе изменили тактику, посылая бомбардировщики и истребители сопровождения на больших высотах — только за октябрь 1940 г. было совершено 253 таких налета, имевших целью подорвать решимость британцев выстоять и сокрушить воздушную мощь врага. В октябре 1940 г. англичане потеряли около 146 «Спитфайров» и «Харрикейнов». Но Королевские ВВС сумели приспособиться к новой тактике немцев, их самолеты патрулирования забирались все выше, и за тот же месяц немцы потеряли еще 365 самолетов, главным образом бомбардировщиков. В ноябре 1940 г. в результате только одного авианалета на город Ковентри 450 бомбардировщиков был до основания разрушен весь исторический центр города, включая средневековый собор, и погибло 380 человек мирного населения, еще 865 человек получили ранения. Британская разведка так и не смогла предупредить жителей города о предстоящем авианалете, и город остался фактически без средств защиты.

Но подобные промахи были редки. Совершая налет на города Великобритании, немецкие бомбардировщики неизменно встречали ожесточенное и хорошо подготовленное сопротивление. В конце концов, поняв, что подобными атаками целей не достичь, в феврале 1941 г. Редер убедил Гитлера перенести массированные бомбардировки на британские морские порты. Но и здесь британцы быстро сумели организовать эффективную оборону, успешно отражая атаки противника даже в ночное время суток. На вооружение британских ВВС поступили радарные установки и управляемые ими зенитные орудия. К маю 1941 г. авианалеты пошли на убыль. Боевой дух британцев не был сломлен, хотя и подвергся суровому испытанию на начальной фазе воздушной войны. Черчилль так и не поддался советам просить пощады у немцев. И авиастроительным предприятиям Великобритании не было нанесено мало-мальски существенного урона.

В общей сложности было сбито около 600 немецких бомбардировщиков. Рядовые немцы были явно разочарованы исходом конфликта. «Впервые с начала войны, — писала Лора Вальб в своем дневнике 3 октября 1940 г., — мой неизменный оптимизм поколебался. Особых успехов в войне с Англией нет»[238]. И в декабре 1940 г. Ганс Мейер-Велькер был вынужден в своих записях признать, что «боевой дух англичан так и не сломлен»[239]. Впервые Гитлер проиграл сражение. Последствия этого отразятся и на будущем ходе войны.

«Патологическая амбициозность»

I

Когда стало ясно, что люфтваффе не в состоянии обеспечить достижение превосходства в воздухе над проливом, отделявшим Великобританию от континента, Гитлер стал разрабатывать планы, как еще заставить упрямых британцев встать на колени. Теперь его внимание было обращено на Средиземноморье. Он не исключал возможности вовлечения в борьбу против англичан Италии, вишистской Франции и франкистской Испании, целью которой было уничтожение Британии как морской державы и британских морских баз на Средиземном море. Но ряд встреч, проведенных им в конце октября, так и не принесли желанных результатов. Осторожный политик, каудильо Франсиско Франко поблагодарил Гитлера за его поддержку во время гражданской войны, но не стал связывать себя никакими обещаниями, просто заявив, что готов в нужный момент воевать на стороне Германии, но этот момент он определит сам. На его взгляд, исход войны был далек от окончательного разрешения, и Франко не скрывал скептицизма по поводу веры немцев в скорую победу над Великобританией. Даже при успешно проведенной операции по вторжению на остров, предупредил он, правительство Черчилля переберется в Канаду и продолжит борьбу оттуда силами Королевского флота. Кроме того, вполне возможно, что и США поддержат Черчилля; и на самом деле 3 сентября 1940 г. американский президент Франклин Делано Рузвельт подписал соглашение о предоставлении англичанам 50 эскадренных миноносцев. Принимая во внимание нежелание Гитлера склонить французское правительство в Виши пожертвовать своими колониальными территориями в Северной Африке в пользу Испании, Гитлер мало что мог предложить Франко в обмен на его вступление в войну, и испанский диктатор прекрасно понимал это. «Эти люди невыносимы, — заявил Франко своему министру иностранных дел после встречи с Гитлером. — Они хотят, чтобы мы вступили в войну просто так»[240]. Встреча так и осталась безрезультатной. Разъяренный Риббентроп обозвал Франко «неблагодарным трусом» и подверг резкой критике его отказ прийти на помощь Германии, которой был обязан очень многим. Несколько дней спустя Гитлер признался Муссолини, что, скорее «пусть ему вырвут с десяток зубов»,,чем снова идти на переговоры с этим Франко[241].

Неважно обстояли дела и с маршалом Петеном и его премьер-министром Пьером Лавалем, желавшими твердых гарантий получить новые колониальные территории в обмен на поддержку Францией вторжения на Британские острова. Но и этой встрече суждено было стать безрезультатной, причем для обеих сторон. А с Италией все вышло еще хуже. Фашистский диктатор Бенито Муссолини, хоть и считался закадычным другом Гитлера на протяжении всех 1930-х гг., но благоразумно воздержался от вступления в войну на стороне Германии в сентябре 1939 г. Его амбиции создать новую Римскую империю на Средиземноморье, в целом, обретали реальные очертания, невзирая на поражение в Эфиопии в 1936 г. и его успешное участие в гражданской войне в Испании с 1936 до 1939 г. на стороне Франко. К этому времени Муссолини стал подражать Гитлеру, введя осенью 1938 г. у себя по примеру Германии расовые законы. Начав свою карьеру как наставник Гитлера, Муссолини постепенно превращался в его ученика. Победы немцев отодвигали Италию все дальше и дальше в тень. Вскоре после немецкой оккупации Чехословакии в марте 1939 г. Муссолини, решив не отставать от Гитлера, вторгся в Албанию, уже управляемую Италией, правда, неофициально, без каких-либо аннексий территории страны. Таким образом, мозаика грядущей Римской империи пополнилась еще одним элементом. Годом или чуть позже, 10 июня 1940 г., когда стало окончательно ясно, что Гитлер управляет практически всей Западной Европой, Италия наконец вступила в войну в надежде отхватить часть британских и французских колоний в Северной Африке, вдоль южной береговой линии Средиземноморья. С приходом к власти правительства в Виши Франция в действительности обретала статус союзника Третьего рейха, однако все было не так-то просто. Итальянского диктатора без особых церемоний просто решили не приглашать на переговоры, проходившие в том самом железнодорожном вагоне в Компьен-ском лесу, и Гитлер отказался от притязаний на французский флот еще до потопления его в результате налета англичан на Мерс-эль-Кебир[242]. Раздраженный Муссолини стал судорожно подыскивать новый участок для расширения своей новой Римской империи. И нашел его на Балканах. На 28 октября 1940 г., не уведомив об этом Гитлера, Муссолини перебросил через албанскую границу части итальянской армии в Грецию. Фюрер был разъярен. Ландшафт был сложным, погодные условия хуже некуда — дело шло к зиме, и вся эта греческая затея казалась ему нелепостью, если не безумием[243].

И надо сказать, Гитлер имел все основания так считать. Итальянские войска были малочисленны, из рук вон плохо обучены, недоукомплектованы техникой, у них отсутствовало соответствующее зимнее обмундирование. Поддержки флота для проводимой сухопутной операции, столь необходимой, как это показало вторжение в Норвегию и Данию, не было. Итальянцы не располагали картами местности, без которых передвижение по горному ландшафту через албано-греческую границу выливалось в чистейшую авантюру. Итальянская бронетехника, также не отвечавшая требованиям современной войны, не сумела подавить греческую линию обороны. Не существовало и хорошо отлаженной системы единого руководства операцией. Министерство иностранных дел Италии не смогло предотвратить утечки информации о предстоящем вторжении. Таким образом, греки обеспечили себе время на принятие оборонительных мер. Уже по прошествии нескольких дней атаки итальянцев были отражены по всей линии фронта. 14 ноября 1940 г. греки перешли в контрнаступление, при поддержке 5 эскадрилий британских самолетов, подвергших бомбовым ударам ключевые итальянские порты и линии связи. Армия Муссолини была вынуждена отступить в глубь албанской территории. В течение нескольких недель итальянцы потеряли почти 39 000 человек из более чем полумиллиона личного состава. Еще свыше 50 000 человек были ранены, а более 12 000 пострадали от обморожений. Кроме них, еще 52 000 стали инвалидами. Вторжение обернулось сокрушительным поражением. Невзирая на пропагандистские потуги, вся страна понимала, что это означало крах Муссолини.

Во всех отношениях итальянцам, чтобы лишить британцев ключевых морских баз на Средиземноморье, куда разумнее было бы напасть на Мальту, возможно, на Гибралтар или Александрию, но не на Грецию. Однако Муссолини будто не обращал внимания на этот стратегический императив. 11 ноября 1940 г. половина итальянского линейного флота в Таранто была выведена из строя британскими истребителями, действовавшими с авианосцев. Несколько месяцев спустя, 28 марта 1941 г., приведенные в готовность после расшифровки англичанами из Блечли-Парк донесения итальянского морского командования британские корабли потопили в Средиземноморье 3 итальянских крейсера и 2 эсминца, направлявшиеся на перехват британских транспортов, следовавших курсом на Грецию. Британцы при этом потеряли всего один самолет[244]. И с этого дня и до конца войны оставшиеся современные и хорошо вооруженные корабли итальянского флота не решались отправляться на выполнение дальних операций из опасения, что их потопят англичане. Задолго до этого, в декабре 1940 г., предпринятая итальянцами попытка вторгнуться в находившийся под британским контролем Египет с территории Ливии, принадлежавшей тогда Италии, была отражена небольшой по численности, но прекрасно подготовленной англо-индийской группировкой. 35 000 британцев сумели пленить 130 000 итальянцев и вдобавок захватить 380 танков[245]. А настоящий позор итальянцы пережили в апреле 1941 г., когда итальянские оккупационные части в эфиопской столице Аддис-Абебе сдались группе союзных войск, сумевшей успешно вырвать колонию из рук фашистов, причем куда быстрее, чем те ее завоевали в 1935—1936 гг. Британская разведка разгадала почти все планы итальянского военного командования, регулярно получая детальную информацию о передвижениях и дислокации войск; иными словами, британское командование было не хуже итальянского осведомлено обо всех планах последнего. Так войсковая группировка численностью 92 000 человека итальянских и 250 000 абиссинских солдат была разгромлена 40-тысячной группировкой из состава британской африканской армии. Негус Эфиопии Хайле Селассие вновь торжественно воцарился на троне после овладения англичанами Эритреей и итальянским Сомали в мае 1941 г. Вся северо-восточная часть Африки была в руках союзников[246].

Разгром итальянцев был столь сокрушителен, что вынужден был вмешаться Гитлер. 19 января 1941 г. Муссолини прибыл в Бергхоф, где в течение двух дней вел переговоры с нацистами. Неудачи, постигшие итальянцев, в корне изменили отношения двух диктаторов. Если Гитлер прежде демонстрировал уважение к своему прежнему наставнику, то теперь, хотя он изо всех сил старался сохранять хотя бы известную тактичность, ни у кого не было сомнений в том, что и фюрер, и его окружение просто презирали итальянского диктатора. 6 февраля 1941 г. Гитлер поставил перед генералом Эрвином Роммелем задачу выправить ситуацию в Северной Африке. Выходец из среднего класса, Роммель, к тому времени 50-летний, не был типичным немецким генералом. Офицер, заслуживший в Первую мировую войну множество наград, он обрел известность в 1937 г., написав книгу по вопросам тактики пехоты. Роммель отличался смелостью во время продвижения своей танковой дивизии в начале кампании во Франции. Только что назначенный командующим недавно сформированным Африканским корпусом, Роммель прибыл в Триполи 12 февраля 1941 г. с задачей во что бы то ни стало воспрепятствовать окончательному разгрому итальянских войск в Ливии. Номинально он находился в подчинении у итальянского военного командования, но фактически Роммель мало прислушивался к распоряжениям итальянских генералов. Его отлично подготовленные войска быстро приспособились к совершенно новой местности и вскоре без затруднений ориентировались в ужасающем однообразии пустыни. Роммель имел возможность расшифровывать сообщения американского военного атташе в Каире, так что всегда был в курсе предстоящих действий англичан. Он имел обыкновение недоговаривать в своих донесениях в германский вышестоящий штаб о своих планах. Зная по собственному опыту о необходимости поддержки с воздуха наземных операций бронетанковых сил, Роммель сумел энергично продвинуть свои силы, вынудив изнуренных передислокацией британцев (многие из них до этого были переброшены в Грецию для отражения возможного вторжения туда немцев) отступить[247].

К 1 апреля 1941 г., будучи уверенным в полной победе над англичанами, Роммель попросту игнорировал приказы из Берлина и, одолев несколько сотен миль, сумел вплотную подобраться к египетской границе. Гальдер полагал, что командующий Африканским корпусом утратил способность реально оценивать обстановку и стал жертвой «патологической амбициозности». «Причиной моей настойчивости в вопросе об отъезде является обстановка в Северной Африке, которая внушает мне опасения, а, между тем, необходимые документы находятся в «Цеппелине». Роммель за все эти дни ни разу не представил нам ясного донесения, и я чувствую, что дела там плохи. Из докладов офицеров, которые прибывают из Ливии, и из частного письма, полученного мною, видно, что Роммель совершенно не соответствует возложенной на него, как на командующего, задаче. Он носится целый день по далеко разбросанным частям, предпринимает разведку боем, распыляет свои силы. Никто не имеет представления о группировке войск и их боеспособности. Известно лишь, что части разбросаны далеко друг от друга и их боеспособность значительно снизилась. В результате мелких операций, предпринимаемых слабыми силами танков, имеют место большие потери. Кроме того, автомашины сильно изношены в результате усиленной эксплуатации в условиях песчаной пустыни. На танках пришлось заменять большое количество моторов. Воздушный транспорт не может выполнить бессмысленных требований Роммеля уже хотя бы потому, что не хватает горючего и даже наши направляемые в Африку транспортные самолеты часто не получают горючего на обратный полет. Поэтому необходимо как можно скорее выяснить обстановку в Северной Африке»[248].

Британцы назначили нового командующего группировкой, выслали дополнительные силы и нанесли немцам контрудар. Роммель действительно слишком распылил силы и вынужден был отойти. Но впоследствии он все же сумел выбить для себя танки и топливо для них и наконец овладел ключевым морским портом Ливии Тобруком. Это произошло уже в июне 1942 г. Одержанная Роммелем победа обеспечила ему фельдмаршальский жезл, врученный самим Гитлером. Так он стал самым молодым в вермахте фельдмаршалом. В результате молниеносного броска через бескрайнюю пустыню англичане вынуждены были отойти в глубь территории Египта. Он вполне мог дойти и до Суэцкого канала и перерезать основную нефтяную артерию британцев и открыть путь к неисчерпаемым месторождениям нефти Ближнего Востока.

Роммеля считали героем не только в Германии, но даже и в Великобритании. Одержанные же им победы открыли новые возможности для нацистов и их союзников, чтобы осуществить свои доктрины расового превосходства на беззащитных меньшинствах. Победы Африканского корпуса обернулись ужасными страданиями для евреев, издавна проживавших в общинах в главных городах Северной Африки. 50 000 евреев проживали в Тунисе, и как только немцы оккупировали страну, собственность их была конфискована, а еврейскую молодежь — свыше 4000 человек отправили в трудовые лагеря у линии фронта. Вполне обычным явлением стали изнасилования тунисских евреек немецкими солдатами. Вальтер Рауфф, начальник гестапо в Тунисе, быстро освоился в условиях севера Африки и установил господство террора против евреев Туниса. Часть несчастных укрывали у себя сочувствующие им арабы. Положение евреев в соседних странах — колониях вишистской Франции Марокко и Алжире была ненамного лучше. Почти сразу же после установления режима Петена в 1940 г. около 1500 евреев, служивших во французском Иностранном легионе, были уволены и заключены в тюрьму или направлены в быстро расширявшуюся сеть трудовых лагерей, число которых вскоре превысило сто. Заключенные трудовых лагерей — поляки, чехи, греки — в нечеловеческих условиях строили железнодорожную линию в песках Сахары. Жесткие дискриминационные антисемитские законы правительства Виши в отношении евреев во Франции распространялись и на колонии Северной Африки. В общей сложности 5000 североафриканских евреев погибли за период оккупации, т.е. 1% от общего числа. Но число погибших могло быть куда больше, если бы существовала возможность отправки их через Средиземное море в лагеря смерти оккупированной немцами Польши.

Тем временем немцы предпринимали попытки получить доступ к жизненно важным нефтяным месторождениям на Ближнем Востоке, провоцируя антибританские выступления в Ираке. Но летом 1941 г. британцы без особого труда сумели подавить волнения и даже распространить свое влияние на Сирию, колонию вишистской Франции. Это отрезвило Гитлера, направо и налево раздававшего обещания представителям антибританских сил на Востоке. Великий муфтий Иерусалима Хадж-Амин аль Хуссейни сбежал в Берлин после поражения восстания в Ираке и был принят Гитлером 28 ноября 1941 г. Фюрер Великогерманского рейха успокоил его пустым обещанием стереть с лица земли еврейские поселения в Палестине. И действительно, в попытке не задеть чувства арабов, имперское министерство пропаганды какое-то время рекомендовало заменить в СМИ термин «антисемитский» на более узкий «антиеврейский» — ведь и арабы принадлежали к семитам. А одержанные Роммелем победы говорили в пользу того, что доступ к нефтеносным районам Ближнего Востока все еще остается на повестке дня.

II

Поиски нефти Северной Африкой и Ближним Востоком не ограничивались. 27 мая 1940 г., вслед за ошеломляющими успехами на Западе, Третий рейх обеспечил себе монополию на нефтяные поставки из Румынии. К июлю румынские поставки Великобритании, ранее составлявшие почти 40% от всей добычи месторождений Плоешти, были полностью прекращены[249]. Однако диктаторский режим короля Румынии Кароля II, ранее подписавшего соответствующий договор, столкнулся с серьезными проблемами, когда под давлением Гитлера вынужден был уступить северную Трансильванию союзной Германии Венгрии, кроме того, отдать часть территории на юге Болгарии (обещание было получено в связи с необходимостью пропуска немецких войск через Болгарию в Грецию). Также Кароль II обязался уступить Бессарабию и Северную Буковину Советскому Союзу, что предусматривалось соглашением, достигнутым в соответствии с подписанием нацистско-советского договора годом ранее. 6 сентября 1940 г. Кароль был вынужден отречься от трона вследствие волнений, охвативших страну после перечисленных уступок. Во главе страны встал генерал Ион Антонеску, заключивший союз с лидером фашистской партии «Железная гвардия». Антонеску стал премьер-министром в новом коалиционном правительстве, благодаря полной поддержке вооруженных сил. В начале 1941 г., однако, «Железная гвардия» организовала путч против нового правительства, сосредоточив ненависть на 375 тысячах румынских евреев страны, нелепо обвинив их в территориальных уступках. Под предводительством Хории Симы «Железная гвардия» развязала в Бухаресте кампанию насилия, без разбора хватая евреев, которых потом отвозили за город и расстреливали. Головорезы Сима арестовали 200 человек евреев, свезли их на скотобойню, раздели донага, после чего живьем прогнали через весь технологический процесс производства мяса. Разделанные людские туши подвесили на крючьях и снабдили клеймом «пригодно для употребления в пишу». Есть ряд доказательств, что путч Хории Симы был инициирован и поддержан СС в надежде усилить контроль над весьма неспокойным участком Балкан, каковым являлась Румыния. Но уже два дня спустя путч был подавлен верными Антонеску войсками, и генерал стал военным диктатором Румынии. Хория Сима был вынужден покинуть страну и нашел убежище в Германии. Устроенный под видом плебисцита фарс подтвердил правомочность нового режима. Антонеску, кадровый военный и выходец из семьи военного, уже установил самые теплые отношения с Гитлером, на которого произвел глубокое впечатление. Именно Антонеску удалось убедить нацистов прекратить поддержку «Железной гвардии», и участь той отныне целиком и полностью зависела от милости нового румынского правительства. Гитлер взамен протянул румынам руку помощи, заверив в скором будущем вернуть им существенную часть территории, потерянной в результате вторжения советских войск. В общем, между этими двумя странами возник прочный союз. И хотя немецкие войска вошли в Румынию, страна по-прежнему сохраняла государственный суверенитет. К 1941 г. почти 50% производства сырой нефти Румынии было сосредоточено в руках компаний, находившихся в собственности немцев, а экспорт нефтепродуктов почти утроился в сравнении с предыдущим годом. Нефть срочно потребовалась Гитлеру не только для покрытия своих нужд — нужно было подумать и об итальянцах, по уши увязших в проблемах в соседней с Румынией Греции[250].

В многонациональном королевстве Югославия, однако, ситуация складывалась куда сложнее для Гитлера. 25 марта 1941 г. югославское правительство под давлением немцев (в Бергхоф для аудиенции с Гитлером был вызван принц-регент Павел) формально согласилось на союз с Германией, создав, таким образом, еще один дипломатический плацдарм для предстоящего вторжения в Грецию. Правительство Югославии весьма неохотно пошло на это шаг и сумело затребовать гарантии, что Гитлер не потребует ни пропуска немецких войск по пути в Грецию через территорию Югославии, ни военной помощи от нее. В качестве компенсации немцы пообещали югославам греческий порт Салоники, как только страна будет завоевана. Но союз с Германием был воспринят сербской частью вооруженных сил страны и, в особенности, офицерским корпусом как предательство. Сербы видели в этом руку изменников-хорватов. Неприязнь к Германии и Австрии уходила корнями еще в события Первой мировой войны. Ранним утром 27 марта 1941 г. сербский офицерский состав организовал государственный переворот, свергнув принца-регента Павла и объявив короля Петра II, которому едва исполнилось 17 лет, совершеннолетним. Это событие было встречено в стране с бурным восторгом, по улицам Белграда непрерывно шли стихийные демонстрации. Было сформировано правительство, состоявшее из представителей всех партий — срочно требовалось сгладить все противоречия между сербами и хорватами перед лицом вероятной негативной реакции из Берлина[251]. Что касается реакции, она последовала незамедлительно. Гитлер был в бешенстве. Вызвав к себе главнокомандующих сухопутными войсками и люфтваффе, он объявил, что ввиду акта предательства Югославия должна быть разгромлена. Ее нужно атаковать в ходе «молниеносной и решительной операции». Италия, Венгрия и Болгария получат часть югославской территории после разгрома страны. Планы вторжения в Грецию должны быть пересмотрены в кратчайшие сроки, чтобы включать и параллельное вторжение в Югославию. Хорватам была обещана независимость. А сербы поступили по примеру поляков — они посмели ему бросить вызов и будут за это жестоко наказаны[252].

И вот 6 апреля 1941 г. после подготовительных мероприятий с союзниками Венгрией и Италией немецкая 12-я армия вошла в южную Югославию и северную Грецию. 8—10 апреля 1941 г. немецкие, венгерские и итальянские силы вторглись в северную Югославию. Превосходящими силами и более современной техникой и вооружением при поддержке 800 самолетов немцы подавили противника. Югославская армия, хоть ее численность достигала миллиона человек, отвратительно снабжалась, из рук вон плохо управлялась и была раздираема этническими противоречиями. И скоро потерпела поражение. Пока волны немецких бомбардировщиков превращали в руины югославскую столицу Белград, немецкие бронетанковые дивизии и пехота продвигались в глубь страны. Белград пал 12 апреля 1941 г., югославское правительство выбросило белый флаг 5 дней спустя. Было захвачено в плен 344 000 югославских солдат и офицеров. Немецкие потери составляли 151 человек убитыми. Однако греки при поддержке британской экспедиционной армии оказывали ожесточенное сопротивление, но и здесь уже опробованное на практике сочетание авиации и танковых сил обеспечило немцам преимущество. Отрезанные от греческих частей отступавшие британские силы было решено эвакуировать, для чего лихорадочно собирали корабли. И на них под постоянным огнем немецких люфтваффе к концу апреля удалось вывезти около 50 000 человек личного состава. Много британских солдат погибло, англичане понесли потери морских судов. В состоянии, близком к панике, 18 апреля 1941 г. премьер-министр Греции покончил жизнь самоубийством. А 27 апреля 1941 г. немецкие войска вошли в Афины[253].

Король и правительство уже перебрались на остров Крит, туда, куда отступили оставшиеся силы греков, британцев и других участников операции союзников. Но 20 мая 1941 г. немцы высадили на остров десант и быстро захватили главные аэродромы, где стали приземляться остальные участвовавшие в захвате Крита транспортные самолеты. Британский командующий силами, сосредоточенными на Крите, не оценил важности создания противовоздушной обороны. Без самолетов-истребителей было невозможно перехватить прибывавшие транспорты. К 26 мая командующий пришел к заключению, что ситуация безнадежна. Начался хаос. Воспользовавшись полным превосходством в воздухе, люфтваффе потопили 3 британских крейсера и 6 эскадренных миноносцев. 30 мая 1941 г. они вынудили союзников прекратить эвакуацию, в результате около 5000 человек так и не были вывезены с Крита. Несмотря на то что об этой операции британцы узнали задолго до ее начала благодаря расшифровке радиограмм германского командования, британский командующий не располагал на острове достаточными силами (ни сухопутными, ни воздушными) для организации отпора. Вышестоящее командование запретило ему передислоцировать войска к ожидаемым местам атаки — дескать, в этом случае они сами демаскировали бы канал перехвата радиодонесений. Больше 11 000 британцев сдались в плен, а почти 3000 солдат и моряков погибли. Эта операция стала проклятием для британцев. Черчилль и его советники были вынуждены признать, что было ошибкой направлять силы поддержки в Грецию.

Все же немецкие победы, какими бы впечатляющими они ни были, обошлись рейху дорогой ценой. Греки и их союзники сражались героически, и немецкая армия вторжения понесла существенные потери. На острове Крит немцы потеряли убитыми 3352 человека из общей численности войск в 17 500, убедив, таким образом, немецкое командование не предпринимать подобные десантные операции на Мальте или Кипре[254]. «Наши бесстрашные десантники, — писал один солдат после победы, — так и не оправились от огромных потерь, понесенных на острове Крит»[255]. И что оказалось самым серьезным испытанием — оккупация завоеванных территорий, как выяснилось вскоре, оказалась далеко не простой задачей. Болгария вторглась в восточную Македонию и западную Фракию, изгнав из родных мест 100 000 греков и вместо них направив туда болгарских поселенцев. Все это сопровождалось жесточайшими актами «этнических чисток», созданием марионеточного правительства в Греции для создания иллюзии государственного суверенитета. Но было ясно, что все держалось исключительно на мощи германских войск, контролировавших все ключевые стратегические пункты на материке и часть островов, в частности Крит, и итальянских войск, которым немцы обеспечили контроль практически над всей территорией страны. Когда измотанные в боях, голодные вследствие отсутствия нормального войскового подвоза немецкие войска вошли в Афины, они потребовали дармовую еду в ресторанах и кафе, грабили население, прямо на улицах останавливая прохожих и отбирая у них ценные вещи. Один из жителей Афин, музыковед Минос Дуниас, спрашивает:

Где же традиционная честь немецкого солдата? Я 13 лет прожил в Германии, и никто никогда меня не обокрал и не обманул. Но тут вдруг все они превратились в обыкновенных воров. Войдя в дома, они хватают, что под руку подвернется. В доме Пистолакиса они взяли даже наволочки и фамильные ценности. А у бедняков они забирают постельное белье. Ничем не гнушаются — ни картинами, ни даже металлическими дверными ручками[256].

Если простые солдаты тащили все, что могли, офицеры-интенданты захватывали продовольствие в огромных количествах, хлопок, кожу и многое другое. Были реквизированы все доступные запасы оливкового масла и риса. За первые три недели оккупации на остров Хиос были отправлены морем 26 000 апельсинов, 4500 лимонов и 100 000 сигарет. Такие компании, как «Крупп» и «ИГ Фарбениндустри», отправляли в Грецию своих агентов, чтобы по бросовым ценам приобрести предприятия горной промышленности и другие[257].

В результате этого массивного захвата экономики страны взлетели вверх число безработных и цены на продукты питания. В первую очередь, жертвами мародерства и всякого рода «реквизиций» стали фермеры, у которых без всяких церемоний немецкие агенты просто отбирали собранный урожай. Местные военные власти пытались удержать продовольствие внутри вверенных им регионов, всячески саботируя поставки в крупные города. Было введено нормирование продуктов питания, и если итальянцы все же пошли на дополнительные поставки в Грецию ради того, чтобы облегчить положение, власти в Берлине отказались последовать их примеру, мотивируя это тем, что, дескать, подобные меры серьезно осложнят положение с продовольствием в рейхе. Не заставил себя ждать голод. Горючее превратилось в недоступную роскошь, дома стояли нетоплеными всю довольно суровую зиму 1941—1942 гг. На улицах Афин появились голодные нищие с ведрами, куда собирали объедки. Дошло до того, что отчаявшиеся люди ели траву. А немецкие офицеры развлекались тем, что бросали голодным детям объедки и с интересом наблюдали, как те дерутся из-за них. Недоедание вызывало болезни, и люди умирали прямо на улицах греческой столицы. Зимой 1941—1942 гг. смертность возросла в 5—7 раз; согласно оценкам Красного Креста около четверти миллиона греков умерло от голода и болезней в период с 1941 по 1943 г.[258].

В горных районах северной Греции вооруженные отряды нападали на немецкие колонны войскового подвоза, в результате этих внезапных атак немцы несли потери. В качестве «акции возмездия» по приказу командующего немецким соединением было сожжено 4 селения и расстреляно 488 греков из числа гражданских лиц. На острове Крит британские солдаты принимали участие в акциях сопротивления, в ходе которых был похищен немецкий генерал. Сомнительно, чтобы возымели действия жестокие меры, принимаемые немецкими войсками. Царивший в стране голод явно не способствовал попыткам вооруженного сопротивления в первый год оккупации, акции хоть и происходили, однако в силу отсутствия единого управления носили единичный характер.

III

Ситуация в оккупированной Югославии складывалась совершенно по-иному. Будучи в большой степени искусственным государственным образованием, пытавшимся объединить под одной крышей множество самых различных этнических и религиозных групп начиная с конца Первой мировой войны, Югославия постоянно играла роль арены ожесточенных распрей, резко усилившихся с приходом немцев. Германский рейх захватил северную часть Словении, расположенной к югу от австрийской границы, в то время как Италия завладела побережьем Адриатики (включая часть далматинских островов) и установила контроль над большей частью Черногории. Албания, с апреля 1939 г. итальянское владение, заняла большой кусок территории на юго-востоке, включая большую часть Косова и западной Македонии, поглотив и часть Черногории, а Венгрия — территорию Баки и другие области, находившиеся под их управлением до 1918 г.; болгары, так же урвавшие часть Македонии у греков, вошли в югославскую часть Македонии. Остальная часть страны была расколота надвое. Гитлер был настроен вознаградить ею своих союзников и наказать сербов. 10 апреля 1941 г., т.е. в день, когда немецкие войска вступили в Белград, лидер хорватских фашистов Анте Павелич при поддержке немцев объявил о независимости Хорватии, включая все области, населяемые хорватами, в т.ч. Боснию и Герцеговину. Молодое независимое государство Хорватия было намного больше, чем территориально урезанная Сербия. Павелич без промедлений вступил в союз с Германией и объявил войну союзным державам. Как и его аналог Квислинг в Норвегии, Павелич был экстремистом, пользовавшимся поддержкой определенных слоев общества. Адвокат по профессии и ярый националист по убеждениям, он сформировал свою организацию, после того как король Александр установил диктатуру с явным перевесом сербов. Тогда, в 1929 г., во время одной из демонстраций, переросших в столкновения с сербской полицией, погибло несколько хорватских националистов. Известные как усташи («повстанцы»), члены движения Павелича выиграли решающий ход в 1934 г., когда его агенты, сотрудничавшие с македонскими террористами, совершили покушение на короля Югославии Александра. Он был убит вместе с министром иностранных дел Франции Барту в Марселе, прибыв с официальным визитом во Францию. Организация Павелича была запрещена, а сам он был вынужден бежать в Италию, где усташи превратились в оголтелую фашистскую организацию, опиравшуюся на «расовую доктрину», объявившую хорватов представителями «западной расы», но никак не славянами. На усташей была возложена миссия спасения католического западного мира от славянско-большевистско-еврейской угрозы. К началу 1940-х гг., однако, он пользовался поддержкой не более 40 000 тысяч человек в стране с населением в 6 миллионов[259].

Гитлер первоначально хотел назначить лидера умеренной Хорватской крестьянской партии Владко Мачека главой нового государства, но когда тот отказался, выбор пал на возвратившегося из изгнания Павелича. Павелич потребовал создания в Хорватии однопартийной системы и стал рекрутировать в усташскую армию молодежь из числа городских пролетариев. Одновременно с этим в Хорватии проводились огромные по масштабам этнические чистки. В результате из страны было изгнано 2 миллиона сербов, 30 000 цыган и 45 000 евреев. Часть сербов удалось склонить к принятию католической веры и тем самым хотя бы номинально превратить их в хорватов. Ультранационалистически настроенное студенчество и большая часть хорватского католического духовенства, в особенности представители монашеского ордена францисканцев, принимали самое активное участие в этой антигуманной акции. В обнародованном 17 апреля 1941 г. декрете черным по белому было написано, что любой виновный в покушении на честь хорватской нации будет обвинен в государственной измене и подлежит смертной казни. Другой декрет определил хорватов как арийцев и запрещал смешанные браки (браки с «не-арийцами»). Сексуальные отношения между мужчинами-евреями и женщинами-хорватками объявлялись противозаконными, хотя, если мужчина-хорват вступал в такую связь с еврейкой, такие действия элемента преступления не содержали. Все нехорваты были лишены гражданства Хорватии. Если с применением нового закона в городах усташи еще хотя бы формально соблюдали определенные правовые рамки, то в сельской местности ничего подобного не было. Приговорив к смертной казни около 300 человек сербов, включая женщин и детей, в городе Глина в июле 1941 г., усташи милостиво объявили амнистию жителям ближайших деревень, если те перейдут в католичество. 250 человек согласились и прибыли на церемонию в православную церковь в Глине. Но когда они вошли внутрь, их встретил не католический пастор, а усташская милиция. Усташи велели всем лечь на пол, после чего стали разбивать им головы дубинками с шипами. По всей Хорватии летом и осенью 1941 г. прокатилась волна насилия в отношении сербов. Были случаи, когда жителей сербской деревни сгоняли в здание местной церкви, после чего запирали наглухо двери, заколачивали окна, а церковь поджигали. Люди сгорали живьем. Солдаты усташской армии выкалывали глаза сербам-мужчинам, а женщинам отрезали ножами груди[260].

Первый концентрационный лагерь в Хорватии появился в конце апреля 1941 г., а 26 июня вышел закон, предписывавший создание сети таких лагерей по всей стране. Упомянутые концентрационные лагеря предназначались не для содержания в заключении противников режима, а для истребления этнических и религиозных меньшинств. В одном только лагере Ясеновац погибло свыше 20 000 евреев. Большинство из них погибло от голода и болезней, но многие и от рук головорезов из усташской милиции, которые вместе с монахами-францисканцами нередко по ночам устраивали настоящие садистские оргии, до смерти забивая заключенных молотками и палками. В лагере Лобор-град 1500 еврейских женщин неоднократно насиловались комендантом лагеря и его ближайшим окружением. Когда в лагере в Стара Градиска вспыхнула эпидемия сыпного тифа, комендант распорядился отправить заболевших в лагерь в Дьяково, куда эпидемия не успела добраться, т.е. заразить тифом и здоровых заключенных. 24 июля 1941 г. викарий Удбины писал: «До сих пор, мои братья, мы насаждали нашу веру с крестом и требником в руках, но сейчас настало время, когда мы будем насаждать ее револьвером и винтовкой»[261]. Глава Католической церкви Хорватии архиепископ Алоизий Степинац, яростный противник «православных схизматиков», объявил, что по воле Божией иго сербской православной церкви должно быть сброшено. 18 мая 1941 г. Павелич даже удостоился частной аудиенции у папы. Впоследствии, однако, Степинац резко возражал против массового перехода православных сербов в католичество, осуществлявшееся насильственным путем, хотя ни слова не произнес в осуждение убийств вплоть до 1942 г., когда отец Филипович, возглавлявший банду убийц в Ясеноваце, был все же исключен из ордена францисканцев. В 1943 г. Степинац осудил расстрелы и высылку в лагеря смерти остававшихся еще в Хорватии евреев. Но реакция Его Преосвященства несколько запоздала. К этому времени, вероятно, уже 30 000 евреев были убиты, наряду с большинством цыган страны (многие из которых умерли, работая в нечеловеческих условиях на строительстве канала реки Савы); согласно же уточненным данным число погибших сербов лежит в пределах 300 000 человек. До Италии дошли сведения об устроенной усташами резне, и итальянская армия вступила на хорватскую территорию, объявив, что возьмет под защиту все проживающие там меньшинства. Но для большинства было уже поздно пытаться что-либо изменить. Зверства хорватов незаживающей раной запечатлелись в памяти сербов, отдаваясь эхом и во время последней сербско-хорватской войны 1990-х гг., вспыхнувшей после распада Югославии.

IV

Нерешительность приготовлений Гитлера к морскому вторжению в Великобританию объясняется в первую очередь тем фактом, что еще в конце июля 1940 г. его стали занимать планы куда более близкие его сердцу: захват России. Еще сначала 1920-х г. все помыслы фюрера были направлены на Восток. Уже в своем политико-автобиографическом трактате «Майн кампф» он напрямую заявил о завоевании «жизненного пространства» для немцев на востоке Европы. И неоднократно напоминал об этом представителям своего генералитета, в особенности после захвата власти нацистами 30 января 1933 г. Именно тогда он неустанно повторял о «германизации» в будущем[262]. На встрече с высшим военным командованием в конце июля 1940 г. Гитлер объявил, что пришло время приступить к планированию операции. Для сокрушения Красной Армии, полагал он, Германии необходимо было от 80 до 100 дивизий. Мол, это детские игрушки по сравнению с вторжением во Францию[263]. Армейское командование, изучив все за и против, пришло к заключению, что такое вторжение возможно не ранее весны следующего года, и планировщики генштаба ориентировались на май 1941 г.

Перспектива войны на два фронта не смущала Гитлера. Франция была устранена, Великобритания стояла на пороге краха. Что касается Красной Армии, она была ослаблена сталинскими чистками и в полной мере продемонстрировала неспособность к ведению боевых действий уже в войне с Финляндией. Славяне в любом случае были недочеловеками, неспособными дать серьезный отпор «расе господ». Большевизм еще больше ослабил их. Гитлер расценивал большевизм как результат мирового еврейского заговора, поработившего славян, и сделал их послушным инструментом в руках международного еврейства. Естественно, все это было не более чем досужие домыслы, без труда опровергаемые хотя бы тем, что сам Сталин представлял собой антисемита, который в 1939 г. сместил с должности даже своего министра иностранных дел Литвинова, еврея по происхождению. И все же, полагал Гитлер, если даже превосходящие Россию в расовом отношении западноевропейские державы ничего не стоило сокрушить, что, а таком случае, говорить о славянах? «Русские — неполноценная раса», — заявил Гитлер Браухичу и Гальдеру 5 декабря 1940 г. «Их армия никем не ведома», и немецким войскам потребуется не более 4—5 месяцев для сокрушения Советского Союза[264].

Для нападения на Советский Союз, кроме идеологического приоритета «жизненного пространства», существовали также чисто прагматические причины. В течение 1940 г. и первой половины 1941 г. Третий рейх в большой степени зависел от поставок сырья из Восточной Европы. Договор о ненападении, подписанный Риббентропом и министром иностранных дел СССР Молотовым 24 августа 1939 г., оставался в силе. И 12 ноября 1940 г. Молотов лично прибыл в Берлин по приглашению Гитлера для обсуждения планов будущего сотрудничества двух держав. 10 января 1941 г. Советский Союз подписал новый торговый союз, который удвоил количество экспорта зерна из Украины в Третий рейх, что лишний раз убедило Гитлера в неисчерпаемости зерновых ресурсов Советского Союза, что являлось немаловажным фактором успешного ведения будущей войны с этой страной. Так что уступчивость Сталина в вопросе о торговых требованиях немцев особой роли для установления сроков вторжения не играла.

Независимо от предложений Советов Гитлер от своего плана отказываться не собирался. 18 декабря 1940 г. он издал приказ о подготовке кампании, целью которой было сокрушение Советского Союза в течение нескольких месяцев и которая должна была начаться весной 1941 г. Его поспешность была продиктована в т.ч. и рядом неудач в ходе попыток сокрушить Великобританию. К 1942 г., как он считал, наверняка и США вступят в войну на стороне союзников. И поражение Советов автоматически гарантирует Германии сильные позиции в последующих отношениях с американцами. Что, в свою очередь, подтолкнет Японию начать войну с Америкой в целях устранения серьезной угрозы для Японии с запада. Это усугубит процесс изоляции британцев, которые будут вынуждены сесть за стол переговоров. Именно это и составляло первопричину предстоящего вторжения в СССР в начале лета 1941 г. «Надежда Англии — Россия и Америка, — убеждал Гитлер своих генералов 31 июля 1940 г. — Если рухнут надежды на Россию, Америка также отпадет от Англии, так как разгром России будет иметь следствием невероятное усиление Японии в Восточной Азии»[265]. «Господа в Англии ведь не глупцы; они лишь делают вид, что ничего не понимают, — заявил он фельдмаршалу Фёдору фон Боку в начале января 1941 г., — они поймут, что продолжение войны для них бессмысленно, если будет разгромлена Россия»[266].

Кроме того, добавил он несколько недель спустя, необходимо начать вторжение в СССР до разгрома Великобритании; если начать его после, то большинство немцев не поддержит эту идею. Для вторжения в СССР Гитлер сам избрал кодовое название — «операция «Барбаросса», из стремления воздать честь Фридриху Барбароссе, императору Священной Римской империи и участнику крестового похода в XII в.

Когда планы обрели отчетливость, число дивизий армии вторжения возросло до примерно 200. Красная Армия могла противопоставить агрессору почти столько же, но по мнению и Гитлера, и его генералитета силы русских были неизмеримо слабее в том, что касалось вооружений и уровня боевой подготовки. Безусловно, Красная Армия ничуть не уступала вермахту по числу артиллерийских орудий и даже превосходила его — в три раза! Подобное же превосходство наблюдалось и по танкам. И силы авиации Советов также были численно сильнее люфтваффе. Но многие из этих машин были устаревшими, новые модели танков и артиллерийских орудий только-только запускались в производство. К тому же в Красной Армии и в 1941 г. давали о себе знать чистки комсостава середины и конца 1930-х гг. После успеха, одержанного во Франции, Гитлер распорядился производить как можно больше танков. Всего за год, с лета 1940 по лето 1941 г., число бронетанковых дивизий в немецкой армии удвоилось; значительно увеличилось и число полугусеничных бронетранспортеров для быстрой переброски сил пехоты, следовавшей за танковыми подразделениями. Выпуск вооружений в Германии в год, предшествующий вторжению в Советский Союз, действительно сосредоточился на обеспечении средств ведения классической «молниеносной войны», уже зарекомендовавшей себя в ходе французской кампании. И теперь производство было переключено с боеприпасов, которых уже хватало, на пулеметы и полевую артиллерию. Несмотря на длительную бюрократическую борьбу между различными снабженческими и другими инстанциями, контролируемыми Тодтом, Георгом Томасом и Герингом, военная промышленность Третьего рейха все-таки функционировала достаточно эффективно в ходе подготовки к операции «Барбаросса»[267].

За первую половину 1941 г. железные дороги и другие коммуникации в занятой немцами Польше были существенно улучшены, и немцы могли приступить к сосредоточению стратегических запасов в приграничных с СССР восточных районах. Основным стратегическим замыслом предстоящей операции было расчленение сил Советов у границы и быстрое продвижение на Восток с выходом на линию Архангельск — Астрахань. На севере Финляндия, еще не оправившаяся от потерь восточных территорий в ходе «зимней войны» с Советским Союзом 1940 г., была готова предоставить в распоряжение немцев 16 недавно сформированных и доукомплектованных, вооруженных немецким оружием дивизий[268]. На юге Румыния передавала немцам 18 дивизий[269]. К германской армии вторжения присоединилась и Венгрия, пожертвовав несколько дивизий, которые в ходе предстоящих боевых действий на территории Советского Союза решили использовать на различных оперативных направлениях в силу весьма сложных румынско-венгерских отношений. Большинство вооружений венгерских сил было устаревшим, винтовки пехотинцев нередко отказывали, они располагали лишь 190 танками, также устаревшими, и 6 из 10 «Альпийских батальонов», участвовавших во вторжении в Россию, передвигались на велосипедах. Куда важнее было то, что Венгрия быстро становилась важным поставщиком горючего для немцев, оставаясь до середины войны вторым после Румынии. Участие в войне с Советским Союзом венгров было прямым последствием обеспокоенности венгерского лидера адмирала Миклоша Хорти в том, что румыны опередят его и вернут себе часть потерянной территории, отошедшей в 1940 г. к Венгрии. Аналогичным образом участие германского сателлита Словакии, пославшей на советско-германский фронт 2 дивизии, которые немцы впоследствии использовали главным образом в тылу, было продиктовано стремлением заручиться поддержкой Германии в территориальном споре с Венгрией. В отличие от вышеперечисленных государств силы, пожертвованные Муссолини (60 000 личного состава), непосредственного участия во вторжении не принимали, однако дуче надеялся, что его рвение будет по достоинству оценено Гитлером после победоносного завершения войны. 45 000 антикоммунистически настроенных испанских добровольцев участвовали в боях на Ленинградском фронте — таков был вклад Франко, желавшего подсобить Гитлеру покончить с коммунизмом. Добровольцев, едва прибывших на фронт, поджидал весьма неприятный сюрприз — на торжественной встрече оркестр люфтваффе по недоразумению сыграл в их честь гимн республиканцев, т.е. их заклятых врагов.

Союзник Германии на Балканах Болгария, в отличие от Венгрии и Румынии, проводила более осмотрительную политику. Царь Борис III, ведавший в этой небольшой стране всем — и внутренней, и внешней политикой, был в достаточной степени реалистом, чтобы признать, что его состоявшая из крестьян-призывников армия никак не отвечала требованиям современной войны и к тому же явно не была морально готова воевать неизвестно где, да еще против русских. И царю Борису приходилось балансировать между здравым смыслом и просьбами Гитлера о помощи. Он как-то заметил: «Моя армия — прогерманская, моя жена — итальянка, мой народ настроен пророссийски. Я один в стране настроен проболгарски»[270]. Царь Борис принял самое активное участие в расчленении Греции и Югославии и начал реформировать систему образования и другие аспекты общественной жизни в областях, занятых его силами, на болгарский манер. Но аннексия Болгарией Фракии встретила ожесточенное сопротивление, вылившееся в вооруженное восстание в конце сентября 1941 г. Борис всячески оправдывал необходимость присутствия в непокорной Фракии своей армии в целях подавления восстания. И оно было подавлено — в течение нескольких последующих месяцев погибло 45—60 тысяч греков, а еще больше бежали или были изгнаны. Ничуть не менее важной, с точки зрения царя Бориса, была и угроза изнутри, исходившая из фашиствующих республиканцев. Отчасти ради снятия остроты конфликта с ними, но куда больше ради уступки давлению Германии, в октябре 1940 г. он ввел в стране антисемитские законы, запрещавшие вступление в интимную связь евреев и неевреев и, кроме того, предусматривавшие устранение евреев из общественной и экономической жизни. Однако закон этот был сформулирован настолько расплывчато, что очень многим евреям удалось избежать его применения к себе. Например, было достаточно формально, только на бумаге заявить о своем переходе в христианскую веру. Кроме того, пресловутый закон применялся весьма неохотно. Так, согласно ему евреи были обязаны носить «звезду Давида» на одежде, предприятия, которые были заняты их изготовлением, явно недовыполнили план выпуска. Те немногие евреи, которые сначала носили знак, вскоре перестали — в конце концов, никто не носил. Царь также пообещал распустить масонские ложи в стране, излюбленную цель нацистских и фашистских сторонников «теории заговора», на что с большим раздражением отреагировали министры его же правительства, поскольку многие из них сами принадлежали к «вольным каменщикам». Но, помня о призраке российского колосса на Востоке, царь Борис наотрез отказался отправлять войска на советско-германский фронт, и действительно, хоть Болгария и объявила войну западным союзникам, она не объявляла войны Советскому Союзу[271]. Гитлер испытывал к болгарскому монарху двойственное чувство, считая его «умницей и хитрецом», мало отличалась и оценка царя Бориса Геббельсом.

При всей многонациональности характера «операция «Барбаросса» была и оставалась воплощением немецких замыслов. С наступлением весны, едва на востоке Европы сошел снег, как немецкие войска стали стягиваться к советской границе. В течение мая и в начале июня 1941 г. Зыгмунд Клюковский в своем дневнике описывает бесконечные колонны войск и транспортных средств, проходящих через его родной город. Только за один день 14 июня 1941 г. он насчитал 500—600 транспортных средств[272]. Сталин поспешно стал предпринимать попытки умиротворить немцев, увеличив советские поставки азиатского каучука и других материалов в рамках торгового соглашения, подписанного в январе 1941 г. Будучи догматиком марксистом-ленинистом, Сталин был убежден, что режим Гитлера был инструментом германского монополистического капитализма, так что у немцев не было особых причин нападать на Советский Союз, пока все необходимое бесперебойно поступало по торговым каналам. Ведь согласно германо-советскому договору начиная с предыдущего года Советский Союз покрывал почти три четверти потребностей Германии в фосфатах, две трети асбеста, чуть меньше в хромовой руде, более чем половину в марганце, более трети в никеле, и, что куда важнее, свыше трети в нефти. Сталин категорически протестовал против нанесения превентивного удара по немцам через польскую демаркационную линию, как это предлагала часть советского генералитета. Сообщения от советских агентов и даже от сотрудников германского посольства в Москве о неизбежном вторжении лишь убеждали его в том, что это не более чем способ надавить на него и выбить увеличение объема поставок столь важного для экономики Германии сырья[273].

В то же время Сталин понимал, что война с Германией неизбежна, о чем открыто заявил выпускникам военных училищ в Москве 5 мая 1941 г. Хотя он считал, что эффективно противостоять Германии Красная Армия сможет не ранее 1942—1943 гг. Мало того, что Генеральный штаб Красной Армии не составил планов нападения на немцев, он не имел даже оборонительных планов на случай немецкой агрессии. Хотя немцы разработали хитроумный план маскировки предстоящего нападения, в донесениях агентов советской разведки указывалась даже точная дата вторжения — 22 июня 1941 г. Но Сталин попросту игнорировал их. Поступившие ранее донесения о том, что вторжение начнется 15 мая 1941 г., оказались недостоверными лишь по причине переноса его сроков из-за ввода войск в Грецию и Югославию. Позже Гитлер обвинял Муссолини в последствиях переноса сроков. Советские же агенты, сообщившие о готовящейся агрессии, оказались в опале у вождя. Одержимый манией преследования Сталин считал эти сведения фальшивкой, состряпанной в Лондоне определенными кругами, заинтересованными в том, чтобы столкнуть лбами СССР и Германию. И когда один немецкий солдат, бывший коммунист, с риском для жизни ночью 21—22 июня 1941 г. переплыл пограничный Буг, чтобы сообщить о последних приготовлениях к агрессии, он был расстрелян «за дезинформацию» по личному приказу Сталина[274].

Операция «Барбаросса»

I

По мере усиления приготовлений к вторжению в СССР в Берлине официальный заместитель Гитлера по партии Рудольф Гесс был крайне обеспокоен перспективой войны на два фронта, ассоциировавшейся в памяти многих немцев, в т.ч. и видных деятелей нацистской партии, с поражением в Первой мировой войне 1914—1918 гг. Рабски преданный Гитлеру, Гесс был убежден, и не без оснований, что главная цель фюрера на Западе, начиная с завоевания Франции, состояла в том, чтобы заставить Великобританию сесть за стол переговоров. За последние несколько лет Гесс, будучи не самым блестящим умом среди нацистов, неуклонно терял в партии влияние; а с началом войны в сентябре 1939 г. его почти не допускали к Гитлеру — теперь в кабинете Гитлера царил честолюбивый представитель Мартин Борман. Гесса не допустили и к планированию «операции «Барбаросса», что же касалось внешней политики рейха, к ней он вообще не имел касания, хотя считал себя достаточно опытным и гибким политиком. Учитель Гесса, теоретик в области геополитики Карл Хаусхофер, внушил ему идею о том, что Британии самой судьбой уготована роль вместе рейхом участвовать в мировой борьбе против большевизма. Не на шутку разозленный Гесс предпринимает отчаянный шаг: лично вылетает в Великобританию с целью инициировать мирные переговоры между англичанами и немцами. Он всерьез полагал, что такое соглашение восстановит его авторитет в глазах Гитлера и вместе с тем обеспечит Германии надежные тылы на случай скорого нападения на Советский Союз. В 18 часов 10 мая 1941 г. он на самолете Me. ПО поднялся с аэродрома в Аугсбурге и направился на северо-запад к британским островам.

Пять часов спустя Гесс выбросился на парашюте в районе Глазго, оставшаяся без управления машина, пролетев какое-то время по прямой, упала и взорвалась. Сам Гесс благополучно, хоть и неловко, приземлился на поле, принадлежавшем фермеру. Изумленному хозяину владений он представился как немец, Альфред Хорн, пояснив, что везет срочное и конфиденциальное сообщение герцогу Гамильтону, имение которого находилось неподалеку. Этот британский аристократ до войны состоял в германо-британской ассоциации, а сын Хаусфхофера Альбрехт убедил Гесса, что герцог Гамильтон, дескать, достаточно значимая фигура в кругах, способных повлиять на внешнюю политику Великобритании. Эта рекомендация выставила в самом невыгодном свете как Хаусхофера-младшего, так и Гесса. На самом деле пресловутый герцог Гамильтон был, по сути, никем в британской политике. И кроме того, сомнительно, что он, будучи сам командиром звена в Королевских ВВС, решился бы посредничать в вопросе мирных инициатив. Срочно вызванный в штаб местной обороны Гамильтон, где содержался задержанный Гесс, тут же убедился, что перед ним не кто иной, как заместитель фюрера по партии. После длительного полета и пережитого стресса Гесс настолько устал, что оказался не в состоянии вести какие-либо переговоры, а просто повторил, причем в весьма расплывчатой форме, «предложения о перемирии» Гитлера, сделанные еще в июле минувшего 1940 г. В Шотландию прибыл дипломат Айвен Киркпатрик, прекрасно владевший немецким языком, ему было поручено допросить Гесса. Выяснилось, что миссия Гесса — исключительно его собственная инициатива, что он отправился в Англию без ведома Гитлера убедить ответственных лиц в том, что самое время сейчас заключить мир с Германией.

Сам Гитлер, естественно, и не подозревал о выходке Гесса. Лишь к полудню 11 мая 1941 г. один из адъютантов Гесса Карл Гейнц Пинч добрался до Бергхофа с письмом фюреру, в котором Гесс доложил Гитлеру о своих намерениях, добавив, что, когда тот будет читать его, Гесс уже будет на территории Соединенного Королевства. Гесс писал, что если Гитлер не одобряет его инициативы, то пусть считает его безумцем. Пока что новости об этой акции не просочились из Великобритании. Потрясенный Гитлер немедленно вызвал Бормана и по телефону приказал Герингу немедленно прибыть в Бергхоф. «Произошло нечто ужасное»[275], — сообщил он. Не на шутку обеспокоенный Гитлер, опасаясь, что если британцы сообщат эту новость первыми, то Муссолини и остальные союзники Германии сочтут, что, дескать, за их спинами пытается заключить сепаратный мир с Великобританией, Гитлер распорядился дать срочное сообщение по радио. Сообщение было передано Великогерманским радиовещанием в 20 часов 11 мая 1941 г. В сообщении говорилось, что Гесс действовал в состоянии помешательства и, скорее всего, погиб в авиакатастрофе, так и не долетев до Великобритании. 13 мая 1941 г. радиостанция Би-би-си сообщила о прибытии Гесса в Шотландию и его пленении. В ответ на это Отто Дитрих, руководитель имперской печати, выступил с заявлением по радио, в котором еще раз подчеркнул о психической ненормальности и, следовательно, недееспособности Гесса. Прибывший в тот же день в Бергхоф Геббельс считал, что эти сообщения лишь усугубят и без того сложное положение. «В настоящее время, — писал он в своем дневнике, — это лишь запутает ситуацию». «Фюрера просто убила эта новость, — добавил он. — Вот уж спектакль на весь мир: второй после фюрера человек в рейхе — и сумасшедший!»[276]

Сразу после бегства Гесса Гитлер отменил занимаемую им должность «заместителя фюрера по партии» и переименовал возглавляемое Гессом учреждение в «партийную канцелярию», во главе которой, как и прежде, стоял Борман. Это в значительной мере усиливало позиции Бормана. Оставалось каким-то образом оценить случившееся. Гитлер уже вызвал всех руководителей рейха и региональное партийное руководство в Бергхоф. 13 мая 1941 г. он повторил им, что Гесс был психически нездоров. В эмоциональной речи, взывавшей к преданности делу партии, он объявил, что Гесс предал и обманул его. Несколько дней спустя Ганс Франк, также находившийся среди присутствующих, скажет своему штабу в генерал-губернаторстве: «Фюрер был ужасно подавлен, таким мне его еще не приходилось видеть»[277]. По мнению Геббельса, факт, что заместитель фюрера по партии был невменяем не один год, отнюдь не способствовало ни авторитету рейха, ни его руководства. Сначала многие старые члены партии НСДАП отказались поверить в новость о Гессе. «Никто не верит в его безумие»[278], — сообщал чиновник из Эберманштадта, городка в сельском районе Баварии. Вот что записал в дневнике 10-12 мая 1941 г. фельдмаршал Фёдор фон Бок: «Вечером становится известно об исчезновении самолета «заместителя фюрера» Гесса и его предполагаемой посадке на территории Англии. Очень непонятная история! Крайне маловероятно, если принимать во внимание все сопутствующие обстоятельства, что Гесс располагал санкцией свыше на проведение подобной акции. И, что самое печальное, никто из тех, с кем мне пришлось обсуждать эту тему, не верит в официальную версию»[279]. «Почему фюрер ничего не сказал о деле Гесса? — спрашивала приятельница Виктора Клемперера Аннемари Кёлер. — Что-то он ведь должен был сказать. Какую причину он укажет? То, что Гесс был болен на протяжении многих лет? Но как, в таком случае, он мог оставаться заместителем Гитлера?»[280] Лора Вальб, студентка исторического факультета Гейдельбергского университета, высказывает то же мнение: «Если он действительно был болен в течение долгого времени... тогда почему он сохранял свою ответственную должность?»[281] — спрашивала девушка.

История с Гессом мгновенно стала предметом шуток. О ней даже рассказывали анекдоты. Вот один из них. «Таким образом, вы — сумасшедший?» — спрашивает Гесса Черчилль во время аудиенции у британского премьер-министра. «Нет, нет, — отвечает Гесс. — Я всего лишь его заместитель».

II

Примерно неделю или чуть больше Гитлер вынужден был отвлекаться на такие весьма досадные вещи, как дело Гесса, но уже к концу мая 1941 г. нацистский лидер вернулся к планам обеспечения «жизненного пространства» в Восточной Европе. Свои концепции обустройства гигантских территорий от Польши до Урала он нудно и пространно излагал в своих застольных беседах. С начала июля 1941 г. «застольные беседы Гитлера по распоряжению Бормана и с согласия самого Гитлера аккуратно записывались партийным чиновником Генрихом Геймом, обычно незаметно сидевшим где-нибудь неподалеку обеденного стола. Иногда его роль выполнял чиновник пониже рангом Генри Пикерт. После этого записи продиктовывали стенографистке, затем вручали Борману, который вносил соответствующие коррективы и оставлял для будущих поколений. После смерти фюрера их собирались опубликовать, чтобы его преемники в тысячелетнем рейхе всегда имели их под рукой и могли сверяться с ними по всем важнейшим политическим и идеологическим вопросам[282]. Несмотря на ужасающе тоскливый стиль, они, тем не менее, представляют ценность в качестве справочного пособия по взглядам Гитлера на широкий круг проблем, стратегии и идеологии Третьего рейха. Его убеждения мало изменились за годы пребывания у власти, и уже по высказываниям лета 1941 г. легко догадаться, что он думал по тому или иному вопросу еще весной.

В июле 1941 г. Гитлер развлекал гостей за столом, строя воздушные замки касательно будущего Восточной Европы. Как только завоевание восточных территорий будет завершено, утверждал он, немцы обретут обширные территории, так необходимые для их расового выживания и распространения. «Закон отбора оправдывает эту непрерывную борьбу, позволяя выжить самому приспособленному»[283]. «Непостижимо, что представители высшей расы вынуждены ютиться в тесноте, когда как аморфные массы недочеловеков, которые ничего не вносят в цивилизацию, занимают бескрайние просторы плодороднейшей в мире земли»[284]. Крым и южная Украина станут «исключительно немецкой колонией», утверждал он. Прежних жителей «уберут оттуда»[285].Что касается остальной части Востока, то ведь горстка англичан управляла миллионами индусов, продолжал он, и таким же образом поведут себя немцы в отношении русских в России:

При заселении русского пространства мы должны обеспечить «имперских крестьян» необычайно роскошным жильем. Германские учреждения должны размещаться в великолепных зданиях — губернаторских дворцах. Вокруг них будут выращивать все необходимое для жизни немцев.

Вокруг города в радиусе 30-40 километров раскинутся поражающие своей красотой немецкие деревни, соединенные самыми лучшими дорогами. Возникнет другой мир, в котором русским будет позволено жить, как им угодно. Но при одном условии: господами будем мы. В случае мятежа нам достаточно будет сбросить пару бомб на их города, и дело сделано[286].

Будет сооружена плотная сеть дорог, продолжал Гитлер, с немецкими городами вдоль них, и вокруг этих городов «обоснуются наши колонисты». Колонисты немецкой крови прибудут к нам из всей Западной Европы и даже Америки. К 1960-м гг. их будет 20 миллионов, а российские города «придут в запустение»[287].

«Через сто лет, — объявил Гитлер, — наш язык станет ведущим в Европе». Скорее всего, именно поэтому он осенью 1940 г. решил заменить готический шрифт обычным латинским, если это касалось служебной переписки и публикаций[288]. Несколько месяцев спустя он возвратился к своему видению обновленного и онемеченного Востока. Должны быть построены новые железные дороги для обеспечения устойчивой и быстрой связи между главными центрами, включая Константинополь:

Точно так же, как нам когда-то потребовалось обеспечить быструю связь с Константинополем, нам необходимо теперь наладить быструю связь между Верхней Силезией и Донецким угольным бассейном. Я намерен организовать на этих железных дорогах движение поездов со скоростью 200 километров в час.

Используемые в настоящее время вагоны скорых поездов для этого, разумеется, не подходят. Нужно строить вагоны больших размеров, с самого начала делать их двухэтажными, так чтобы из окон второго этажа можно было насладиться видом окрестностей. Поскольку для таких вагонов годится не нормальная, а лишь гораздо более расширенная колея — примерно метра 4 шириной, — то рекомендуется перешить колею для скорых поездов так, чтобы благодаря дополнительному одноколейному или двухколейному рельсовому пути по ней можно было обеспечить также движение товарных поездов.

Я с самого начала исходил из того, что на главном маршруте, к примеру до Донецкого бассейна, должны быть четырехколейные рельсовые пути. Только так будет возможно освоить восточное пространство — в т.ч. и экономически — в соответствии с нашими планами[289].

Новая железнодорожная система должна была дополняться не менее масштабным созданием сети автострад по шести главным направлениям. «Я твердо решил проложить от Берлина через все восточные земли до самого «Восточного вала» автострады так, чтобы они образовывали единую радиальную систему. Обычно ширина проезжей части составляет 7,5 метра, но для автострад там этого совершенно недостаточно. На них (и это нужно заранее предусмотреть) должна быть проезжая часть в три ряда, общей шириной 11 метров, так чтобы автомобили могли не только идти в два ряда, но и спокойно перейти в третий ряд и, например, обогнать грузовик, который обычно едет очень медленно»[290].

«И если окажется возможным проехать по имперским автострадам от Клагенфурта до Тронхейма, от Гамбурга до Крыма, значит, мы создали транспортную систему, которая, как когда-то проселочные тракты — так, во всяком случае, полагали наши предки, — позволит до предела сократить большие расстояния.

Не только в плане решения транспортной проблемы, но и с политической точки зрения имперские автострады уже сегодня играют колоссальную роль»[291].

Поскольку этот сценарий развивался, российскому обществу суждено безнадежно отставать. «По сравнению с Россией, — объявил он, — даже Польша похожа на цивилизованную страну»[292]. Немцы «не будут... играть в детских медсестер; мы свободны от любых обязательств, если речь идет об этих людях». Им ни к чему медицинские или образовательные учреждения; им ни к чему прививки, и вообще следовало бы убеждать их, что всякого рода прививки опасны. И, в конце концов, российское общество, впитав эти идеи, неизбежно выродится и исчезнет, как и другие славяне: белорусы, украинцы, поляки. А сто лет спустя славянское население Восточной Европы сменят «миллионы немецких крестьян», именно им предстоит заселить эти пустующие земли. Что это означало, было уже ясно к началу 1941 г. Цель войны против Советского Союза, как заявил глава СС Генрих Гиммлер на совещании эсэсовской верхушки в замке Вевельсбург в январе 1941 г., это сокращение численности славянского населения до 30 миллионов. Впоследствии эту же цифру повторили и другие нацистские заправилы, включая Германа Геринга. Вот что он заявил министру иностранных дел Италии графу Чиано 15 ноября 1941 г.: «В этом году 20—30 миллионов человек в России умрут от голода»[293]. Эти 30 миллионов, причем не только русские, но и представители других народностей Советского Союза на контролируемых немцами территориях, оккупанты обрекли на голодную смерть, причем на скорую. Советские города, многие из которых возникли в результате нечеловечески жестокой сталинской политики принудительной индустриализации в 30-е гг., были обречены на вымирание, поскольку все продовольственные ресурсы, производимые на занятых территориях, предполагалось использовать на прокорм армии — именно недоедание Гитлер считал главной причиной краха немецкого тыла в Первую мировую войну. Пресловутый «голодный план» разрабатывался, в первую очередь, Гербертом Бакке, занимавшим руководящий пост в Имперском министерстве продовольствия и сельского хозяйства, оголтелым нацистом, а также самим имперским министром сельского хозяйства Рихардом Вальтером Дарре, ведущим нацистским идеологом «крови и почвы», связанным узами личной дружбы с Рейнгардом Гейдрихом. Разумеется, вышеупомянутая программа была согласована и с генералом Георгом Томасом, весьма крупной птицей в аппарате вермахта, ведавшим вопросами снабжения. На встрече с генералом Томасом 2 мая 1941 г. представители соответствующих министерств пришли к соглашению, что вооруженные силы должны будут жить за счет ресурсов завоеванных на Востоке стран. «Без сомнения, несколько десятков миллионов людей погибнут от голода, и это неизбежно — наши войска также должны быть обеспечены продовольствием»[294].

Эти идеи нашли конкретное выражение в так называемом «Генеральном плане «Ост», разработанном сотрудником Управления штаба имперского комиссара по вопросам консолидации германского народа в 1941 г. Первая версия плана была вручена Гиммлеру 15 июля 1941 г. профессором Конрадом Мейером, академическим экспертом отдела, специализировавшегося в области стратегии создания поселений. После широкого обсуждения и доработки работа над планом была завершена (май 1942 г.). План был официально одобрен Гитлером и формально принят Главным управлением имперской безопасности в июле 1942 г. Общий план относительно Востока, ставший теперь официальной стратегией Третьего рейха, предусматривал уничтожение 80—85% польского населения, 64% украинцев и 75% белорусов, подлежавших высылке в отдаленные районы Востока. Часть представителей перечисленных народов предполагалось оставить на месте, обрекая тем самым на гибель от болезней и недоедания. Этот план, который не предусматривал уничтожения евреев в перечисленных регионах, включал в себя насильственное переселение как минимум 31 миллиона человек. В состав рейха включались не только польские территории, но и генерал-губернаторство, Латвия, Эстония и большая часть Центральной и Восточной Европы. План «Ост» был рассчитан на 20 лет. Высвободившиеся после изгнания славян территории предполагалось занять 10 миллионами немцев. Границы Германии выдвинулись бы примерно на тысячу километров на восток[295].

Гиммлер и СС выдавали это за возобновление и завершение того, что считали миссией приобщения к цивилизации отсталых народов Востока — по аналогии с крестоносцами Средневековья. Но это должна была быть миссия обновленная, модернизированная, приспособленная к условиям XX в. Новые немецкие поселенцы, заявил Мейер, не будут погрязшими в предрассудках традиционалистами, а прогрессивными фермерами, снабженными самым современным сельхозоборудованием; именно им предстоит досыта накормить новую, значительно расширившуюся Германию. В их собственности будут фермы на новых землях, такие же, как и в родном рейхе, треть владельцев составят демобилизованные офицеры СС, которым суждено стать идеологическим и военным костяком задуманного предприятия. Их примеру с охотой последуют и сезонные рабочие из перенаселенных регионов юго-запада Германии. План принимал во внимание и идеи Гитлера о крупных промышленных центрах, современных городах, связанных друг с другом самыми передовыми средствами сообщения: согласно плану занимавшееся сельским хозяйством население составляло бы чуть больше трети от общего количества в новых регионах немецких поселений. Мейер рассчитал объем вложений, необходимых для реализации плана, — не менее 40 миллиардов рейхсмарок, но Гиммлер взвинтил ее до 67 миллиардов, что равнялось двум третям валового национального продукта Германии в 1941 г.,т. е. каждый квадратный километр новых поселений обходился в полмиллиона рейхсмарок. Эту астрономическую сумму намеревались покрыть из разных источников: госбюджета, фондов СС, из местных средств, железных дорог и частного сектора. Амбициозность плана поражала. История человечества не знала подобных по своему масштабу разрушений устоявшихся структур и физического истребления людей[296].

Вторжение в Советский Союз означало расширение человеконенавистнической стратегии на куда большие территории и невиданный размах. Причем онемечивание, насильственное переселение, геноцид целых народов предполагалось осуществлять еще более радикальными методами, чем в оккупированной Польше. Если Гитлер, нацисты и большая часть генералитета воспринимали поляков не более чем славянских недочеловеков, то в Советском Союзе они видели прямую угрозу своему существованию, поскольку славяне, ведомые, по мнению нацистов, безжалостными и коварными «главарями «еврейско-большевистского» мирового заговора, целью которого было уничтожение европейской и, в первую очередь, германской расы и цивилизации. Если поляков Гитлер открыто презирал, то в отношении Сталина не раз выражал чуть ли не восхищение, видя в нем «одну из самых выдающихся личностей во всемирной истории»[297]. А год спустя Гитлер заявил следующее: «И если Сталин в минувшие годы применял по отношению к русскому народу те же методы, которые в свое время Карл Великий применял в отношении немецкого народа, то, учитывая тогдашний культурный уровень русских, не стоит его за это проклинать. Сталин тоже сделал для себя вывод, что русским для их сплочения нужна строгая дисциплина и сильное государство, если хочешь обеспечить прочный политический фундамент в борьбе за выживание, которую ведут все объединенные в СССР народы, и помочь отдельному человеку добиться того, чего ему не дано добиться собственными силами, например получить медицинскую помощь»[298].

Чуть позже он высказался не менее откровенно: «И к Сталину, безусловно, тоже нужно относиться с должным уважением. В своем роде он просто гениальный тип. Его идеал — Чингисхан и ему подобные, о них он знает буквально все...»[299] А на совещании с высшим военным командованием 17 марта 1941 г. Гитлер высказался с присущей ему прямолинейностью: «Насажденная Сталиным интеллигенция должна быть уничтожена»[300]. То есть ее ожидала участь польской интеллигенции. 30 марта 1941 г. Гитлер внес уточнения по предстоящей войне с СССР, старательно записанные генералом Гальдером в его военном дневнике: «Борьба двух идеологий: Уничтожающий приговор большевизму не означает социального преступления. Огромная опасность коммунизма для будущего. Мы должны исходить из принципа солдатского товарищества. Коммунист никогда не был и никогда не станет нашим товарищем. Речь идет о борьбе на уничтожение. Если мы не будем так смотреть, то, хотя мы и разобьем врага, через 30 лет снова возникнет коммунистическая опасность. Мы ведем войну не для того, чтобы законсервировать своего противника.

Будущая картина политической карты России: Северная Россия отойдет к Финляндии; протектораты в Прибалтике, на Украине, в Белоруссии.

Борьба против России: Уничтожение большевистских комиссаров и коммунистической интеллигенции.

Новые государства должны быть социалистическими государствами, но без собственной интеллигенции. Не следует допускать, чтобы у них образовалась новая интеллигенция. Здесь будет достаточно лишь примитивной социалистической интеллигенции. Следует вести борьбу против яда деморализации. Это далеко не военно-судебный вопрос. Командиры частей и подразделений должны знать цели войны. Они обязаны руководить этой борьбой. Войска должны защищаться теми же средствами, какими на них нападают. Комиссары и лица, принадлежащие к ГПУ, являются преступниками, и с ними следует поступать, как с преступниками. Поэтому командиры должны прочно держать в руках свои войска. Командир обязан отдавать свои приказы, учитывая настроения войск.

Эта война будет резко отличаться от войны на Западе. На Востоке сама жестокость — благо для будущего. Командиры должны пожертвовать многим, чтобы преодолеть свои колебания»[301].

III

19 мая 1941 г. разосланные по войсковым частям и соединениям вермахта директивы предписывали «безжалостные и решительные действия против большевистских агитаторов, саботажников, евреев и полного устранения любого активного и пассивного сопротивления»[302]. А 6 июня 1941 г. генерал-фельдмаршал Вильгельм Кейтель издал пресловутый «приказ о комиссарах», текст которого целесообразно привести полностью.

«Совершенно секретно

Главная Ставка фюрера

12.5.41 г.

(Для высш. команд.)

Передавать только через офицера.

Должно быть возвращено фюреру.

13 мая, Йодль /подпись/

Содержание:

ОБРАЩЕНИЕ С ЗАХВАЧЕННЫМИ В ПЛЕН ПОЛИТИЧЕСКИМИ И ВОЕННЫМИ РУССКИМИ РУКОВОДЯЩИМИ РАБОТНИКАМИ

Заметки для доклада

I. ОКХ предложило проект (см. прилож. № 1): «Директива относительно обращения с ответственными политическими работниками и т.п. лицами во исполнение задания, данного 31.3.1941».

Этот проект предусматривает следующие моменты:

1. Ответственные политические работники и политические руководители (комиссары) должны устраняться.

2. Поскольку они будут захватываться войсками, решение о том, должны ли они устраняться, принимается офицером, имеющим право накладывать дисциплинарные взыскания. Для решения достаточно установления того, что данное лицо является руководящим политическим работником.

3. Политические руководители в войсках не считаются пленными и должны уничтожаться самое позднее в пересыльных лагерях. В тыл не эвакуируются.

4. Технических руководителей хозяйственных учреждений и на производстве следует задерживать только в том случае, если они оказывают сопротивление германским вооруженным силам.

5. Эти мероприятия не должны мешать проведению военных операций. Планомерные операции по розыску и прочесыванию проводятся позднее.

6. В тылу войск руководящих политических работников и комиссаров (за исключением политических руководителей в воинских частях) передавать специальным командам (эйнзатцкомандам) полиции безопасности.

II. В отличие от этого, памятка № 3 рейхслейтера Розенберга предусматривает, что следует уничтожать только крупных и высших руководящих работников, так как государственные, коммунальные, хозяйственные руководители нужны для управления оккупированными областями.

III. Поэтому требуется решение фюрера, какие принципы должны быть взяты за основу.

Предложение для раздела II

1) Руководящие работники, которые будут выступать против наших войск, чего следует ожидать от радикальной части их, попадают под «Распоряжение военной подсудности в районе «Барбаросса». Их следует уничтожать, рассматривая как партизан.

Подобное же обращение предусматривает «Директива о поведении войск в России» (приложение № 2).

2) Руководящие работники, не проявившие себя враждебно, могут быть пока оставлены. Трудно предполагать, чтобы войска были в состоянии различать служебные звания по отдельным секторам. Только при дальнейшем продвижении по стране можно будет принять решение о том, могут ли оставшиеся руководящие работники быть оставлены на месте или их следует передавать особым командам, поскольку войсковые части сами не в состоянии произвести расследование.

3) С политическими работниками в войсках следует обращаться в соответствии с предложением ОКХ. Они не считаются пленными и должны уничтожаться самое позднее в пересыльных лагерях и ни в коем случае не должны отправляться в тыл.

Варлимонт /подпись/

Следует считаться с возможностью репрессий против германских летчиков. Лучше всего поэтому представить это мероприятие как расплату.

Йодль /подпись/

Вот этот самый документ, который фигурирует в большинстве источников как «Приказ о комиссарах»:

Верховное командование Вермахта

Штаб оперативного руководства,

отдел обороны страны

L IV/Qu

№ 44822/41

Совершенно секретно

Главная Ставка Фюрера

6.6.41 г.

(Только для командования)

Передавать только через офицера.

В приложение к указу фюрера от 14.5 о применении военной подсудности в районе «Барбаросса» направляются «Указания об обращении с политическими комиссарами».

В борьбе с большевизмом на соблюдение врагом принципов гуманности или международного права рассчитывать нельзя!

Особенно жестокого и диктуемого ненавистью бесчеловечного обращения с нашими военнопленными следует ожидать от всякого рода комиссаров, этих подлинных носителей сопротивления.

Войска должны осознавать следующее:

1. В нынешней войне пощада этим элементам и соблюдение в отношении их международных правил неуместны. Они представляют собой угрозу нашей безопасности и быстрому освобождению нами населения захваченных областей.

2. Политические комиссары — инициаторы варварских азиатских методов ведения войны. Поэтому против них следует немедленно и без всяких задержек действовать со всей беспощадностью. Если же они оказывают вооруженное сопротивление, следует немедленно устранять их силой оружия.

В остальном действуют следующие положения.

I. Во фронтовых областях.

1. Обращаться с действующими против наших войск политическими комиссарами согласно «Указу о военной подсудности в районе «Барбаросса». То же самое относится к комиссарам всех видов и должностей, даже только подозреваемых в сопротивлении, саботаже или подстрекательстве к ним.

2. Опознать политических комиссаров в качестве органов можно по особому знаку различия: красной звезде с вытканными на ней серпом и молотом на рукаве.

Их надлежит немедленно, т.е. прямо на поле боя, отделять от всех остальных военнопленных. Это необходимо, чтобы лишить их всякой возможности оказывать влияние на взятых в плен солдат. Комиссары в качестве солдат не признаются; никакая международноправовая защита к ним не применяется.

После произведенной сортировки их надлежит уничтожить.

3. Политических комиссаров, которые не виновны ни в каких вражеских действиях или только подозреваются в них, первоначально не уничтожать. Только в ходе дальнейшего продвижения в глубь страны может быть решен вопрос о том, следует ли их оставить на месте или же передать в руки зондеркоманд. Следует стремиться, чтобы те производили следствие сами.

При решении вопроса «о виновности или невиновности» в принципе личное впечатление имеет значение большее, чем, по всей вероятности, недоказуемый состав преступления.

4. Все вышеназванные меры не должны задерживать проведение операций. Поэтому планомерные поиски и «чистку» полевым войскам запретить.

II. Во фронтовом тылу. Комиссаров, схваченных во фронтовом тылу при вызывающем сомнение поведении, следует передавать эйнзацгруппам или эйнзацкомандам Службы Безопасности.

Просьба разослать только командующим армиями и воздушными флотами, остальных командующих соединениями и командиров частей ознакомить устно.

За начальника штаба Верховного командования Вермахта

Варлимонт /подпись/

Спустя два дня Главнокомандующий Сухопутными Силами Вермахта (ОКХ) генерал-фельдмаршал В. фон Браухич рассылает в группы армий уточнение. Вот оно:

«8 июня 1941 г.

Содержание: Обращение с политическими комиссарами.

Дополнения:

К разделу /, пункт 1: Предпосылкой к принятию мер в отношении каждого политического комиссара являются открыто проявляемые или замышляемые действия или отношение со стороны подвергаемого этим мерам, направленные против немецких вооруженных сил.

К разделу I, пункт 2: Казнь политических комиссаров после их отбора из общей массы военнопленных в войсках вне зоны боевых действий, незаметно, по приказу офицера.

Подписал: Браухич»

Ко времени вторжения все сомнения отдельных представителей высшего командного состава, как, например, Йоханнеса Бласковица, благополучно испарились. Ни один из генералов не решился открыто возразить против приказов Гитлера. Традиционный антикоммунизм и антисемитизм офицерского корпуса лишь усилились за годы непрерывной нацистской пропаганды. Польский опыт укрепил их в идее уничтожения славян и евреев, причем уничтожения безжалостного, зверского. Лишь очень немногие, такие как фельдмаршал Фёдор фон Бок или подполковник фон Тресков без тени сомнения предупредили подчиненных о том, что пресловутый приказ об уничтожении комиссаров — вопиющее нарушение всех международных прав и, кроме того, пагубен для воинской дисциплины. Но подавляющее большинство генералов вермахта ничтоже сумняшеся передало приказы ниже по команде. Уже 27 марта 1941 г., еще до совещания у Гитлера (30 марта 1941 г.), главнокомандующий сухопутными силами генерал-фельдмаршал фон Браухич издал директиву о том, что войска «должны согласиться с фактом, что война носит межрасовый характер, и проявлять необходимую суровость»[303]. Соответственно был проинструктирован и личный состав, в войсках была развернута разнузданная пропагандистская кампания о якобы неизбежности «борьбы с мировым еврейством, норовящим натравить весь мир на Германию». Естественно, обо всех прежних правилах ведения войны никто не заикался. Именно немецкому офицеру отводилась роль лидера в расовой борьбе против «еврейского большевизма». Вот в какой риторике был составлен приказ генерала Эриха Гёпнера к войскам от 2 мая 1941 г.:

Война против России — фундаментальная часть борьбы немцев за существование. Это — древняя борьба немцев против славян ради защиты европейской культуры от московитов, от азиатского шквала, ради защиты от еврейского большевизма. Цель этой борьбы — полный и окончательный разгром России, именно поэтому она должна вестись с невиданной твердостью и решимостью.

Подобные приказы были изданы и многими другими генералами — Вальтером фон Рейхенау, Эрихом фон Манштейном и Карлом Генрихом фон Штюльпнагелем (впоследствии членом группы заговорщиков 20 июля 1944 г.).

Споры генерал-квартирмейстера Эдуарда Вагнера с главой СД Рейнгардом Гейдрихом вылились в приказ от 28 апреля 1941 г., наделявший СС неограниченными полномочиями при исполнении «приказа о комиссарах» в тылу войск. Четыре оперативных соединения Службы безопасности СС эйнзатцгруппы «А», «Б», «Ц» и «Д», насчитывавших каждая по 600—1000 человек, должны были направляться в Россию, следовать за регулярными частями вермахта, имея особо выделенную зону ответственности с севера на юг. А уже за ними следовали меньшие по численности группировки СС и полиции. Наконец, в областях глубокого тыла, переданных под контроль гражданских властных структур, «безопасность» обеспечивалась батальонами солдат СС. Полицейские части состояли из 23 батальонов и имели численность в 11 640 человек (из них 420 офицеров), отобранных из числа добровольцев и прошедших специальную идеологическую подготовку в СС. Средний возраст их составлял 30-35 лет, что было выше, чем у солдат регулярной армии. Большой процент офицеров составляли бывшие служащие Добровольческого корпуса в первые годы Веймарской республики. Многие из них долгое время прослужили в полиции и отличались крайне правыми взглядами. Были и члены нацисткой партии, и выходцы из числа этнических немцев, ранее проживавших в Польше. Но все без исключения они пошли служить в пресловутые подразделения по доброй воле. Всех их подвергли тщательному отбору и «промыванию мозгов», в особенности по части антисемитизма. Их специально готовили для службы на оккупированных территориях Советского Союза. По социальному составу это были выходцы из нижней прослойки «среднего класса», т.е. мелкой буржуазии; предполагалось, что на время их отсутствия ведение дел возьмут на себя их жены. С середины мая 1941 г. их направили для обучения в школу пограничной полиции в Претше вблизи Лейпцига, где вбивали в их головы ненависть к славянам и евреям. И, что бы там ни утверждали историки в послевоенные годы, они не представляли собой неких «типичных немцев», как впрочем «типичных маленьких людей»[304].

2 июля 1941 г. эйнзатцгруппы и полицейские батальоны получили приказ об уничтожении всех коммунистических функционеров, войсковых комиссаров, евреев из числа советских государственных служащих и «других преступных элементов (саботажников, коммунистических агитаторов, снайперов, убийц и т.д.)». То, что на сей раз евреев выделили в особую группу, говорило о многом, в частности о том, что объектом особой ненависти Гитлера были представители коммунистической и еврейской интеллигенции. И, как это уже имело место в Сербии, речь шла исключительно о мужчинах. Но на практике не позабыли ни о женщинах, ни даже о детях. То, что нацисты ставили на одну доску коммунистов и евреев, не было случайностью: общеизвестный факт, что в СССР на многих ключевых государственных постах находились именно евреи, причем не было исключением и НКВД. Все упомянутые лица к моменту нацистского вторжения давным-давно порвали со своими еврейскими корнями, безоговорочно приняв интернациональную и светскую по сути и характеру большевистскую идеологию. Но подобные «тонкости» нацистов интересовали мало — дело в том, что накопленный в Польше опыт злодеяний подсказывал нацистской верхушке с самого начала вторжения в СССР исключить слишком уж тщательную разборчивость эйзатцкоманд.

IV

Ранним утром 22 июня 1941 г. растянувшееся на многие месяцы планирование наконец было завершено. В 3 часа 15 минут утра перед рассветом самой короткой ночи года по всему гигантскому фронту от Балтики до Черного моря загрохотали артиллерийские орудия. Более 3 миллионов немецких солдат, не считая полумиллиона солдат союзных Германии армий, пересекли советскую границу. В бой было брошено 3600 танков, 600 000 единиц автотранспортных средств и 700 000 полевых орудий и другой артиллерии[305]. Приблизительно 2700 самолетов, свыше половины численности сил люфтваффе, были сосредоточены в тылу на полевых и стационарных аэродромах для поддержки сухопутной операции. В нанесении первого удара участвовали 500 бомбардировщиков, 270 пикирующих бомбардировщиков и 480 самолетов-истребителей. В ходе атаки советских военных аэродромов было уничтожено огромное количество русских самолетов. Такой огромной армии вторжения история не знала. Целью операции, главным элементом которой был внезапный удар по трем расходящимся направлениям, было заманить в ловушку и разгромить армии Советов, заключив их в кольцо окружения, прижав к естественным водным преградам — Днепру и Западной Двине примерно в 500 километрах от границы вторжения. За один только первый день войны немецкая авиация нанесла удары по 66 советским аэродромам, уничтожив свыше 1200 самолетов на земле. В течение первой недели люфтваффе уничтожили или вывели из строя более 4000 советских самолетов. Авианалетам подверглись также многие города СССР: Белосток, Таллинн, Рига, Киев, Минск. Пользуясь неограниченным превосходством в воздухе, три главные армейские группы сумели продвинуть танковые клинья, действовавшие при поддержке пикирующих бомбардировщиков и моторизованных частей, смяв при этом линию обороны Красной Армии. В результате силы Советов понесли огромные потери. На исходе июня силы обороны русских были прорваны по всему фронту, крупные войсковые группировки были окружены. Уже к середине июля выдвинувшиеся на более чем 500 километров силы немцев сумели захватить до 600 000 военнопленных, свыше 3000 артиллерийских орудий, уничтожить или вывести из строя 6000 танков. 89 из 164 дивизий Красной Армии перестали существовать как боевые единицы. Овладев Смоленском, немцы открыли путь на Москву. Армейская группа «Север» захватила Латвию, Литву и большую часть Эстонии и продвинулась к Ленинграду. Армейская группа «Юг» приближалась к Киеву, захватывая один за другим сельскохозяйственные и промышленные регионы Украины. Финские войска при поддержке немецких частей отрезали незамерзающий порт Мурманск и устремились к Ленинграду с севера, в то время как немецкие и румынские войска вошли в Бессарабию на далеком юге.

Внезапность нападения и стремительность немецкого наступления обрекли силы Советов на беспорядочное отступление. Не-менкие войска совершали марши до 50 километров в день, иногда и больше. Вторжение, писал генерал Готгард Хейнрици своей жене 11 июля 1941 г., означает для нас, что мы «бежим, бежим, бежим с высунутым языком, несемся вперед и вперед». Рядовой Альберт Нойхаус был поражен длиной войсковых колонн. Вот что он писал жене 25 июня 1941 г.: «Просто невообразимо — колонна за колонной, такого количества войск нигде на свете не увидишь». В условиях иссушающей жары бесконечные колонны немецкой бронетехники, поднимая облака пыли, неслись на восток. «Не успеешь оглянуться», писал другой немецкий солдат уже в первый день вторжения, «как пыль слоем в палец толщиной у тебя на лице и обмундировании»[306].

Генерал Хейнрици описывает дороги, «на которых пыли по щиколотку».

Безостановочное наступление продолжалось, Красная Армия обратилась в хаос по всему фронту. Связь на всех уровнях была потеряна, транспортные коммуникации рухнули, войсковой подвоз был невозможен. Неподготовленные для отражения нападения противника штабисты не могли даже приблизительно предположить, где немцы нанесут очередной удар, и нередко на месте прорыва обороны отсутствовали противотанковые орудия для отражения натиска танков противника. Большое число советских танков, начиная от БТ до Т-26 и Т-28, были устаревшими: большая часть из общего числа в 23 000 танков, развернутых Красной Армией в 1941 г., вышла из строя в результате поломок, а не в ходе боевых столкновений с врагом. Средства радиосвязи не модернизировались с времен финской войны, а радиообмен осуществлялся чуть ли не открытым текстом, и для немцев не составляло труда заблаговременно узнавать о намерениях русских. Вероятно, совершенно не отвечавшие необходимым требованиям военно-медицинские пункты и учреждения не могли справиться с огромных количеством раненых. В условиях отсутствия надлежащего военного планирования офицеры отдавали отчаянные приказы бить врага в лоб, что приводило к колоссальным потерям личного состава. Более-менее упорядоченное отступление также было невозможно вследствие уничтожения дорог и мостов с воздуха силами люфтваффе. Множились случаи дезертирства из рядов Красной Армии — лишь за три первых дня войны в конце июня 1941 частями НКВД на юго-западном направлении было выявлено около 700 дезертиров. «Отступление вызвало панику, — как писал Сталину глава Белорусской Коммунистической партии 3 сентября 1941 г., — солдаты устали до смерти, они даже засыпали под артогнем... Уже при первых атаках и бомбардировках врага войсковые соединения дрогнули и стали отходить... Приграничные районы полны беженцев... Многие солдаты бросают оружие и разбегаются по домам»[307].

О том, насколько серьезна постигшая страну катастрофа, можно судить по выдержкам из дневника Николая Москвина, советского политработника, который от безудержного оптимизма первых дней («мы победим наверняка», писал он 24 июня 1941 г.) переходит в состояние, близкое к отчаянию, несколько недель спустя («Что мне сказать ребятам? Мы продолжаем отступать» в записи от 23 июля 1941 г.)[308]. 15 июля 1941 г. он уже расстрелял первых дезертиров из своего подразделения, но бегство солдат из армии продолжалось, и в конце месяца, будучи раненным, он признается: «Я на грани полного упадка боевого духа». Его подразделение просто заблудилось по причине отсутствия карт, а большинство личного состава погибли, пытаясь отбить атаки немцев, сам же Москвин из-за ранений вынужден был отсиживаться в лесу с еще двумя товарищами в надежде, что их вызволят. Позже его обнаружили колхозники, выходили, а потом, переодевшись в гражданскую одежду, он стал помогать им убирать урожай, выдав себя за деревенского жителя. Узнав этих людей поближе, Москвин убедился в их враждебном отношении к сталинской системе. Главной их целью было выжить. После боев они отправлялись обирать трупы солдат. Что дала им пресловутая лояльность Сталину? В августе 1941 г. Москвин случайно набрел на группу красноармейцев, сбежавших из немецкого лагеря для военнопленных. Те рассказали ему, в каких ужасных условиях находятся советские солдаты и офицеры, попавшие в немецкий плен. Такого даже представить себе было трудно.

Если судить по приказам вермахта, ему было мало дела до сотен тысяч советских военнопленных. Гитлер и армейское командование распорядились расстреливать на месте политических комиссаров (политруков) Красной Армии, и командующие подразделениями исполняли этот приказ, иногда сами, иногда передавая захваченных в плен политработников частям СС для «принятия особого решения». Десятки тысяч пленных были отправлены в концентрационные лагеря в Германии и уничтожены там. В первые недели войны и регулярные части практиковали расстрелы попавших в плен независимо от звания. «Мы сейчас почти не берем пленных, — писал Альберт Нойхауз жене 27 июня 1941 г., — ты понимаешь, что это означает»[309]. И подобных признаний в письмах солдат с фронта немало. В октябре 1941 г. Зыгмунд Клю-ковский своими глазами видел 15-тысячную колонну советских военнопленных, которых прогоняли через городок, где он жил. Клюковский был потрясен увиденным:

Это были ни дать ни взять скелеты, обтянутые кожей, призраки, а не люди, которые едва стояли на ногах. Мне никогда в жизни не приходилось видеть ничего подобного. Часть их не выдерживали и падали, кто посильнее, пытались поднять их, поддерживали на ходу. Они походили на заморенных голодом животных, но не на людей. Заметив огрызки яблок в пыли, они бросались и жадно поедали их, невзирая на то, что охранники охаживали их резиновыми дубинками. Некоторые, упав на колени, молили дать им еды. Конвоиры не проявляли к ним и следа милосердия. От них доставалось не только военнопленным, но даже и тем, кто пытался передать им еду. Когда эта бесконечная колонна прошла, вслед за ней тянулись несколько запряженных лошадьми повозок. На них сидели совсем ослабевшие пленные, те, кто не мог идти. Это был пример просто невероятного либерализма со стороны немцев[310].

На следующий день Клюковский наблюдал еще одну колонну военнопленных; местные жители украдкой совали им хлеб, яблоки и другую еду Как отмечал Клюковский, заметив это, конвоиры даже открывали по ним огонь из автоматов. В конце концов, после долгих просьб немцы все же согласились, чтобы жители сложили еду для пленных на повозки.

Огромное количество советских военнопленных погибли от голода и истощения по пути в лагеря. По приказу генерал-фельдмаршала Вальтера фон Рейхенау все пленные, которые не могли идти и падали, немедленно расстреливались. Некоторых транспортировали по железной дороге, но только на открытых товарных вагонах-платформах. Результаты, принимая во внимание начинавшиеся зимние холода, были катастрофическими. Закрытые вагоны для перевозки пленных стали поступать лишь к 22 ноября 1941 г., после того как 1000 из 5000 человек военнопленных во время транспортировки на участке группы армий «Центр» погибли от переохлаждения. А в донесении декабря месяца бесстрастно сообщалось, что от 25 до 70% военнопленных погибают на пути в лагерь в основном из-за голода. Лагеря, наспех устроенные в тылу, и лагерями в полном смысле назвать трудно. Большинство их представляло собой огражденные колючей проволокой открытые участки местности. Никто не ожидал такого колоссального наплыва пленных, и не могло идти речи ни о пище, ни о медицинской помощи. Один военнопленный, сумевший сбежать из лагеря, добравшись до линии фронта, рассказал допрашивавшим его сотрудникам НКВД, что попал в лагерь в Польше, состоявший из 12 бараков, в каждый из которых умудрились впихнуть от 1500 до 2000 военнопленных. Солдаты охраны использовали пленников в качестве мишеней или объектов для натаскивания собак и даже заключали пари, чей пес порвет пленного сильнее. Военнопленные десятками гибли от голода и недоедания. Когда кто-то умирал, оставшиеся в живых поедали его труп. Был случай, когда 12 человек приговорили к расстрелу за людоедство. Завшивленность была неописуемой, и, как следствие, свирепствовал тиф. Летняя форма не уберегала людей от зимнего холода. К февралю 1942 г. выжили лишь 3000 из первоначального числа в 80 000 военнопленных[311].

Во всех тыловых лагерях для военнопленных творилось одно и то же. Посещая Минск 10 июля 1941 г., Ксавер Дорш, чиновник Организации Тодта, обнаружил, что вермахт организовал лагерь из расчета на 100 000 военнопленных и 40 000 гражданских лиц, т.е. почти на все население мужского пола города, «на территории, примерно равной берлинской площади Виль-гельмсплац:

Военнопленные стиснуты так на этом крохотном участке, что не пошевелишься. Даже справить нужду и то невозможно было. Они под охраной подразделения численностью до роты. В силу малочисленности охраны, той приходится прибегать к самым жестоким методам. Проблема получения пиши практически неразрешима. Кое-кто из пленных без пищи уже в течение 6—8 дней. Вследствие голода они почти впали в прострацию, единственное, о чем они в состоянии думать, так это о том, каким образом раздобыть еды... Единственный язык, на котором изъясняется измотанная круглосуточным бдением охрана, язык оружия, и надо сказать, она использует его при любом удобном случае»[312].

К концу 1941 г. погибло свыше 300 000 военнопленных красноармейцев. Вильм Хозенфельд был потрясен тем, что русских военнопленных буквально морили голодом, по его мнению, «это было омерзительно, негуманно и так наивно глупо, что можно было стыдиться, что люди способны на подобное»[313]. Жители близлежащих районов предложили помочь прокормить военнопленных, но немецкие военные власти запретили это[314].

Франц Гальдер, начальник Генерального штаба, отметил 14 ноября 1941 г.: «Молодечно. Русский тифозный лагерь военнопленных. 20 000 человек обречены на смерть. В других лагерях, расположенных в окрестностях, хотя там сыпного тифа и нет, большое количество пленных ежедневно умирает от голода. Лагеря производят жуткое впечатление. Однако какие-либо меры помощи в настоящее время невозможны»[315].

К изменению положения привели чисто практические, но никак не моральные соображения. К концу октября 1941 г. немецкие власти начали понимать, что советских военнопленных можно было использовать на принудительных работах. Были приняты меры по обеспечению их пищей, одеждой, кровом, хотя условия проживания и пропитания по-прежнему оставались на крайне низком уровне. Многих поместили в здания бывших фабрик или тюрем. Но даже в январе 1942 г. случаи проживания пленных в наспех сооруженных землянках были отнюдь не редкостью. В 1943 г. условия вновь ухудшились, хотя они все же не достигли катастрофического уровня первых месяцев войны — уж слишком большое количество красноармейцев находилось в плену, и у германского руководства были все основания опасаться стихийных выступлений. В ходе войны немецкими войсками было взято в плен в общей сложности 5,7 миллиона советских военнопленных. Согласно данным официальных немецких отчетов, 3,3 миллиона из них погибли к концу войны, т.е. около 58% от общего числа. Но истинное число взятых в плен, по всей вероятности, было намного выше. Для сравнения: 356 687 из приблизительно 2 миллионов немецких военнопленных, взятых Красной Армией, большей частью в конце войны, не выжило. Таким образом, показатель смертности равнялся 18%, что намного ниже. Но все равно намного выше, чем аналогичный показатель среди британских, американских и французских пленных, составлявший менее 2% в период хаоса первых месяцев войны. Показатель же смертности немецких пленных, захваченных союзниками, вообще ничтожен. Но высокая смертность немецких военнопленных в советских лагерях объяснялась, в первую очередь, ужасающими условиями жизни в Советском Союзе вообще, как и в системе ГУЛАГа, обусловленными многими причинами: военной разрухой, плохими урожаями первых послевоенных лет, и лишь в последнюю очередь чувством мести за содеянное со стороны русских. И на самом деле, немецкие военнопленные содержались, по сути, в тех же условиях, что узники ГУЛАГа, т.е. советские граждане, если не считать особой программы «денацификации», иными словами, политического перевоспитания, применяемой к ним[316].

В отличие от этого, военнопленные красноармейцы, попав в немецкий плен, планомерно уничтожались в соответствии с расовым учением нацистов, разделяемым подавляющим большинством немецкого офицерского корпуса, в котором славянам уделялась роль расходного материала, «недочеловеков», пропитание которых обеспечивалось по остаточному принципу. Отчасти такое отношение было вполне в духе первого этапа выполнения пресловутого «Генерального плана «Ост». Лишь отдельные немецкие офицеры возражали против дурного обращения с советскими военнопленными. Одним из них был фельдмаршал Фёдор фон Бок, командующий группой армий «Центр». 20 октября 1941 г. фон Бок отметил в своем дневнике: «Тяжелое впечатление производят крайне слабо охраняемые колонны в десятки тысяч русских пленных, тянущиеся пешим маршем в направлении Смоленска. Будто живые покойники, бредут эти несчастные, изможденные голодом люди по дорогам. Многие так и гибнут на них, от голода и потери сил. В разговоре с командующими армиями затрагиваю эту тему, однако здесь ничем не поможешь. Необходимо усилить охрану пленных, в противном случае мы своими руками наплодим партизан»[317].

Но даже фон Бока, пруссака старой закалки, волновали не столько участь пленных, сколько перспектива их бегства и выступления с оружием в руках против немецких войск.

Однако низшие чины, от рядовых до младших офицеров, в строгом соответствии с насаждаемой в вермахте расовой теорией рассматривали советских военнопленных отнюдь не как обычных солдат, а как расового и идеологического противника и без сантиментов воспринимали массовую гибель их, тем более что сталкивались с этим практически ежедневно. Ну а тех, чудом выживших в нацистском аду и вернувшихся после войны в Советский Союз — таких было свыше полутора миллиона — ждал ад ГУЛАГа, что полностью соответствовало сталинскому приказу августа 1941 г., приравнивавшему сдачу в плен к государственной измене. Несмотря на попытки маршала Георгия Жукова добиться после смерти Сталина прекращения дискриминации бывших военнопленных, формально они были реабилитированы лишь в 1994 г.[318].

V

В 3.30 утра 22 июня 1941 г. начальник Генерального штаба Красной Армии Георгий Жуков телефонным звонком разбудил находившегося на подмосковной даче Сталина. Немцы, доложил он, подвергли обстрелу позиции Красной Армии вдоль границы по всему фронту. Сталин отказался верить в полномасштабное вторжение немцев, хотя оно шло полным ходом. Разумеется, утром он собрал ведущих военачальников и членов Политбюро в Кремле и сказал им, что, дескать, Гитлеру об этом ничего не известно, что, мол, все это заговор германского командования. Только когда немецкий посол в Советском Союзе, граф Вернер фон дер Шуленбург, встретившись с наркомом иностранных дел СССР Молотовым в Кремле, передал официальное объявление войны, Сталин признал, что Гитлер обвел его вокруг пальца. Какое-то время он был потрясен вероломством фюрера, но вскоре уже решал вопросы обороны страны. 23 июня 1941 г. он работал за своим столом в Кремле с 3.20 утра до 18.25 вечера, собирая сведения и занимаясь подготовкой создания Государственного комитета обороны. Шли дни, наступление немцев подавляло масштабом и скоростью. В конце июня Сталин, перед тем как уехать на дачу, хриплым от волнения голосом произнес: «Все кончено. Я сдаюсь. Ленин завещал нам такое государство, а мы просрали его». Он не обратился с речью к народу, не принимал никого из подчиненных, даже не подходил к телефону. А немецкие самолеты тем временем вовсю разбрасывали листовки над позициями Красной Армии, в которых утверждалось, что Сталин мертв. Когда члены Политбюро прибыли на дачу, Сталин, увидев их, плюхнулся в кресло. «Зачем вы приехали?» — странным голосом спросил он. И тут с ужасом двое членов делегации, Микоян и Берия, поняли, что он подумал, что они прибыли арестовать его[319].

Будучи убеждены, что советская система настолько уязвима, что достаточно лишь одного мощного удара, и она развалится, Гитлер и его генералитет делали ставку на быстрое поражение Красной Армии. Как и их предшественники в 1914 г., они рассчитывали, что кампания будет завершена еще до наступления Рождества. И поэтому не создавали ни резервов войск у себя в тылу, ни стратегических запасов на случай непредвиденного затягивания боевых действий на Восточном фронте. Многие из пилотов люфтваффе, сражавшихся в небе России, готовы были в любую минуту получить приказ о переброске на запад сражаться с британцами. Ошеломляющие военные победы первых недель убедили их в этом. Советские армии были полностью разгромлены. Гитлер разделял чувство всеобщей эйфории. 23 июня 1941 г. он выехал из Берлина в новую ставку в Растенбург в Восточной Пруссии. Там в лесу расположился недостроенный бункер, к которому была подведена железнодорожная ветка, по ней иногда подкатывал и Геринг на своем роскошном личном поезде. Ставка оборудовалась с осени 1940 г. В ее состав входили бетонные бункеры, а также домики для охраны, бараки для личного состава. Территория была тщательно замаскирована от воздушной разведки. Неподалеку протянулась взлетно-посадочная полоса, и в случае необходимости можно было поддерживать оперативную связь с Берлином. Существовали и сильно охраняемые комфортабельные барачные постройки, предназначавшиеся для представителей генералитета. Гитлер назвал ставку в Пруссии «Вольфшан-це» — «Волчьим логовом» (дело в том, что в 1920-е гг. имя Wolf — Волк — было его партийным псевдонимом). Именно здесь проходили совещания, именно здесь имели место знаменитые продолжительные обеды и ужины, сопровождаемые его бесконечными монологами, которые он велел записывать «для потомков». Гитлер не рассчитывал оставаться в Восточной Пруссии больше чем несколько недель. «Война на Востоке в основном уже выиграна», — заверил он Геббельса 8 июля 1941 г.[320], повторив мнение своих генералов.

3 июля 1941 г. начальник Генерального штаба сухопутных войск Франц Гальдер, отмечая, что у Красной Армии никаких резервов для дальнейшего ведения войны не остается, ликовал. «Поэтому не будет преувеличением сказать, что кампания против России выиграна в течение 14 дней»[321].

В связи с этим 16 июля 1941 г. Гитлер провел совещание по вопросу управления завоеванными территориями. Имперским министром оккупированных восточных территорий был назначен главный идеолог НСДАП Альфред Розенберг. Отнюдь не второстепенную роль сыграло то обстоятельство, что Альфред Розенберг был из прибалтийских немцев и в совершенстве знал русский язык. Розенберг рассчитывал отвести особую роль Украине, стремясь заручиться поддержкой украинского населения в борьбе с русскими. Однако этим планам было суждено остаться на бумаге. Гитлер запретил армии, и даже СС Гиммлера, и Управлению по четырехлетнему плану Геринга вмешиваться в сферу компетенции Розенберга. Дело в том, что и Гиммлер, и Геринг, не говоря уже о Гитлере, не были заинтересованы во включении безжалостно покоренных восточных областей и их населения в состав рейха. Напротив, планировалось изгнание населения за Урал. Именно поэтому Гитлер назначил Эриха Коха, гаулейтера Восточной Пруссии, имперским комиссаром Украины, напутствовав его проявлять твердость. Кох не протестовал. Его коллеги в рейхскомиссариате Остланд, включавшем страны Балтии и генеральный комиссариат Белоруссии, Генрих Лозе и Вильгельм Кубе проявили себя не с лучшей стороны: слабость, коррупция и, в конце концов, они впали в немилость, как, впрочем, и сам Розенберг. И на оккупированных территориях Советского Союза СС делали что хотели, пользуясь даже большей свободой, чем в Польше.

Гитлер понимал, что его планы расового истребления на занятых областях были настолько радикальными, что неизбежно оттолкнули бы мировое общественное мнение. Пропаганда, заявил он в этой связи 16 июля 1941 г., должна всячески подчеркивать, что немецкие войска заняли территории для восстановления на них законного порядка и безопасности, освобождения России от ига Советов[322]. И вторжение было подано населению рейха не только как решающий этап сокрушения «еврейского большевизма», но и как превентивный удар ради предупреждения внезапного нападения русских на Германию. И 17 сентября 1941 г. Гитлер заявил во время обеда, что он был обязан «предвидеть подготовку Сталиным нападения в 1941 г.», а Геббельс уже 9 июля сделал запись о том, что «большевистская клика намеревалась вторгнуться в Германию».

Известие о вторжении в СССР застало большинство немцев врасплох. Раньше близость войны можно было предугадать по интенсивности очередной пропагандистской кампании аппарата Геббельса. Но поскольку Гитлер стремился внушить Сталину, что никакой агрессии не будет, подобная пропаганда полностью отсутствовала, более того, к середине июня стали циркулировать слухи, что Сталин собрался в рейх с официальным визитом. Внимание большинства было сосредоточено на конфликте с Великобританией и надежде на достижение урегулирования. Неудивительно, что первая реакция на объявление о вводе в действие плана «Барбаросса» была неоднозначной. Студентка Лора Вальб в точности зафиксировала реакцию общества в своем дневнике. Люди ощутили, писала она, «и великое потрясение, и столь же великую озабоченность, и, каким-то образом, к этому примешивалось облегчение». По крайней мере, она ощутила, наконец, что пришел конец этому противоестественному альянсу между Германией и советским большевизмом[323]. Местные власти баварского округа Эберманштадт сообщали об «обеспокоенности тем, что война может затянуться на несколько лет»[324]. Луиза Зольмитц также считала, что «вторжение в Советский Союз означало войну, которой конца не будет», записал мнение жительницы рейха журналист Йохен Клеппер, призванный из запаса офицер и отправленный с войсками в Болгарию и Румынию, и, к тому же, Россия — противник, с которым, хочешь — не хочешь, а придется считаться[325].

Многих беспокоило, как Гитлер не подавился куском, который вознамерился проглотить. Утром 22 июня 1941 г. Мелита Машман проходила мимо пивной в Констанце на берегу озера Бодензее. Именно тогда она услышала по радио обращение Гитлера к германской нации, в котором он объявил о нападении на Советский Союз. Позже она вспоминала, что первой ее реакцией был страх и тягостное предчувствие чего-то дурного. Война на два фронта никогда ни к чему доброму не приводила, даже Наполеон, и тот так и не смог одолеть русских.

На лицах людей вокруг проступила озабоченность. Все вдруг уставились на воды озера, избегая смотреть друг другу в глаза. Противоположный берег исчезал в дымке под серым небом. Это летнее утро вообще выдалось довольно унылым. Пока шла радиопередача, зарядил дождь. Ночью я не сомкнула глаз и устало побрела по набережной. Было холодно. Внизу у подножия парапета лениво и равнодушно плескались волны озера. Вторжение в Россию могло означать лишь одно — война затянется не на один год и потребует неслыханных жертв[326].

Поразившие всех победы немецких войск, о которых трубили все средства массовой информации начиная с 29 июня 1941 г., подняли упавший было дух и убедили многих, что и эта война не продлится долго; однако привычный энтузиазм разделяли далеко не все, на этот раз нашлось место и тревожным симптомам[327]. Несколько недель спустя, 29 августа 1941 г., чиновник из Эберманн-штадта с удивительной добросовестностью подвел итог: число тех, кто «с волнением следит за развитием событий, бесконечно мало», писал он. «Большинство ждет не дождется конца войны, как внезапно заболевший жаждет выздоровления»[328].

По следам Наполеона

I

В течение нескольких дней Сталин дал волю охватившему его отчаянию; если это на самом деле было так, во всяком случае, находились те, кто считал, что он по примеру Ивана Грозного просто решил скрыться с глаз людских, чтобы подданные не заметили его растерянности. Был создан Государственный комитет обороны во главе со Сталиным. Уединение позволило ему переосмыслить свою роль. 3 июля 1941 г., т.е. в тот же день, когда Франц Гальдер изливал на страницы дневника строки о непоколебимой уверенности в скорой победе, Сталин по радио обратился к советскому народу. Он впервые говорил с ними не как коммунистический диктатор, а как патриот страны. «Товарищи! Граждане! Братья и сестры! Бойцы нашей армии и флота! К вам обращаюсь я, друзья мои!», — произнес он.

Подобная тональность была совершенно не в его духе. Сталин решился признать, что Красная Армия была не подготовлена к внезапному нападению немцев. Он говорил о вероломном нарушении немцами мирного договора 1939 г., о крайне невыгодных условиях, в которых оказалась Красная Армия, о том, что стране грозит опасность. Сталин призывал не падать духом, не поддаваться паническим слухам, организовать достойный отпор и громить противника в тылу и на фронтах. Партийный рупор газета «Правда» сменила лозунг с «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» на «Смерть немецким оккупантам!» 30 сентября 1941 г. Николай Москвин отметил, что «настроение местного населения резко изменилось». Убедившись, что оккупационные власти не собираются разгонять колхозы, поскольку эти структуры в значительной мере облегчают сбор и транспортировку зерна в Германию, вдруг все стали патриотами[329].

Проникнутое духом патриотизма обращение сталинской речи возымело действие, тем более что население понемногу узнавало о весьма неприглядных фактах немецкой оккупации. Ужасы о том, что творилось в лагерях для военнопленных, перемешивались с рассказами и сообщениями очевидцев о массовых расстрелах гражданских лиц, о сожженных дотла деревнях — все это укрепляло в людях решимость выступить против врага и сокрушить его, какой не было в первые дни войны, когда царил хаос и паника. После падения Курска немцы арестовали всех трудоспособных жителей мужского пола, согнали их на обнесенную проволочными ограждениями территорию, а потом, продержав их несколько суток без еды, ударами резиновых дубинок погнали на принудительные работы. «На улицах ни души, — сообщалось в советской разведсводке. — Магазины разграблены. Воды нет — водопровод разрушен. Нет и электричества. Курск в развалинах»[330]. Как писал в военном дневнике фельдмаршал Фёдор фон Бок, «под Минском сплошные ужасы. Огромный город превращен в руины, среди которых блуждает население в поисках средств пропитания»[331]. В точности так же обстояло дело и в других оккупированных немцами городах. Они преднамеренно реквизировали для себя большую часть продовольствия, брошенного частями отступавшей Красной Армии. Согласно дневниковой записи генерала Франца Гальдера от 8 июля 1941 г.: «Непоколебимо решение фюрера сровнять Москву и Ленинград с землей, чтобы полностью избавиться от населения этих городов, которое в противном случае мы потом будем вынуждены кормить в течение зимы. Задачу уничтожения этих городов должна выполнить авиация. Для этого не следует использовать танки Это будет народное бедствие, которое лишит центров не только большевизм, но и московитов (русских) вообще»[332]. Огромное количество людей бежали от надвигающихся немецких войск — население Киева, например, сократилось наполовину, с 600 000 до 300 000, а для оставшихся в оккупации главной задачей стало выживание. Немецкие военные власти издали многочисленные приказы, предусматривавшие введение комендантского часа, использование молодежи на принудительных работах, изъятие для нужд армии теплой одежды и казни сотен гражданских лиц в отместку за их предполагаемое участие в диверсионных актах[333]. Акты мародерства в отношении гражданского населения Советского Союза были столь же широко распространены, как и в Польше. «Повсюду, — язвительно писал генерал Готгард Хейнрици 23 июня 1941 г., — наши люди только и заняты тем, что отбирают у крестьян упряжь заодно с лошадьми. В деревнях плач и отчаяние. И это называется «освобождением населения»[334]. Реквизиция продовольствия, продолжал он 4 июля 1941 г., проводилась на совесть. Такое поведение войск быстро отчуждало даже тех, кто первоначально приветствовал немцев как освободителей от сталинской тирании.

Один армейский офицер, уже с другого участка фронта, сообщал 31 августа 1941 г. следующее:

От населения не только Орши, но и Могилева и других населенных пунктов неоднократно поступали жалобы по поводу изъятия у них вещей отдельными немецкими солдатами, которым эти вещи были просто ни к чему. Мне одна женщина, плача, рассказала, как в Орше немецкий солдат содрал одеяльце, в котором она несла своего трехлетнего ребенка. Она рассказала и о том, как сожгли целое крестьянское хозяйство. По ее словам, она никогда не подумала бы, что немецкие солдаты могли вести себя так бесчеловечно, чтобы забирать одежду малышей[335].

Приказы Генштаба сухопутных войск, предусматривавшие наказание за подобные проступки, были клочком бумаги, не более. В Витебске войска конфисковали 200 голов рогатого скота, оставив деньги лишь за 12 коров. Огромные количества запасов просто расхищались, как, например, миллион листов фанеры с местного деревообрабатывающего предприятия и 15 тонн соли из хранилища. С наступлением зимних холодов солдаты стали красть деревянную мебель из квартир и домов, чтобы использовать ее в качестве топлива. На южном участке фронта венгерские войска, как рассказывали, «брали все, что плохо лежит». Местные жители именовали их «австрийскими гуннами». Тысячи солдат были насильственно расквартированы на жилплощади горожан, съедая все припасы. В отчаянии многие женщины становились на путь проституции. В некоторых областях заболеваемость венерическими болезнями среди немецких военных вскоре достигла 10% от численности личного состава. Официальное открытие 200 армейских борделей для войск Восточного фронта положение не исправило. Изнасилования стали обычным явлением, хоть и командованием отнюдь не поощрялись; все же из 1,5 миллиона военнослужащих, осужденных военным судом за преступления всех категорий, только 5349 были привлечены к суду за сексуальное насилие, главным образом, на основании жалоб пострадавших женщин. Суды выносили на удивление мягкие приговоры, и число привлеченных к ответственности за мародерство и воровство даже упало после 22 июня 1941 г. Армия предпочитала закрывать глаза на недостойное поведение войск на Востоке, если только это не касалось подрыва боевого духа[336]. Воровство и насилие шло бок о бок с преднамеренным разрушением. Немецкие армейские части группы армий «Север» развлекались тем, что в окружавших Ленинград бывших царских дворцах расстреливали из пулеметов зеркала и срывали со стен шелковые и парчовые обои. Все бронзовые статуи, украшавшие знаменитые на весь мир фонтаны Петергофского дворца, отправлялись на переплавку, а все оборудование фонтанов было выведено из строя. Здания, в которых некогда жили выдающиеся деятели российской культуры, преднамеренно уничтожались: так в печках сгорели рукописи Льва Толстого в его доме-музее Ясная Поляна, так был разорен дом-музей П. И. Чайковского, а под колесами армейских мотоциклов оказались партитуры бессмертных произведений сочинителя.

С самого начала войска избрали жесткую репрессивную политику, доходившую в своем проявлении до открытых зверств. Как и в Сербии, немецкие армейские части совершали набеги на украинские, белорусские и русские деревни, дотла сжигали их, а местных жителей расстреливали. Все это осуществлялось в рамках т.н. «акций умиротворения населения» или «акций возмездия» (Vergeltungsaktionen) после совершенных партизанами диверсий или убийств немецких солдат или офицеров, зачастую просто в качестве назидания на будущее. Никакой вины они не ощущали — в конце концов, речь шла о развалюхах, халупах, в которых и жить-то было нельзя. Но люди в них жили. «Если бы я своими глазами не увидел эти жуткие, почти первобытные условия жизни русских, — писал солдат Ганс Альберт Гизе своей матери 12 июля 1941 г., — я бы никогда в такое не поверил... Наши стойла для коров — дворцы в сравнении с лучшими сельскими домами»[337]. Представители гитлеровского генералитета также не скрывали презрения к гражданскому населению. Манштейн описывал Россию как мир, далекий от западной цивилизации. Рунштедт вечно сетовал на грязь, в которой увязала группа армий «Юг». Жители Советского Союза изображались скотом, азиатами, безрадостными и склонными к фатализму, или же коварными, без чести и без совести[338]. Оказавшись на территории Советского Союза, Готгард Хейнрици ощутил, словно попал в другую вселенную: «Я считаю, что нам бы пошло только на пользу, если бы мы входили сюда постепенно, но мы предпочли сломя голову нестись вперед по этим безбрежным океанам, пока не оторвались и от родины, и от всего нам привычного»[339]. «Едва ли найдешь таких, кто, оказавшись на этой несчастной земле, — писал один солдат, часть которого была дислоцирована в одной из оккупированных областей, — кто с тоской не вспоминал бы родную Германию и своих близких там. Здесь все намного хуже, чем в Польше. Сплошная грязь и ужасающая нищета, в голове не укладывается, как здесь в таких условиях могут жить люди»[340]. Но это никого не волновало, ибо все равно этих людей рассматривали как недочеловеков. Сотни гражданских лиц брали в заложники, чтобы расстрелять после первой же акции сопротивления партизан. «Теперь мы переживаем войну во всей ее трагической сущности, — сообщал в письме ефрейтор Алоис Шойер, 1909 г. рождения, один из тех, кто принадлежал к старшему поколению военных, — это — самая большая беда на свете, огрубляющая людей и превращающая их в зверей». Лишь воспоминания о жене и детях, верность его католической вере предотвратила Алоиса от «окончательного омертвления души»[341]. В конце концов, волна насилия немецких оккупационных военных властей в отношении гражданского населения отбила у него охоту сотрудничать с ними, как это имело место в первые дни и месяцы войны. Борьба партизан побуждала немцев к дальнейшим репрессивным мерам, а местное население — вступать в партизанские отряды, и, таким образом, продолжалась эскалация насилия. «Методы ведения войны одинаково жестоки у обеих сторон», — признавал Альберт Нойхауз в августе 1941 г.[342].

Несколько месяцев спустя он сообщал о банальном инциденте, наверняка происходившем уже не раз: «В соседней деревне, через которую мы проходили днем, наши солдаты на дереве повесили женщину только за то, что она настраивала своих односельчан против немецких войск. Вот так мы избавляемся от таких, как она»[343]. Будучи страстным фотолюбителем, Нойхауз не удержался от того, чтобы не запечатлеть на пленку висевшую на дереве партизанку и не отправить фото в письме своей жене. Немецкие войска сжигали дотла села на своем пути и тысячами расстреливали мирное население. Быстрое продвижение наступавших немецких войск предполагало, что масса частей Красной Армии неизбежно будут отрезаны от главных сил и продолжат борьбу уже в тылу, где к ним присоединятся местные жители, и, тем самым, возникнут целые партизанские регионы, которые измотают противника в тылу. Это вызывало бессильную ярость немцев, поскольку с этим им приходилось сталкиваться в Польше еще в 1939 г. Они считали любые боевые действия, в которых участвуют подразделения партизан, несовместимыми с концепцией «честной войны». «Отбившиеся от своих частей солдаты, — докладывал генерал Готгард Хейнрици 23 июня 1941 г., т.е. сразу же после вторжения, — засев повсюду в лесах, на хуторах и в селах коварно нападают на нас с тыла. Русские вообще ведут войну коварными способами. И нам уже не раз приходилось расправляться с ними, причем действовали мы безо всякой пощады»[344]. «Наши люди, — писал он 6 июля 1941 г., — стреляют в каждого, кого заметят в этой защитного цвета форме»[345]. 7 ноября 1941 г. Хейнрици был вынужден сказать своему переводчику лейтенанту Бойтельсбахеру, который приводил приговор в исполнение в отношении советских партизан или тех, кого таковыми считали, «вешать партизан не ближе 100 м от моих окон. Портят вид из окна, по утрам как-то неприятно на них глядеть»[346].

Столкнувшиеся с подобными зверствами, советские солдаты, да и гражданские лица всерьез восприняли выступление Сталина от 6 ноября 1941 г. и оказывали врагу ожесточенное сопротивление. К концу года огромное число гражданских лиц в оккупированных немцами областях поддерживало советский режим, следуя призыву Сталина всеми средствами уничтожать врага. Усиление вооруженного сопротивления партизан сопровождалось быстрым усилением боеспособности полуразгромленной в летние месяцы Красной Армии. Неповоротливая структура управления Красной Армии была упрощена, создавались части быстрого реагирования, способные оперативно решать поставленные тактические задачи. Советским командующим было приказано сосредоточить артиллерию у линий противотанковой обороны на участках вероятных атак танковых частей противника. Пересмотр прежних методов ведения войны продолжался и в 1942, и в 1943 гг. но в конце 1941 г. была заложена основа для организации действенного отпора продолжающим наступать немецким войскам. Государственный комитет обороны реорганизовал систему мобилизации с целью более эффективного использования 14 миллионов военнообязанных, подлежащих призыву согласно закону о всеобщей воинской обязанности 1938 г. Более 5 миллионов военнообязанных были в срочном порядке (буквально в течение нескольких недель после немецкого вторжения) мобилизованы, и призыв в армию продолжался. Мобилизация эта проводилась столь поспешно, что большинство вновь сформированных дивизий и бригад получили на вооружение всего лишь винтовки. Частично это можно объяснить тем, что крупные военные заводы в срочном порядке перебрасывались за Урал и в производстве не участвовали. Еще 24 июня 1941 г. был учрежден особый орган, занимавшийся вопросами переброски предприятий в глубокий тыл, и все необходимые мероприятия шли полным ходом уже в начале июля. Так, согласно данным немецкой воздушной разведки, на железнодорожных станциях в районе Донбасса было отмечено беспрецедентно большое количество товарных вагонов — не менее 8000, на которых погружали демонтированное заводское оборудование для последующей отправки его в недавно созданный индустриальный центр Магнитогорск на Урале. Всего в период между июлем и ноябрем 1941 г. было демонтировано и переправлено на восток 1360 заводов и фабрик. Для этого потребовалось 1,5 млн железнодорожных вагонов. Ответственность за выполнение этой чрезвычайно трудной задачи была возложена на Алексея Косыгина. Косыгин с честью справился с ней, что и обеспечило ему ряд ответственных постов, которые он занимал в послевоенные годы в партийно-хозяйственном аппарате Советского Союза. То, что не могло быть перевезено: шахты, электростанции, железнодорожные депо, ремонтные мастерские и даже Днепрогэс, было взорвано, заминировано или иным способом выведено из строя. Так осуществлялась на практике тактика выжженной земли — не оставлять врагу ничего, чем он мог бы воспользоваться впоследствии. Эвакуация военных заводов на восток означала, что Красной Армии приходилось сражаться зимой 1941—1942 гг. в значительной степени тем вооружением, что имелось в наличии. И так продолжалось до тех пор, пока развернутые на новых местах предприятия не освоили технологический цикл производства новых видов оружия.[347]

Кроме того, по прямому приказу Сталина было проведено несколько крупномасштабных операций по переселению в отдаленные районы страны отдельных народов, заподозренных в лояльном отношении к немцам. Так, на Украине в сентябре 1941 г. были насильственно высланы на восток Советского Союза более 390 тысяч этнических немцев. В целом же в Советском Союзе проживало около полутора миллиона этнических немцев. 15 000 советских агентов НКВД готовили в Поволжье изгнание этнических немцев, проживавших там; к середине августа 1941 г. уже было изгнано свыше 50 тысяч человек. Подобные акции проводились и на Нижней Волге, где располагалось самое крупное место компактного проживания немцев. В середине сентября 1941 г. изгнания проводились и в главных городах Советского Союза. К концу 1942 г. более 1 200 000 этнических немцев были высланы в Сибирь и другие отдаленные области. Есть данные о 175 тысячах погибших в результате жестокости сотрудников НКВД, а также от голодания и болезней. Многие из этих людей успели позабыть родной язык за годы жизни в Советском Союзе и только формально считались немцами, т.е. на основании родословной. Но это не играло роли для властей. Не были оставлены без внимания и другие этнические группы — поляки, их уже переселяли однажды — в 1939 г., а в 1941 г. эта политика была продолжена. В 1944 г. очередь дошла и до жителей Северного Кавказа — в Сибирь и Казахстан было отправлено до полумиллиона чеченцев и другие национальных меньшинств Кавказа, якобы в наказание за сотрудничество с немцами. Кроме того, по мере продвижения немецких сил на Восток, сотрудники НКВД убивали осужденных за политические преступления советских граждан, отбывавших срок в тюрьмах городов, которые вскоре должны были занять немцы. Специально укомплектованный отряд НКВД незадолго до входа в Луцк немцев ворвался в полуразрушенное бомбами здание тюрьмы, собрал на тюремном дворе политических заключенных и расстрелял из пулеметов 4000 человек. Только в Западной Украине и Западной Белоруссии было зверски уничтожено около 100 000 заключенных тюрем — людей закалывали штыками, бросали гранаты в камеры, где находились арестанты[348]. Подобные бесчеловечные акции лишь умножали число тех, кто готов был добровольно сотрудничать с немцами исключительно из чувства мести.

II

Воля Советов дать отпор немцам, охватившая самые разные слои общества, очень быстро убедила немцев, что задуманная Гитлером и рассчитанная на несколько недель кампания выльется в полномасштабную войну. Части и соединения группы армий «Центр» сумели взять в кольцо окружения огромные группировки советских войск, но на северном и южном участках фронта Красная Армия лишь отступила дальше на восток, и немецкое наступление замедлялось. Красная Армия уцелела, более того, пополняла свои ряды свежими резервам, что позволяло организовывать на отдельных участках контрудары. Еще в начале июля фельдмаршал Фёдор фон Бок столкнулся с упорным сопротивлением частей Красной Армии. «Могилев, на взятие которого брошены три дивизии и четвертая, артиллерийская, хотя вот-вот и рухнет, но пока что держится. Русские демонстрируют невероятное упорство!»[349]

Особенно тяжелые контратаки поджидали противника 10 июля 1941 г. в районе Смоленска, города, расположенного как раз на полпути от Минска до Москвы. На одном из приднепровских участков советские командующие Жуков и Тимошенко предприняли ряд интенсивных контратак в попытке отбить наступление бронетанковой группы генерала Гейнца Гудериана, рвавшихся к городу. Плохая вооруженность, отвратительное управление войсками дали результаты — советское контрнаступление провалилось, но все же замедлило темпы продвижения немцев, вызвав существенные потери живой силы и техники в частях Гудериана. И наверстать эти потери с каждым днем становилось все труднее — линии коммуникации растягивались, значительно замедляя и усложняя войсковой подвоз. Немецкий солдат внезапно понял, что победить русских совсем не просто[350]. «Русские очень сильны и отчаянно сражаются, — писал генерал Готгард Хейнрици своей жене 20 июля 1941 г. — Они возникают будто бы ниоткуда, открывают огонь по нашим колоннам, по отдельным машинам, по курьерам на мотоциклах... Наши потери значительны»[351].

Действительно, немцы к концу месяца потеряли более 63 000 человек личного состава. 22 июля 1941 г. Хейнрици доверительно писал супруге: «Все уверены в том, что боевой дух русских нам не сломить, как нечего ждать и того, что они свергнут своих большевистских правителей. В настоящий момент все до одного считают, что война продолжится даже после взятия Москвы где-нибудь далеко в глубине этой бескрайней земли»[352]. Несколько недель спустя генерал Хейнрици снова возвращается к этой теме в письмах, изумляясь «удивительной воле русских к сопротивлению» и их поразительной «стойкости». «Их части полураз-громлены, но, едва подтянув резервы, снова атакуют. Не могу понять, как это им удается»[353]. Германская военная разведка так и не сумела установить наличие многочисленных резервных частей и соединений восточнее Днепра, откуда силы регулярно перебрасывались к линии фронта[354]. Чуть более месяца спустя после начала вторжения ведущие немецкие генералы начинали признавать, что Советский Союз был «первым серьезным противником Третьего рейха», который имел в распоряжении «неистощимые людские ресурсы». И если ко 2 августа генерал Гальдер подумывал о том, как снабдить немецкие войска зимой, то девять дней спустя он был обеспокоен не на шутку:

Общая обстановка все очевиднее и яснее показывает, что колосс-Россия, который сознательно готовился к войне, несмотря на все затруднения, свойственные странам с тоталитарным режимом, был нами недооценен. Это утверждение можно распространить на все хозяйственные и организационные стороны, на средства сообщения и, в особенности, на чисто военные возможности русских. К началу войны мы имели против себя около 200 дивизий противника. Теперь мы насчитываем уже 360 дивизий противника. Эти дивизии, конечно, не так вооружены и не так укомплектованы, как наши, а их командование в тактическом отношении значительно слабее нашего, но, как бы там ни было, эти дивизии есть. И даже если мы разобьем дюжину таких дивизий, русские сформируют новую дюжину[355].

И даже мрачная статистика Гальдера фактически оказывалась слишком оптимистичной во всем, что относилось к оценке силы противника. Кроме того, немецкие войска понесли тяжелые потери — 10% живой силы немцев погибли, были ранены или же числились пропавшими без вести уже к концу июля 1941 г. «При таком положении, т.е. при слабости наших сил в условиях бесконечно больших пространств, мы никогда не добьемся успеха»[356].

Пока Красная Армия лихорадочно собирала обширные резервы для замены миллионов солдат, погибших или оказавшихся в плену в первые месяцы кампании, немецкие вооруженные силы уже израсходовали большую часть людских резервов и располагали крайне немногочисленными свежими частями и соединениями, чтобы бросить их в бой. В конце июля Гудериан, сумев продвинуть бронетанковые силы, взял под контроль обширный участок между двумя реками Двиной и Днепром, но растянутый германский фронт истончился, оставив в линии обороны немцев весьма уязвимые участки. Красная Армия в приливе энтузиазма предприняла ряд контратак, заставивших серьезно призадуматься командующего группой армий «Центр» фельдмаршала Фёдора фон Бока. Беспрестанные атаки русских продолжались, и фон Бок вынужден был признать: «То, что наши войска измотаны — факт, и вследствие значительной потери офицерских кадров существенно снизилась и стойкость отдельных подразделений»[357]. «Противопоставить же увеличивающейся концентрации войск противника мне практически нечего — почти все резервы исчерпаны»[358], — признавался он 31 июля 1941 г. К концу первой недели в августе фон Бок всерьез озабочен: «Как при подобных настроениях, да еще вдобавок при снижающейся боеспособности вынужденных отбивать постоянные атаки врага войск будет выглядеть новая наступательная операция, честно говоря, представляю себе с трудом...»[359]

Кроме этого, передвижение по сельской местности было несравненно труднее, чем во Франции, Голландии или Бельгии. Шоссейных дорог было крайне мало, всего их насчитывалось около 60 000 километров на всем обширном пространстве Советского Союза. Как заметил один солдат, даже относительно приличные дороги были в выбоинах, так что приходилось даже ехать вдоль придорожных кюветов. Железные дороги имели более широкую колею, чем европейская, так что не подходили под западноевропейский вагонный и локомотивный парк. А Красная Армия отогнала в тыл практически все советские локомотивы, товарные и пассажирские вагоны, а мосты и путепроводы были взорваны. И даже без этого железнодорожная сеть страны была слишком редкой, чтобы обеспечить эффективную и быструю переброску огромного количества немецких войск и осуществлять войсковой подвоз. Производство вездеходов и грузовиков в Германии пока что отставало от нужд фронта, несмотря на прорыв моторизации 30-х гг., и использование автотранспорта в любом случае было ограничено нехваткой топлива. В этих обстоятельствах немецким войскам оставалось рассчитывать на гужевой транспорт, т.е. на лошадей — как минимум 625 000 из них находились на Восточном фронте, обеспечивая транспортировку артиллерии, боеприпасов и войсковой подвоз. Лошади были куда лучше приспособлены к российскому бездорожью. «Да хранит Бог наших лошадей!» — восклицал Мейер-Велькер несколько месяцев спустя:

Время от времени они — единственный вид транспорта для нас. Благодаря им мы пережили эту зиму, хотя тысячи их пали от истощения, нехватки фуража и огромной нагрузки. Лошади особенно оказались кстати сырым нынешним летом на этих раскисших, превратившихся в трясину здешних дорогах. Численность моторизованной техники катастрофически упала за зиму и весну[360].

Но лошади заметно отставали в скорости от автотранспортных средств и тягачей, а громадной массе пехоты приходилось тащиться на своих двоих.

По мере продвижения наступления колоссальное количество боевых вылетов и их продолжительность начинали сказываться и на люфтваффе. К концу июля 1941 г. немцы располагали всего лишь 1000 с небольшим боеготовых машин. Господство в воздухе легко было обеспечивать вначале, когда относительно небольшое число бомбардировщиков осуществляли удары с воздуха по советским промышленным объектам. Но обеспечить превосходство в воздухе над постоянно увеличивавшимся оперативным простором становилось все труднее, хотя эффективность его при выполнении тактических задач переоценить было трудно. Пикирующие бомбардировщики «Штуки» приводили в шок пехотинцев противника душераздирающим воем двигателей. Но эти самолеты были чрезвычайно уязвимы в случае атак истребителей. Что же касалось бомбардировщиков, парк которых состоял в основном из Do. 17 и Ju.88, этим машинам явно не хватало дальности для проведения эффективных операций в глубоком тылу русских. Потери живой силы к этому времени, включая без вести пропавших, раненых и убитых, составили свыше 213 000 человек. Оставшиеся в живых, по мнению фон Бока, устали вследствие почти двухмесячного непрерывного наступления. Запчасти для танков и другой бронетехники были в дефиците. 30 июля 1941 г. ОКХ отдало приказ о приостановлении наступления, необходимого для перегруппировки сил. Спустя чуть более месяца после начала наступательный порыв грозил иссякнуть[361].

Деление армии вторжения на три армейские группы «Север», «Центр» и «Юг» было продиктовано отчасти наличием на участке вторжения обширного и труднопреодолимого естественного препятствия — Припятских болот. Непроходимый район и обусловил невозможность собрать силы немцев в единый мощный кулак наступления. К августу 1941 г. было уже ясно, что наступление не могло возобновиться на участках всех трех армейских групп одновременно. Немцы оказались перед выбором — куда должен быть направлен следующий главный удар: на севере на Ленинград, в центре на Москву или на юге на Киев. Германское командование, следуя классической прусской военной доктрине, склонялись к нанесению удара на участке группы армий «Центр», т.е. на московском направлении. Но Гитлер, не скрывавший презрения к советским войскам, такой необходимости не видел; первоочередной задачей для него стал захват ресурсов юго-запада России; что же касалось Советского государства, оно и так рухнет, полагал Гитлер. После всех побед во Франции и Европе ни Гальдеру, ни другим генералам, придерживающимся его точки зрения, так и не удалось убедить Гитлера изменить мнение. 21 августа 1941 г., после продолжительных и бурных дебатов, Гитлер отверг предлагаемый генералитетом вариант — бросить все силы на Москву, распорядившись изъять часть сил группы армий «Центр» для усиления южной группировки немецких войск, наносившей удар на Киев с тем, чтобы, овладев столицей Украины, обеспечить доступ к сельскохозяйственным ресурсам этой богатейшей советской республики, а потом захватить Крым и тем самым лишить русских возможности нанесения ударов с воздуха по румынским нефтеносным районам Плоешти. Остальные войска и ресурсы были переброшены на север для поддержки наступления на Ленинград. Однако у финских союзников Германии не было достаточно ресурсов, в т.ч. и людских, и, кроме того, у них отсутствовала политическая воля для того, чтобы отбросить силы Советов достаточно далеко от прежней советско-финской границы. Кроме того, растущее сопротивление русских сказалось и на характере немецкого наступления. 22 сентября 1941 г. Гитлер в бешенстве заявил, что «намерен стереть Санкт-Петербург с лица земли. Я не вижу смысла в дальнейшем существовании этого города после поражения советской России»[362]. Но все эти угрозы, как показало будущее, оказались пустыми.

Вот что пишет в своем военном дневнике 22 августа генерал-фельдмаршал Фёдор фон Бок:

Звоню Гальдеру, проясняю с ним возникшее недоразумение и разъясняю ему, отчего считаю эту операцию неудачной: во-первых, потому, что она ставит под вопрос наступление на восточном направлении. В директивах постоянно утверждается, что, мол, овладение Москвой — не самое главное! Я не стремлюсь взять Москву! Я стремлюсь разгромить главные силы врага, а они стоят у фронта моей группы армий! Поворот на юг — это, хоть и крупная, но все же вспомогательная операция, вследствие которой оказывается под вопросом выполнение главной операции, а именно — разгрома вооруженных сил русских до наступления зимы.

Все без толку![363]

Фон Бок излил охватившее его разочарование на страницы дневника:

Поступает директива главного командования сухопутных войск, обещанная еще вчера. Судя по предварительной ориентировке — ничего нового. Во мне теплится крохотная надежда на то, что все-таки удастся нанести решительный удар русским на моем северном крыле и тем самым все же хоть как-то разгрузить свой фронт. При сложившейся обстановке он долго не продержится. Я вынужден собранные с таким трудом резервы для наступления, на которое я так рассчитывал, держать в бездействии в тылу, чтобы иметь хоть что-то на случай его прорыва.

И если моя группа армий после всех одержанных ею побед перейдет на восточном направлении к заурядной обороне, то это будет не по моей вине[364].

Гальдер тоже был разражен, о чем не замедлил отметить в своем дневнике: «Я считаю, что положение ОКХ стало нетерпимым из-за нападок и вмешательства фюрера. Никто другой не может нести ответственность за противоречивые приказы фюрера, кроме него самого. Да и ОКХ, которое теперь руководит победоносными действиями войск уже в четвертой военной кампании, не может допустить, чтобы его доброе имя втаптывали в грязь. К этому добавляется неслыханное до сих пор личное обращение с главкомом. Поэтому я предложил главкому просить о его и одновременно о моей отставке. Он отклонил это мое предложение, так как практически дело до этого еще не дошло и такое решение ничего не изменит»[365].

Немецкие бронетанковые дивизии группы армий «Центр» и «Юг» под командованием Гейнца Гудериана, немало досаждавшего фон Боку настойчивыми и несдержанными требованиями, прорвались через советские линии обороны, отразили массивное контрнаступление, предпринятое в конце августа и в начале сентября, и захватили еще 665 000 военнопленных, кроме того, 884 танка и более 3000 единиц артиллерии. Киев, Харьков и большая часть центральной и восточной Украины были заняты в конце сентября и октября, а 21 ноября 1941 г. немецкие силы овладели Ростовом-на-Дону, открывая путь на Кавказ и грозя перерезать путь каспийской нефти через Кавказ к войскам Красной Армии, и с захватом Донецкого угольного бассейна лишили Советы доступа к существенной части ресурсов и промышленных предприятий. Это были одни из самых крупных военных побед немцев за всю войну.

Еще перед наступлением на Киев немецкие потери личного состава (убитые, без вести пропавшие, раненые) достигли почти 400 000 человек, а половина немецких танков была выведена из строя. Фон Бок охарактеризовал операцию как «блестящий успех», но добавил, что «главные силы русских несгибаемо противостоят моему фронту и — как и прежде — вопрос о том, насколько скоро они будут разгромлены и удастся ли вообще разгромить их до наступления зимы, с тем чтобы вообще вывести Россию из этой войны, по-прежнему остается открытым»[366]. Гитлер считал это все еще возможным. Немецкие силы, как он заявил Геббельсу 23 сентября 1941 г., одержали победы, которых добивались. Вскоре немецкие войска заключат в кольцо окружения Москву. И Сталин, по мнению Гитлера, будет вынужден искать мира, а это неизбежно усадит за стол переговоров и Великобританию. Путь к окончательной победе открыт. Но все же Гитлер не считал, что это произойдет сию секунду. Теперь он уже был уверен, что с войной будет покончено лишь к весне. Но убедительные победы минувших месяцев вселили в него оптимизм, и он склонялся к идее, что война будет завершена самое позднее к середине 1942 года[367]. Значительное количество сил было возвращено в состав группы армий «Центр», это были пополненные личным составом и техникой части и соединения, готовые к возобновлению наступления на Москву. Желание фон Бока исполнилось. Два миллиона немецких солдат и 2000 танков при поддержке крупных сил люфтваффе в октябре 1941 г. перешли в наступление на советскую столицу в рамках вновь разработанной операции под кодовым названием «Тайфун». Немцам вновь удалось окружить крупную группировку Красной Армии и взять в плен 673 000 солдат и офицеров, а также огромное количество вооружений и техники. В речи на традиционном ежегодном собрании региональных партийных фюреров и «старых борцов» в Мюнхене 8 ноября 1941 г., посвященной годовщине неудавшегося «пивного путча» 1923 г., Гитлер объявил: «Никогда прежде в истории столь огромная империя не терпела такого сокрушительного поражения в такой короткий срок, как Советская Россия»[368].

Но и это было очередной иллюзией. Недели задержки обернулись непоправимым. Задним числом многие полагали, что, если бы наступление на Москву было бы продолжено в августе и сентябре 1941 г., вполне возможно, что немцы без особого труда овладели бы советской столицей, невзирая на донельзя растянутые линии коммуникации и связанные с этим трудности войскового подвоза. И согласно замыслу фон Бока Красной Армии был бы нанесен колоссальный, возможно, смертельный удар. Но в действительности все обстояло далеко не так. Такие генералы, как фон Бок, Гальдер и другие, кто всегда защищал идею нанесения сокрушительного удара по сосредоточенным у Москвы силам Советов, лишь неукоснительно следовали догме, проистекавшей из прусских военных традиций, в которых они были выпестованы и которым следовали на протяжении всей свой жизни: традиции, воспевавшей атаку как царицу войны и тотальное уничтожение армий противника в качестве единственного варианта завершения военной кампании. Фон Боку лучше, чем кому-либо, было известно, в каком состоянии его войска, сколько в его распоряжении боеготовой техники и вооружений, какие проблемы существуют с войсковым подвозом и многое другое. Но как и другие командующие высшего ранга, он продолжал грезить о битве на Марне, где была сокрушена оборона союзников в 1914 г. Как и Гитлер, они были убеждены, что Марну можно повторить и в России осенью 1941 г. И как Гитлер, они фатально недооценивали боевую мощь противника, о величине резервов которого они лишь подозревали, предпочитая вообще не углубляться в эту тему, как недооценивали и возросший боевой дух Красной Армии, стоивший его войскам огромных жертв[369].

III

К октябрю, чего и опасался фон Бок, советское руководство заново продумало и изменило всю концепцию ведения войны. После издания драконовских приказов об ужесточении наказаний за дезертирство и уклонение от работы, после предания полевому суду и расстрела командующего Западным фронтом Дмитрия Павлова Сталин стал понимать, что действовать необходимо силой убеждения, а не расстрелами, о чем он и заявил офицерскому составу в октябре 1941 г. Фронтовым командующим была предоставлена большая самостоятельность при принятии решений. Сталин, перечитав биографию Кутузова, отдавшего в свое время Москву Наполеону, решил, что эвакуация столицы вызовет панику. Одно дело — относительно небольшой город XIX в., другое — огромный столичный город с населением в несколько миллионов человек. «Никаких эвакуаций, — предупредил Сталин. — Мы остаемся здесь до победы»[370]. Под руководством Сталина Государственный комитет обороны в обновленном составе взял ситуацию в свои руки. 10 октября 1941 г. Сталин назначил генерала Георгия Жукова командующим армиями, защищавшими столицу. Силы Жукова численностью около миллиона человек были сосредоточены на подступах к столице, в то время как войска фон Бока стремительно приближались к Москве. В городе вспыхнула паника среди населения, хотя Москва практически не пострадала от бомбардировок с воздуха, поскольку силы люфтваффе были брошены на поддержку наземных операций.

Как раз в этот период проливные дожди превратили и без того непроезжие дороги России в болото. Немецкое наступление затормозилось. 19 октября 1941 г. Жуков, воспользовавшись возможностью восстановить порядок, объявил в Москве военное положение, сосредоточив 9 резервных армий за Волгой. Хотя они главным образом состояли из необстрелянных новобранцев, численность их составляла почти 900 000 человек, и Сталин и Жуков рассчитывали на них. Кроме того, сообщение от Рихарда Зорге, агента Сталина в Токио, отправленное в Москву незадолго до его ареста 18 октября 1941 г., убедила советского руководителя, что японцы не собирались нападать на Россию. У них на самом деле были совершенно иные планы. Были и другие агентурные сообщения, убедившие советское партийное руководство пойти на решительный шаг: 12 октября 1941 г. Сталин отдал приказ сосредоточить за Москвой 400 000 прекрасно подготовленных солдат и офицеров, 1000 танков и 1000 самолетов, отправив вместо них на Дальний Восток недавно призванных в армию на тот случай, если японцы все же передумают. Фельдмаршал фон Бок опасался худшего: 25 октября 1941 г. он писал: «Но в целом все это удручает. Раздирание на части группы армий плюс отвратительная погода привели к тому, что мы крепко засели. А русские выигрывают время для пополнения своих изрядно побитых дивизий личным составом и усиления обороны, тем более что теперь в их руках уже большая часть автомобильных и железных дорог вокруг Москвы. Хуже и быть не может!»[371]

К 15 ноября 1941 г. зима вступала в свои права, грунт отвердел, что побудило фон Бока продолжить наступление. Танки и бронетранспортеры снова стали надвигаться на Москву, подойдя на отдельных участках до 30 километров к советской столице. Но зарядил снег, и в ночь на 4 декабря температура резко упала до минус 34 градусов, выведя из строя не рассчитанную на эксплуатацию в подобных условиях броне- и автотехнику и парализовав не имевшие соответствующего зимнего обмундирования войска. Следующей ночью температура упала еще сильнее, на отдельных участках она достигала минус 40. Уже 14 ноября 1941 г. Фёдор фон Бок сетовал: «Все армии жалуются на перебои с войсковым снабжением, это касается буквально всего — продовольствия, боеприпасов, горючего и зимнего обмундирования. И при таком положении с железнодорожными составами ничего уже не изменишь. Подготовка к наступлению до крайности затруднена»[372]. Вскоре имперский министр пропаганды Геббельс развернул в рейхе кампанию по сбору теплой одежды для войск Восточного фронта. 20 декабря 1941 г. Гитлер выступил по радио с обращением к нации, и в тот же вечер Геббельс, тоже по радио, перечислил все необходимые предметы одежды. В конце декабря 1941 г. началась повальная конфискация меховых и шерстяных вещей у немецких евреев, и партия одежды была отправлена замерзавшим на Восточном фронте войскам. Но было слишком поздно; кроме того, перебои в работе транспорта обусловили то, что груз лишь частично доберется до пунктов назначения.

Генералитет был в курсе проблемы, но, преисполненный некритичного оптимизма, полагал, что ее можно решить овладением такими крупными городами, как Москва и Ленинград, где войскам были обеспечены теплые зимние квартиры. Но зима наступила раньше, а войска стояли на продуваемых ветром полях. Как писал генерал Хейнрици, «ветер стальными иглами вонзается в лицо, проникает через одежду, через перчатки, от него слезятся глаза»[373]. Только в период с 20 декабря 1041 г. по 19 февраля 1942 г. в одном из пехотных подразделений было демобилизовано 13% личного состава с инвалидностью вследствие обморожений[374]. Личный состав, две недели не видевший ни горячей, ни холодной воды, был завшивлен. «Все кишат вшами, постоянно испытывают зуд и чешутся, — писал Хейнрици. — Многие страдают от нагноений ран. Многие вследствие переохлаждения получили заболевания мочевого пузыря, почти повсеместным явлением становится понос»[375]. Подобные условия были куда легче переносимы для солдат Красной Армии, имевших горький урок «зимней войны» с Финляндией, и теперь они были должным образом экипированы дня ведения боевых действий в условиях морозной и снежной зимы. Русские развернули лыжные батальоны, стремительно перемещавшиеся через заснеженные поля и внезапно атаковавшие врага, а также легкую конницу, пробиравшуюся там, где не могли пройти танки. Оборонительная тактика немецкой армии основывалась на условии, что отбить контратаку противника можно и относительно скромными силами, если они эшелонированы в глубину, что русские для проведения упомянутых контратак будут использовать главным образом пехотные силы, что командиры всех уровней будут иметь возможность для перегруппировки сил и нанесения контрудара противнику. Однако все эти прогнозы оказались изначально неверными и обусловили предстоящий скорый разгром немецких сил. 5 декабря 1941 г. Жуков отдал приказ о контрнаступлении, план которого предусматривал нанесение двух ударов по двум группировкам немцев севернее и южнее Москвы с целью снятия угрозы окружения столицы. Красной Армии была поставлена задача не тратить время понапрасну, ввязываясь в схватки у укрепленных позиций немцев, а просто обходить их стороной, оставив часть сил для прикрытия, и атаковать отступающие немецкие войска. 7 декабря 1941 г. фон Бок отметил, что теперь на театре военных действий у русских уже на 24 дивизии больше, чем в середине ноября. Таким образом, перевес сил складывался явно не в его пользу. Лишенные войскового подвоза, сильно поредевшие в боях, испытывавшие острую нехватку резервов, измотанные немецкие войска не сумели своевременно развернуться для отражения контратаки русских.

Явно растерянный таким поворотом событий фон Бок стал бомбардировать Гальдера просьбами о подкреплении. «Докладывая об обстановке Гальдеру, сообщаю о том, что группе армий не выдержать серьезного наступления русских ни на одном из участков. Гальдеру хотелось бы смягчить мою формулировку, чего я допустить не могу. Вновь и вновь я подчеркиваю важность выделения мне дополнительных сил для удержания позиций. Гальдер отвечает, что снятие сил с Западного фронта для переброски их на Восточный вне компетенции главного командования сухопутных войск»[376].

Уже 30 ноября 1941 г. ефрейтор Алоис Шойер писал с позиций в 60 километров от Москвы:

Сидим с товарищами в траншее, начинает темнеть. Ты представить себе не можешь, до какой степени мы здесь завшивели, на кого стали похожи. Это не жизнь, а просто пытка. Обычных слов здесь не хватает. Думаю только об одном: когда этот ад кончится?.. То, что мне здесь пришлось и приходится переносить, превыше моих сил. Мы здесь тихонько погибаем[377].

По мнению Шойера, к Рождеству 1941 г. 90% первоначального личного состава его подразделения либо погибло, либо пропало без вести, либо вследствие ран или обморожений оказалось в госпиталях. У него самого почернели пальцы ног. Поражение под Москвой Шойер перенес, однако в феврале 1943 г. погиб, продолжая сражаться на Восточном фронте. Свирепствовавшие снежные бураны лишали немецкие войска связи, заносили дороги. Постепенно в войсках группы армий «Центр», действовавших на московском направлении, воцарялся хаос. Для отступавших войск оставалась лишь одна единственная железнодорожная линия, а немногочисленные дороги были забиты техникой, которую пришлось бросать. Контрудары русских на северном и южном направлениях, в районе Тихвина и Ростова Великого, воспрепятствовали переброске немецких сил подкрепления.

Большое количество немецких танков и бронетранспортеров осталось без горючего. Не хватало боеприпасов и продовольствия. Вследствие крайне неблагоприятных метеоусловий бездействовала авиация. 16 декабря 1941 г., оттеснив немцев на север и юг от Москвы, Жуков сосредоточил силы для атаки противника на западном направлении. За десять дней ситуация для немцев стала критической.

22 декабря генерал Хейнрици писал: «Хотя мы предвидели катастрофу окружения, свыше сыпались приказы держаться до конца». Результатом стало хаотическое отступление вместо организованного отвода сил. «Отступление в снегах и по льду, — сокрушался Хейнрици, — совершенно по-наполеоновски. И с такими же потерями»[378].

IV

Столкнувшись с первой неудачей в ходе молниеносного наступления, фон Бок и остальной генералитет имели смутное представление о том, как быть дальше. Сегодня призывали к отступлению, на следующий день — к стойкой обороне. Гудериан признавал, что не знает, как исправить положение, в котором оказались войска. Пока он думал да гадал, упустил возможность подготовить надлежащим образом запасные позиции на зимний период, а фон Бок демонстрировал ничем не обоснованный оптимизм, уверовав в возможность новой наступательной операции. Однако теперь он считал, что отступать или же остаться — вопрос скорее политический, чем военный. Растерянность генералитета начинала приносить плоды. Кризис, в котором оказались немецкие войска под Москвой, вызвал первый акт недовольства среди представителей высшего командного состава за всю кампанию. Первым со сцены сошел фельдмаршал Герд фон Рунштедт, командующий группой армий «Юг». Гитлер через начальника штаба ОКХ фельдмаршала Вальтера фон Браухича передал ему приказ остановить пытавшиеся вырваться из едва не замкнувшегося кольца окружения танковые части генерала Эвальда фон Клейста, где они оказались под Ростовом-на-Дону, т.е. забрались дальше, чем мог позволить себе фюрер. Но из опасений оказаться в котле тот отказался выполнить этот приказ. Рассвирепевший Гитлер 1 декабря 1941 г. снял Рунштедта с должности, заменив его фельдмаршалом Вальтером фон Рейхенау. Только прибыв на упомянутый участок фронта 2—3 декабря 1941 г., Гитлер все же признал, что Рунштедт был прав. Тем не менее Рунштедт не был восстановлен в должности. Рейхенау командовал группой армий «Юг» лишь непродолжительное время, поскольку скончался от инфаркта 17 января 1942 г. Его смерть была следствием колоссальных умственных и физических нагрузок, тяжким бременем ложившихся на плечи командиров такого ранга, в основном 50—60-летних мужчин. В начале декабря Рунштедт, уже будучи смещен с поста, также перенес сердечный приступ, но выжил. Следующим, у кого резко пошатнулось здоровье, был Фёдор фон Бок. Еще 13 декабря 1941 г. он признался: «К сожалению, я физически сдал настолько, что вынужден просить Браухича подумать о подходящей замене меня на посту командующего группой армий — не знаю, сколько еще смогу выдержать — дает знать перенесенное в прошлом году тяжелое заболевание»[379]. 16 декабря 1941 г. он обратился к Гитлеру с просьбой об отпуске по состоянию здоровья. Однако никаких разногласий с фюрером у командующего центральной группой войск не было. Перед тем как уйти в отпуск и покинуть фронт 19 декабря 1941 г., фон Бок передал полномочия фельдмаршалу Гюнтеру фон Клюге и приказал войскам стоять насмерть.

16 декабря 1941 г. произошла самая важная из кадровых перемен — Гитлер принял отставку главнокомандующего сухопутными войсками фельдмаршала Вальтера фон Браухича. Браухич просто не выдержал постоянного вмешательства Гитлера в его обязанности. В середине ноября он также перенес сердечный приступ. После краткого обсуждения Гитлер решил заменить его не очередным представителем генералитета, а собой[380]. Это решение Гитлера вызвало вздох облегчения в немецких войсках. «Отныне наша судьба в руках фюрера, — сообщал Альберт Нойхауз в письме к жене 21 декабря 1941 г. — А фон Браухич ушел в отставку по состоянию здоровья». Представители генералитета тоже вздохнули с облегчением — наконец кто-то снял бремя ответственности за провал под Москвой. Гудериан рассчитывал теперь на «оперативные и энергичные» действия Гитлера, а командующий танковыми силами генерал Ганс Георг Рейнгард приветствовал решение Гитлера стать во главе вооруженных сил, ибо теперь это внесет желанную ясность действий. Лишь меньшинство встретило это решение с изрядной долей скептицизма, среди них был и генерал Хейнрици, который написал жене 20 декабря 1941 г. о том, что Гитлер теперь принял на себя командование, но, «весьма вероятно, ему не удастся коренным образом переломить ситуацию»[381].

Но почти все генералы полагали, что Гитлер уже доказал свой гений стратега в 1940 г., и верили в то, что именно ему удастся разрубить гордиев узел. Едва вступив в должность, Гитлер, не теряя времени, распорядился о переброске сил подкрепления с запада и обратился к войскам Восточного фронта с призывом не сдавать позиций до их прибытия. «Войска должны с фанатичным упорством защищать землю, на которой стоят», — с такими словами обратился он к офицерам штаба группы армий «Центр». «Все эти кривотолки об отступлении Наполеона грозят стать действительностью», — предостерегал он 20 октября 1941 г. Отступление означало конец французского Императора. Но ничего подобного не должно и не могло было произойти с ним. Приказ Гитлера стоять насмерть не только внес необходимую ясность, но и способствовал повышению боевого духа войск. С другой стороны, жесткость его требований отрицательно повлияла на обстановку там, где речь шла об отступлении как о чисто тактическом маневре. Генерал Готгард Хейнрици в особенности болезненно переживал запрет на отступление — зачастую он оборачивался окружением немецких войск. «Беды продолжают преследовать нас», — писал он жене в Сочельник 1941 г.:

И те, кто наверху, в Берлине, никак не желают признавать этого. Кого Бог хочет наказать, того лишает разума. И мы снова и снова испытываем это на своей шкуре. Но из соображений престижа никто не смеет сделать решительный шаг назад. Они никак не уразумеют, что их армия уже полностью окружена под Москвой. Они отказываются признать, что русские сумели ее окружить. И будто слепцы, сваливаются в пропасть. Пройдет месяц, и они потеряют армию под Москвой, а потом и проиграют войну[382].

Хейнрици не соглашался с вышестоящими, не желавшими хоть раз нарушить пресловутый приказ «стоять до конца» из боязни попасть в опалу.

Так было положено начало широко распространенной в послевоенные годы легенде, без конца повторяемой многими из уцелевших гитлеровских генералов, согласно которой, если бы Гитлер не мешал им, они непременно выиграли бы эту войну. Войны выигрывают профессиональные военные; но в их дела вмешался дилетант-Гитлер, хоть и одаренный, но дилетант, именно он и привел Германию к краху. Но истину следовало искать в другом. Слепая настойчивость генералов на наступлении осенью и в начале зимы 1941 г., их отказ обеспечить оборону на зимний период, их наивный оптимизм перед лицом сильного и хорошо вооруженного противника, их отказ понять и принять как данность усталость войск, неразбериху с войсковым подвозом, непригодность вооружений и техники для климатических условий России в итоге обернулись декабрьской трагедией, когда германский генералитет был парализован отчаянием и нерешительностью. И Гитлер, взяв ситуацию под свой контроль, проникся презрением к своим военачальникам. «В ставке фюрера снова разыгралась драматическая сцена. Он высказал сомнение в мужестве и решительности генералов», — записал Гальдер в своем дневнике 3 января 1942 г.[383] Отныне о всякой свободе действий генералам пришлось позабыть. Командующий группой армий «Север» фельдмаршал Вильгельм фон Лееб оказался под огнем критики Гитлера, когда на встрече с ним 12 января 1942 г. попытался добиться санкции фюрера на отступление на некоторых участках, оборона которых была чревата тяжелейшими потерями. Гитлер (и в этом его поддержал Гальдер) считал, что это ослабит северный фланг армейской группы и в значительной степени осложнит предстоящую летнюю кампанию. Вернувшись от Гитлера несолоно хлебавши, фон Лееб подал в отставку, которая была принята 16 января 1942 г. Пришедший ему на замену генерал Георг фон Кюхлер получип от Гальдера указание безоговорочно исполнять все исходящие из штаба Гитлера указания[384].

Отныне любая попытка не выполнить приказ верховного главнокомандующего была чревата весьма серьезными последствиями. Генерал Гейнц Гудериан на встрече с Гитлером 20 декабря 1941 г. рискнул просить разрешения на отвод войск. Гитлер приказал ему заставить войска окопаться и сражаться до конца. Но, возразил Гудериан, грунт промерз на целых полтора метра. Значит, войскам придется принести себя в жертву, заявил Гитлер. И в этом его поддержали и Клюге, и Гальдер, которые терпеть не могли заносчивого генерала-танкиста, как недолюбливал его и фон Бок, и всегда искали случая отделаться от Гудериана. Не выполнив настоятельный приказ Клюге, Гудериан все же отвел войска, заявив своему непосредственному начальнику: «Я буду командовать подчиненными мне войсками так, как велит мне моя совесть». Клюге, недолго думая, заявил Гитлеру — или я, или Гудериан. 26 декабря 1941 г. Гудериан был смешен с должности. Отсутствие солидарности в генеральских рядах, более того, вражда между собой изначально обрекали на провал любую возможность противостоять самодурству Гитлера и его пресловутому приказу «стоять до конца». Командующий танковым соединением генерал Эрих Гёпнер проницательно отметил: «На одном только «фанатичном стремлении» далеко не уедешь. Стремление есть. Вот только сил маловато»[385]. Когда XX армейский корпус оказался в окружении, Гёпнер попросил разрешения отвести войска на более удобные с точки зрения обороны позиции. Вновь назначенный командующий группой армий «Центр» фельдмаршал предупредил его, что передаст его просьбу Гитлеру, и приказал готовиться к немедленному отводу сил. Будучи уверенным, что Гитлер даст добро, и не желая затягивать ожидание неизбежной катастрофы, Гёпнер стал отводить войска уже днем 8 января 1942 г. Но Клюге вдруг сдрейфил и тут же сообщил обо всем фюреру. Тот без промедления снял Гёпнера с должности, уволив из армии без пенсии.

Такая линия поведения обеспечила Гитлеру беспрекословное подчинение генералитета. С этого времени и до конца войны они продолжали плясать под его дудку. Их некогда превозносимый до небес профессионализм рухнул после поражения под Москвой. Теперь всеми военными операциями руководил и направлял лично Гитлер. Упомянутая победа над генералитетом позволила ему даже чуть ослабить удавку приказа удерживать оборону. К середине января 1942 г. фельдмаршалу Клюге Гитлер милостиво позволил провести ряд локальных отступлений на «зимние позиции». Борьба продолжалась, поскольку Красная Армия непрерывно атаковала суженные линии коммуникаций немцев с их тылом. Генерал Хейнрици завоевал репутацию специалиста по оборонительной тактике, поскольку умудрялся удерживать линию обороны до тех пор, пока атаки Советов окончательно не выдыхались; именно эта репутация и определила решение Гитлера назначить Хейнрици ответственным за оборону Берлина в 1945 г. Но как бы ни пытались немцы сделать хорошую мину при плохой игре, масштабы поражения под Москвой были ясны всем. Жуков отбросил их туда, откуда они за два месяца до этого начинали операцию «Тайфун». Для немецкой армии это стало, по выражению генерала Франца Гальдера, «величайшим из кризисов двух мировых войн». Нанесенный немецким вооруженным силам урон был огромен. Если в 1939 г. армия потеряла 19 000 убитыми, а в ходе всех кампаний 1940 г. немецкие потери составили не более 83 000 — вполне ощутимые, но вполне восполнимые потери. Что же касалось 1941 г., потери немецких войск увеличились до 357 000 человек убитыми или пропавшими без вести, из них свыше 300 000 на Восточном фронте. Это были огромные и невосполнимые потери. Лишь решение Сталина атаковать по всему фронту, а не сосредоточить силы на одном, более узком участке для нанесения мощного удара по отступавшим частям группы армий «Центр» несколько приуменьшило масштабы катастрофы[386].

Ни одна из наступательных операций немцев начиная с 22 июня 1941 г. так и не достигла цели. Эйфорический оптимизм первых недель операции «Барбаросса» сменился нараставшим предощущением кризиса, нашедшего отражение в цепочке отставок и снятий с должностей ведущих генералов. Впервые немецкие войска продемонстрировали свою уязвимость. Даже после поражения под Москвой Гитлер все еще верил в окончательную победу. Но теперь он понимал, что захват и разгром России займет куда больше времени, чем он первоначально рассчитывал накануне и в первые дни вторжения в Советский Союз, коренным образом и необратимо изменившее облик войны. За чередой легких побед на западе последовала ожесточенная борьба на востоке. То, что произошло на советском фронте, затмевало все успехи, достигнутые во Франции, Дании, Норвегии и Нидерландах. С 22 июня 1941 г. по крайней мере две трети немецких вооруженных сил были постоянно заняты на Восточном фронте. Именно на Восточном фронте немцы столкнулись с самыми крупными потерями за всю войну. Истинные масштабы этой битвы трудно себе вообразить, как и идеологический фанатизм ее участников. Именно на Восточном фронте и решился исход войны.

Глава 3

«Окончательное решение»

«Ни жалости, ни сострадания!»

I

На въезде в Ковно (Каунас, Литва) 27 июня 1941 г. кадровый офицер подполковник Лотар фон Бишофсхаузен заметил гогочущую толпу — мужчин, женщин и детей, собравшихся у бензозаправочной станции около дороги. Желая узнать, что произошло, он остановился. Бишофсхаузен, чья грудь была увешана медалями и чья жизнь прошла в армии, явно не принадлежал к числу либералов, одержимых гуманистическими идеями. Тем не менее он был потрясен увиденным:

«На бетонной площадке бензозаправочной станции стоял, опершись на деревянную дубину толщиной с руку, белобрысый молодой человек среднего роста лет 25. У его ног лежало десятка полтора-два мертвых или умиравших людей. Тут же валялся резиновый шланг для смывания крови в кювет. Всего в нескольких шагах позади этого человека в окружении вооруженных гражданских лиц замерли в молчаливой покорности еще человек двадцать мужчин, ожидая своей участи. По знаку белобрысого от группы отделился очередной приговоренный, подошел к своему палачу, и тот принялся жестоко избивать его, пока несчастный не упал замертво. Экзекуция сопровождалась подбадривающими выкриками, взрывами смеха»[387].

Ко-кто из женщин, как отметил Лотар фон Бишофсхаузен, поднимали своих детей повыше, чтобы те могли видеть происходящее. Позже, Бишофсхаузену сообщил один офицер-штабист, что подобные акты самоуправства вплоть до убийств являли собой пример стихийных расправ «с предателями и пособниками только что рухнувшего советского оккупационного режима». В действительности же, по свидетельствам многочисленных очевидцев, все до одной жертвы были евреями. Одному немецкому фотографу удалось запечатлеть акт такой расправы на пленку. Какой-то эсэсовец попытался засветить пленку, но фотограф помахал у него перед носом удостоверением офицера, и тот отстал.

Бишофсхаузен сообщил о бесчеловечном акте вышестоящему начальству. И хотя было точно известно, что сотрудники службы безопасности СС уже находились в этих местах еще с 24 июня 1941 г. и не составляло труда установить, что именно они спровоцировали зверский самосуд, командование вермахта предпочитало не вмешиваться, заявив, что, дескать, подобные происшествия — внутреннее дело самих литовцев[388].

То, чему стал свидетелем Лотар фон Бишофсхаузен, на самом деле не являлось «примером стихийных расправ». Как только немецкие войска вошли на территорию Советского Союза, все четыре созданные Гейдрихом эйнзатцгруппы и подчиненные им эйнзатцкоманды, а также полицейские батальоны приступили к выполнению соответствующих приказов об истреблении всех потенциальных и явных противников оккупационного режима, коммунистов, партийных функционеров, политруков Красной Армии и евреев с целью воспрепятствования возникновению в будущем любых очагов сопротивления со стороны «евреев и большевиков». Первоначально убийства перекладывались на плечи местных жителей, в которых нацисты видели активных борцов против их коммунистических и еврейских угнетателей[389]. В отчете, составленном в середине октября 1941 г., командир эйнзатцгруппы «А» Вальтер Шталекер ссылался на инструкцию Гейдриха о стимулировании у представителей местного населения «воли к самоочищению», или, другими словами, антисемитских погромов, которым отводилась роль естественной реакции патриотически настроенных литовцев. Подчеркивалась важность «создания для потомства объективно доказуемых прецедентов того, что освобожденное население приняло самые жесткие меры против большевистско-еврейского врага, причем исключительно по своей инициативе, без какого бы то ни было вмешательства со стороны немецких оккупационных властей». «Однако вначале было довольно сложно организовать широкомасштабные погромы», — сообщал далее Шталекер, но в конце концов местный руководитель антибольшевистского подполья «без видимого вмешательства со стороны германских оккупационных властей» уничтожил более 1500 евреев в ночь с 25 на 26 июня 1941 г. и еще 2300 в течение следующей ночи; кроме того, его группой было сожжено 60 домов, где проживали евреи и несколько синагог. «Части вермахта, — Шталекер, — были соответствующим образом проинформированы и проявили полное понимание проведенных акций»[390].

Подобные погромы имели место во многих областях в течение первых нескольких дней немецкой оккупации. Антисемитизм в бывших республиках Прибалтики подпитывался опытом советской оккупации с весны 1940 г., когда начались преследования всех представителей местных националистических кругов, лиц дворянского происхождения. Все они были подвергнуты аресту, высылке, многие из них расстреляны. Сталин всячески поощрял привлечение представителей русских и еврейских меньшинств к созданию советских республик в Латвии, Литве и Эстонии, и две трети Центрального Комитета Коммунистической партии Латвии были либо русскими, либо евреями, хотя, будучи коммунистами, они, разумеется, отказались от своих этнических корней или религиозных убеждений в пользу светского пролетарского интернационализма большевиков. Нацисты же, в свою очередь, расценивали прибалтийские народы не как неполноценных славян, а как потенциально ассимилируемых до уровня германской «расы господ» индивидуумов. Но все же лишь незначительное меньшинство лиц, настроенных крайне националистически, вымещало накапливавшуюся за период советской оккупации неприкрытую ненависть к коммунизму на местном еврейском населении[391]. Эйнзатцгруппе «А», например, пришлось в Риге для уничтожения 400 евреев привлекать не местное население, а вспомогательную полицию. Судя по всему, подобным же образом обстояло дело и в других областях, таких как Митава, где, как сообщалось, местное еврейское население численностью в 1550 человек «совершенно игнорируется латышами». Наконец, в Эстонии, где еврейская диаспора была крохотной в сравнении с другими регионами — всего-то 4500 человек, — ни о какой ненависти к ним, тем более о самоуправном геноциде говорить не приходилось, что обеспечило возможность бегства большинству евреев[392]. Пока немецкие войска добирались до Эстонии, эйнзатцгруппы СС, оказавшись на территории Латвии и Литвы, не полагаясь на волю местного населения, устраняли евреев сами. В литовском приграничном городке Гарсден, где немецкие войска столкнулись с ожесточенным сопротивлением частей Красной Армии, зачисткой города занималась немецкая пограничная полиция Мемеля, арестовавшая 600—700 евреев. Действуя в соответствии с приказом шефа гестапо восточно-прусского Тильзита Ганса Иоахима Бёме, служащие пограничной полиции отконвоировали 200 мужчин-евреев и одну еврейку (жену политрука Красной Армии) на близлежащее поле, заставили их вырыть для себя могилы, а затем в полдень 24 июня 1941 г. расстреляли их. Среди жертв оказался и 12-летний мальчик. Отныне группа Бёме (или эйнзатцгруппа «Тильзит») продвигалась на восток и по пути уничтожила к 18 июля 1941 г. свыше 3000 гражданских лиц[393].

30 июня 1941 г. в группу прибыли Гиммлер и Гейдрих. Оба остались довольны — Бёме и его подчиненные прекрасно справлялись с возложенным на них. Немцы обращались со всеми евреями-мужчинами как с коммунистами, партизанами, саботажниками, грабителями, представителями местной интеллигенции или как с просто «подозрительными элементами» и действовали соответственно. Антисемитизм подталкивал солдат и офицеров регулярных частей вермахта расстреливать захваченных в плен солдат-евреев, а не возиться с ними, отправляя в тыловые лагеря. «Здесь, где раньше было то, что называли Литвой, — писал рядовой солдат Альберт Нойхаус из Мюнстера, 1909 г. рождения и поэтому чуть старше среднестатического немецкого солдата, 25 июня 1941 г., — сплошное засилье евреев, так что пощады от нас им ждать нечего»[394]. Смесь идеологически предвзятого антисемитизма и попыток дать обоснование с точки зрения военной необходимости и безопасности сквозят в письме родителям немецкого солдата 6 июля 1941 г., попавшего в город Тарнополь в восточной Галиции. Описав эпизод с обнаружением изуродованных до неузнаваемости тел немецких солдат, побывавших в плену у красноармейцев, автор письма продолжает:

Вчера и мы, и СС еще проявляли милосердие в отношении выявленных евреев — каждого расстреливали без долгих проволочек. А сегодня все по-другому, поскольку мы снова обнаружили искалеченные тела наших 60 боевых товарищей. Теперь евреи должны были вынести трупы из подвала, их аккуратно уложить, а потом мы их заставили поглядеть на эти злодеяния. А когда они насмотрелись, просто забили их прикладами и саперными лопатами. Пока что отправили на тот свет около 1000 евреев, но это — слишком мало, если учесть их деяния[395].

Разумеется, ни один из захваченных евреев не имел отношения к злодеяниям, однако, несмотря на это, в целом было уничтожено приблизительно 5000 евреев города, включая небольшое количество женщин и детей[396].

В конце июня и в течение первых недель июля эйнзатцко-манды СС могли похвастаться постоянно увеличивавшимися цифрами убитых евреев на оккупированных восточных территориях, чему в немалой степени способствовали частые визиты Гиммлера и Гейдриха на участки, где проводились бесчеловечные акции. Теперь уже командование силами СС спускало своим подчиненным определенные «нормы выработки». В Вильнюсе к концу июля было убито от 5 до 10 тысяч евреев. Большинство из них группами по 12 человек выстраивали на краю противотанкового рва, ранее вырытого русскими, заставляли всех задрать рубашки и завязать их на голове, чтобы не видеть направленных на них стволов пулеметов, а после этого расстреливали. В середине июля 3 подразделения службы безопасности СС в Риге при поддержке местной вспомогательной полиции уничтожили в лесу за городом еще 2000 евреев, одновременно с этим в других населенных пунктах Латвии были казнены тысячи евреев. По мере роста частоты этих зверств немцы стали пренебрегать сопутствующими массовым казням формальностями, которых придерживались ранее[397]. Уже 27 июня 1941 г. солдаты нескольких частей под общим командованием 221-й дивизии безопасности согнали более 500 евреев в здание синагоги в Белостоке и заживо сожгли их, а армейские части в это время взрывали близлежащие здания, чтобы остановить распространение огня. Евреев арестовывали прямо на улицах. Поджигали им бороды, заставляли плясать, а потом расстреливали. Погибло самое малое 2000 евреев. Вскоре после этого, немецкий полицейский батальон вошел в еврейский квартал, вернее, в то, что от него осталось, и вывез 20 грузовиков награбленного имущества. Гиммлер и Гейдрих прибыли в Белосток в начале июля 1941 г. и, как рассказывают, досадовали, что, дескать, невзирая на эти убийства, сделано до постыдного мало для противостояния еврейской угрозе. И тут же были подвергнуты аресту свыше 1000 мужчин-евреев призывного возраста, вывезены за город и также расстреляны[398].

И хотя эйнзатцгруппа бодро информировала вышестоящее начальство о том, что, дескать, стремилась «ликвидировать все еврейско-большевистские руководящие кадры» в районе, было уничтожено все взрослое еврейское население мужского пола без разбору[399]. Немецкое вторжение в 1941 г. ошарашило не только Сталина, но и евреев, и у большинства просто не было ни времени, ни возможности вовремя эвакуироваться, за исключением ряда функционеров ВКП(б). У многих были свежи в памяти события, связанные с немецкой оккупацией Первой мировой войны, когда ни о каком антисемитизме со стороны немцев и говорить не приходилось. Зато они помнили недавние факты подавления Советами еврейских культурных учреждений, конфискации ими частной собственности, они помнили и антирелигиозные кампании, вынудившие их перестать носить традиционную одежду и прекратить праздновать Шабат[400]. Один немецкий солдат рассказывал, что его часть, когда они входили на территорию восточной Польши, с радостью приветствовали не только местные жители — поляки, но и евреи, угощавшие их молоком, маслом и яйцами. По-видимому, продолжал солдат, они «еще не поняли, что пробил их смертный час»[401]. Но вскоре положение изменилось. Слухи об устроенной немцами резне распространились быстро, и с приближением немецких частей началось массовое бегство еврейского населения. Однако наступление немцев продвигалось настолько быстро, что нередко беженцев настигали, и тогда за дело брались эйнзатцкоманды СС[402]. Однако согласно донесению 6-й эйнзатцкоманды СС, действовавшей в составе эйзатцгруппы С, от 12 сентября 1941 г. отмечалось, что 90% или даже 100% еврейского населения многих украинских городов удалось сбежать. «Таким образом, изгнание сотен тысяч евреев, — далее утвержалось в донесении, — согласно полученным нами данным — в большинстве случаев за Урал — ничего нам не стоило и представляет собой значительный вклад в решение еврейского вопроса в Европе»[403].

II

Феликс Ландау, 30-летний уроженец Австрии, по профессии столяр-краснодеревщик, в начале июля 1941 г. находился в районе Львова. Ландау вступил в ряды СС еще в апреле 1934 г. и принимал участие в убийстве канцлера Австрийской республики Дольфуса в 1934 г.[404] Будучи фанатиком-нацистом и ярым антисемитом, Ландау добровольно поступил на службу в эйнзатц-группу СС и в составе одной из эйнзатцкоманд прибыл во Львов вслед за наступавшими армиями вермахта 2 июля 1941 г. Ландау вел дневник, куда аккуратно записывал продвижение своей части. Немецкие войска, входящие во Львов, как он утверждает, обнаружили искалеченные тела украинских националистов, тайно убитых сотрудниками НКВД после предпринятой ими попытки вооруженного восстания, а также тела захваченных в плен Советами немецких парашютистов[405]. Действительно, из Львова, как и из некоторых других городов Западной Украины, незадолго перед вторжением немцев сотрудники НКВД пытались вывезти содержавшиеся в тюрьмах «контрреволюционные элементы», а если вывезти их было уже невозможно, люди расстреливались. Среди убитых было много немецких военнопленных. Было видно, что многих из жертв забили до смерти, после чего кое-как забросали трупы землей. После проведенной эксгумации выяснилось, что у некоторых были переломаны кости, выколоты глаза и отрезаны гениталии. В то же время можно допустить, что заключенные могли стать не только объектом зверств НКВД, их тела могли обглодать крысы или бродячие собаки. К тому же имеются достоверные данные, что украинские националисты сами прибивали гвоздями тела к тюремной стене, отрезали конечности и гениталии, чтобы таким образом создать впечатление о злодеяниях красных[406]. Обнаружение изувеченных тел вызвало в частях вермахта, СС и среди украинских националистов настоящий фурор, способствуя невиданной эскалации насилия. «Вскоре после нашего прибытия, — пишет Ландау, — нами были расстреляны первые евреи». Судя по всему, Ландау не был в большом восторге от проведенной акции. «Я вообще против того, чтобы расстреливали безоружных, пусть даже и евреев. Другое дело — честный открытый бой». Однако 3 июля 1941 г. его подразделение расстреляло еще 500 евреев, а 5 июля 1941 г. 300 поляков и евреев[407].

Вскоре после прибытия в город в подразделение, где служил Ландау, сообщили, что местные украинцы и солдаты вермахта захватили 800 евреев и притащили их к бывшей цитадели НКВД, пытаясь возложить на них ответственность за тюремную резню. По пути к зданию тюрьмы Ландау видел, как

сотни евреев брели по улице с залитыми кровью лицами, разбитыми головами, переломанными руками и вырванными и висящими на мышцах глазными яблоками. Некоторые поддерживали потерявших сознание. Мы подошли к зданию тюрьмы; там нашим взорам предстали совершенно непостижимые вещи. Вход в здание охраняли солдаты. У них в руках были деревянные палки толщиной с руку. Как только толпа евреев приблизилась, они набросились на них и принялись избивать... Мы попытались остановить их, но не смогли...[408]

Ландау считал подобные акты насилия «совершенно объяснимыми», принимая во внимание уже виденное. Ненависть украинцев к евреям питалась религиозными предрассудками, а также и тем, что многие евреи работали на польских помещиков, также ненавистных украинцам. Это нашло выражение в поддержке рекрутированной из оголтелых антисемитов и крайних националистов отрядов украинской милиции, направившихся в восточную Галицию вместе с продвигавшимися частями армии вторжения немцев. И вот ни в чем не повинных евреев с легкостью обвинили в якобы организованной ими резне заключенных и военнопленных, ответственность за которую нес НКВД. В городе Борислав один немецкий генерал при виде трупов молодых людей, убитых в тюрьме НКВД и выложенных для всеобщего обозрения на городской площади, пришел в ярость и дал толпе сутки на расправу с местными евреями. Евреев силой приволокли на площадь, заставили обмыть трупы, потом заставили их плясать и забили до смерти свинцовыми трубами, топорами, молотками и всем, что под руку попадало[409]. В общей сложности за первые недели после вторжения немцев во Львове погибло 7000 евреев. В расправе над представителями еврейского населения самое активное участие принимали украинские националисты, так, в конце июня 1941 г. от их рук погибло 2000 евреев. И все же перечисленные акции не носили систематического, планомерного характера. Дело в том, что лишь относительно небольшое число украинцев представляли собой фанатичных националистов, готовых до конца жизни мстить Советам за годы притеснения и голодомора начала 30-х гг. Эйнзатцгруппа «Ц» вынуждена была констатировать, что «все наши осторожные попытки инициировать еврейские погромы не нашли должного понимания среди населения, на которое мы рассчитывали... Ярко выраженный антисемитизм на расовой или духовной основе все же чужд широким массам населения»[410].

Из Львова подразделение Ландау было переброшено в Краков, где расстрелы возобновились. И когда Ландау отвел в лес подлежавших расстрелу 23 евреев, часть из которых были беженцами из Вены, включая двух женщин, и заставил их рыть для себя могилы, он спросил себя: «Интересно, а о чем они сейчас думают? Что за мысли у них в голове? Мне кажется, каждый из них питает крохотную надежду, что все-таки уцелеет». Рыть могилы пришлось тремя группами — не хватало лопат. «Странно, но меня происходящее ничуть не трогает. Ни жалости, ни сострадания», — записал он[411]. Когда могилы наконец были вырыты, жертвам было приказано повернуться. «Шестерым из них приказали расстрелять остальных. Все происходило так: три пули в сердце, три в голову. Я выбрал в сердце. Прогремели выстрелы, брызнул мозг. Две пули в голову — это чересчур. Едва не снесли ее»[412]. После участия в экзекуциях Ландау перевели на должность ответственного за отправку евреев на принудительные работы. Ему, правда, пришлось 22 человека пристрелить якобы за неповиновение, как он сообщает в своем дневнике, но после этого все шло как по маслу[413]. Если не считать безучастно-отстраненых описаний массовых убийств, большая часть дневника Ландау посвящена треволнениям по поводу его подружки, 20-летней машинистки, с которой он познакомился в Радоме. К концу года он проживал с ней в большой вилле, где уполномочил художника и писателя, по происхождению еврея, Бруно Шульца, работы которого ему очень нравились, расписать одну из стен виллы. Это отсрочило гибель художника — Шульц вскоре погиб от пули соперника Ландау, также служащего в местных СС. Если бы Ландау испытывал раскаяние, он ни за что бы не стал писать об этом.

Массовые убийства и погромы нередко проходили при большом скоплении народа, эти события не только передавались из уст в уста, но и запечатлевались на фотопленку. Солдаты вермахта и СС бережно хранили снимки казней и расстрелов в своих бумажниках и отсылали домой семьям, друзьям или привозили с собой в Германию, если им посчастливилось выжить и получить отпуск. Множество снимков подобного содержания было обнаружено на телах немецких солдат или же в карманах попавших в русский плен. Солдаты считали, что эти фотоснимки служат доказательством того, как германское правосудие применялось к варварам и недочеловекам. Судя по всему, евреи одним своим видом и образом жизни подтверждали все, что они прочли в антисемитских газетенках Юлиуса Штрейхера типа «Дер Штюрмер», в которых на каждой странице немцев убеждали, что в Восточной Европе они увидят лишь «грязные норы, кишащие отвратительными паразитами», «разложение и упадок» да еще «бесчисленные стада омерзительных в своей сути евреев»[414]. На южном участке фронта генерал-фельдмаршал Герд фон Рунштедт несколько раз оказывался в городских кварталах, которые он без излишней деликатности охарактеризовал как «грязные еврейские норы». «Все здесь находится в состоянии ужасающего упадка», — писал генерал Готгард Хейнрици жене 11 июля 1941 г. «Мы приспосабливаемся к достижениям большевистской культуры. Мебель неописуемо примитивна. Жить приходится главным образом среди голых стен. Звезда Давида преследует нас повсюду — даже на одеялах». То, что Хейнрици смешал в одну кучу нечистоплотность, большевизм и звезду Давида, ничуть не удивляет. Такая точка зрения превалировала среди офицерского и рядового состава, участвующих в восточной кампании.

III

16 июля 1941 г. в беседе с Герингом, Ламмерсом, Розенбергом и Кейтелем Гитлер объявил о необходимости «расстреливать всех, кто даже взглянет на нас искоса». По его словам, это было необходимо ради умиротворения занятых нами территорий[415]. «Все необходимые меры — расстрелы, выселения и т.д. — мы, несмотря на это, осуществляем и можем осуществлять... Русские в настоящее время отдали приказ о партизанской войне в нашем тылу. Эта партизанская война имеет и свои преимущества: она дает нам возможность истреблять все, что восстает против нас». В первую очередь, по мнению Гитлера, врагами Германии были и оставались евреи, причем не только в России, но и в остальной части Европы и всего мира. На следующий день он выпустил два новых декрета для администрации только что завоеванных восточных территорий, предоставив Гиммлеру полный контроль над «мерами безопасности», включая, хоть это и не было заявлено вслух, устранение угрозы «еврейско-большевистской подрывной деятельности». Гиммлер расценил это как избавление от всех евреев, населявших упомянутые восточные области путем расстрелов или же помещения их в гетто. Согласно его точке зрения это проложило бы путь к дальнейшему воплощению в жизнь его честолюбивых планов относительно расового переустройства Восточной Европы и, разумеется, способствовало существенному расширению сферы его полномочий, предоставив ему возможность держать в узде номинально ответственного за восточные области Альфреда Розенберга. Рейхсфюрер СС распорядился отправить на восток две кавалерийские бригады СС численностью около 13 000 человек 19 и 22 июля 1941 г. соответственно[416].

28 июля 1941 г. Гиммлер издал директивы 1-й кавалерийской бригаде СС, которая должна была помочь личному составу соединения по всем вопросам взаимодействия с местным населением района обширных Припятских болот:

Если население... отличает злобность, если оно неполноценно в расовом и человеческом смысле или, что нередко бывает в заболоченных областях, состоит из преступников, там обосновавшихся, то все, кто подозревается в поддержке партизан, должны быть расстреляны; женщины и дети должны быть вывезены, домашний скот и продовольствие конфискованы и помещены в надежные места. Деревни должны быть сожжены дотла[417].

Изначально подразумевалось, что партизан вдохновляли «евреи-большевики и что поэтому главная задача кавалерийской бригады — уничтожение евреев в области». 30 июля 1941 г. 1-я кавалерийская бригада СС докладывала: «В дополнение до истечения периода, указанного в настоящем донесении, было расстреляно 800 евреев — мужчин и женщин в возрасте от 16 до 60 лет за их явные симпатии к большевизму и большевистским вооруженным бандам»[418]. Таким образом, кривая расстрелов еврейского населения независимо от пола и возраста взметнулась вверх. Масштабы резни, устроенной недавно сформированными кавалерийскими бригадами СС, не имели прецедента. Под командованием высшего руководителя СС и полиции в Центральной России и Белоруссии Эриха фон Бах-Зелевски одна бригада расстреляла свыше 25 000 евреев менее чем за месяц согласно приказу, изданному Гиммлером в начале августа 1941 г., когда он во время инспекционной поездки в район Припятских болот распорядился о том, чтобы «все евреи-мужчины были расстреляны, а женщины загнаны в болота». Так что отныне с еврейскими женщинами тоже не церемонились. Но штаб 1-й кавалерийской бригады СС не без разочарования докладывал 12 августа 1941 г.: «Отправить женщин и детей в болота успеха не возымело, так как заболоченные участки недостаточно глубоки для их утопления»[419].

Ну, раз не было возможности загнать еврейских женщин в трясину, оставалось только расстрелять их, решили офицеры бригады СС. Уже в первой половине августа командир эйнзатцгруппы «Б» Артур Небе, территориально подчинявшийся Бах-Зелевски, издал приказ, в соответствии с которым еврейские женщины и дети подлежали расстрелу наравне с мужчинами. Действовавшая южнее другая бригада СС под командованием Фридриха Еккельна приступила к систематическим расстрелам еврейского населения, уничтожив в конце августа 1941 г. 23 600 мужчин, женщин и детей в городе Каменец-Подольском. На 29-30 сентября 1941 г. головорезы Еккельна вместе с пособниками из числа украинских националистов — служащих полиции — выявили большое число евреев Киева, приказали им собраться для переселения к оврагу Бабий Яр, а там заставили раздеться. Как впоследствии свидетельствовал Курт Вернер, солдат эйнзатцкоманды, которой было поручено проведение акции:

Евреям приказали лечь лицом к земле у стен оврага. Внизу в овраге находились три расстрельных группы, каждая численностью примерно 12 человек. Одну задругой вниз отправляли группы. Очередной группе приказывали лечь поверх тел уже убитых. Вооруженные солдаты убивали их выстрелом в затылок. Я до сих помню выражение ужаса на лицах евреев, когда они, подойдя к обрыву, видели тела погибших. Многие в ужасе вопили. И представить трудно, какие нервы нужно было иметь для проведения этих мерзких акций. Это было ужасно... Я целое утро проторчал в этом проклятом овраге, почти непрерывно стреляя[420].

Два дня спустя, 2 октября 1941 г., эйнзатцгруппа «Ц» доложила об уничтожении в общей сложности 33 771 еврея в овраге Бабий Яр[421].

К концу октября подразделение Еккельна расстреляло более 100 000 евреев — мужчин, женщин и детей. В других тыловых областях Восточного фронта эйнзатцгруппы и подчиненные им подразделения также убивали евреев — женщин, детей, мужчин; резня эта продолжалась с конца июля до начала сентября 1941 г.[422] Следует отметить, что те из военнослужащих, кто отказывался принимать участие в массовых убийствах, не получали никаких дисциплинарных взысканий. Среди них были и старшие офицеры, например командир эйнзатцкоманды 5, входившей в состав эйнзатцгруппы «Ц», Эрвин Шульц. Когда Гиммлер в начале августа 1941 г. приказал, чтобы все евреи, не занятые на принудительных работах, были расстреляны, Шульц добился приема у начальника кадровой службы РСХА, который, выслушав возражения Шульца участвовать в акциях, все же сумел убедить Гейдриха освободить офицера от исполнения обязанностей командира эйнзатцкоманды и вернуть его на прежнюю должность в Берлинскую академию полиции. На карьере Шульца это никак не отразилось. Однако подавляющее большинство служащих эйнзацкоманд с охотой участвовали в массовых убийствах и, разумеется, никаких возражений не выдвигали. Играли роль глубоко укоренившиеся антисемитизм, стремление не проявить слабость, да и масса других мотивов, в т.ч. алчность, поскольку, как это было в Бабьем Яре, все имущество жертв резни разграблялось, их собственность конфисковывалась. Грабеж, по признанию одного из служащих полиции, также участвовавшего в расстрелах, был явлением вполне простительным[423].

Шефа СД в городе Станислав в Галиции Ганса Крюгера местные немецкие власти уведомили, что гетто, которое они собирались построить, не в состоянии вместить все еврейское население города, составлявшее приблизительно 30 000, возможно и больше. И Крюгер 12 октября 1941 г. выстроил всех евреев в длинную очередь, голова которой оказалась у уже вырытых могил на городском кладбище. И здесь же на кладбище их стала расстреливать немецкая полиция, этнические немцы и украинские националисты, для которых Крюгер предусмотрительно велел накрыть обильный стол, включавший и спиртные напитки. В перерывах между расстрелами можно было подойти и подкрепиться. Когда Крюгер с бутылкой шнапса в одной руке и с сосиской — в другой стал обходить строй, среди евреев началась паника. Они семьями прыгали в ямы, по ним открывали огонь, и вскоре образовалась огромная груда тел. Часть евреев погибла, пытаясь перелезть кладбищенскую стену. К вечеру было расстреляно от 10 до 12 000 евреев, в т.ч. женщин и детей. Оставшимся в живых Крюгер объявил, что, дескать, Гитлер распорядился расстрелять их позже. Люди бросились прочь, и многие из них погибли в давке, у входа их вновь окружили и отконвоировали в гетто[424].

Иногда, как это имело место в городе Злочуве, командующим дислоцированными на местах немецкими войсками удавалось предотвратить бесчеловечные акты, по крайней мере на какое-то время[425]. Но были и случаи прямо противоположные. Например, в деревне Белая Церковь, к югу от Киева, полковник вермахта Ридль, австриец по происхождению, провел регистрацию евреев, после чего приказал входившей в состав эйнзатцгруппы «Ц» эйнзатцкоманде расстрелять их. Вместе с украинской милицией и взводом солдат войск СС бойцы эйнзатцкоманды под конвоем отвели несколько сотен евреев — мужчин и женщин на близлежащее стрельбище и убили их выстрелами в голову. Вскоре после описанного события, 19 августа 1941 г., на грузовики усадили детей жертв и отвезли на то же стрельбище и также расстреляли. Но 90 детей младше 6 лет бросили в доме на окраине села без присмотра, без пищи и воды. Немецкие солдаты, услышав ночью их плач, подняли своего капеллана-католика. Тот, войдя в дом, обнаружил группу детей, копошившихся в грязи. Снаружи дежурили вооруженные охранники-украинцы, но они позволили немцам войти. Капеллан заручился поддержкой подполковника из штаба полка Гельмута Гроскурта, который, осмотрев дом, выставил постовых из числа немецких солдат с тем, чтобы детей не увезли. Узнав об этом, Ридль пришел в ярость и тут же нажаловался своему начальнику фельдмаршалу фон Рей-хенау — мол, Гроскурт и капеллан действовали явно вопреки национал-социалистической идеологии. «Он мотивировал это тем, — как доложил Гроскурт, — что считал настоятельной необходимостью физическое уничтожение еврейских женщин и детей». Рейхенау поддержал Ридля, приказав, чтобы с детьми покончили, и побыстрее. 22 августа 1941 г. дети и младенцы были отвезены к расположенному неподалеку лесу и выстрелами в затылок убиты, а трупы их сброшены в специально вырытую по приказу Ридля траншею. Ответственный офицер СС Август Хэфнер позже сообщил, что, когда он по вполне объяснимым причинам не смог поручить выполнение этой акции своим людям (многие из них сами имели детей), он сумел добиться санкции на проведение расстрела силами представителей украинской милиции. «Эти детские крики, — как вспоминал потом Хафнер, — мне не забыть до конца дней. Я не мог их переносить. Мне запомнилась одна светловолосая девочка, которая взяла меня за руку. Ее тоже потом застрелили... Во многих детей пришлось стрелять по нескольку раз, пока они не погибали»[426].

Именно пережитый Гроскуртом ужас от вышеописанных событий и подвиг его впоследствии к установлению контактов с оппозиционерами — представителями консервативно-военных кругов. Он считал, что подобные злодеяния ничуть не лучше тех, которые совершали в свое время советские коммунисты. Грос-курт считал, что инцидент в украинском селе, свидетелем которого он стал, в случае огласки негативно повлияет на боевой дух и дисциплину немецкой армии. Будучи верующим человеком, протестантом и националистом консервативного толка, он осмелился ясно и недвусмысленно заявить о своей позиции и тогда в августе 1941 г., чем навлек на себя гнев начальства и удостоился внушения от фон Рейхенау. Хотя в его рапорте сквозило не столько возмущение самим фактом массовой казни детей, сколько то, что они оказались в таких условиях по милости куда-то запропастившихся ответственных эсэсовских чинов. Если было принято решение расстрелять взрослых, он не видел иного выхода, как расстрелять и детей. «И дети, и младенцы, — заявил он, — должны быть немедленно устранены хотя бы ради избавления их от нечеловеческих мук»[427].

IV

12 июня 1941 г. во время визита в Мюнхен командующий румынскими вооруженными силами и «кондукетор»[428] Румынии Антонеску получил «руководящие указания» от Гитлера относительно того, как обращаться с евреями в областях, подлежащих румынской оккупации, десять дней спустя после ввода в действие плана «Барбаросса». Согласно указаниям, городские евреи подлежали помещению в гетто силами румынской полиции, а проживавшие в сельской местности — немедленному устранению. 100 000 евреев сбежали из этих областей в Советский Союз, хотя румыны уже начали массовое их истребление[429]. Еще до начала вторжения Гитлера в СССР Антонеску приказал регистрировать всех румынских евреев, объявил о запрете на профессии для них. Список этих профессий был довольно обширным. Еврейская собственность объявлялась конфискованной в пользу государства, а самих евреев сгоняли на принудительные работы. С 8 августа 1941 г. все евреи обязаны были носить желтую звезду. Эти и другие распоряжения не только отражали убеждения Гитлера, но и личный, имевший глубокие корни антисемитизм Антонеску. Высшие чины румынского руководства сравнивали дискриминацию евреев с православным крестовым походом против «неверных», что нашло подтверждение в послании патриарха Никодима, в котором евреи были объявлены пособниками большевизма и убийц Христа. Антонеску также нередко обращал присущий ему антисемитизм в религиозную фразеологию («Сатана», «Иуда»). Но он также неоднократно подчеркивал, что видит потребность в «расовом очищении» Румынии, а введенные им дискриминационные законы были по своему характеру расовыми, но не религиозными[430]. Антонеску свято уверовал, что евреи — основная движущая сила атеистического по сути политического движения — большевизма. И соответственно винил евреев в военных потерях румынских войск, в нехватке продуктов питания и перебоях войскового подвоза и во всех остальных огрехах и трудноразрешимых проблемах. Естественно, Гитлеру только и нужно было этого.

26 июня 1941 г. в северо-восточном румынском городе Яссы офицерами румынской и немецкой разведки при участии местной полиции был организован еврейский погром. Тогда погибло не менее 4000 местных евреев, а остальных, позволив им забрать с собой лишь самое необходимое, запихнули в товарные вагоны двух составов и повезли неизвестно куда. Когда поезда наконец прибыли в пункт назначения, 2713 еврея умерли от жажды или задохнулись. Даже ставшие невольными свидетелями этого немцы были потрясены чудовищным актом насилия. «Все идет согласно плану, включая уничтожение евреев, — писал один из них из города Яссы 17 июля 1941 г., добавляя: — злодеяния, которые имеют место здесь, отвратительны, но все мы, включая меня, терпим их, потому что нам положено их терпеть»[431]. После резни в Яссах, в результате которой погибло, вероятно, 10 000 человек, Антонеску распорядился о высылке всех евреев из Бессарабии и Буковины, наряду с другими потенциально опасными элементами. Мол, если нужно, прибегайте к силе оружия — о законах позабудьте. Тысячи евреев были расстреляны, а оставшиеся в живых заключены в тюрьмы, отвратительные по условиям проживания лагеря и гетто, преимущественно в столице Бессарабии Кишиневе. Позже их перебросили на территорию Приднестровья в южной Украине, оккупированную румынской армией. Вынужденные продолжительные пешие переходы, голод и болезни взяли свое; а в декабре 1941 г. и январе 1942-го румынские власти хладнокровно и без долгих раздумий расстреляли несколько тысяч депортированных евреев[432]. В одном из лагерей Приднестровья комендант лагеря выдавал для пропитания несъедобный кормовой горох для скотины. Когда врачи из евреев предупредили его, что такой горох вызывает паралич нижних конечностей, а в большинстве случаев смертный исход, комендант распорядился, чтобы заключенным выдавали только этот непригодный для людей кормовой горох. И люди его ели. В результате как минимум 400 евреев перенесли паралич. Только позже поставка в лагерь нормальных продуктов возобновилась[433].

А когда румынские войска заняли Одессу, резня евреев приобрела массовый характер. 22 октября 1941 г. в результате взрыва мины с часовым механизмом, подложенной одесскими подпольщиками, в штабе румынской армии погиб 61 человек, главным образом командиры высшего ранга, включая военного коменданта города. Антонеску, воспользовавшись этим, распорядился начать жестокие антиеврейские репрессии. За каждого убитого румынского офицера должны быть казнены 200 «коммунистов». Румынские войска восприняли это как санкцию на погром. В течение следующих двух дней было повешено и расстреляно 417 евреев, также все, кого сочли коммунистами, а около 30 000 были отконвоированы из Одессы в Дальнич. Но позже, после вмешательства буромистра Одессы, их направили в городской порт. Здесь 19 000 человек согнали в четыре больших пакгауза и расстреляли из пулеметов и автоматов. После этого пакгаузы подожгли, чтобы уже никто из евреев не уцелел[434]. Тем временем тысячи еще остававшихся еврейских жителей Одессы срочно готовили к высылке в оккупированную немцами Украину 52 000 евреев из Одессы и южной Бессарабии затолкали в 40 хлевов в селе Богдановка или же распределили по загонам для скота. В расположенные неподалеку Домановку и Ахметовку доставили еще 22 000 человек, почти всех их чисто по-садистски распихали в свинарники огромного, советских времен колхоза. Деньги и драгоценности были отобраны и переданы в румынский государственный банк. Ужасающая антисанитария породила сыпной тиф, и люди десятками, а то и сотнями умирали[435].

Румыны рассчитывали переправить этих евреев на занятую немцами Украину, но когда стало ясно, что это невозможно, охранники из Богдановки при содействии местной украинской полиции согнали приблизительно 5000 человек пожилых и больных евреев в конюшни, на крышах разбросали сено, облили его бензином и живьем их сожгли. Тех евреев, которые были в состоянии самостоятельно передвигаться, их было около 43 000, отвели к близлежащему оврагу и одного за другим расстреляли в затылок. Еще 18 000 были застрелены украинскими полицейскими по приказу румын в Домановке. Свинарники в Ахметовке использовались в качестве изолятора для больных и истощенных, а еще около 14 000 евреев преднамеренно заморили голодом опять же по распоряжению командующего дислоцированными в селах румынскими силами подполковника Исопеску. Еще несколько тысяч румынских евреев вывезли в оборудованные кое-как, практически неуправляемые гетто и лагеря в Приднестровье, где зимой 1941 — 1942 гг. показатели смертности достигли 35%. В Варшавском гетто, в отличие от этого, где при всей его скученности все же имелись соответствующие социально-административные структуры, показатели смертности составляли приблизительно 15%.[436]

В ответ на отчаянные мольбы уцелевших в этой бойне глав еврейского сообщества в Румынии Антонеску выдвинул смехотворную аргументацию о том, что, дескать, евреи в свое время подвергали пыткам и убивали румынских солдат и тем самым заслужили подобную участь. «Ежедневно, — писал он в открытом письме местному главе еврейского сообщества, опубликованном в румынской прессе 19 октября, — искалеченные до неузнаваемости тела наших мучеников выносят из подвалов Кишинева... Вы спросили, сколько наших людей погибло, предательски убитых из-за угла вашими единоверцами, и сколько их было похоронено заживо... Эти акты ненависти, — продолжал он, — которые ваши евреи совершили в отношении наших терпимых и гостеприимных людей, граничат с безумием»[437]. В течение года после начала кампании злодеяний, румынские военные, иногда в сотрудничестве с немецкими эсэсовскими и полицейскими подразделениями, но чаще действуя самостоятельно, убили от 280 до 380 тысяч евреев — наибольшее число зверски убитых евреев, допущенное независимым европейским государством за время Второй мировой войны, исключая Германию[438].

Эйнзатцгруппа «Д», недовольная явно хаотическим характером многих акций массовых убийств, предприняла попытку упорядочить, по ее выражению, «садистское исполнение румынами ненадлежащим образом», превратить резню в «организованный процесс»[439]. Олендорф жаловался в Берлин, что, дескать, румынские войска «пригнали тысячи детей и хилых стариков, неспособных к работе, из Бессарабии и Буковины на территорию, являющуюся сферой интересов Германии». Его людям пришлось возвращать многих на территорию Румынии, многих убивая по пути. «К концу августа, — как позже сообщил один из его подчиненных, — Олендорф получил секретный документ. Ознакомившись с ним, он проинформировал нас, что отныне все евреи, невзирая ни на пол, ни на возраст, должны быть ликвидированы»[440]. В середине сентября, уже после получения упомянутого распоряжения, одно из подразделений эйнзатцгруппы уничтожило всех евреев в городе Дубоссары, подгоняя матерей и их детей ударами прикладов к краю специально вырытых ям, где их заставили стать на колени, а потом выстрелами в затылок убили. В ходе только одной акции погибло около 1500 человек, а подобных акций было достаточно много, и все они проводились подразделениями эйнзатцгруппы. По мнению Олен-дорфа и Гиммлера, массовые убийства, организуемые румынами, не отличались ни полнотой, ни систематичностью и вообще являли собой образец того, как их не надо проводить. С перемещением эйнзатцгруппы «Д» на юг до самого Крыма она обшарила каждый город и каждое село в поисках евреев и уничтожала всех, кого удавалось найти, — мужчин, женщин, детей, чтобы потом с гордостью сообщить в Берлин о том, что, дескать, такая-то область или даже регион полностью «освобожден от евреев»[441].

V

Пристальное внимание Берлина, с каким в соответствующие распоряжения включалось физическое уничтожение большевистских комиссаров, евреев, партизан, весной 1941 г. непосредственно перед вторжением в Советский Союз, способствовало развязыванию геноцида на других участках фронта, в частности на Балканах. Югославия еще не успела оправиться от волны насилия, захлестнувшей страну фашистским режимом усташей в Хорватии. Поскольку усташи весной 1941 г. развернули массовое убийство сербов, тысячи беженцев бежали через границу в оккупированную немцами Сербию, где присоединялись к формировавшемуся движению Сопротивления, куда входили в основном бывшие солдаты сербской армии и полицейские, уходившие в горы, начиная с апреля 1941 г. Первоначально называемые «четниками» по аналогии с представителями антитурецких вооруженных групп периода балканских войн начала XX в., эти группы постепенно переходили под командование полковника Дра-голюба Михайловича, сербского националиста, находившегося в контакте с правительством Сербии в изгнании, во главе которого стоял молодой король Петр. В конце июня 1941 г. разрозненные акции четников объединились в общее восстание, первое в занятой немцами Европе. К повстанцам присоединились и коммунисты под предводительством Иосипа Броз Тито, который в течение нескольких месяцев организовывал их силы. Если четниками руководила в первую очередь ненависть не к немцам, а к хорватам, то коммунисты Тито стремились к объединению всех этнических и религиозных групп на борьбу с оккупантами. Ситуация подогревалась не только продолжавшимся геноцидом в соседней Хорватии, но и жестокой политикой немецких оккупационных властей. Генерал Хайдер, начальник штаба оккупационных сил, издал ряд приказов, которые по духу и букве не только дублировали уже применяемые ранее в Польше, но явно превосходившие их по жестокости. Вооруженным силам в приказном порядке предписывалось сотрудничать с представителями немецкой полиции и службой безопасности СД во всем, что касалось арестов и уничтожения явных или предполагаемых террористов, саботажников и немецких эмигрантов, к которым Хайдер от себя лично добавил еще две категории: коммунистов и евреев[442].

В течение нескольких недель после вторжения оккупационные власти объявили о регистрации сербских евреев, а кое-где распорядились о необходимости ношения звезды Давида. Немецкая армия осуществляла запрет евреям на целый ряд профессий, экспроприацию большей части их собственности без какой-либо компенсации и расширила подобные меры и на сербских цыган. Генералы вермахта вселялись в комфортабельные виллы, отобранные у еврейских владельцев, а простые немецкие солдаты по бросовым ценам скупали конфискованные у евреев товары[443]. С началом восстания четников командующий немецкими силами в Белграде приказал, чтобы еврейское сообщество предоставляло еженедельно по 40 человек заложников. Условие было таковым: если четники не прекратят вооруженное сопротивление, заложники будут регулярно расстреливаться. В результате к 22 июля 1941 г. погибло большое количество евреев. С 27 июля 1941 г. «совиновными» считались также и сербы, проявлявшие сочувствие к повстанцам. Ведь для немцев все повстанцы являлись либо коммунистами, либо евреями. В середине августа евреи области Баната были высланы в Белград, где все евреи мужского пола и цыгане в начале сентября были интернированы. К этому времени, согласно официальному немецкому сообщению, несмотря на то, что «приблизительно 1000 коммунистов и евреев были расстреляны или публично повешены, а дома виновных были сожжены дотла, масштабы вооруженного восстания не уменьшались»[444].

Около 25 000 немецких солдат оставили в Югославии, а большая часть вооруженных сил была переброшена в Грецию, причем личный состав не имел опыта боевых действий, а средний возраст составлял 30 лет. Все офицеры были призваны из запаса. Ограниченный контингент немецких сил, дислоцированных в Сербии, также не располагал опытом борьбы с партизанскими вооруженными формированиями. «И это вполне объяснимо», как выразился один из командующих частями вермахта в Сербии, генерал Бадер 23 августа 1941 г., «то, что войска, которым постоянно стреляют в спину члены коммунистических групп, обуреваемы чувством мести. Нередко случается, что они расстреливают всех, кого заметят в горах или лесах. А чаще всего на самом деле виновные заблаговременно исчезают... они хватают ни в чем не повинных людей и таким образом настраивают против себя население; даже та его часть, которая прежде проявляла лояльность к нам, из страха или озлобленности без колебаний переходит на сторону бандитов»[445].

Предостережения генерала Бадера пропустили мимо ушей. И немецкие солдаты продолжали вымещать злость за поражения в стычках с повстанцами на простых людях. «Сегодня был поставлен рекорд! — писал один лейтенант 29 июля 1941 г. — Утром мы расстреляли в Белграде 122 коммуниста и еврея»[446]. Создание марионеточного сербского правительства Милана Недича, прогермански и антикоммунистически настроенного сербского политического деятеля, мало что изменило. Главнокомандующий немецкими войсками в Сербии фельдмаршал Вильгельм Лист, католик-баварец и кадровый военный до мозга костей, едва не впадал в прострацию. Сербы, по его мнению, были по природе своей людьми, способными на любые жестокости, крайне неуравновешенные, приручить которых можно было лишь силой. В августе 1941 г. Гитлер лично подчеркнул необходимость «самых жестких мер» при подавлении вооруженного восстания[447]. Геббельс был настроен не столь радикально. 24 сентября 1941 г. он с некоторым беспокойством отметил, что «кровавое господство террора» хорватов против сербов довело их до крайности»... так что восстание затянется надолго[448].

И действительно, четники действовали все решительнее. Однажды в начале сентября 1941 г. они в ходе только двух операций захватили в плен 175 немцев. Лист освободил от должности командующего войсками в Сербии генерала Франца Бёме, австрийца по происхождению. Гитлер доверял Бёме, и сам выдвинул его кандидатуру на должность главнокомандующего австрийской армии на переговорах с главой Австрии Шушниггом незадолго до немецкого аншлюса Австрии в 1938 г. Бёме в полной мере разделял антисербские и антисемитские воззрения — в конце концов, он когда-то служил в австро-венгерской армии. «Ваша миссия, — заявил он своим войскам 25 сентября 1941 г., — должна быть выполнена в стране, где в 1914 г. были пролиты реки немецкой крови из-за предательства сербов, как мужчин, так и женщин. Вы — мстители за погибших. Для всей Сербии вы должны служить пугающим примером того, кто не остановится ни перед чем в достижении поставленной цели. Любой, кто проявит милосердие к сербам, тем самым предаст своих павших товарищей. Такие бесчестные должны быть преданы военно-полевому суду»[449].

Бёме систематизировал существующую практику жестокого возмездия. Он направлял карательные отряды в города и села, организовал концентрационные лагеря для предполагаемых «коммунистов и евреев» в Сабаче и Белграде, расстреливал всех подозреваемых большевиков. К 4 октября 1941 г. их было уже свыше 1000 человек. 16 сентября 1941 г. фельдмаршал Вильгельм Кейтель, верховный главнокомандующий объединенных вооруженных сил, приказал расстреливать от 50 до 100 коммунистов в ответ за каждого погибшего немецкого солдата в любой из стран оккупированной Европы. Бёме пошел еще дальше — издал приказ от 10 октября 1941 г.: «Коммунисты или жители мужского пола, которые подозреваются в том, что они коммунисты, все мужчины-евреи и конкретное количество националистически и демократически настроенных жителей надлежит брать в заложники и расстреливать в пропорции 100 к одному за каждого убитого партизанами немецкого солдата и в пропорции 50 к одному за каждого раненого ими»[450].

Бёме перещеголял приказы Кейтеля, в которых не упоминались евреи. Господствовало общее представление, что по причине зверского обращения с ними в Германии и Польше евреи автоматически перейдут в стан заклятых врагов немцев и в Сербии. Подобный же подход распространялся и на цыган, хотя те, у кого была постоянная работа и чьи семьи жили оседло не позже чем с 1850 г., исключались из списков потенциально опасных.

Не затрудняя себя представлением каких-либо конкретных доказательств, командование вермахта объявило, что «еврейские элементы в значительной степени представлены в руководстве групп и именно цыгане несут ответственность за злодеяния, шпионаж»[451]. По приказу Бёме 2200 заключенных концлагерей Сабач и Белград было расстреляно, 2000 из них евреи, 200 — цыгане. Тому имеется множество свидетелей. Милорад Елешич, серб, заключенный соседнего лагеря, был доставлен на поле вблизи Сабача, где ему и другим заключенным было приказано вырыть траншею; их охранники в это время обедали. Вот что он рассказал впоследствии:

Группу из 50 человек, судя по всему евреев, вывели из-за поля, засеянного пшеницей... Офицер отдал команду, и затем немцы — по двое солдат на каждого еврея — прицелились в затылок жертвы. А нам приказали сразу же подбежать, подхватить тело убитого и бросить его в траншею. Перед тем как расстрелять очередного еврея, немцы обшаривали его карманы в поисках ценных вещей... Если с пальца жертвы не снималось кольцо, мы должны были ножами отрезать пальцы и снимать кольца[452].

Потом привели еще одну группу из 50 евреев, и все начиналось сначала. Так продолжалось еще два дня, хотя под конец часть группы составляли цыгане. Некоторые из евреев были беженцами из Австрии, которым по злой иронии судьбы выпало погибнуть от пуль своих же земляков якобы за участие в акциях сопротивления сербских партизан, направленных против немецких оккупантов[453].

Принятые Бёме меры к людям, не имевшим отношения к движению Сопротивления и никоим образом непричастным к партизанским акциям, по сути, являли собой не продиктованные военной необходимостью массовые убийства. Расстрелы продолжались. Часто их даже снимали на пленку в пропагандистских целях. За две недели, прошедшие со дня вступления в силу пресловутого приказа от 10 октября 1941 г. подразделениями вермахта в Сербии было расстреляно свыше 9000 евреев, цыган и гражданских лиц других национальностей. Часть солдат воспринимала расстрелы как своего рода спортивные состязания. Когда один венец-солдат вернулся в Белград в полк, отгуляв отпуск, его однополчане первым делом полушутливо осведомились: «Ну, так как? Пойдешь с нами евреев отстреливать?»[454] Если же мнимые коммунисты, демократы, националисты, евреи и цыгане не находились в том или ином населенном пункте, куда послали подразделение для проведения экзекуций, солдаты, не раздумывая долго, хватали оставшихся жителей мужского пола и расстреливали их. Именно так и поступили в 717-й пехотной дивизии, расстреляв 300 человек в городе Кралево, показавшихся подозрительными именно согласно категориям, перечисленным в общих чертах в приказе Бёме. После этого солдаты схватили без всяких причин еще 1400 сербов и расстреляли их исключительно ради достижения необходимой пропорции «100 заложников за каждого убитого партизанами немца»[455]. Как и Бёме, почти все армейские командиры старших рангов и командиры частей и подразделений СС, действовавших в Югославии, были австрийцами, так что пресловутая 717-я дивизия была не единственной, где творилось подобное. Откровенная жестокость, с которой они относились к местному населению — сербам, цыганам, евреям — объяснялась не в последнюю очередь их закоренелой враждебностью к сербам и, в особенности, махровым антисемитизмом, столь распространенным тогда в стране, являвшейся родиной Гитлера[456].

Общее число убитых, прежде всего евреев, эйнзатцкоманда-ми СС и их подельниками на территории Восточной Европы к концу 1941 г. достигло сотен тысяч. Эйнзатцгруппа «А» докладывала, что к середине октября было уничтожено свыше 118 000 евреев, а к концу января 1942 г. эта цифра увеличилась до почти 230 000. Эйнзатцгруппа «Б» сообщила о 45 467 расстрелянных евреях к концу октября 1941 г., а к февралю 1942 г. число жертв достигло уже более чем 91 000. К 20 октября 1941 г. эйнзатцгруппа «Ц» расстреляла примерно 75 000, а эйнзатцгруппа «Д» к 12 декабря 1941 г. доложила о почти 55 000 расстрелянных, т.е. в общей сложности их число составило к 8 апреля 1942 г. 92 000 человек. То, насколько точны эти цифры, установить невозможно; нельзя исключать, что в некоторых случаях они были завышены или стали результатом двойного подсчета. С другой стороны, они не включали всех евреев, убитых представителями местной милиции или подразделениями вермахта, командующие которыми приказывали убивать «евреев-коммунистов» и «еврейские элементы». Факт остается фактом — часть командиров частей вермахта неоднократно запрещали своим подчиненным принимать участие в погромах, грабежах и массовых расстрелах еврейских гражданских лиц, что косвенно указывает на то, что упомянутые злодеяния были повседневным явлением. Иногда, как это имело место в 707-й дивизии вермахта в Белоруссии, истребление евреев было фактически организовано вооруженными силами с целью якобы борьбы против партизан[457]. В целом, к концу 1941 г., вероятно, около полумиллиона евреев было расстреляно эйнзатцкомандами и всякого рода военными и военизированными формированиями[458].

Несомненными были и остаются два важных момента: расширение категории лиц, подлежавших расстрелу, на женщин и детей и полнейший отказ от представления каких-либо, пусть формальных доказательств принадлежности жертв к партизанским или подпольным группам, а зачастую и просто убежденность в том, что евреев следует уничтожать как пособников тех, кто оказывал сопротивление немецким оккупационным властям. Однако организация, планирование, выбор жертв был и оставался прерогативой командиров местных частей и подразделений СС. Действия Гиммлера и Гейдриха по расширению категории подлежавших уничтожению лиц, их инспекционные поездки в регионы, где происходили массовые казни, преследовали единственную цель — усилить роль и влияние СС в том или ином регионе или области с тем, чтобы еще более расширить географию злодеяний[459]. Именно Гиммлер в июле и августе 1941 г. постоянно отдавал устные приказы подчиненным, суть которых сводилась к уничтожению как можно большего числа евреев, независимо от пола или возраста. Он свято верил в то, что выполняет волю Гитлера, выраженную в его фразе от 16 июля 1941 г. о том, чтобы «расстреливать всех, кто даже взглянет на нас искоса». Но и здесь, как и во многих других случаях, нацистская иерархия уровней управления демонстрировала непоследовательность. Не существовало точно сформулированного приказа; Гитлер устанавливал общие рамки действий, Гиммлер истолковывал их на свой лад, а офицеры СС на местах, ссылаясь на него, действовали по собственной инициативе, выбирая методы выполнения поступивших свыше распоряжений, что наглядно показывало включение в подлежащую расстрелу категорию кроме мужчин-евреев, также женщин и детей. Бесспорным остается факт, что массовое убийство евреев Восточной Европы, начавшееся тогда, являлось, прежде всего, отражением личных устремлений Гитлера, ясно сформулированных и неоднократно публично и конфиденциально высказываемых им в тот период[460].

Так, например, 25 октября 1941 г. Гитлер на обеде с Гиммлером и Гейдрихом затронул тему, которая сама собой свелась к начатой в России резне. Собеседники коснулись и особого приказа Гиммлера начала августа 1941 г., санкционировавшего утопление еврейских женщин в болотах:

В Рейхстаге я торжественно обещал евреям, что они исчезнут из Европы, если война окажется неизбежной. У этой преступной расы на счету два миллиона убитых в [Первой мировой] войне, которая на их совести, а теперь новые сотни тысяч. А мне говорят: мол, не посылать же их в болото! А о наших людях кто станет печься? Это хорошо, если мы нагоним на всех страху тем, что истребляем евреев[461].

1 августа 1941 г. шеф гестапо Генрих Мюллер распорядился, чтобы РСХА направляло донесения от эйнзатцгрупп непосредственно Гитлеру. Обычно 40—50 экземпляров каждого донесения распространялись по партийным и правительственным структурам[462]. Так, «Сводка № 128» от 3 ноября 1941 г. содержала 6 подробных донесений эйнзатцгрупп с июля по октябрь того же года и в количестве 55 экземпляров направлена не только в Партийную канцелярии, но разослана по различным ведомствам, включая МИД, и под ней были поставлены подписи как минимум 22 должностных лиц[463]. Таким образом, не только Гитлер, но и многие другие чиновники высших рангов партийного и государственного управления были подробно проинформированы о ходе резни эйнзатцгрупп СС на Востоке.

Эскалация геноцида

I

Принимая во внимание ссылку Гитлера от 25 октября 1941 г. на его же собственное пророчество об уничтожении евреев в случае развязывания мировой войны, не приходится удивляться, что он тогда замышлял его в глобальном масштабе. Ведь, рассчитывая в ходе успешного проведения операции «Барбаросса» молниеносно разгромить Советский Союз, он надеялся и на скорую капитуляцию британцев. Попытка бомбежками поставить англичан на колени в 1940 г. потерпела явный провал. Но ведь существовали и другие способы усадить их за стол переговоров. И главным был воспрепятствование поставкам грузов морским путем со всех концов частично все еще остававшейся незатронутой войной гигантской Британской империи, но преимущественно из США. Американский президент Франклин Делано Рузвельт до сих пор пользовался популярностью у себя в стране из-за того, что удерживал Америку от вступления в войну. Но Рузвельт втайне понимал, что США придется действовать, и действовать достаточно жестко, чтобы предотвратить расширение германской агрессии[464]. Поэтому Рузвельт приступил к выполнению крупномасштабной программы производства вооружений, уговорив Конгресс выделить необходимые и весьма крупные средства на самолете-, судостроение, на производство танков и другого военного снаряжения. Еще 16 мая 1940 г. Рузвельт выступил с предложением Конгрессу произвести не менее 50 000 военных самолетов в год и начать их производство немедленно. О таких производственных мощностях не могла и мечтать ни одна из воюющих стран Европы. Тайные переговоры с британцами гарантировали, что наличие этих самолетов напрямую повлияет на военные успехи британцев. Вскоре Конгресс одобрил «Закон о расширении морского присутствия на двух океанах», тем самым дав зеленый свет строительству крупных флотов США — Атлантического и Тихоокеанского, сгруппированных вокруг авианосцев, которые позволят ВМС США атаковать противника практически в любой точке земного шара. Следующим этапом стало введение закона о всеобщей воинской обязанности, в рамках которого предполагалось призвать в армию и обучить 1,4 миллиона человек. В ноябре 1940 г. Рузвельт был переизбран на второй срок. При поддержке обеих палат Конгресса президент США добился увеличения объема военных и военно-морских поставок, а также продовольствия в Великобританию в рамках т.н. ленд-лиза. Только в 1940 г. британцы таким образом получили возможность приобрести свыше 2000 боевых самолетов из США; в 1941 г. число их увеличилось до более чем 5000 машин. Это был значительный показатель. В середине августа 1941 г. Рузвельт и Черчилль встретились для подписания «Атлантического договора», одним из условий которого было обеспечение охраны и сопровождения американскими подводными лодками грузовых конвоев в Великобританию[465].

С июня 1941 г. США также начали морские поставки военного снаряжения Советскому Союзу, и объем их непрерывно рос; в случае поражения СССР Рузвельт опасался, причем вполне обоснованно, нападения Германии на Великобританию, а потом и на Америку[466]. Темпы и масштабы американского перевооружения в 1940—1941 гг. и вторжение Германии в Советский Союз, связывавшее силы Советов на западе, подтолкнуло экспансионистские круги Японии к созданию новой японской империи в Юго-Восточной Азии и на Тихом океане, что требовало скорейшего устранения американских ВМС в регионе. 7 декабря 1941 г. 6 японских авианосцев направили самолеты для нанесения бомбового удара по американской военно-морской базе в Пёрл-Хар-боре на Гавайских островах. В результате операции было потоплено и серьезно повреждено 18 судов, готовых к походу на Таиланд, Малайю и Филиппины. Это дерзкое нападение объединило американцев в намерении вступить в войну. И одновременно побудило Гитлера отбросить всякого рода сдержанность, до сих пор проявляемую в отношении США. Отныне он мог спокойно топить американские суда в Атлантике, имевшие на борту военные грузы для Великобритании и Советского Союза. Сыграв на заинтересованности Америки в Тихом океане, 11 декабря 1941 г. он официально объявил США войну. Италия, Румыния, Венгрия и Болгария также объявили войну США. Гитлер полагал, что японское нападение ослабит военную мощь Америки. Это сильно облегчило бы задачу нанести поражение США в Атлантике, тем самым лишить Великобританию и Советский Союз столь необходимых им для продолжения войны стратегических поставок. Кроме того, вторжение Японии в британские колонии от Малайи до Бирмы и, возможно, даже в Индию вынудило бы британцев сосредоточить значительные силы на Дальнем Востоке. Гитлер страшно торопился с нанесением ударов, стремясь успеть до тех пор, пока наращивание военной мощи США не достигло пика[467].

Эти события впрямую повлияли на нацистскую политику в отношении евреев. Быстро увеличивающиеся объемы американской помощи Великобритании и Советскому Союзу лишь еще сильнее убедили Гитлера в том, что США принимали самое активное участие в войне в тайном и поддерживаемом «международным еврейством» союзе с Черчиллем и Сталиным. 22 июня 1941 г., в день начала операции «Барбаросса», Гитлер во всеуслышание объявил, что «это все привело нас к часу, когда для нас необходимо предпринять шаги против этого заговора между еврейскими англо-саксонскими поджигателями войны и такими же еврейскими правителями большевистского центра в Москве»[468]. Пропагандистская кампания, нацеленная на то, чтобы убедить немцев в том, что администрация Рузвельта являлась частью международного заговора евреев против Германии, развернулась весной 1941 г. 30 мая и 6 июня 1941 г. имперское министерство пропаганды дало указание всей прессе постоянно подчеркивать, что «Англией в конечном счете правят евреи; это же относится и к США» и постоянно убеждать о цели евреев в США — любой ценой уничтожить Германию[469]. А с началом войны с США всякие препоны в пропаганде были сняты.

Изначально операция «Барбаросса» планировалась как внезапное нападение, таким образом, ни о какой пропагандистской кампании накануне его и речи быть не могло, как это имело место перед агрессией против Польши в 1939 г. В течение первых нескольких недель после вторжения в Советский Союз 22 июня 1941 г. нацистское руководство изо всех сил пыталось усилиями пропаганды задним числом завоевать поддержку и одобрение агрессии народом Германии. Почти сразу же Гитлер сфокусировал внимание на евреях. Совпадение операции «Барбаросса» с увеличением объема американской помощи Великобритании и России составило основу нападок всех германских СМИ, лично контролируемых Гитлером и отражавших суть его взглядов и убеждений[470]. 8 июля 1941 г. Гитлер велел Геббельсу усилить атаки в прессе и по радио на коммунизм. «Наша пропагандистская линия, — писал Геббельс на следующий день, — таким образом ясна: мы должны продолжить разоблачать сотрудничество между большевизмом и плутократией, все сильнее и сильнее подчеркивая еврейскую сущность этого фронта»[471].

Кампанию возглавляла ежедневная газета нацистской партии «Фёлькишер беобахтер» («Народный обозреватель»), главным редактором которой с 1938 г. был Вильгельм Вейсс. Тираж около 1 750 000 экземпляров обеспечивал газете статус почти официального органа. Содержание газеты регламентировалось в соответствии с директивами прессе, издаваемыми Отто Дитрихом, руководителем имперской прессы, которые он составлял обычно после ежедневной встречи с Гитлером. За весь 1940 г. в заголовках статей «Фёлькишер беобахтер» не было ни единого намека на антисемитизм. В феврале и марте 1941 г. их промелькнуло всего 3, но вспышка антисемитизма произошла лишь в июле 1941 г. Номера за 10 и 12 июля поместили на первой полосе заголовки о «еврейском большевизме», 13 и 15 июля внимание читателя обращалось на Великобританию («Еврейство заливает Англию потоками советской лжи), а выпуски от 23 и 24 июля представляли Рузвельта послушным инструментом в руках евреев и масонов, стремившихся изничтожить Германию. Выпуски «Фёлькишер беобахтер» от 10 и 19 августа также посвящались президенту США («Цель Рузвельта — установить мировое господство еврейства). Были и более неуклюжие заголовки, содержавшие нападки на Рузвельта в выпусках от 27 и 29 октября и 7 ноября. 12 ноября газета сосредоточилась на «еврейском враге». После этого кампания приутихла (всего 4 антисемитских заголовка за период 1942 года[472]. Аналогичным образом и «Слово недели», серия плакатов, издававшихся с 1937 г. тиражом 125 000 экземпляров, предназначавшихся для наклеивания на стены или помещения в особые стенды для обозрения, содержание которых менялось раз в неделю с появлением очередного выпуска, лишь трижды в течение всего 1940 г. допустили антисемитскую тематику, а в период начиная с 1941 г. и вплоть до прекращения их выпуска в 1943 г. нападки на евреев занимали добрую четверть этих пропагандистских плакатов. В отличие от «Фёлькишер бе-обахтер», плакаты продолжили антисемитскую кампанию до самого 1942 г., в 12 из 27 выпусков, появившихся до июля месяца[473]. Таким образом, бесспорный пик в антисемитской пропаганды всех видов пришелся на вторую половину 1941 г., отражая директиву Гитлера и Геббельса от 8 июля, предписывавшую сосредоточить внимание пропагандистской машины на евреях. И надо сказать, результаты не заставили себя ждать. Уже 23 июня 1941 г., например, немецкий унтер-офицер, находившийся по делам службы в Лионе, сообщал: «Теперь евреи объявили войну по всему фронту, от одного полюса до другого, от плутократов Лондона и Нью-Йорка до большевиков. Все, кто преклоняется перед еврейством, единым фронтом выступили против нас»[474].

Много шума наделала и брошюра американца Теодора Кауфмана, вышедшая в том же году под названием «Германия должна исчезнуть», автор которой потребовал стерилизации всех мужчин-немцев и распределения территории Германии среди ее европейских соседей. Кауфман был просто эксцентриком, чья точка зрения никак не отражала официальную, и был подвергнут критике и осмеянию в американской прессе. Однако Геббельс ухватился за эту идею, выставив Кауфмана чуть ли не официальным советником Белого дома, откровения которого и показывают истинные намерения правительства Рузвельта в отношении Германии: «Невиданная по масштабам программа уничтожения немцев евреями», — вопил «Фёлькишер беобахтер» 24 июля 1941 г. «Рузвельт требует стерилизации немцев: немецкий народ должен исчезнуть за два поколения»[475]. «Германия должна быть уничтожена! — вторило ему «Слово Недели» в очередном издании от 10 октября 1941 г. — Цель остается прежней»[476]. Геббельс пообещал перевести книгу Кауфмана на немецкий язык, издать миллионным тиражом и направить «в первую очередь фронтовикам». И в сентябре 1941 г. действительно был издан буклет, содержащий переведенные на немецкий язык фрагменты. В предисловии издателя ясно утверждалось, что, дескать, эта книга — прямое доказательство тому, что «мировое еврейство в Нью-Йорке, Москве и Лондоне оговаривает условия полного истребления немцев»[477]. Министр пропаганды подал это вместе с повторным сообщением прессы о якобы имевших место злодеяниях против немецких солдат войсками Красной Армии. Идея была предельно ясна: евреи во всем мире втихомолку замышляли истреблять немцев; самозащита требовала их повсеместного уничтожения. В ответ на угрозу Геббельс объявил 20 июля 1941 г. на страницах им же основанного в мае 1940 г. еженедельного журнала, выходившего тиражом в 800 000 экземпляров, о том, что Германия и вся Европа ударит по евреям «без жалости и милосердия» и «сокрушит их»[478].

Обещанный Геббельсом удар пришелся на конец лета и начало осени 1941 г. С конца июня эйнзатцгруппы и включенные в их состав подразделения, как мы уже знаем, уничтожали на Востоке все больше и больше евреев-мужчин, а с середины августа и еврейских женщин и детей. Но к этому времени было уже ясно, что нацистские лидеры мыслили не региональными, а европейскими масштабами. 31 июля 1941 г. Гейдрих получил от Геринга, формально отвечавшего за еврейскую политику, подписанный им краткий документ. Это наделило Гейдриха полномочиями для «всех необходимых приготовлений организационного, практического и материального характера для окончательного решения еврейского вопроса в немецкой сфере влияния в Европе». Ключевым пунктом упомянутого документа, также наделявшего Гейдриха полномочиями консультироваться со всеми иными центральными партийными и правительственными учреждениями, если затрагивалась их компетенция, являлось то, что отныне Гейдрих контролировал всю оккупированную Европу. Он не наделялся полномочиями для проведения или, тем более, для начала акций смерти, «окончательного решения еврейского вопроса», он наделялся полномочиями по подготовке такого рода акций. Но, с другой стороны, его нельзя рассматривать как просто некую доверенность, как это считает часть историков, т.е. некую санкцию на то, чтобы предоставлять или же не предоставлять некие «технико-экономические обоснования», могущие использоваться или не использоваться в будущем[479].

Вопрос на несколько недель июля повис в воздухе, пока Гитлер и его генералы спорили о том, двинуть ли немецкие армии на Москву или же повернуть их на север и юг соответственно, и на часть августа, когда Гитлер был серьезно болен дизентерией[480]. К середине августа, однако, он, похоже, оправился настолько, что даже смог возобновить антисемитский психоз, что и отмечено в дневнике Геббельса в записи от 19 августа 1941 г.:

Фюрер убежден, что пророчество, сделанное им тогда в Рейхстаге, о том, что если евреи снова спровоцируют мировую войну, это закончится их полным уничтожением, подтверждает себя. Это, как никогда, верно в эти недели и месяцы. Евреи должны заплатить за все на Востоке; в известной степени они уже заплатили за многое в Германии, а теперь им предстоит заплатить еще больше в будущем. Их последним прибежищем остается Северная Америка, но и там им рано или поздно придется заплатить за все[481].

Примечательно, как Геббельс невольно выдает здесь все геополитические амбиции нацизма. И не случайно его высказывания совпали по времени с усилением деятельности эйнзатцгрупп в оккупированной Восточной Европе. Кроме того, с февраля по апрель 1941 г. Гитлер санкционировал высылку приблизительно 7000 евреев из Вены в район Люблина по требованию нацистского гаулейтера бывшей австрийской столицы Бальдура фон Шираха, который в 30-е гг. занимал пост имперского руководителя молодежи и руководителя молодежи Германского рейха. Главная цель Шираха состояла в том, чтобы распределить их дома и квартиры среди бездомных неевреев. Его акции были вполне в духе уже проводимых антисемитских мер первых дней после аншлюса Австрии в марте 1938 г.[482] В течение нескольких месяцев эта акция оставалась относительно изолированной. В целях избежания всякого рода сложностей в границах Германии в военный период Гитлер до поры до времени наложил вето на идею Гейдриха начать высылку немецких евреев из Берлина[483].

Но в середине августа Гитлер решил вернуться к идее, которую отклонил ранее летом 1941 г., о высылке остававшихся в Германии евреев на восток. К середине сентября о его намерениях знала вся нацистская верхушка. 18 сентября 1941 г. Гиммлер приказал Артуру Грейзеру, гаулейтеру Вартеланда: «Фюрер желает видеть старый рейх и протекторат (Богемии и Моравии) полностью освобожденными от евреев, и как можно скорее»[484]. Вероятно, Гитлер имел в виду открыто проводимые депортации в качестве меры предостережения «международному еврейству», особенно евреям США, чтобы вынудить Америку не наращивать военную помощь в Европе и собственный военный потенциал, в противном случае евреям Германии и Европы придется куда хуже. Однако предпринятая Сталиным депортация немцев Поволжья подтолкнула его к ответным мерам против «еврейско-большевистской» России, да и региональные фюреры, в особенности Карл Кауфман в Гамбурге, настаивали на высылке евреев в целях получения жилплощади тем, чьи дома были разрушены в результате англо-американских бомбардировок. Йозеф Геббельс также считал, что «мы должны как можно быстрее эвакуировать евреев из Берлина». И это станет возможным, «как только мы решим все военные вопросы на Востоке»[485]. На самом деле к востоку от генерал-губернаторства уже были завоеваны обширные территории, что открывало возможность высылки туда евреев Центральной Европы. Их, как заявил Геббельс после встречи с Гейдрихом, предстоит разместить в трудовых лагерях, уже построенных коммунистами. «И вот теперь они будут заполнены»[486]. Но сильнее всего Гитлера волновали вопросы безопасности: из его памяти не стерся факт «предательства» Германии евреями в 1918 г., и с тех пор, как он пришел к власти, пытался все более и более радикальными способами предотвратить повторение этого, решив, в конце концов, просто вышвырнуть евреев за пределы рейха. С одной стороны, угроза, по-видимому, усилилась после вторжения в Советский Союз и по мере готовности Америки вступить в войну. Но, с другой стороны, теперь для массовой высылки были готовы обширные аннексированные им восточные территории. Казалось, настал самый удобный момент начать действовать в европейском масштабе[487].

II

В этот период резко ухудшились условия жизни евреев, остававшихся в Германии. Одним из таких был Виктор Клемперер, положение которого было все еще до некоторой степени защищено его браком с нееврейкой, его женой Евой, а также статус ветерана войны. Когда его бросили в тюрьму по смехотворному обвинению в нарушении правил светомаскировки — это произошло в Дрездене 23 июня 1941 г., — у Клемперера было достаточно времени для раздумий. Вопреки всему обращались с ним вполне сносно, и невзирая на его страхи о том, что власти о нем, дескать, забудут, 1 июля 1941 г. он был освобожден и смог вернуться в переполненный евреями дом, куда его насильственно переселили подобно другим смешанным супружеским парам Дрездена[488]. Вскоре на страницах его дневника появилось описание того, что им с женой пришлось пережить «охотясь за пропитанием». В апреле 1942 г. он в отчаянии писал: «Над нами нависла угроза голодной смерти. Сегодня даже репу отпускали только «зарегистрированным клиентам». Запасы картофеля иссякли, а хлебных карточек всего на две недели»[489]. Пришлось выпрашивать еду и менять на вещи. К середине 1942 г. Клемперер постоянно мучился от голода и дошел до того, что украл продукты у соседки по дому («с чистой совестью, — признался он, — потому что ей все равно мало надо, да выбрасывает много недоденного...»).

С 18 сентября 1941 г. своим распоряжением Имперское министерство транспорта запретило немецким евреям пользоваться вагонами-ресторанами в поездах, ездить на экскурсии, в часы пик ездить на общественном транспорте. Когда жена Клемперера пришила желтую звезду с левой стороны на пальто 19 сентября 1941 г., это вызвало у него настоящий «приступ отчаяния». Как и многие евреи, он стыдился выходить на улицу («Чего стыдился?» — не раз задавал он себе этот риторический вопрос). Теперь покупками занималась его жена. У Клемпереров конфисковали пишущую машинку, и с 28 октября 1941 г. он был вынужден писать свой дневник и автобиографию от руки. Далее последовали и дальнейшие ограничения. Евреям отказали в карточках на крем для бритья («Может, задумали, чтобы все евреи вновь, как в Средневековье, отпустили бороды?» — иронически вопрошал Клемперер). Список ограничений, которым они подвергались к этому времени, вырос до более 30 пунктов, включая запрет на пользование автобусами, посещение музеев, покупку цветов, ношение меховых изделий, использование шерстяных одеял, посещение вокзалов и железнодорожных станций, питание в ресторанах, проезд на палубе пароходов. А закон от 4 декабря 1941 г. устанавливал смертную казнь фактически за любое преступление, если оно совершено евреем. 13 марта 1942 г. РСХА распорядилось, чтобы над каждым входом в дом, где проживали евреи, была укреплена белая бумажная звезда. Очередной удар был нанесен в мае 1942 г., когда власти объявили, что евреям больше не разрешат держать домашних животных и их надлежит сдать; с тяжелым сердцем Клемперер и его жена отдали свою кошку Мушель одному сострадательному человеку, ветеринару по профессии, более того, упросили его усыпить ее, чтобы животное не попало в питомник. Все перечисленные меры, последовательность введения разного рода ограничений свидетельствовали о том, что грядет массовая депортация на восток[490].

Чтобы ни у кого не оставалось ни малейших иллюзий на этот счет, 23 октября 1941 г. Гиммлер наложил запрет на эмиграцию евреев как из Германского рейха, так и с территории любой оккупированной им страны. Роспуск гестапо Еврейской лиги культуры 11 сентября 1941 г. был последним аккордом; ее активы, музыкальные инструменты, имущество и собственность были распределены множеству учреждений, включая СС и армию[491]. Все остававшиеся еврейские школы в рейхе были уже давно закрыты. Облавы и высылки начались 15 октября 1941 г.; в соответствии с указами от 29 мая и 25 ноября 1941 г., одобренными лично Гитлером, подлежавшие депортации евреи лишались германского гражданства, а их собственность конфисковывалась государством. К 5 ноября 1941 г. 24 длинных состава с евреями — около 10 000 человек из «старого рейха», 5000 из Вены и 5000 из протектората Богемии и Моравии — были отправлены в Лодзь, с ними следовали и 5000 цыган из аграрного района Австрии Бургенланд. К 6 февраля 1942 г. еще 34 состава доставили 33 000 евреев в Ригу, Каунас и Минск[492]. Несмотря на это, в рейхе все еще оставалось значительное число евреев, отправленных на принудительные работы, составлявшие важный сегмент экономики военного времени. Явно разочарованный Геббельс требовал еще высылок. 22 ноября 1941 г. он отметил в своем дневнике, что Гитлер согласился на дальнейшие высылки по принципу один город за другим[493].

Для подготовки депортаций гестапо получало списки местных евреев из Имперской ассоциации евреев в Германии, выбирало подлежавших депортации, присваивало каждому определенный порядковый номер, сообщало им о дате отбытия и том, что разрешается взять с собой. Всем высылаемым позволяли взять 50 килограммов багажа и провиант из расчета 3—5 суток. Силы полиции препровождали их на сборные пункты, откуда, нередко после многочасового ожидания, их обычными пассажирскими поездами отправляли в пункт назначения. Так поступали специально, чтобы не насторожить депортируемых. Тем не менее поезда отправлялись, как правило, ночью, посадка осуществлялась на сортировочных станциях, а не на пассажирских вокзалах, и очень часто полицейские буквально загоняли евреев в вагоны, бранясь и избивая людей. Все составы следовали с охраной полиции. Когда депортируемых привозили на место, бывали случаи, когда их подстерегали там весьма неприятные неожиданности. К примеру, один из составов, отправившийся из Мюнхена, прибыл 20 ноября 1941 г. в пункт назначения — Ригу. Но тамошнее гетто оказалось переполненным, три дня спустя группу перебросили в Каунас. И хотя было известно, что и каунасское гетто битком набито, полиция согнала всех в близлежащий «Форт IX», где людей продержали в сухом рву, окружавшем постройки в течение двух дней, а потом расстреляли[494].

В январе 1942 г. поступило распоряжение о начале депортации на восток евреев Дрездена. Виктор Клемперер особенно не тревожился — как-никак он был кавалером Железного Креста, к тому же состоял в браке с нееврейкой, что давало право избежать депортации[495]. Однако и оставшимся пришлось несладко. 14 февраля 1942 г. Клемперера, 60-летнего мужчину, не совсем здорового, заставили убирать снег на улицах. Но прибыв на работу, он с изумлением выяснил, что оказался самым молодым в группе из 12 пожилых евреев. К счастью, по его словам, надзиратели из муниципального санитарного управления были людьми понимающими и вели себя корректно, позволили людям отдыхать, перекинуться словом во время работы и сказали Клемпереру: «Вам ни к чему перенапрягаться на работе, государство не требует этого»[496]. Им выплатили за неделю весьма скромную сумму в 70 с чем-то рейхсмарок после вычета всех налогов[497]. Когда снег был убран, Клемперера перебросили на фабрику, где он работал упаковщиком. Гестапо свирепствовало, как никогда раньше, у евреев участились домашние обыски. Во время одного из таких обысков Клемперер случайно отсутствовал, ходил к другу в гости. Вернувшись, он обнаружил, что все в квартире перерыто вверх дном. Продукты питания и вино исчезли, были украдены и деньги, не очень значительная сумма, правда, а также кое-какие лекарства. Все ящики буфета и комода были выдвинуты, их содержимое разбросано по полу. Все, что предназначалось для выноса, включая постельное белье, сотрудники гестапо упаковали в четыре чемодана и объемистый сундук, который было приказано доставить к местному отделению полиции на следующий день. Ева Клемперер подвергалась оскорблениям («Вышла замуж за жида? Да ты просто шлюха после этого!»), один из гестаповцев плюнул женщине в лицо. «Какой невероятный позор для Германии!» — возмущался Виктор Клемперер. «Это — никакие не обыски, это — погромы!» — сокрушалась его жена. Клемперер страшно боялся, что гестапо обнаружит его дневники («они убивают и за куда меньшие проступки»), Клемперер упросил жену по частям перенести их в дом своей знакомой, неев-рейки, доктора Аннемари Кёлер, там было куда безопаснее. «Но я буду продолжать писать об этом, — заявил он в мае 1942 г. — Таков будет мой героический поступок. Я намерен представить доказательства, неоспоримые доказательства!»

13 сентября 1941 г. жительница Гамбурга Луиза Зольмиц, жена еврея, который благодаря привилегированному статусу кавалера множества боевых наград и ветерана военных действий был освобожден от необходимости носить желтую звезду, с горечью писала: «Наше счастье ущербное». Семью Зольмиц освободили от подселения к ним евреев, однако жили они по-прежнему скудно. Бесконечные урезания пенсий, льгот и отпускаемых по карточкам норм продуктов питания они делили с остальными немцами. Жили они в ту пору изолированно, поскольку Фридрих лишился привычного круга общения, состоявшего в основном из неевреев. Луиза Зольмиц и ее муж исхудали, поскольку весь 1941 г. нормы отпуска продуктов постоянно уменьшались. К 21 декабря 1942 г. женщина весила меньше 50 кг. И все же ее куда менее волновало урезание норм, чем то, что ей могут запретить получать продукты для семьи по карточкам, и за ними придется ходить ее Фридриху и сталкиваться с проявлением ненависти. Тревога Луизы о судьбе Гизелы, дочери-полукровки, росла соразмерно циркулировавшим слухам о том, что, дескать, и полукровок тоже ждет депортация. «Мы — жертва темных и злонамеренных сил», — такую запись сделала она в дневнике 24 ноября 1942 г.

III

Очевидным фактом является то, что к октябрю 1941 г. эпидемия депортаций охватила практически всю Европу. 4 октября 1941 г. Гейдрих уже упоминал о «плане полной эвакуации евреев с занятых нами территорий»[498]. В начале ноября 1941 г. он аргументировал одобрение погромов парижских синагог, произошедших четырьмя днями ранее, ввиду того, что «евреи на самом высоком уровне определены как поджигатели войны и поэтому должны нести ответственность за все то, что происходит сейчас в Европе; Европа должна быть очищена от них. Что же касалось Гитлера, тот подверг оголтелой критике евреев не только Советского Союза и США, но и Европы в целом. 28 ноября 1941 г. на встрече с великим муфтием Иерусалима Хадж Амином Аль-Хуссейни он заявил: «Германия намерена нажать на все рычаги для решения еврейской проблемы. И в Палестине евреям не будет покоя, как только мы обретем контроль над этой территорией»[499].

К этому времени все еще остававшиеся в живых евреи на территориях Восточной Европы, оккупированных немцами, загонялись в гетто, расположенные в крупных и средних городах. В Вильнюсе начиная с 6 сентября 1941 г. 29 000 человек евреев были втиснуты на территорию, рассчитанную на проживание лишь 4000 человек. Во время инспекционной поездки в вильнюсское гетто в начале ноября 1941 г. Геббельс отметил страшную скученность, царящую там: «... евреи — вши цивилизованного человечества. Так или иначе они должны быть истреблены. Стоит вам пощадить их — и вы сами не замечаете, как становитесь их жертвой»[500]. 10 июля 1941 г. было основано еврейское гетто в Каунасе, где 18 000 человек постоянно подвергались нападениям со стороны как немцев, так и литовцев, ищущих ценные вещи[501]. В тот же период основывались и гетто поменьше в других городах Прибалтики. Их созданию предшествовала резня еврейского населения. Поскольку жертвами этой резни становились мужчины (по крайней мере, на начальных этапах), эти гетто, как правило, были населены женщинами и детьми: в Риге, например, где гетто было основано к концу октября 1941 г., было почти 19 000 женщин и лишь чуть более 11 000 мужчин. 30 ноября и 8 декабря 1941 г. 24 000 человек были расстреляны, а остальных, главным образом мужчин, отправили на заводы Германии чернорабочими. Подобное массовое убийство, только большего масштаба, произошло в Каунасе 28 октября 1941 г., когда Гельмут Раука, глава занимавшегося евреями отдела каунасского гестапо, распорядился собрать 27 000 евреев в 6 часов утра на главной площади города. На протяжении всего дня Раука и его сотрудники отсортировали пригодных для работы лиц. Когда стемнело, 10 000 евреев были отнесены к последней категории. Остальных отпустили по домам. На следующее утро этих 10 000 пешком погнали к «Форту IX», где они были расстреляны.

Почти все гетто, появившиеся в оккупированной Восточной Европе после вторжения в Советский Союз, создавались на скорую руку и просуществовали относительно недолго — они и задумывались как место временного пребывания евреев, обреченных на гибель в ближайшем будущем. Созданное 5 декабря 1941 г. в Ялте гетто представляло собой огороженный участок на окраине города: 17 декабря 1941 г., меньше чем 2 недели спустя, оно было упразднено, а его жители расстреляны. Подобные вещи происходили и в других городах. Таким образом, судьба евреев Восточной Европы была ясна, а их бывшие гетто освобождены. Теперь переселения в гетто дожидались евреи «старого рейха» и протектората Богемия и Моравия, на изгнании которых настаивал Гитлер, а также евреи, находившиеся в других частях занятой немцами Европы. Некоторые историки попытались установить точную дату, когда Гитлер распорядился об изгнании евреев из Европы и их истреблении, все их попытки так и остаются безуспешными. Без конца ссылаются на один факт. Уже после войны Адольф Эйхман вспоминал, что Гейдрих вызвал его к себе однажды, это было в конце сентября или начале октября, и заявил следующее: «Фюрер отдал распоряжение о физическом уничтожении евреев». На это распоряжение Гитлера неоднократно ссылался и Гиммлер. Но чрезвычайно сомнительно было, чтобы Гиммлер или Гейдрих могли услышать от фюрера столь категорично сформулированный приказ. Высказывания Гитлера, зафиксированные многими источниками, и в особенности записями его выступлений и частных бесед, в частности в дневнике Геббельса и «Застольных беседах», по стилю и содержанию весьма мало напоминают лаконичные воинские распоряжения. И всякий, кто рассчитывает обнаружить что-либо хоть отдаленно напоминающее четко сформулированный приказ — в письменной или же в устной форме, — обречен на неудачу. Дело в том, что партийное руководство вообще и Гитлер в частности избегали конкретики, если речь шла о юридической ответственности, поэтому и формулировали свои распоряжения расплывчато, что изначально предполагало чуть ли не двоякое их толкование. Соответственно, члены партии привыкли, так сказать, «улавливать суть»[502].

Так что крайне маловероятно, что Гитлер мог пойти дальше утверждений, которые он неоднократно делал начиная с середины 1941 г. относительно евреев и которые тут же подхватывались антисемитскими геббельсовскими СМИ. Утверждения фюрера часто и широко цитировались и тиражировались, и практически не было такого члена НСДАП, СС или другой нацистской организации, который не слышал бы их. И в сочетании с четко сформулированными приказами, такими как, например, изданный незадолго до введения в действие плана «Барбаросса» об уничтожении политруков Красной Армии и евреев, с политикой геноцида, уже опробованной на практике в Польше начиная с сентября 1939 г., создавался особый, ориентированный на геноцид менталитет, по части которого состязались Гиммлер в Берлине и его сатрапы на местах (на восточных территориях), желая убедить друг друга, насколько полно и радикально они претворяли в жизнь угрозы Гитлера стереть в порошок евреев Европы. А если добавить к этому острейшую нехватку продовольствия и, как это имело место в Польше, необходимость в связи с этим установления нормирования пищи по иерархическому принципу, то евреи оказывались где-то в самом низу пирамиды. Для многих слишком рьяных местных фюреров и региональных наместников переход от политики доведения до истощения к политике открытого геноцида был, по сути, символическим. В Белоруссии, например, решили просто-напросто избавиться от «бесполезных едоков» — неспособных к тяжелому физическому труду людей, а заодно и от психически больных и инвалидов. Их умертвили отнюдь не по расовым причинам, хотя немецкая кампания эвтаназии создала важный прецедент — экономический. СС в этом случае сражались не против «дегенеративных» влияний славян; они просто рассматривали психически больных и инвалидов как лишних потребителей дефицитных продуктов[503].

Конкретные результаты такого менталитета стали очевидны самое позднее к середине октября 1941 г. К этому времени евреи из Великогерманского рейха и имперского протектората вовсю высылались на восток, и на очереди были их соплеменники из остальной части занятой немцами Европы. На эмиграцию евреев был наложен запрет. Существует множество подтверждений на различных уровнях нацистской иерархии, свидетельствующих о том, что было принято решение выслать всех европейских евреев на восток. Эйнзатцкоманды без разбора расстреливали огромное число евреев по всей оккупированной Восточной Европе. В лекции, прочитанной 1 декабря 1941 г. перед высшим командным составом вермахта, полиции, НСДАП, Германского трудового фронта, академиками, членами Сената германской культуры Геббельс заявил, что сделанное фюрером 30 января 1939 г. предостережение оказалось верным.

Сочувствие, тем более сожаление, совершенно неуместно. Мировое еврейство явно переоценило свои силы, развязывая эту войну. Теперь оно находится в процессе постепенного уничтожения, завершить который предназначалось нам, и мы, несомненно, завершим его, насколько у нас хватит сил. Еврейство теперь гибнет в результате его же закона: «Око за око, зуб за зуб».

Хотя массовое убийство, как прозрачно намекнул Геббельс, по очевидным и чисто практическим причинам осуществляется поэтапно, теперь уже ни у кого не оставалось сомнений в том, что, как выразился Альфред Розенберг, выступая на пресс-конференции 18 ноября 1941 г., цель — «биологическое истребление всех евреев в Европе».

К этому времени уже стало ясно, что военные власти, полицейские подразделения, СС и гражданские чиновники рука об руку трудились для воплощения в жизнь программы геноцида. Согласно донесению инспекционного управления вермахта украинская милиция, «во многих местах, как это ни прискорбно, с добровольным участием членов немецких вооруженных сил», беспощадно расстреливает евреев, в т.ч. женщин и детей. До 200 000 человек уже убиты на территории Имперского комиссариата Украины, и, в конце концов, общее количество достигнет почти полумиллиона человек. Но уже было предельно ясно, что одними только массовыми расстрелами масштаба истребления, задуманного Гиммлером, не достичь. Более того, если верить рапортам командиров эйнзатцкоманд, беспрерывные массовые убийства беззащитных женщин и детей самих экзекуторов повергали в стресс. Как вспоминал впоследствии Рудольф Хёсс, старший офицер СС, «у меня всегда вызывали содрогание предстоящие массовые экзекуции женщин и детей». Не один служащий эйнзатцкоманд свел счеты с жизнью, будучи не в силах смириться с кровопролитием. Часть их закончила психиатрической лечебницей. Большинство отправлялись на акции в подпитии, только в этом состоянии можно было выполнять ужасающие по жестокости приказы. Число евреев, подлежавших расстрелу, было настолько огромным, что в одном из отчетов эйнзатцгруппы от 3 ноября 1941 г. говорилось: «Несмотря на то что до сих пор было ликвидировано в общей сложности приблизительно 75 000 евреев, стало очевидно, что одним этим методом решение еврейской проблемы не обеспечить»[504].

IV

Но решение проблемы пришло само по себе. После вынужденного свертывания программы эвтаназии 24 августа 1941 г., что стало возможным после обвинений епископа Клеменса фон Галена, для травившего пациентов газами технического персонала нашлась работа на востоке. Специалисты «Т-4» в сентябре месяце побывали в Люблине; туда же явились Виктор Брак и Филипп Боулер, двое ведущих руководителей отдела «Т-4». Доктор Август Бекер, представлявшийся как «специалист в области отравления газами психически больных», также вспоминал:

Я был переведен в РСХА в Берлине после личной встречи с рейхсфюрером СС Гиммлером и старшим чиновников Браком. Гиммлер собирал людей, участвовавших в программе эвтаназии, которые, как например я, были специалистами по отравлению газами. Речь шла о крупномасштабных операциях отравления газами на Востоке, которые только начинались[505].

Кроме того, Альберт Видман, разработавший стандартную газовую камеру, используемую в программе эвтаназии, посетил Минск и Могилев, куда эйнзатцгруппа «Б» запросила техническую помощь при умерщвлении пациентов местных психиатрических лечебниц. Умерщвления подобного рода были стандартной частью акций эйнзатцгруппы на Востоке, поскольку они проводились еще в Польше в 1939—1940 гг., где их жертвой тогда стали несколько тысяч психически больных. После того как был изобретен способ умерщвления пациентов угарным газом, поступавшим из выхлопной трубы автомобиля в герметически закрытое помещение, Артур Небе, командир эйнзатцгруппы «Б», догадался умерщвлять людей в особых воздухонепроницаемых фургонах, с которыми соединялись выхлопные трубы автомобильного двигателя. Гейдрих одобрил решение[506].

13 октября 1941 г. Гиммлер на встрече с региональными начальниками полиции Глобочником и Крюгером дал согласие на создание лагеря в Бельжеце, который и послужит основой для применения газвагенов в действии. Иными словами, это должен быть лагерь, созданный с единственной целью — физического уничтожения людей[507]. Строительные работы начались 1 ноября 1941 г., а месяц спустя туда были откомандированы специалисты бывшего «Т-4»[508]. Жители польского гетто теперь систематически расстреливались с тем, чтобы освободить место для евреев, которые должны были вот-вот начать прибывать из других частей Европы. Подобный центр был построен в Хелмно в Вартеланде, где предстояло умертвить в газвагенах евреев, доставленных из лодзинского гетто. В трех газвагенах из Хелмно можно было уничтожать по 50 человек за рейс из лагеря до расположенных примерно в 16 километрах лесов, причем ликвидация и транспортировка осуществлялись одновременно. У леса машины останавливались, чтобы избавиться от страшного груза, который вываливали в канавы, вырытые пока остававшимися в живых еврейскими заключенными лагеря. Иногда матери в фургоне обертывали головы детей тканью, и малыши оставались живы. Яков Грояновски, один из могильщиков, нанятых СС, сообщал, как немецкие охранники отыскивали таких переживших ужас младенцев и разбивали их головы о стволы деревьев. Ежедневно уничтожалось до 1000 человек; здесь же в лесу под Хелмно нашли смерть и 4400 цыган из лодзинского гетто. В целом за первый период существования лагеря в Хелмно были зверски умерщвлены 145 000 евреев и еще 7000 человек были уничтожены весной 1944 г., когда лагерь ненадолго вновь стал функционировать; общее число погибших превысило 360 000[509].

Первые три десятка пресловутых газвагенов были изготовлены на небольшой фабрике в Берлине. Первые 4 машины поступили в распоряжение эйнзатцгрупп в ноябре-декабре 1941 г.; а к концу года их использовали все четыре эйнзатцгруппы. Водители газвагенов впоследствии рассказывали, как это происходило: «Человек 60 евреев, часто они еле на ногах стояли, запихивали в внутрь фургона, полностью одетыми. Непохоже, чтобы они о чем-то догадывались. Потом двери плотно закрывались, и нам приказывали ехать. По прибытии в указанное место двери распахивали, и после проветривания фургона мы вытаскивали трупы. Это был кошмар. Было видно, что люди перед смертью агонизировали. А кое-кто пытался зажать нос»[510].

Один из газвагенов отправили и в Сербию, где генерал Франц Бёме методично истреблял евреев в отместку за якобы участие их в вооруженном восстании четников в июле месяце предыдущего года. Как сообщалось в декабре 1941 г., за 160 убитых и 278 раненых немецких солдат убили от 20 до 30 тысяч сербских гражданских лиц, включая всех взрослых евреев мужского пола и цыган. До этого момента убийству подлежали только мужчины; Бёме рассчитывал, что 10 000 еврейских женщин, детей и стариков и часть выживших мужчин-евреев будут помещены в гетто. Более чем 7000 еврейских женщин и детей, 500 еврейских мужчин и 292 цыганские женщины и дети эсэсовцы согнали в лагерь в Займисте, где они содержались в нечеловеческих условиях в нетопленых бараках, а командование СС тем временем принимало срочные меры по доставке из Берлина автомобилей-душегубок. Цыган освободили, а евреям сказали, что им предстоит переброска в другой лагерь, где условия проживания лучше. Едва первая партия в 64 человека заполнила фургон, как двери были наглухо закрыты, а выхлопные газы хлынули внутрь. После этого грузовик спокойно миновал центр Белграда, мимо ничего не подозревающих пешеходов, направляясь к стрельбищу в Авеле. К моменту прибытия в Авелу все находившиеся в фургоне евреи были мертвы. Полицейские из Авелы выбросили их из фургона в уже выкопанную братскую могилу. К началу мая 1942 г. таким образом было умерщвлено 7500 евреев лагеря и, кроме того, пациенты и персонал еврейской больницы в Белграде и часть заключенных-евреев из другого, соседнего лагеря. Начальник немецкой военной администрации в Сербии Харальд Турнер мог в августе 1942 г. с гордостью заявить, что, дескать, Сербия — единственная страна, в которой еврейский вопрос «решен полностью»[511].

Конференция в Ванзее

I

29 ноября 1941 г. Рейнгард Гейдрих распорядился, чтобы Адольф Эйхман разослал приглашения государственным служащим высшего ранга, сотрудникам министерств, чьи обязанности прямо или косвенно были связаны с «решением еврейского вопроса», а также представителями верхушки СС и отделов Имперского руководства НСДАП, также занимавшимся упомянутым «вопросом». 31 июля 1941 г. шеф РСХА Гейдрих получил от Геринга документ следующего содержания:

«Рейхсмаршал Великогерманского рейха

Уполномоченный по четырехлетнему плану

Председатель Совета министров по обороне рейха

Берлин, 31.7.1941 г.

Шефу полиции безопасности и СД группенфюреру СС Гейдриху

Берлин

Согласно предписанию от 24.1.1939 г. Вам было поручено предложить наиболее выгодный в настоящее время вариант решения еврейского вопроса в форме эмиграции или эвакуации. В дополнение к этому я передаю Вам полномочия провести все необходимые приготовления для организационного, экономического и материального обеспечения окончательного решения еврейского вопроса в Европе на территориях, находящихся под контролем Германии.

Поскольку это затрагивает компетенцию других центральных органов руководства, они тоже задействованы в выполнении указанной задачи.

Я также уполномочиваю Вас представить мне вскоре общий план мероприятий по организационному, экономическому и материальному обеспечению окончательного решения упомянутого вопроса.

Геринг»

Чтобы утрясти все детали предоставленных ему полномочий, Гейдрих был кровно заинтересован включить представителей тех учреждений, с которыми СС испытывали определенные проблемы. Имперское министерство иностранных дел попросило прислать высшее должностное лицо (впоследствии министерство, правда, с пеной у рта утверждало, что, мол, пресловутая конференция касалась исключительно евреев Германии); действительно, хотя Гейдрих не утруждал себя разъяснением вопросов, которые предстоит обсудить на конференции, Министерство иностранных дел не сомневалось, что обсуждение коснется высылки евреев во все страны, оккупированные немцами.

Вначале встречу наметили на 9 декабря 1941 г. Местом ее была определена вилла на берегу озера Ванзее в тихом и респектабельном пригороде Берлина. Но за день до этого, узнав о нападении Японии на Перл-Харбор, подчиненные Гейдриха обзвонили всех приглашенных, уведомив их о переносе сроков конференции, поскольку резко изменившаяся международная обстановка непременно обусловит и сессию Рейхстага внеочередного созыва, что, однако, вовсе не означало, что политика в отношению евреев отойдет на второй план. Выступая на встрече высших партийных функционеров на следующий день после объявления им войны США, Гитлер, как зафиксировано в дневнике Геббельса, повторил мысли, высказанные им еще в августе, но в более точной форме:

Что касается еврейского вопроса, тут фюрер готов к бою. Он пророчил евреям, что в случае, если они развяжут еще одну мировую войну, то в ней сами погибнут. И это не пустые слова. Мировая война началась, и уничтожение евреев должно стать необходимым ее следствием. Этот вопрос должен быть решен без намека на сентиментальность. Мы должны здесь скорбеть не о евреях, а о своих немцах. Теперь, когда немцы потеряли еще 160 000 убитыми на Восточном фронте, инициаторы этого кровавого конфликта должны будут заплатить за него своими жизнями[512].

14 декабря 1941 г. Розенберг согласился с Гитлером из соображений международной политики не употреблять термин «истребление евреев» в публичных речах, даже при том, что Гитлер заметил: «Они навязали нам войну и разрушения; неудивительно, что именно им придется первыми считаться со всеми ее последствиями»[513].

К этому времени уже было ясно и Гитлеру, и всем остальным в нацистской иерархии, что война не завершится в ранее запланированные сроки, как ожидалось. Нацисты понимали, что она продлится и зиму, хотя все еще надеялись, что Советский Союз к лету 1942 г. падет. Посему высылка европейских евреев на восток должна быть осуществлена до конца войны. Радикальная риторика Гитлера ноября-декабря 1941 г. была нацелена на скорое и тщательное планирование и практическое осуществление этой политики. Поскольку истребление евреев на оккупированных территориях Восточной Европы уже шло полным ходом, включая даже включенный в рейх Вартеланд, стало ясно, что от прежних планов выслать их в рейхскомиссариат Украина или куда-нибудь еще дальше на восток теперь пришлось отказаться. Ганс Франк после возвращения с проходившего 12 декабря совещания нацистских фюреров с Гитлером в Берлине разъяснил своим подчиненным в генерал-губернаторстве 16 декабря 1941 г.:

Евреям — я заявляю Вам с полной откровенностью — так или иначе наступит конец... Нам в Берлине было сказано, почему вы выдвигаете все эти возражения; мы же ничего не можем сделать с ними в [Имперском Комиссариате] Остланд или в Имперском Комиссариате [Украины], так что, ликвидируйте их сами!! Господа, предупреждаю вас — никакой жалости. Мы должны уничтожить евреев везде, где мы наталкиваемся на них, и везде, где это вообще возможно, чтобы сохранить рейх здесь[514].

Да, но как? Как их уничтожать? Число евреев в генерал-губернаторстве, которое Франку было приказано уничтожить, было просто немыслимым, речь шла о примерно трех с половиной миллионах, если верить генерал-губернатору (естественно, это было преувеличением; впоследствии его сотрудники назовут цифру в 2,5 миллиона). «Мы не сможем расстрелять эти 3,5 миллиона евреев, — горевал Франк в беседе с подчиненными 16 декабря 1941 г., — и отравить их тоже не сможем, но зато мы в состоянии принять меры, которые рано или поздно приведут к их успешному уничтожению; речь идет о крупномасштабных мерах, которые сейчас обсуждаются в рейхе». Что это были за меры, скоро станет известно.

Геноцид восточноевропейских евреев, начавшийся летом 1941 г., был обусловлен идеологическим рвением нацистских чиновников, таких как Артур Грейзер, гаулейтер Вартеланда, начальников подразделений полиции и командиров эйнзатцгрупп, которые по собственной инициативе проводили беспрецедентную по масштабам резню. В то же самое время, однако, упомянутая резня была вполне в рамках политики, заданной Гитлером и осуществленной на практике Гиммлером. Когда, например, начальник полиции Риги Фридрих Еккельн пустил в расход целый состав евреев, высланных из Берлина чуть ли не сразу же по их прибытии, Гиммлер, 30 ноября 1941 г. издавший приказ не уничтожать их, был разъярен. Но все объяснялось до чрезвычайности просто — упомянутый приказ рейсхфюрера СС не дошел вовремя до начальника рижской полиции. Дело в том, что речь шла не о каких-либо там выходцах с задворок Европы, а о евреях Берлина, столицы Великогерманского рейха. Слухи об их уничтожении просочатся тут же, и остальные берлинские евреи явно впадут в панику. Гиммлер планировал подержать их какое-то время в рижском гетто. В результате Еккельн получил нагоняй, рейхсфюрер категорически запретил ему впредь действовать по собственной инициативе, пусть даже в рамках проводимой государством политики[515]. Но в большинстве случаев проявление собственной инициативы отнюдь не противоречило конечным целям режима. Перенос технологии отравления газами на Восток, наряду с откомандированием туда соответствующих экспертов, знавших и понимавших, как обходиться с газовыми камерами, привлечение административного аппарата генерал-губернаторства по главе с Франком, вермахта, Личной канцелярии фюрера (поставлявшей дипломированных отравителей), РСХА во главе с Гиммлером — все это свидетельствовало о детально скоординированной политике и централизованном управлении. И по времени геноцид регионального масштаба совпадал с началом организованных депортаций евреев из рейха и ввода в действие спеилагерей неподалеку от главных гетто на Востоке, цель которых состояла в одном — в физическом уничтожении их узников.

Ни одна операция подобных масштабов не могла осуществляться в Третьем рейхе без ведома Гитлера — ведь сам его статус фюрера предполагал наличие централизованной подотчетности ему, фюреру. Именно гитлеровская антисемитская риторика, многократно повторяемая во второй половине 1941 г., и послужила Гиммлеру и его подручным импульсом для развертывания кампании уничтожения. Бывало, что Гитлер без обиняков выражал одобрение по поводу массовых убийств. На встрече с Гиммлером 18 декабря, например, он заявил рейхсфюреру СС, о чем, кстати, свидетельствуют записи: «Еврейский вопрос — истреблять их как партизан». Истребление советских евреев, таким образом, должно было осуществляться под эгидой их принадлежности к партизанам. Плоды этой политики созрели лишь более года спустя в «Донесении № 51», датированном 29 декабря 1942 г., Гиммлера Гитлеру с заметками на полях, по словам адъютанта Гитлера, которое было прочитано фюрером. В разделе «Борьба против бандитов» и в графе «пособников бандитов и подозреваемых в бандитизме», отмечалось, что число «евреев, казненных» на юге России, Украине и в районе Белостока за период с августа по ноябрь 1942 г., составило не менее 363 211 человек. Такие темпы роста числа убитых сами по себе говорили о том, что массовое истребление евреев, к тому времени невиданное по масштабам, стало реальностью. Нацистская паутина разрослась настолько, что опутала не только польских и советских евреев, но и евреев всей оккупированной Европы.

II

20 января 1942 г. встреча высших должностных лиц, созванная Гейдрихом еще в ноябре предыдущего года, наконец состоялась. 15 человек собрались за столом виллы Ванзее, включая представителей имперского министерства по делам оккупированных восточных территорий Альфреда Розеберга, администрации генерал-губернаторства Франка и службы безопасности СС в Польше, Латвии и имперских комиссариатов восточных территорий, короче говоря, все, кто в той или иной мере участвовал в программе геноцида; тут были и сотрудники министерства внутренних дел рейха, имперского министерства юстиции, чиновники партийной канцелярии, имперской канцелярии, в чьем ведении находилось решение юридических и административных вопросов; сотрудники министерства иностранных дел, занимавшиеся евреями, живущими в номинально независимых странах за пределами Германии, в частности в Западной Европе; здесь были и те, кто контролировал выполнение 4-летнего плана — для учета всех экономических аспектов; отделы РСХА и Главного управления по вопросам расы и поселений, ответственного за депортации. Обнаружились существенные разногласия между двумя нацистскими бонзами — Гансом Франком и Альфредом Розенбергом относительно того, кто должен управлять «еврейским вопросом» на оккупированных территориях, Гейдрих же хотел передать все полномочия СС. Свое выступление он начал с того, что Геринг наделил его 31 июля 1941 г. всеми необходимыми полномочиями для окончательного решения еврейского вопроса в масштабах Европы и что вся полнота ответственности возложена на его непосредственного начальника Генриха Гиммлера. Перечислив меры, принимаемые в течение нескольких предыдущих лет и направленные на то, чтобы вынудить евреев эмигрировать из Германии, Гейдрих отметил, что ныне Гитлер склоняется не к эмиграции, а к высылке их на восток. Однако это, подчеркнул он, лишь временная мера, хотя и она обеспечит нам «практический опыт, имеющий большое значение для предстоящего окончательного решения еврейского вопроса»[516].

Затем Гейдрих представил данные о численности еврейского населения европейских стран, как входивших в сферу влияния Германии, так и не входивших в нее. Например, отметил он, 4000 евреев проживают ныне в Ирландии, 3000 в Португалии, 8000 в Швеции и 18 000 в Швейцарии. Все эти страны — нейтральные, но их включение в список предполагает, что в недалеком будущем Третий рейх получит возможность оказывать на них давление с тем, чтобы и они выслали из своих стран евреев для последующего их истребления. В целом, считал Гейдрих, еврейское население Европы насчитывало около 11 миллионов, тем не менее, с явным неодобрением отметил он, во многих случаях речь идет лишь о людях, исповедующих иудаизм, «поскольку не во всех странах существует точное определение термина еврей согласно расовому принципу»[517]. «В ходе окончательного решения и под соответствующим руководством, — заявил он, — евреи должны быть направлены на работы на Восток. В больших, созданных по однополому принципу трудовых колониях пригодные к физическому труду евреи будут работать на постройке дорог». Однако на практике это означало всего лишь скрытую форму истребления, поскольку Гейдрих тут же продолжил: «Несомненно, подавляющее большинство самоустранится по естественным причинам. А выжившие в рамках естественного отбора образуют зародышевые клетки нового еврейского возрождения (см. опыт истории)». Но евреев, считающихся «пригодными для работы», в любом случае будет незначительное меньшинство. Представитель генерал-губернаторства указал, что «эти два с половиной миллиона евреев в регионе в большинстве своем неспособны работать». Евреи старше 65 лет — а это ни много ни мало треть остающегося еврейского населения Германии и Австрии — и евреи, имеющие правительственные награды или ранения, полученные в ходе участия в Первой мировой войне, будут направлены в особые гетто для престарелых. На встрече обсуждались проблемы убеждения оккупированных или союзнических стран отказаться от их части еврейского населения. «Советнику по еврейским вопросам» предстоит провести соответствующую работу с правительством Венгрии именно с этой целью. Отметив, что «еврейский вопрос» уже «практически решен» в Словакии и Хорватии, участники встречи увязли в педантичном и безрезультатном обсуждении того, как быть со «смешанными в расовом отношении» — вопрос, который продолжал обсуждаться на последующих встречах и обсуждениях, особенно 6 марта 1942 г. В конце концов, родилась стыдливая формулировка: «различные приемлемые виды решения». В соответствии с полученными впоследствии доказательствами, она не исключала и отравление в газва-генах.

Позже нередко утверждалось, что основная цель конференции в Ванзее — обсуждение вопросов организации труда для масштабного дорожного строительства в рамках генерального плана «Ост». То есть ни словечка о каких-то там массовых убийствах[518]. Но на самом деле эйнзатцгруппа «Ц» еще за несколько месяцев до сборища в Ванзее рекомендовала шире использовать евреев для принудительного труда, мотивируя это тем, что это «приведет к постепенной их ликвидации». Еврейским чернорабочим будут выдаваться совершенно неадекватные условиям труда пищевые рационы, и, в конце концов, они просто свалятся. Учитывая нехватку трудовых ресурсов, от которой все сильнее страдала немецкая экономика военного времени, использование еврейских рабочих, казалось, напрашивалось само собой; но это никак не могло быть отказом от уничтожения евреев, а лишь выбор несколько иного способа умерщвления. Брошенная чуть ли не вскользь ссылка на то, что большая часть евреев генерал-губернаторства неспособна работать, наряду с утверждением, что те, кто пережил условия трудовых колоний, будут убиты, означала, что главная цель встречи состояла в обсуждении логистики истребления. И участники конференции на вилле в Ванзее прекрасно это понимали[519].

Напряженная работа конференции по «истреблению трудом» возымела существенные административные последствия. В феврале 1942 г. администрация всех концентрационных лагерей была реструктурирована, все подразделения, ведавшие вопросами строительства и внутренними вопросами, слиты в новое Главное административно-хозяйственное управление СС (ВФХА), главой которого был назначен Освальд Поль. Группа «Д» ВФХА, возглавляемая Рихардом Глюксом, теперь отвечала за всю систему концлагерей. Эти изменения ознаменовали то, что лагерям отныне была отведена роль существенного источника трудовых ресурсов для военных отраслей промышленности Германии. Фактически это уже началось перед войной, но теперь необходимо было систематизировать работу. Однако СС не видели особой необходимости в использовании труда узников концлагерей для экономики военного времени. Вообще трудно было представить себе, что такая организация, как СС, стала бы заниматься изысканием рабсилы, созданием рабочих мест, улучшением условий труда или установлением приемлемых размеров заработной платы. Их задачей было добиться увеличения трудозатрат через насилие и террор. Заключенные расценивались СС как своего рода препятствие на пути к расовой перекройке Восточной Европы. Следовательно, нужно было «истребить их трудом». Отработанный материал тут же заменялся новыми рабами-чернорабочими. И подобная перспектива была предусмотрена СС для миллионов славян, как только война закончится. Выбор физически здоровых евреев для работы служил удобным оправданием массовых убийств миллионов людей, считавшихся непригодными к труду[520].

Темой выступлений и последующих обсуждений на конференции в Ванзее, как впоследствии признавался Эйхман, было истребление, причем нередко участники выражались без обиняков и даже переходили на ненормативную лексику[521]. Основной мыслью было — все евреи Европы так или иначе должны быть уничтожены. Почти всем сидевшим за этим столом приходилось в свое время отдавать распоряжения о проведениии массовых убийств эйнзатцгруппам службы безопасности СС. Эйхман и Мартин Лютер из министерства иностранных дел недвусмысленно заявили, чтобы все евреи Сербии были расстреляны; многие участники, включая представителей Имперской канцелярии и Министерства иностранных дел, с большой долей вероятности были знакомы со статистикой убийств, регулярно отсылаемой в Берлин эйнзатцгруппами, а чиновники, направленные в Ванзее из генерал-губернаторства и министерства по делам восточных территорий уже не раз санкционировали убийство евреев, считавшихся непригодными к работе, или же создали в гетто условия, заведомо обрекавшие многих их обитателей на скорую гибель. То есть никаких сложностей или разнобоя мнений в планировании геноцида не было.

В конце встречи участники, поднявшись из-за стола, потягивая коньяк, поздравляли друг друга с успешным завершением работы. Гейдрих присел у камина в обществе Эйхмана и Генриха Мюллера, шефа гестапо, — вся троица представляла здесь РСХА. Гейдрих, закурив, попивал коньяк — случай чуть ли не беспрецедентный, по мнению Эйхмана. Министерство внутренних дел и генерал-губернаторство также последовали общему правилу, и неограниченные полномочия Гейдриха в «окончательном решении» ни у кого уже не вызывали сомнений. Разослав 30 экземпляров протокола чиновникам, Гейдрих отметил, что «к счастью, была выработана основная линия во всем, что касается практического выполнения окончательного решения еврейского вопроса». Прочитав свой экземпляр, Йозеф Геббельс отметил: «Еврейский вопрос должен теперь быть решен в пан-европейском масштабе». 31 января 1942 г. Эйхман издал новые приказы о депортации. Из-за возникших проблем с транспортировкой выполнение акций отодвинулось на несколько недель, и первые депортации немецких евреев начались только в марте. Их вывезли не в лагеря смерти, а в гетто на востоке. Там их намечалось держать какое-то время, возможно, до конца войны, а потом уж и расстрелять. А тем, кто еще годился для принудительных работ, вмиг нашли занятие. Но их было необходимо где-то разместить. Посему польские и восточноевропейские евреи из гетто срочно перебрасывались в лагеря смерти, уже подготавливаемые для выполнения чудовищной цели.

III

Конференция в Ванзее проходила в атмосфере усиливавшейся антисемитской пропаганды, возглавляемой непосредственно Гитлером. 30 января 1942 г. в своей традиционной речи, посвященной годовщине его назначения рейхсканцлером в 1933 г., Гитлер напомнил своей аудитории в берлинском «Шпортпалас-те», что он пророчил в 1939 г. — мол, если евреи развяжут мировую войну, они будут в ней уничтожены: «Мы ясно осознаем, что война может закончиться либо истреблением арийских народов, либо исчезновением из Европы евреев... На сей раз древний иудейский закон «Око за око, зуб за зуб» применяется впервые!» В узком кругу Гитлер заверил Гиммлера и Ламмерса, что евреям все равно придется убраться из Европы. Вот слова, сказанные им 25 января 1942 г.:

Я еще невероятно гуманно отношусь к ним. В дни папского правления в Риме отношение к евреям было действительно ужасным. Каждый год до 1830-го восьмерых евреев проводили по городу на ослах. Я просто говорю — они должны уйти. Если они при этом погибнут, я ничего не могу поделать с этим. Я только вижу один выход — полное истребление, если они не уедут добровольно. Почему я должен относиться к еврею лучше, чем к русскому пленному? Многие из них умирают в лагерях для военнопленных, потому что нас втянули в эту ситуацию евреи. Но что я могу поделать с этим? Почему, в таком случае, евреи развязали войну?[522]

Именно здесь в этом монологе Гитлер признал факт массового убийства советских военнопленных, объявив, что та же участь постигнет и евреев Европы, и, в то же самое время, он снимает с себя ответственность за оба акта геноцида: в его воображении именно на евреях и лежит вся ответственность.

Оправдание Гитлером геноцида продолжалось в течение всех первых месяцев 1942 г., причем в крайне расплывчатой терминологии. Его постоянное упоминание о необходимости уничтожить, изгнать, устранить евреев Европы давало повод его подручным во главе с Гиммлером начать истребление евреев даже до окончания войны. 14 февраля 1942 г. Гитлер сказал Геббельсу, и тот не замедлил отобразить слова фюрера в своем дневнике:

Фюрер еще раз выразил свою готовность безжалостно очистить Европу от евреев. Здесь не должно быть никакого щепетильного сентиментализма. Евреи заслужили катастрофу, которая теперь с ними происходит. Их уничтожение будет идти вместе с уничтожением наших врагов. Мы должны ускорить этот процесс с холодной безжалостностью.

Сам Геббельс прекрасно понимал суть процесса осуществления программы уничтожения. 27 марта 1942 г. он доверил страницам дневника детали, которые узнал — или, по крайней мере, часть из них; даже Геббельс был слишком осторожен, чтобы откровенничать на бумаге:

Сейчас из генерал-губернаторства, начиная с Люблина, выселяют евреев на Восток. При этом применяется довольно варварский и слабо поддающийся описанию метод, и от самих евреев мало что остается. В общем, можно установить, что 60% из них должны быть ликвидированы, в то время как только 40% могут быть использованы для работы. Бывший гаулейтер Вены (Глобочник), проводящий эту акцию, делает это довольно осмотрительно и методами, которые не слишком бросаются в глаза. Пророчество фюрера, которым он предостерег их от развязывания мировой войны, начинает сбываться в самом устрашающем виде. Нельзя позволять сентиментальности одержать верх. Если бы мы не защищались от них, то евреи уничтожили бы нас. Это — борьба за выживание между арийской расой и еврейской бациллой. Никакое другое правительство и никакой другой режим не сумели бы так решить этот вопрос. И в этом фюрер — пионер и сторонник радикального решения, продиктованного неизбежностью[523].

Гетто в генерал-губернаторстве, продолжал он, заполнят евреи из рейха, как только они освободятся (иными словами, когда их обитатели будут уничтожены), а затем процесс повторится. Настойчивость, с которой Геббельс повторяет многократно выдвигаемый тезис об одержимости евреев истребить немецкую расу, свидетельствует о его стремлении косвенно оправдать их геноцид. Этот ряд антисемитских тирад достиг кульминации в речи Гитлера на последнем заседании Рейхстага 26 апреля 1942 г. Евреи, сказал он, разрушили культурные традиции человеческого общества. «А оставшееся — животное начало человека и еврейская страта, которые, одержав верх, паразитически разрушают его собственный источник, из которого он черпает энергию». И только теперь новая Европа объявила войну этому процессу разложения народов евреями[524]. Буквально в тот же день Геббельс отмечает в своем дневнике: «Мы вновь подробно обсудили с фюрером еврейский вопрос. Его позиция по этой проблеме непоколебима. Он желает выслать всех до единого евреев из Европы»[525]. Речи Гитлера того периода сопровождались хором антисемитских призывов других нацистских лидеров и антисемитскими воплями в прессе. В своей речи, произнесенной в берлинском «Шпортпала-сте» 2 февраля 1942 г., немецкий вождь Германского трудового фронта Роберт Лей заявил, что «евреи будут и должны быть истреблены. Это — наша святая миссия. Именно ради этого идет война». Крайне важно усмотреть здесь наличие идеологически обусловленного страха нацистских лидеров перед той угрозой, которую, по их мнению, представляли евреи. Лучшим примером тому послужил взрыв бомбы, подложенной группой коммунистического сопротивления нацистскому режиму под руководством Герберта Баума, на антисоветской выставке в Берлине 18 мая 1942 г. Результатом взрыва был незначительный материальный ущерб, а люди вообще не пострадали. Но эта акция произвела впечатление на нацистское руководство. Гестапо сумело напасть на след заговорщиков и арестовать их, среди них, как писал Геббельс 24 мая 1942 г., было пятеро евреев и три полуеврея и еще четверо неевреев. «Из этого состава очевидна правильность принимаемых нами мер», — уточнял он. Геббельс считал этот инцидент на выставке неоспоримым доказательством оправданности изгнания остававшихся в Берлине евреев в качестве превентивной меры. «Конечно, куда лучше было бы просто ликвидировать их». Баум, не выдержав пыток, покончил жизнь самоубийством, другие члены группы были казнены, а 250 евреев-мужчин, заключенных в тюрьмы в Заксенхаузене, расстреляны в качестве «меры устрашения». Вместо них в Заксенхаузен пригнали новых 250 евреев, поместив их здесь в качестве заложников на случай повторения терактов. 23 мая 1942 г. Гитлер на совещании нацистских фюреров в имперской канцелярии заявил, что теракт с применением взрывных устройств продемонстрировал, «что евреи настроены довести эту войну до победного конца, невзирая ни на что, поскольку сознают, что поражение равносильно гибели их всех». В беседе с министром пропаганды 29 мая 1942 г. Гитлер согласился отвергнуть все возражения, могущие возникнуть в связи с высылкой всех находившихся в столице рейха на принудительных работах евреев. Их вполне можно заменить иностранными рабочими. «Я усматриваю немалую опасность, — заявил Геббельс, — в том, что 40 000 евреев, которым уже нечего терять, все еще пребывают в столице рейха». Опыт Первой мировой войны, добавил Гитлер, показал, что немцы склонны принимать участие в подрывных действиях лишь при подстрекательстве евреев. «В любом случае, — писал Геббельс, — цель фюрера — освободить всю Западную Европу от евреев».

Антисемистские выпады Гитлера и Геббельса были переведены на язык действия Генрихом Гиммлером, с которым Гитлер провел серию личных встреч. В конце зимы 1941 г. — начале весны 1942 г. после конференции в Ванзее Гиммлер стремился ускорить осуществление программ геноцида. 13—14 марта он посетил Краков и Люблин, этот визит рейхсфюрера СС был связан с умерщвлением заключенных лагерей ядовитым газом. Месяц спустя, 17 апреля 1942 г., на следующий день после очередной встречи с Гитлером Гиммлер прибыл в Варшаву, где распорядился об уничтожении западноевропейских евреев, прибывших в гетто Лодзи. После дальнейшей консультации с Гитлером 14 июля 1942 г. Гиммлер снова отправился в поездку по восточным районам с целью ускорения осуществления смертельной программы. В Люблине он отдал приказ Крюгеру, шефу полиции генерал-губернаторства, до конца года уничтожить всех остающихся в генерал-губернаторстве евреев. Гиммлер даже выпустил письменный приказ об истреблении последних украинских евреев, которое началось в мае 1942 г. Как предыдущей осенью и зимой, Гиммлер, вновь и вновь объезжая оккупированную территорию Польши, ускорял процесс геноцида. Конференция в Ванзее позволила скоординировать и эффективнее проводить уже осуществляемый процесс[526]. Неустанные усилия Гиммлера гарантировали его осуществление. Как сам Гиммлер отметил 26 июля 1942 г. в ответ на попытку Розенберга вмешаться, как показалось Гиммлеру, в политику, проводимую в отношении евреев: «Оккупированные восточные территории будут полностью очищены от евреев. Фюрер возложил на меня исполнение этой сложнейшей задачи. Поэтому я запрещаю кому бы то ни было давать мне советы»[527].

В то же самое время в РСХА Адольф Эйхман, действуя в духе конференции в Ванзее, выпускал один приказ за другим, приводя в движение составы, направлявшиеся в гетто Восточной Европы. 6 марта 1942 г. он заявил высшим чинам гестапо, что еще 55 000 евреев предстоит выслать из «старого рейха», протектората и Остмарка (то есть бывшей Австрии). Около 60 составов по 1000 депортированных в каждом медленно ползли в направлении гетто в течение нескольких следующих недель. Изгнание большинства служащих еще остававшихся еврейских учреждений началось с первым составом, отправившимся 20 октября 1942 г. За ним последовали поезда с евреями — узниками концентрационных лагерей на территории рейха. После принятия решения начать высылку еврейских рабочих, занятых на производстве боеприпасов в Германии, и заменить их поляками, полиция начала регистрацию остающихся «полных евреев» и членов их семей в Германии 27 февраля 1943 г. Первый состав отошел 1 марта 1943 г., а к концу первой недели акции было выслано почти 11 000 евреев, включая 7000 из Берлина, где проживало большинство остававшихся в «старом рейхе» немецких евреев. Примерно 1500—2000 берлинских евреев, которые были арестованы, предъявили полиции письменное освобождение от депортации, в основном речь шла о смешанных браках. Пока власти решали, куда их отправить на работы, — о заводах по выпуску боеприпасов речь не шла из соображений безопасности, конечно же, а в немногих остающихся еврейских учреждениях столицы, таких как больницы — жены интернированных, родственники и друзья собрались на тротуаре у здания на Розенштрассе 2—4, где ожидали решения их родные близкие, пытаясь передать еду. К 8 марта 1943 г. большинство интернированных получили назначения на новые места работы. Небольшая толпа рассеялась. Впоследствии этот малозначительный инцидент стал чуть ли не легендой, превратившись в акцию общественного протеста, который и способствовал освобождению интернированных; однако изначально в планы властей не входило посылать именно эту группу евреев на восток для истребления, и упомянутая толпа вовсе не протестовала[528]. К этому времени последние остатки еврейских организаций и сообществ в Германии были уже разогнаны; оставались лишь те евреи, кто был в привилегированном положении (главным образом, вследствие брака с неевреями), либо те, кто предпочел перейти на нелегальное положение.

Для некоторых единственным достойным выходом представлялось самоубийство. Один писатель и автор дневника Йохен Клеппер, истово верующий протестант, жена которого и падчерицы были еврейками, как и многие другие, отверг идею сопротивления из соображений патриотизма. «Мы не имеем права желать Германии поражения из-за неприятия Третьего рейха», — записал он в своем дневнике в день начала войны[529]. В разгар травли, развязанной в общегосударственном масштабе и, конечно же, не миновавшей и его семью. Клепперу удалось раздобыть разрешение на выезд для одной из своих приемных дочерей, но другая дочь, Рената, должна была остаться в рейхе. В 1937 г. он выслал имперскому министру внутренних дел Вильгельму Фрику экземпляр своего пользовавшегося успехом исторического романа «Отец: роман короля-солдата» и в октябре 1941 г. воспользовался положительной оценкой его работы Фриком для получения официального письма, удостоверявшего, что Рената будет освобождена от высылки. 5 декабря 1942 г. Рената получила разрешение на иммиграцию из шведского посольства в Берлине, но когда Клеппер встретился с Фриком, чтобы попытаться выхлопотать разрешение и для своей жены, чтобы та смогла уехать вместе с дочерью, министр внутренних дел сказал ему следующее: «Я не могу защищать вашу жену. Я не могу защищать евреев. Такое неизбежно станет достоянием гласности. Об этом узнает фюрер, и это будет стоить им обеим жизни». Тогда, скорее всего, их просто депортируют на восток. «Бог тому свидетель, — писал Клеппер в отчаянии, — если Ханни с девочкой на самом деле вышлют, этого мне уже не перенести». Оставалась единственная возможность. Поскольку Фрик уже действительно лишился полномочий предоставить разрешение на эмиграцию, Клеппер нажал на все рычаги и все же добился аудиенции у Адольфа Эйхмана, и тот пообещал ему, что если падчерицу вероятнее всего выпустят, то жену ни в коем случае. Но ни Клеппер, ни его жена, ни его дочь ни за что не хотели расставаться. «Мы теперь все умрем — на то Божья воля, — записал Клеппер 10 декабря. — Мы сегодня вечером вместе уйдем из жизни. И да пребудет с нами в эти минуты светлый образ Всевышнего и отмстит за нас»[530]. Несколько часов спустя они покончили жизнь самоубийством.

Многие евреи предпочитали самоубийство депортации; другие шли на этот шаг скорее от отчаяния, будучи не в силах переносить муки вечного страха и ожидания худшего. К таким принадлежал Йоахим Готтшальк, известный киноактер, которому по распоряжению Геббельса запретили сниматься — Готтшальк отказался развестись с женой-еврейкой. 6 ноября 1941 г., когда жене и дочери пришли повестки на депортацию, они всей семьей покончили жизнь самоубийством. Вдова живописца Макса Либермана решила добровольно свести счеты с жизнью в 1943 г., получив повестку на депортацию. Ее похоронили на еврейском кладбище в Вейсензее, где за предыдущий год похоронили 811 человек, покончивших жизнь самоубийством; для сравнения — в 1941 г. таких было всего 254. До 4000 немецких евреев ушли из жизни по собственной воле в 1941 — 1943 гг. К тому времени самоубийства евреев составляли почти половину всех самоубийств, произошедших в Берлине. Большинство из них были преклонного возраста, они принимали яд, предпочитая наложить на себя руки, но не позволить нацистам погубить себя. Некоторые из мужчин-евреев, перед тем как совершить этот акт отчаяния, надевали боевые награды времен Первой мировой войны. И так продолжалось почти до конца войны. 30 октября 1944 г., например, одна еврейская женщина в Берлине, муж которой был немец и погиб на Восточном фронте, отказалась явиться в гестапо, куда ее вызвали для вручения обязательной для ношения «звезды Давида», и предпочла покончить с собой[531].

Задолго до этого программа истребления была распространена и на другие части Европы. Депортации начались 25 марта 1942 г. В течение последующих недель около 90 000 евреев, сначала молодых трудоспособных людей, а затем пожилых мужчин, женщин и детей выслали из марионеточного государства Словакии в гетто под Люблином и в лагеря на востоке. Во время поездки в столицу Словакии Братиславу 10 апреля 1942 г. Гейдрих объяснил премьер-министру страны Туке, что это, мол, лишь «часть программы» высылки полумиллиона евреев из европейских стран, включая Голландию, Бельгию и Францию. 27 марта 1942 г. 1112 евреев были высланы на восток из Парижа. Ранее их держали в качестве заложников — средство устрашения для участников французского Сопротивления (с которым почти никто и связан не был). Еще пять составов, которых так добивался Гейдрих весной, последовали в июне и июле 1942 г. В июле было принято решение обратиться с просьбой к правительству Хорватии предоставить всех евреев в распоряжение Германии для последующего их уничтожения; 5000 человек уже в следующем месяце отправились на восток. Рейх оказывал давление и на других союзников Германии, включая Венгрию и Финляндию, с целью добиться от них аналогичных шагов. «Окончательное решение еврейского вопроса в Европе» осуществлялось полным ходом.

IV

Несколькими месяцами ранее, к концу сентября 1941 г., Гитлер освободил от должности имперского протектора Богемии и Моравии, человека старой закалки, убежденного консерватора и бывшего имперского министра иностранных дел барона Константина фон Нейрата якобы «по состоянию здоровья». Вслед за немецким вторжением в Советский Союз немецкие оккупанты все чаще и чаще сталкивались с актами неповиновения чехов, участились и случаи саботажа и другие виды подрывной деятельности заметно активизировавшихся коммунистов. Ситуация, как считал Гитлер, требовала более решительного подхода к решению проблем, чем был в состоянии обеспечить Нейрат. Новым имперским протектором был назначен Рейнгард Гейдрих, причем он совмещал управление Богемией и Моравией со своими прежними обязанностями. Гейдрих с места в карьер поделил всех чехов на три основные категории. И всех тех, кто в расовом или идеологическом отношении внушал сомнения, ждала высылка на восток. Оцененные в расовом отношении неудовлетворительно, но в идеологическом аспекте сомнений не вызывавшие должны были быть подвергнуты принудительной стерилизации. В расовом отношении безупречных, но идеологически сомнительных чехов предстояло онемечить. В случае отказа — расстрел. Однако прежде чем запустить эту варварскую во всех отношениях программу, Гейдриху предстояло разобраться с усиливавшимся Сопротивлением. Начались аресты чехов, подозревавшихся в связях с подпольными организациями. Только за первые два месяца пребывания Гейдриха в должности было арестовано 404 человека, а еще 1300 брошены в концентрационные лагеря в рейхе, откуда большинство их уже не вернулось. В октябре 1941 г. он организовал показательный суд над номинальным главой Чехии премьер-министром Алоисом Элиашем, который был приговорен к смертной казни за его якобы имевшие место контакты с чешским правительством в изгнании и в назидание участникам подполья. Элиаш был казнен в июне 1942 г. Эти меры в сильной степени подорвали чешское движение Сопротивления, а Гейдрих удостоился прозвища «пражского мясника». Размахивая кнутом, Гейдрих не забывал и о прянике — занимался поднятием производительности труда чешских рабочих и фермеров в интересах поставок в Германию сельскохозяйственной и промышленной продукции, существенно увеличил отпускаемые по карточкам нормы продуктов питания более чем 2 миллионов служащих и обеспечил рабочих оборонных отраслей обувью — они смогли приобрести ни много ни мало 200 000 весьма необходимых пар ботинок. Гейдрих реорганизовал и усовершенствовал систему социального обеспечения протектората и вообще не скупился на широкие жесты: посылал рабочих на отдых в роскошные отели чешских курортов и так далее. Все это Гейдрих рассматривал в качестве контрмер возможному возрождению любого мало-мальски серьезного движения Сопротивления.

Весьма встревоженное очевидным успехом политики Гейдриха чешское правительство в изгнании в Лондоне поставило вопрос о физическом устранении имперского протектора. Такой дерзкий акт неизбежно вызвал бы репрессивные меры со стороны Германии, а это, в свою очередь, подхлестнуло бы движение Сопротивления. Без организации активного движения Сопротивления в протекторате чешское правительство в изгнании неизбежно оказалось бы после войны и победы в положении просителя. Британское правительство не возражало против этого плана. В декабре 1941 г. для проведения операции были отобраны два чешских беженца Йозеф Габчик и Ян Кубиш. Оба прошли соответствующее обучение в британских лагерях, после чего их выбросили с парашютом над территорией Чехии неподалеку от Праги. Утром 27 мая 1942 г. Гейдрих выехал из занимаемого им особняка, расположенного в нескольких километрах от Праги, направляясь в управление, разместившееся в Градча-нах в центре города. Будучи начальником Главного управления имперской безопасности, Гейдрих, однако, не предпринимал ничего ради усиления мер личной безопасности. Ездил он без эскорта охраны, только с личным водителем. А в этот погожий весенний день Гейдрих распорядился ехать в открытом автомобиле. Убийцы установили, что Гейдрих всегда ездил одним и тем же маршрутом и в одно и то же время. Но в то роковое для него утро 27 мая он следовал чуть позже обычного. Несмотря на это, покушавшиеся уже поджидали его в условленном месте в пригороде чешской столицы у крутого поворота, где шофер обычно снижал скорость до минимума. Когда Габчик попытался открыть огонь из автомата, оружие заклинило, и пока тот попытался перезарядить его, Кубиш метнул в заднюю часть автомобиля гранату и вывел машину из строя. Гейдрих, не растерявшись, выскочил из автомобиля, выхватив револьвер, открыл огонь по Ку-бишу, который какое-то время бежал вслед за проходившим трамваем, но не попал, и Кубиш успел вскочить на велосипед и скрыться с места происшествия. Но Гейдрих тут же переключил внимание на Габчика, который тут же открыл ответный огонь, но в имперского протектора не попал, а ранил в обе ноги шофера. После этого Гейдрих, прижав руку к бедру, поковылял к остановке. Габчик также предпочел скрыться, вскочив в переполненный трамвай. Ну, а тот агент, в чьи обязанности входило солнечным зайчиком предупредить покушавшихся о приближении автомобиля Гейдриха, совершенно спокойно ушел с места покушения.

Гейдрих получил тяжелое ранение. Взрывом гранаты осколки, а также вырванные клочья кожи и конского волоса из набивки сиденья попали ему в область живота. Несмотря на то что в ходе срочно сделанной Гейдриху операции инородные тела были удалены, начался воспалительный процесс, быстро перешедший в перитонит, от которого имперский протектор скончался 4 июня 1942 г.[532]. В помещенном в эсэсовском печатном органе «Дас шварце кор» некрологе Гейдриха объявили «человеком без недостатков». Гитлер назвал его «добросовестным». Разумеется, очень многим Гейдрих грезился эдаким живым воплощением всех эсэсовских достоинств. Даже его подчиненные, и те, не без иронии, называли его «белокурой бестией». Несмотря ни на что, было чрезвычайно трудно дать Рейнгарду Гейдриху однозначную характеристику. Большинство историков считало его «специалистом полномочий», «мастером прагматизма» или «воплощением технологии управления с помощью грубой силы». Никто не стал бы подвергать сомнению его карьеристские амбиции. Его интеллект не позволял идеологии одержать над ним верх. И все же стоит прочесть его памятные записки, как сразу же становится ясным бездумное стремление их автора приспособиться к нацистской идеологии, их насыщенность нацистскими пропагандистскими штампами, явным нежеланием или неумением противопоставить хоть что-то нацистскому мировоззрению. И яркий пример тому — его пресловутая «классификация» чешского населения.

В риторике Гейдриха напрочь отсутствовала грубость и неотесанность, столь характерная для языка «старых бойцов», таких как Ганс Франк, Герман Геринг или Генрих Гиммлер. Нацистская идеология, казалось, была для Гейдриха чем-то совершенно обезличенным, неким набором не подвергавшихся сомнению идей и точек зрения, которые он стремился без каких-либо эмоций претворить в жизнь. Большинство подчиненных и коллег трепетали перед ним, даже Гиммлер, который ясно сознавал интеллектуальное превосходство Гейдриха. «Вечно вы со своей логикой, — не вытерпел однажды Гиммлер, — мы только и слышим о вашей логике. Что бы я ни предложил, вы изничтожаете своей логикой. Я сыт по горло вами и вашей холодной, рациональной критикой»[533]. И все же, с другой стороны, Гейдрих был, по свидетельству многих, человеком страсти, обожал спортивные состязания, человеком музыки, способным с головой уйти в нее, играя на скрипке. Такая расщепленность личности не могла не привлечь внимания его окружения, которое большей частью было склонно видеть причины этого в его частично еврейской родословной — «несчастный человек, никакой цельности, такое нередко происходит с представителями смешанной расы», как заметил как-то Гиммлер[534]. Карл Буркхард, специальный уполномоченный Лиги Наций в Данциге, в 30-е гг. после встречи с Гейдрихом заметил: «Я будто одновременно общаюсь с двумя разными людьми»[535]. Один из коллег Гейдриха рассказывал Буркхарду историю о том, как тот, однажды явившись домой в подпитии, через распахнутую дверь в ванную комнату увидел в зеркале собственное отражение во весь рост. Тут же выхватив пистолет, он два раза выстрелил в свое отражение, крича: «Наконец-то я тебя сцапал, тварь несчастная!»[536]

Гитлер позаботился о невероятно торжественных и пышных похоронах имперского протектора Богемии и Моравии. Естественно, устроил страшный разнос по поводу несоблюдения мер безопасности, сыгравших на руку покушавшимся. Стремление Гейдриха прослыть бесстрашным, «эдаким героем-рыцарем, разъезжая в открытом автомобиле» — просто «глупость и идиотизм»[537], распинался фюрер. Гейдриха в должности имперского протектора сменил Карл Герман Франк. Этот ни интеллектом, ни утонченностью не отличался. В августе 1943 г. Франка назначили государственным министром по делам Богемии и Моравии. Именно Франк осуществлял контроль над проведением акции возмездия, которую Гитлер обрушил на головы чехов. Самих покушавшихся, которые скрывались в соборе Святых Кирилла и Мефодия в Праге, выдал гестаповцам за солидное вознаграждение местный агент британской спецслужбы. Вместе с пятью другими агентами, которые были также сброшены с парашютом в протекторат британцами, они в течение нескольких часов отстреливались от окруживших здание собора эсэсовцев. В конечном счете, поняв обреченность своего положения, они покончили собой. Гитлер первоначально намеревался расстрелять 10 000 чехов в отместку за убийство Гейдриха и физически уничтожить всех представителей чешской интеллигенции, как это было в Польше. Он предупредил марионеточного президента Чехии Гаху о том, что, если впредь подобный инцидент повторится, «мы будем вынуждены депортировать всех до единого чехов»[538]. Герман Франк, прознав об этом, тут же бросился в Берлин. Ему удалось убедить фюрера, что такие меры нанесут невосполнимый урон военному производству. Среди бумаг, обнаруженных на теле одного из погибших чехов — агента британской спецслужбы, был документ, в котором упоминалась деревня Лидице. Франк предложил примерно наказать жителей этой деревни, на что Гитлер охотно согласился. 10 июня 1942 г. все население Лидице обвинили в оказании содействия убийцам, деревня была окружена, все мужчины расстреляны, а женщины отправлены в концентрационный лагерь Равенсбрюк. Детей забрали и подвергли расовой каталогизации. 81 ребенок был объявлен расово неполноценным, и эта группа была уничтожена; другим 17 выдали новые свидетельства о рождении и распределили по немецким семьям. Деревня Лидице была сожжена дотла. Еще 24 человека — мужчин и женщин — были расстреляны в деревне Лежацки, а детей их также отправили в Равенсбрюк. Позже было отдано под суд и казнено еще 1357 человек по обвинению якобы в причастности к движению Сопротивления. 250 чехов, иногда целыми семьями, были убиты в концентрационном лагере Маутхаузен. А в Праге было схвачено 1000 евреев, которых вывезли за город и расстреляли. В целом около 5000 чехов погибли в этой оргии возмездия. Лишь отчаянная потребность нацистского режима в изделиях развитой в технологическом отношении военной промышленности Богемии сумела остановить террор[539].

Убийство Гейдриха усилило страх нацистского руководства в том, что евреи (которые фактически не имели касания к покушению) представляют собой растущую угрозу безопасности тыла. Некоторые историки также утверждали, что усилившийся дефицит продуктов питания в рейхе и ускорил выполнение программы геноцида. В апреле 1942 г. ежедневные нормы отпуска продуктов по карточкам немецкому населению рейха были урезаны. Урезание норм, кроме того, что было крайне непопулярной мерой в народе, автоматически вело к сокращению выдачи продуктов и иностранным рабочим, которые ничего, кроме раздражения, у немцев не вызывали. Производительность труда падала. Последствия от урезания норм отпуска продовольствия по карточкам настолько серьезно отразились на состоянии германской экономики, что Гитлер решился на нетипичный для него шаг: снял с должности имперского министра продовольствия и сельского хозяйства Рихарда Вальтера Дарре, проявившего себя больше идеологом, чем руководителем. Новым министром стал Герберт Бакке. После встречи с Гитлером и Гиммлером в мае 1942 г. Бакке заручился их согласием на прекращение обеспечения продовольствием из Германии действующей армии. Впредь они должны были обеспечивать себя за счет оккупированных территорий. Ha востоке, где была дислоцирована их большая часть, это означало сокращение до минимума отпуска продовольствия местному населению. 23 июня 1942 г. Бакке издал соответствующее распоряжение. Что же касалось остававшихся на востоке евреев, нормы отпуска продовольствия для которых и так перешагнули допустимую нижнюю границу, он упразднялся вообще. Генерал-губернаторство, как заверил Бакке, будет полностью «санировано от евреев в пределах наступающего года»[540]. Разумеется, это не было заверением в привычном смысле слова, скорее констатацией того, что в любом случае должно было произойти, ибо программа геноцида с каждым днем набирала обороты.

19 июля 1942 г. Гиммлер приказал Фридриху Вильгельму Крюгеру, высшему руководителю СС и полиции в генерал-губернаторстве, представить гарантии того, «что переселение всего еврейского населения генерал-губернаторства выполняется и будет завершено к 31 декабря 1942 г.». Этническая перекройка Европы требовала «тотальной очистки». Гитлер также был полон решимости, что он и подтвердил в сентябре 1942 г., в максимально возможной степени освободить предприятия рейха по выпуску боеприпасов от рабочих-евреев; а все еще остававшиеся в Берлине евреи должны быть высланы. Он вернулся к своему «пророчеству» от 30 января 1939 г. в очередной речи в берлинском «Шпортпаласте» 30 сентября 1942 г. Он, мол, предвидел, как заявил аудитории, что «если евреи развяжут мировую войну с целью истребления арийских народов, то в результате будут уничтожены не арийские народы, а евреи». Но теперь, продолжал он, «Европу охватила «волна антисемитизма», и каждое государство, вступающее в войну, становится антисемитским государством». В частной беседе с Борманом 10 октября 1942 г. Геринг, как говорили, «считал предпринятые рейхсфюрером СС Гиммлером шаги абсолютно правильными», невзирая на некоторые огрехи, которые были допущены, вероятно, по экономическим причинам. Несколькими днями ранее в речи в берлинском «Шпортпаласте» Геринг назвал Черчилля и Рузвельта «пьянчугами и психически больными людьми, марионетками, управляемыми евреями». А война, по мнению рейхсмаршала, была «великой войной, гонкой на выживание... между немцами и арийцами и евреями». То есть и рейхсмаршал Геринг считал истребление евреев необходимым актом самозащиты немцев. Ежегодная речь Гитлера перед «старыми бойцами» в Мюнхене 8 ноября 1942 г., транслировавшаяся по германскому радио, содержала пресловутое «пророчество» 1939 г., но на сей раз фюрер без обиняков заявил, что, дескать, война завершится полным их «истреблением».

Сразу же после этой речи руководитель прессы Гитлера Дитрих вновь усилил антисемитскую пропаганду. В течение последующих нескольких месяцев к этой теме также неоднократно возвращался и Геббельс. Большую часть своей речи в берлинском «Шпортпаласте» 18 февраля 1943 г., передаваемой всеми германскими радиостанциями, он посвятил этому:

Позади приближающихся советских дивизий мы видим еврейские отряды по уничтожению, а позади них — террор, призрак массового голода и полную анархию. Международное еврейство — это дьявольская разлагающая закваска, которая получает циничное удовлетворение от того, что она ввергает мир в глубочайший хаос и разрушает древние культуры, в создании которых она не принимала никакого участия... Цель большевизма — всемирная еврейская революция... Это, кстати, объясняет нашу последовательную политику в отношении евреев. В еврействе мы видим прямую угрозу всем государствам. Нам все равно, что делают другие народы в отношении этой опасности. Однако то, что мы делаем для нашей собственной защиты, — это наше личное дело, и мы не потерпим возражений со стороны. Еврейство — это заразная инфекция. И пускай вражеские государства лицемерно протестуют против наших антиеврейских мер и льют по этому поводу крокодиловы слезы — мы не перестанем делать то, что считаем необходимым. В любом случае, Германия не собирается вставать на колени перед этой опасностью; напротив, она готова пойти на самые радикальные меры, если в этом возникнет необходимость. (После этой фразы министр несколько минут не может продолжать из-за пения зрителей.)[541]

Упоминание о «самых радикальных мерах» позволило Геббельсу заручиться соучастием своей аудитории, а через нее и всей нации, не только в геноциде евреев, но в понимании того, что для обозначения творимых зверств куда уместнее эзопов язык. Гитлер говорил о том же, хоть и двусмысленно, но все о том же — и 24 февраля, и 21 марта 1943 г. Он проинструктировал Геббельса усилить антисемитскую пропаганду и в передачах германского радиовещания за границу, особенно на Англию. В пространном монологе, адресованном министру пропаганды 12 мая 1943 г., Геббельс обратил внимание фюрера на состряпанную еще в царской России фальсификацию под названием «Протоколы сионских мудрецов», в подлинность которой Гитлер безоговорочно поверил, поскольку неустанно повторял, что, дескать, что бы ни делали евреи, они всегда действовали и действуют, исключительно руководствуясь своим расовым инстинктом разрушения цивилизации. «Современные народы просто вынуждены устранить еврейство. И победа возможна только ценой одоления еврейской чумы». Налицо апокалиптический подтекст этих высказываний Гитлера — истребление евреев как необходимое условие мирового господства немцев.

3 мая 1943 г. Геббельс направил секретный циркуляр германской прессе, требуя больше внимания уделять атакам еврейства. «Возможности для выявления истинного характера евреев безграничны, — настаивал он. — Евреи должны фигурировать в немецкой прессе как политическая мишень»: евреи виноваты во всем; евреи стремились к войне; евреи усугубляют войну; и так постоянно — виноваты евреи. И всего лишь после четырех размещенных на первой полосе «Фёлькишер беобахтер» заголовков антисемитского характера за весь 1942 г., за первые 5 месяцев одного только 1943 г. их стало семнадцать. Всего же за 1943 г. «Фёлькишер беобахтер» поместила 34 антиеврейских заголовка на первой полосе. Пропаганда повторила набившие оскомину резкие выпады против Черчилля, Рузвельта и Сталина, выставляя их марионетками еврейского мирового заговора, нацеленного на уничтожение германской расы — своего рода проецирование стремления нацистов уничтожить евреев. С ухудшением положения на фронте и с усилением интенсивности воздушной войны союзников становившиеся все громче пропагандистские выкрики убеждали немцев в том, что победа союзников будет означать геноцид немецкого народа. Большие ставки делались на факт обнаружения захоронений польских офицеров, уничтоженных НКВД в Катынском лесу под Смоленском — и эту резню приписали даже не русским, а евреям! Антисемитская пропаганда, на первом этапе (вторая половина 1941 г.) сосредоточившая внимание на том, как изыскать способы начать то, что нацисты именовали «окончательным решением еврейского вопроса в Европе», теперь служила средством сплочения немцев для дальнейшей борьбы[542].

Таким образом, темпы, оправдание и способ проведения в жизнь геноцида претерпевали определенные изменения начиная с лета 1941 г. Исследование истоков «окончательного решения» как цепочки принятых решений, но не как единственного решения свидетельствует о множестве попыток нацистского режима вообще и Гитлера и Гиммлера в частности натравить немцев на борьбу с мнимым глобальным врагом. И нацисты всех уровней иерархии, руководствовались не отвращением или презрением к евреям, как, например, к миллионам недочеловеков-славян, а возведенным в ранг идеологии неким симбиозом страха и ненависти, обвинявшим евреев во всех бедах Германии и искренним стремлением избавиться от них ради выживания Германии.

«Как овцы на заклание»

I

Еще до конференции в Ванзее Гиммлер назначил Одило Гло-бочника, руководителя СС и полиции дистрикта Люблина, организовывать систематическое умерщвление находившихся на территории генерал-губернаторства евреев. Необходимо было освободить гетто для депортированных с запада евреев. Эта акция получила название «операция «Рейнгардт»[543]. Глобочнику для ее осуществления предстояло оборудовать несколько лагерей. Гло-бочник был австрийским нацистом. Его ярый антисемитизм привел его однажды за решетку — в 1933 г. он был осужден за убийство еврея. После аншлюса Австрии его назначили гаулейтером Вены, но уже 30 января 1939 г. он был обвинен в валютных махинациях, снят с поста гаулейтера и переведен в войска СС. Гиммлер, однако, не терял его из виду и в ноябре 1940 г. назначил Глобочника на пост шефа полиции в Люблине. В 1940 г. Глобочник создавал компактную латифундию рабского труда еврейских чернорабочих, и в июле 1941 г. был возведен огромный концлагерь в Майданеке вблизи Люблина. Для проведения «операции «Рейнгардт» Глобочник привлек к работе многих бывших сотрудников печально известного «Т-4», включая Кристиана Вирта. И хотя эти люди получали жалованье в рамках осуществления программы, руководимой имперской канцелярией в Берлине, все распоряжения они получали от Глобочника. Почти все 20—30 эсэсовцев, поставленных на должности в нескольких спешно организуемых Глобочником лагерях, попали в эту категорию. Дело в том, что лагеря, за которые отвечал Глобочник, стояли в СС особняком. Все привлеченные им сотрудники были либо офицерами, либо младшими командирами СС. Основной штат охранников составляли сотрудники украинской вспомогательной полиции, многих из которых рекрутировали в лагерях военнопленных, после чего они прошли краткосрочные курсы, а уже потом поступили под начало Глобочника[544].

Для проведения «операции «Рейнгардт» было выделено три лагеря, в которых намечалось осуществление уничтожения евреев. Все упомянутые лагеря находились в отдаленных районах генерал-губернаторства западнее Буга, но были связаны железнодорожными линиями с другими частями Польши и в пределах относительно легкой досягаемости от главного гетто. Строительство первого из этих концлагерей, в Белжеце, было начато 1 ноября 1941 г. на участке уже существовавшего трудового лагеря. Работы проводились под надзором бывшего сотрудника «Т-4», который позже занял должность заместителя Кристиана Вирта, когда последнего в декабре 1941 г. назначили комендантом лагеря. Была сооружена и специальная железнодорожная ветка, которая вела от ближайшей железнодорожной станции непосредственно к лагерю. Выстроили здания для СС, бараки для небольшого числа долгосрочных заключенных, таких как сапожники, портные или плотники, обслуживавших эсэсовцев, а также казармы для украинской вспомогательной полиции. Газовые камеры представляли собой герметические деревянные постройки, снабженные трубами, через которые намечалось подавать выхлопные газы от автомобилей. Вирт избрал эту технологию, поскольку баллоны с чистой окисью углерода, широко применявшиеся в ходе осуществления программы эвтаназии, кроме того, что были в большом дефиците, могли вызвать подозрение у жертв, в случае, если бы те их заметили. К февралю 1942 г. все было готово для предстоящего умерщвления. Установки были опробованы на небольших группах евреев; первую партию составили как раз те рабочие-евреи, которые и сооружали газовые камеры. 17 марта 1942 г. в лагерь завезли первых депортированных, которые незамедлительно были отравлены. В течение последующего месяца были умерщвлены 75 000 евреев, включая 30 из 37 тысяч обитателей люблинского гетто, а остальные были доставлены из других областей генерал-губернаторства, включая Замостье и Пяски[545].

Ход транспортировки в Белжец не прошел мимо внимания доктора Зыгмунта Клюковского, дневник которого представляет собой хоть и не досконально точный, зато весьма выразительный отчет об обращении с еврейским населением Польши. 8 апреля 1942 г. он установил, что:

Ежедневно в Белжец прибывало по два состава в 20 вагонов каждый, один из Люблина, другой из Львова. После погрузки на разные грузовики всех евреев завозили на участок территории, огороженный колючей проволокой. Часть из них убивали током, часть отравляли газами, а потом тела сжигали. На пути в Белжец евреи терпят неописуемые муки. Они понимают, что их ждет. Кое-кто предпринимает попытки сопротивления. На железнодорожной станции в Щебжешине молодая женщина отдала золотое кольцо в обмен на стакан воды для ее умиравшего ребенка. В Люблине люди рассказывали, что своими глазами видели, как маленьких детей выбрасывали на ходу из окон вагонов. Многих застрелили еще до прибытия в Белжец[546].

Вскоре после этого 2500 евреев были доставлены из Замостья; несколько сотен их застрелили прямо на улицах. Еврейские жители Щебжешина были в состоянии полной паники, они пытались отправить своих детей к полякам в Варшаву, подкупали поляков, чтобы те укрыли их. Перед отправкой депортируемых у их домов собирались толпы, жаждущие поживиться остававшимся имуществом. 8 мая 1942 г., пишет Клюковский, прибывшее в Щебжешин подразделение немецкой полиции открыло стрельбу по евреям, словно по дичи на охоте; они не щадили никого, ни женщин, ни детей. Клюковский пытался оказать раненым помощь, но ему объяснили: евреям всякую помощь оказывать запрещается, и его даже вынудили выставить вокруг больницы кордон, чтобы не допускать раненых евреев. «Как выяснилось, я поступил правильно», — отметил позже Клюковский: вскоре прибыла вооруженная автоматами полиция и обошла все здание в поисках евреев. И, судя по всему, если бы они хоть одного обнаружили, то Клюковского, да, вероятно, и кое-кого из персонала больницы, наверняка поставили бы к стенке. Картина зверской расправы глубоко запечатлелась в памяти врача, о чем свидетельствует его дневниковая запись:

Я прийти в себя не могу оттого, что ничем не смог помочь этим несчастным. И все из-за строжайшего приказа немцев. Я поступил вопреки совести и долгу врача. У меня перед глазами до сих пор стоят эти кузова с трупами, снова и снова я вижу еврейскую женщину, бредущую с мертвым ребенком на руках, слышу мольбы раненых, лежащих на тротуаре напротив моей больницы, где мне воспретили оказать им всякую помощь[547].

Клюковский был потрясен поведением некоторых поляков, грабивших дома жертв, и даже хохотавших, видя, как расстреливают евреев. А потом немецкая полиция распорядилась, чтобы местный юденрат заплатил за боеприпасы, израсходованные в ходе расправы.

Вирт попытался спроектировать лагерь в Белжеце таким способом, чтобы ни у кого из прибывавших туда евреев не возникло и тени подозрения. Им объясняли, что этот лагерь — пересыльный и что им предстоит сначала пройти дезинфекционные камеры, а потом получить чистую одежду, их также заверяли, что все сданные на время дезинфекции ценности будут возвращены им. И сами газовые камеры выглядели как обычные душевые. Все эти идеи были заимствованы из деятельности «Т-4» в ходе осуществления программы эвтаназии, только в куда больших масштабах. Но отнюдь не все приговоренные к смерти поддавались на эти уловки. Жестокость, проявляемая к ним на каждом шагу, лишила многих евреев всяких иллюзий относительно своей участи. Еще один офицер СС, австриец по происхождению, Франц Штангль описал виденное им в Белжеце весной 1942 г.:

Я поехал туда на машине. Когда прибываешь туда, первое, что видишь, — железнодорожная станция Белжец слева от дороги. Лагерь находился на той же самой стороне, но выше, на холме. Здание коменданта располагалось в 200 метрах с другой стороны дороги. Это было одноэтажное здание. А запах... О, Боже, этот запах. От него никуда нельзя было деться, он был повсюду. Вирта в его кабинете не оказалось. Помню, что меня к нему проводили... Он стоял на возвышении, рядом с ямами... ямами... заполненными... Да, да... они были заполнены трупами. Я не могу Вам этого описать — это были не сотни, а тысячи, тысячи трупов... Одна из ям была переполнена ими. Туда навалили столько трупов, что гниение пошло сразу же, находившиеся внизу трупы разбухали, груда лежащих поверх вспучивалась, и они скатывались с возвышения. Я видел несколько таких трупов... о, Боже, какой это был ужас![548]

Сам Штангль впоследствии сыграл явно не последнюю роль в проведении «операции «Рейнгардт». Штангль, 1908 г. рождения, сын бывшего солдата, человека, тяжелого на руку, он вырос в провинциальной бедности и обучался специальности ткача. В 1931 г., пройдя подготовку, вступил в ряды полиции, участвовал в арестах членов нелегальной социалистической оппозиции в период диктатуры Шушнигга. Потом вступил в нацистскую партию и стал ее активным членом. После аншлюса Австрии к рейху в 1938 г. карьера его пошла вверх. Какое-то время спустя Штангля включили в состав руководства программой эвтаназии. Так он в 1940 г. оказался в Берлине. Здесь он познакомился с Кристианом Виртом, который и оформил его вызов в Белжец для участия в «операции «Рейнгард». По мнению Штангля, процесс уничтожения отличался явно недостаточной эффективностью. Газовые камеры в Белжеце были явно конструктивно недоработаны. Они постоянно выходили из строя, в результате обреченным на гибель приходилось мучиться без пищи и воды в течение многих дней, многие не выдерживали и умирали. В конце концов, даже у видавшего виды Вирта сдали нервы. В июне 1942 г. он приостановил доставку евреев, демонтировал деревянные постройки, а вместо них соорудил бетонные постройки с шестью газовыми камерами с суммарной пропускной способностью до 2000 человек. В середине июля они уже эксплуатировались; до середины декабря в лагерь регулярно прибывали составы с обреченными. К концу 1942 г. в лагере Белжец было зверски умерщвлено около 414 000 евреев из оккупированной Польши, но главным образом это были евреи из других частей Центральной Европы, доставленные в гетто в районе Люблина; по имеющимся данным, число убитых было значительно выше — до 600 000 человек[549].

Второй лагерный комплекс для проведения «операции «Рейнгард» был сооружен у деревни Собибор, где до этого времени располагался небольшой трудовой лагерь, в котором содержались женщины-еврейки. Строительство началось в марте 1942 г., но выбилось из графика, и Вирт назначил Франца Штангля комендантом строившегося лагеря с условием, что все работы будут завершены в запланированные сроки. К середине мая 1942 г. газовые камеры были готовы. Размещались они в кирпичном здании и были рассчитаны на 100 человек. Людей умерщвляли выхлопными газами автомобилей, нагнетавшимися снаружи через трубопровод. Лагерь Собибор во многом повторял лагерь в Белжеце: административные корпуса и пункт приема — непосредственно у железнодорожной ветки, а участок ликвидации в некотором отдалении, куда можно было попасть через узкий проход длиной 150 метров, прозванный «трубой». За зданием газовых камер находились ямы для трупов. От станции к яме была проложена узкоколейка, по которой на вагонетках доставлялись трупы тех, кто умер в дороге. Здесь был предусмотрен дежурный набор средств, целью которых было убедить доставленных в Собибор евреев в том, что они прибыли в обычный пересыльный лагерь. Но и здесь, как в Белжеце, это часто не срабатывало — эсэсовцы-охранники и в особенности охранники-украинцы оскорбляли и избивали жертв, заставляя их бегом миновать «трубу». Кое-кто из эсэсовцев натравливал на раздетых догола евреев собак. В целом, Штангль вполне справлялся с обязанностями коменданта лагеря, но, с другой стороны, ему было легче — в Собибор пригоняли для уничтожения куда меньше жертв, чем в Белжец. Тем не менее только за первые три месяца существования лагеря здесь истребили около 100 000 евреев из Люблина, Австрии, протектората Богемии и Моравии и «старого рейха»[550].

Работы на главной железнодорожной линии приостановили транспортировку летом 1942 г. От летнего зноя спресовавшиеся под собственным весом тела в ямах позади участка ликвидации стали раздуваться, как это произошло в Белжеце, вызывая ужасное зловоние и привлекая стада крыс и других любителей падали. Эсэсовцы заметили, что вкус питьевой воды также изменился. Проведенные анализы подтвердили наличие трупного яда в колодцах. По распоряжению администрации лагеря была вырыта большая яма, заполнена дровами и подожжена; тела для сожжения сталкивались в огонь бульдозером. Работы по кремации проводились специально отобранными заключенными-евреями, которых впоследствии также уничтожили. Осенью 1942 г. железнодорожные работы были завершены, и поступление жертв возобновилось в октябре и продолжалось до начала мая 1943 г. Однажды прибыл состав с пятью тысячами узников Майданека, одетых в полосатую форму, еле живых от голода и издевательств. Газовые камеры в тот день вышли из строя, и прибывших заключенных держали в течение ночи под открытым небом. 200 человек тогда умерли от истощения или переохлаждения. Оставшихся в живых согнали в газовые камеры на следующий день. Другой транспорт прибыл в июне 1943 г. Эсэсовцы еще во Львове перед отправкой заставили всех заключенных раздеться — так, считали они, будет труднее сбежать. Но переезд затянулся, и в 25 из 50 товарных вагонов находились только трупы. Люди погибли от голода и жажды, и согласно показаниям одного из свидетелей, некоторые умерли еще в самом начале продолжавшегося почти две недели переезда[551].

Евреи имели с собой личные вещи. Их, как и одежду, изымали. Ценности конфисковывались администрацией лагеря, но очень многое оседало в карманах эсэсовцев-охранников и их подручных. Драгоценности вместе с извлеченными золотыми коронками отправляли в Берлин, где золото сортировали, а затем переплавляли в слитки, после чего оно попадало в Рейхсбанк, куда стекались драгоценности и золото со всей оккупированной Европы. В нейтральных странах золото обменивали на промышленные алмазы, необходимые для военных заводов. Начиная с августа 1942 г. сбором и доставкой золота и драгоценных металлов занималось главное управление экономики, во главе которого стоял Поль. Конфискация мебели и другого имущества, оставленного евреями, включая одежду, посуду, ковры, была возложена на ведомство Розенберга. Конфискованные вещи, если они представляли ценность, продавались на аукционах Германии. Согласно отчету ведомства Поля общая стоимость еврейского имущества, конфискованного в ходе выполнения «операции «Рейнгард» до 15 декабря 1943 г., составила около 180 миллионов рейхсмарок[552].

К этому времени в Собиборе было истреблено почти 250 000 жертв. Когда Гиммлер посетил лагерь в начале 1943 г., операция уже завершалась. Хотя партии в лагерь смерти уже не прибывали, администрация лагеря организовала прибытие специального состава из расположенного неподалеку трудового лагеря, чтобы рейхсфюрер СС имел возможность лично убедиться, как функционирует смертельный конвейер. И Гиммлер остался доволен увиденным, 28 эсэсовцев, включая Вирта, Штангля и других старших офицеров, удостоились поощрений. Рейхсфюрер СС также распорядился о проведении соответствующих приготовлений к закрытию лагерей и уничтожении всех следов их деятельности, как только последние партии узников будут истреблены. Собибор намечалось преобразовать в хранилище боеприпасов, захваченных у Красной Армии. Также намечалось руками чернорабочих-евреев возвести новые постройки. Тем временем кремация трупов жертв продолжалась усиленными темпами. Евреи из группы строительных рабочих, многие из которых были из числа советских военнопленных, прибывших в лагерь 23 сентября 1943 г., сформировали сплоченную, дисциплинированную группу, поняли, что они обречены. И решили готовить массовый побег. 14 октября 1943 г. им удалось обмануть значительную часть персонала лагеря из числа эсэсовцев и их украинских прислужников, расправиться с ними при помощи ножей и топоров, не привлекая внимания охранников на сторожевых вышках. Восставшие заключенные перерезали телефонные провода и обесточили территорию. Но когда они попытались прорваться через главные ворота, украинские охранники открыли огонь из автоматов, убив многих из них; другим удалось бежать через обесточенное ограждение. Часть бежавших подорвались на минах за ограждением, но свыше 300 человек из в обшей сложности 600 узников сумели убежать (все те, кто не сумел, были расстреляны на следующий день). 100 беглецов были схвачены и убиты почти сразу же после побега — СС и полиция организовали операцию по поимке бежавших, была задействована даже авиация. Но остальные все же сумели скрыться и позже нашли способ вступить в партизанские отряды. Вскоре после этого прислали новую партию заключенных-евреев на проведение демонтажа лагеря. Прежние здания были снесены, посажены деревья, построена ферма. По завершении работ евреям было приказано лечь на решетки, унесшие жизни сотен тысяч их собратьев, и охранники методично расстреляли их одного за другим. После декабря 1943 г. в лагере никого не осталось, и все следы зверств исчезли[553].

II

Третий по счету из лагерей проведения «операции «Рейнгард» был расположен в Треблинке, к северо-востоку от Варшавы, в отдаленной лесистой местности в тупике однопутной железнодорожной ветки, ведущей в старый карьер от железнодорожной станции Малкиния на главной железнодорожной линии Варшава—Белосток. Весной 1941 г. немецкие оккупанты устроили около карьера трудовой лагерь. Заключенные занимались заготовкой песка, используемого при приготовлении бетона для укреплений на тогдашней советско-германской границе. Год спустя руководство СС выбрало этот участок для создания нового концлагеря. Строительство началось в начале июня 1942 г. За ходом строительных работ следил Рихард Томалла, офицер СС, строивший Собибор. К тому времени, когда было начато строительство в Треблинке, концлагеря в Белжеце и Собиборе уже вовсю действовали, и Томалла попытался обобщить уже накопленный опыт. На строительные работы были брошены рабочие-евреи; многие из них были застрелены эсэсовцами за провинности, допущенные в ходе работ. Они соорудили железнодорожную ветку и станцию, откуда прибывавших евреев направляли в помещение, где они должны были раздеться, находившееся рядом с гетто, где проживали долгосрочные заключенные. Уже раздетых заключенных гнали по огражденной и узкой дорожке (прозванной эсэсовцами «дорогой на Небеса») к большому, тщательно замаскированному кирпичному зданию. Здание включало три газовые камеры, в которые жертв гнали с криками и проклятиями. Жертв умерщвляли при помощи выхлопных газов от дизельных двигателей, подаваемых по трубопроводу. Позади здания располагались ряды канав, 50 метров длиной, 25 метров шириной и 10 метров глубиной, вырытых экскаватором. Специальные группы заключенных вывозили на вагонетках тела и сваливали их в канавы. Когда канавы наполнялись трупами, их сверху забрасывали землей[554].

Как и в Собиборе, прибывавшим в Треблинку евреям говорили, что они якобы прибыли в пересыльный лагерь и что после дезинфекции и помывки в душе получат чистую одежду и личные вещи, включая ценности. Первоначально сюда прибывало ежедневно около 5000 евреев, но в середине августа 1942 г. темпы истребления увеличились, а к концу августа 1942 г. Треблинка поглотила 312 000 евреев, не только из Варшавы, но также из Радома и Люблина. И это менее чем 2 месяца спустя после отравления первой партии в лагерь 23 июля 1942 г.! Первый комендант лагеря, Ирмфрид Эберль, австриец по происхождению, врач по специальности, участвовавший в проведении программы эвтаназии, изъявил желание увеличить число умерщвленных в любом лагере. В пути следования, в особенности в жару, многие из евреев умирали из-за духоты в плохо проветриваемых вагонах, от жажды и антисанитарии. Число погибших в пути превышало все мыслимые пределы. Оскар Бергер, прибыв составом 22 августа 1942 г., упоминает о «сотнях тел, лежащих вокруг» на платформе, «груды узлов, предметов одежды, чемоданов, все вперемешку. Солдаты СС, немцы и украинцы, стоя на крышах бараков, без разбора палят в толпу. Мужчины, женщины и дети падают, обливаясь кровью. Стенания и вопли, хоть уши затыкай». Оставшихся в живых чуть не бегом гнали до газовых камер охранники СС, поторапливавшие их плетками и железными прутьями. Чтобы заглушить крики, эсэсовцы организовали оркестр, исполнявший разухабистые шлягеры тех времен. Временами прибывало столько людей, что газовые камеры не вмещали всех, как это произошло с составом, прибывшим 22 августа 1942 г., когда эсэсовские охранники стали расстреливать евреев прямо у здания, где осуществлялась регистрация прибывших. Но и это не помогало, и составы в течение многих часов, а иногда и дней, стояли на жаре. Многие из прибывших погибали от жажды, теплового удара или просто задыхались. Оборудование газовых камер часто портилось, иногда это случалось даже при заполненных людьми камерах, и жертвы порой несколько часов ждали окончания ремонта. Канавы заполнялись, а вырыть новые было не так-то просто, так что негде было предать земле тела отравленных газом несчастных[555].

Эберль и его подчиненные в огромных количествах присваивали имущество убитых евреев; принадлежавшие им золото и деньги, как рассказывали, кучами лежали вместе с огромными грудами одежды и чемоданов, которые не успевали обработать. Украинские охранники, которых тоже не успели разместить, окружили лагерь палатками, в которых развлекались с местными проститутками. Эберль, по словам очевидцев, заставил еврейскую девушку раздеться догола и в таком виде танцевать перед ними. Потом и ее расстреляли. Слухи о творимых безобразиях дошли до Глобочника и Вирта, оба однажды нежданно-негаданно нагрянули в Треблинку. Эберль тут же был отстранен от должности. В августе 1942 г. Вирт был назначен генеральным инспектором трех концлагерей — Собибора, Треблинки и Белжеца, в его задачу входило упростить процесс умерщвления. В начале сентября он передал полномочия Францу Штанглю, коменданту Собибора. Штангль тут же стал насаждать свои порядки. В безукоризненно подогнанной одежде, в белоснежной куртке, темных брюках и высоких сапогах, он обычно появлялся со стеком в руках, хотя никогда не пользовался им по прямому назначению; он вообще предпочитал не принимать участия в актах насилия. Штангль соорудил фальшивую железнодорожную станцию с расписаниями поездов, окошками для продажи билетов и вокзальными часами. Он разбил сады, построил новые бараки и кухни — и все лишь ради того, чтобы ввести прибывавших жертв в заблуждение: мол, вы не где-нибудь, а в самом настоящем и вполне приличном пересыльном лагере. Обычно он стоял между нижним и верхним лагерями, наблюдая за раздетыми догола узниками, которых прогоняли по «дороге к Небесам», воспринимая их, как впоследствии сам признавался, исключительно как «груз», но не как человеческих существ. Время от времени Штангль отправлялся домой к семье. Он никогда не рассказывал супруге, чем занимается, и она не сомневалась, что ее муж-строитель.

А в лагере продолжались акты садистского насилия. Еврейских рабочих постоянно избивали, а когда оканчивался их срок пребывания, без долгих разговоров расстреливали на глазах у тех, кто был прислан им на замену. Охранники из украинской вспомогательной полиции постоянно насиловали молодых евреек, а один из них, Иван Демьянюк, следивший за евреями, входившими в газовые камеры и запускавший дизельный двигатель снаружи, по рассказам очевидцев, отрезал уши и носы пожилым евреям, перед тем как втолкнуть их в газовую камеру. В сентябре 1942 г. один заключенный, житель Берлина Меир, который фактически был аргентинским гражданином, прирезал одного эсэсовца прямо во время переклички. Срочно вызвали Вирта; он распорядился казнить 160 человек в качестве меры устрашения и в отместку за убийство офицера СС и вдобавок на трое суток лишил заключенных пиши и воды. Описанный инцидент не прервал поток жертв в газовые камеры. В первые месяцы 1943 г. составы прибывали неравномерно, но к концу июля 1943 г. небольшое число рабочего персонала лагеря поняло, что объем работы уже не тот, что прежде. Еще весной 1942 г. Гиммлер распорядился, что тела умерщвленных надлежит отрыть и сжечь с целью устранения следов планомерного физического уничтожения людей. Глобочник противился выполнению этой политики, кроме случаев очевидной необходимости и по другим причинам, как это имело место в Собиборе. Как рассказывали, он заявил, что, дескать, вместо того, чтобы выкапывать тела, им следовало бы в память о нами содеянном бросить в эти канавы бронзовые таблички, удостоверившие, что именно мы, а не кто-нибудь имел достаточно мужества совершить это и выполнить эту гигантскую задачу[556].

В декабре 1942 г., однако, кремации начались в Хелмно и Бел-жеце, а в апреле 1943 г. и в Треблинке. Гиммлер принял решение об упразднении лагерей, поскольку подавляющее большинство обитателей еврейских гетто в Польше было уничтожено. К концу июля 1943 г., после четырех месяцев работы, задача по выкапыванию и кремации приблизительно 700 000 трупов, кое-как присыпанных землей в огромных канавах, была близка к завершению. Теперь в Треблинку составы прибывали лишь изредка. А рабочий персонал лагеря понял, что скоро настанет их черед отправиться в газовые камеры. В обеих частях лагеря возникли подпольные группы сопротивления, и хотя план согласования действий в конечном итоге не сработал, 2 августа 1943 г. им удалось поджечь часть лагеря, завладеть оружием и дать возможность почти половине из 850 своих товарищей прорваться через ограждение и спастись. Выглянув из окна, Штангль внезапно увидел евреев за лагерным проволочным ограждением. Так как они не успели перерезать телефонные провода, Штангль сумел вызвать силы подкрепления. Восставшим не удалось захватить достаточно оружия и боеприпасов, и 350-400 погибли в неравном бою с эсэсовскими охранниками СС, из которых погибло лишь десять. Из сбежавших узников примерно половину схватили сразу же после побега, а остальные смогли затеряться в близлежащих лесах; сколько из них выжило, неизвестно. После пожара уцелело единственное кирпичное здание, в котором размещались газовые камеры[557].

Штангль первоначально намеревался восстановить лагерь, но три недели спустя он был вызван к Глобочнику, который приказал ему немедленно закрыть лагерь и поделился новостью о том, что его самого переводят в Триест на борьбу с партизанами. Вернувшись в лагерь, Штангль упаковал вещи, после чего собрал всех остающихся евреев-чернорабочих, потому что, как он заявил впоследствии без малейшего следа иронии, «я хотел сказать им «до свидания». С некоторыми даже попрощался за руку». После его отбытия все они были расстреляны. Надо сказать, что восстания в Собиборе и Треблинке лишь укрепили веру Гиммлера в то, что евреи, где бы они ни находились, представляют собой угрозу безопасности рейха. Число узников двух упомянутых лагерей было относительно небольшим, кроме них в трех трудовых лагерях в районе Люблина, входивших в зону проведения операции «Рейнгардт», содержалось около 45 000 евреев, включая женщин и детей — в лагерях Травники и Понятово. Кроме того, огромное число евреев содержалось в концентрационном лагере Майданек в непосредственной близости от Люблина. Гиммлер решил, что все они должны быть немедленно уничтожены. В тщательно разработанной операции чисто военного характера под кодовым названием Erntefest («Праздник урожая») тысячи служащих полиции, СС и войск СС окружили лагеря, где узников-мужчин уже бросили на рытье траншей. Предварительно им объяснили, что речь идет о сооружении противотанковых рвов и других оборонительных сооружений. Прибыли перечисленные подразделения и заставили всех узников раздеться догола, затем спуститься в траншеи, где они были расстреляны. Подпольная группа сопротивления в лагере Понятово захватила здание барака и открыла огонь по СС, но немцы подожгли бараки, и находившие там евреи погибли в огне. В Майданеке отобрали всех заключенных-евреев и вместе с другими собранными из небольших трудовых лагерей в районе Люблина евреями доставили к заранее вырытым траншеям, заставили раздеться догола и расстреляли. Поскольку траншеи были уже частично заполнены, вновь прибывших заставили лечь поверх трупов, а потом расстреляли. Истребление людей, начавшееся около 6 часов утра, продолжалось до 5 часов вечера. Всего за один день погибло около 18 000 евреев. В Травниках и Майданеке по распоряжению коменданта на полную мощность включили громкоговорители, и в лагере целый день гремели танцевальные ритмы — необходимо было заглушить треск автоматных очередей и предсмертные вопли жертв. В общей сложности в ходе проведения операции «Праздник урожая» было истреблено 42 000 человек[558].

Сегодня уже ничто не напоминает о проведении в лагерях «операции «Рейнгардт». После восстания узников оставшиеся в Треблинке здания были снесены, земля вокруг засеяна травой, были посажены цветы и деревья, а кирпич от разобранного здания газовых камер пустили на постройку небольшой фермы для украинцев, с которых взяли обязательство убеждать всех, что они живут там вот уже несколько десятков лет. Однако местные поляки знали о происходившем. Летом 1944 г. кто-то пустил слух, что там погребены евреи, у которых немцы не успели вырвать золотые зубы, и что их хоронили в одежде, так что в карманах могли остаться и драгоценности. В течение нескольких месяцев толпы крестьян и сельскохозяйственных рабочих рыскали по местности в поисках захороненных сокровищ. И когда 7 ноября 1945 г. член польской государственной комиссии по расследованию военных преступлений посетил участок Треблинки, он обнаружил массу вооружившихся лопатами мародеров, пытавшихся отрыть золото евреев. Кое-кто из них даже пытался руками разгрести песок; попадавшиеся им полуразложившиеся конечности и кости они просто отбрасывали в стороны, словно это мусор, а не человеческие останки. Этому святотатству был положен конец, лишь когда польские власти распорядились возвести на территории лагерей временный мемориал и выставить охрану.

Согласно донесению, посланному Эйхманом 11 января 1943 г. и перехваченному британскими спецслужбами, число евреев, убитых в лагерях в ходе «операции «Рейнгардт» к концу предыдущего года составило почти 1 250 000 человек. Более полный список всех «эвакуированных» или «пропущенных через лагеря на Востоке» евреях был составлен по распоряжению Гиммлера его «учетчиком» Рихардом Корхером 23 марта 1943 г.; в нем фигурирует цифра в 1 873 539 человек, правда, сюда включены и евреи, умерщвленные вне лагерей оперативной зоны «операции «Рейнгардт». Сокращенная версия донесения, включающего уже обновленные данные до 31 марта 1943 г. и напечатанного крупным шрифтом специально для близорукого и никогда не надевавшего очки Гитлера, была представлена фюреру в канун его 54-летия 19 апреля 1943 г. Согласно современным оценкам общее число евреев, убитых в Белжеце, Собиборе и Треблинке, находится в пределах 1 700 000[559].

III

Завоевание Польши и победа над Францией, возвращение Эльзаса и Лотарингии привели к созданию на присоединенных территориях новых концентрационных лагерей, таких как Штуттгоф под Данцигом в сентябре 1939 г. (под местным управлением до января 1942 г.), Натцвейлер в Эльзасе в июне 1940 г. и Гросс-Розен в Нижней Силезии в августе 1940 г. (первоначально как филиал концлагеря Заксенхаузен). Другой лагерь был организован в апреле 1940 г. на месте прежнего сборного пункта пересылаемых на принудительные работы под городком Освенцим (по-немецки — Аушвиц, Auschwitz), на территории, которая к этому времени уже стала частью Великогерманского рейха. Он был предназначен для содержания политических заключенных-поляков. 4 мая 1940 г. комендантом лагеря был назначен бывший фрейкоровец и служащий лагерей в Дахау и Заксенхаузене Рудольф Хёсс. В своих мемуарах Хёсс жаловался на низкий уровень подготовки вверенного ему личного состава и нехватку поставок всего необходимого, включая продовольствие и строительные материалы. Не без гордости Хёсс записал в дневнике, что, дескать, не получив достаточного количества колючей проволоки для сооружения лагерного ограждения, вынужден был воровать ее на других участках; сталь он раздобыл на старых полевых укреплениях; приходилось даже угонять позарез нужные грузовики. Кастрюли для приготовления пищи приобретались за 90 километров от Освенцима. Тем временем стали поступать заключенные; 14 июня 1940 г. прибыла первая партия, после сортировки они находились в карантине, а затем пересылались в другие лагеря. Большинство из них, пока они находились в Освенциме отправили на строительные работы. Но вскоре Освенцим стал постоянным лагерем для польских политических заключенных, число которых доходило до 10 000 человек. Над входом Хёсс разместил сводчатую арку из кованого железа со словами «Arbeit macht frei» («Работа делает свободным»), этот лозунг был позаимствован им из Дахау.

В ноябре 1940 г. Гиммлер поставил коменданта лагеря в известность, что «Освенцим должен стать сельскохозяйственной опытной станцией для восточных территорий. Должны были быть сооружены огромные лаборатории и питомники. Здесь должны проводиться опыты со всеми видами разведения растений». Лагерь продолжал расширяться и после начала осуществления операции «Барбаросса». 26 сентября 1941 г. Гиммлер распорядился возвести огромный по площади новый лагерь в Бже-зинке (по-немецки — Биркенау; Birkenau) в двух километрах от основного лагеря Освенцим. Новый лагерь был запланирован для содержания советских военнопленных и использования их на различных работах, включая строительные. По расчетам Гиммлера их должно было быть не менее 200 000 человек, хотя пресловутым расчетам так и не суждено было стать реальностью. В октябре 1941 г. в Освенцим прибыли 10 000 советских военнопленных. Хёсс разместил их отдельно от других заключенных основного лагеря и использовал их на строительных работах при возведении нового лагеря в соседней Бжезинке, однако он посчитал их слишком слабыми и истощенными для тяжелых физических работ. «Они умирали как мухи, — позже отметит он в своем дневнике, — в особенности зимой. Не раз были зафиксированы и случаи людоедства. Я сам помню... как однажды наткнулся у груды кирпичей на трупы русских со вспоротыми животами и удаленной печенью. Они были готовы убить друг друга за кусок хлеба... Это были уже не люди. Они превратились в животных, постоянно ищущих пропитание». Но, судя по всему, Хёссу и в голову не приходило обеспечить их этой самой пищей. В результате к весне 1942 г. из 10 000 осталось лишь несколько сотен человек[560].

Новый лагерь в Освенциме-Бжезинке был братом-близнецом другого трудового лагеря для советских заключенных, расположенного восточнее города Люблина, который был неофициально известен как лагерь Майданек. Но проект не удался, и лагерь крайне редко достигал одной пятой от проектной пропускной способности (от еще более грандиозных планов — разместить здесь в будущем до четверти миллиона узников быстро отказались). Вместо запланированных 50 000 советских заключенных прибыли всего 2000, их и использовали для постройки лагеря. По мере укрупнения Майданек исполнял множество функций: здесь содержались не только военнопленные, но и участники польского сопротивления, заложники, депортированные, а позже сюда из других лагерей свозили страдавших заболеваниями заключенных для последующего умерщвления. В лагере имелось множество самых различных мастерских и даже небольших фабрик, но лагерному начальству никак не удавалось интегрировать их в систему военного производства Германии, а труд евреев здесь рассматривался главным образом как одно из средств истребления их — непосильная работа при минимальных рационах. Когда Гиммлер решил ускорить темп геноцида евреев в июле 1942 г., в Майданеке соорудили 7 газовых камер, из которых, как минимум, 3 использовались уже к сентябрю 1942 г. Приблизительно 50 000 евреев были отравлены в них выхлопными газами в течение последующих месяцев. Кроме того, после восстания в Собиборе, 18 000 евреев были расстреляны в лагере в рамках операции «Праздник урожая». В целом планировалось уничтожить в Майданеке 180 000 человек, в т.ч. 120 000 евреев, причем не только из района Люблина, но и из более отдаленных регионов, включая Западную Европу. То, что Майданек оставался относительно небольшим, отчасти объяснялось недостатками управления. Администрация лагеря вскоре стала притчей во языцех из-за прочно укоренившейся коррупции и немыслимой жестокости. Два коменданта лагеря, Карл Отто Кох и Герман Флорштедт, не только расхищали имущество в особо крупных размерах, но и полностью пренебрегали исполнением своих административных обязанностей, предпочитая проводить в жизнь распоряжения с помощью одного только террора. В конечном счете, оба зашли слишком далеко даже для Главного управления имперской безопасности и были арестованы и казнены. Их преемник, Макс Кегель, в 1920-х гг. был осужден за растраты и мошенничество и был немногим лучше своих предшественников. Многие из охранников были хорватами и румынами, отличавшимися низкой исполнительской дисциплиной. Их жестокость к заключенным-евреям была печально известна. Будучи неорганизованным, плохо управляемым лагерем, Майданек никогда не достигал первоначально запланированного потенциала в роли многоцелевого лагеря труда и истребления. Подобных успехов — при условии, что здесь будет уместным понятие «успех», — вне сомнения, смог добиться лишь Освенцим[561].

Освенциму была уготована роль стать действительно самым крупным центром уничтожения в мировой истории, куда более крупным, чем даже Белжец, Собибор и Треблинка. Гиммлер, вызвав к себе Хёсса, согласно воспоминаниям последнего, это было летом 1941 г., хотя куда вероятнее, что он предстал перед рейхсфюрером СС в самом конце года или даже в начале 1942-го, заявил коменданту лагеря, что, поскольку существующие «фабрики смерти» на востоке недостаточно производительны для обеспечения надлежащего исполнения окончательного решения еврейского вопроса, он определил именно Освенцим в качестве дополнительного центра по причине удобного расположения и относительной отдаленности от крупных городов. Вскоре после этого прибывший в Освенцим Эйхман обсудил планы более детально. Принимая во внимание, что лагеря, действовавшие в рамках «операции «Рейнгардт», были сооружены для истребления польских евреев, функция Освенцима, вероятно, будет заключаться в истреблении евреев, доставленных сюда из остальной оккупированной Европы — т.е. из Германии, имперского протектората Богемии и Моравии и таких стран, как Франция, Бельгия и Голландия. Изначально методы, используемые в Освенциме, отличались от таковых в других лагерях. На первых порах действовали по наитию, импровизировали, но вскоре все превратилось в систему[562].

Так, в июле 1941 г. команда заключенных под охраной эсэсовских конвоиров занималась дезинфекцией одежды с помощью газообразного пестицида, известного как «Циклон-Б», главный элемент которого составляла серная кислота. И совершенно случайно забредшая в помещение кошка мгновенно погибла от газа. Один из охранников смекнул, что данный химикат мог оказаться полезным и для умерщвления людей. Идея эта уже рассматривалась «специалистами» из «Т-4» в 1939 г., но тогда была отклонена как непродуктивная; теперь же за нее ухватилось лагерное начальство. В начале сентября 1941 г. средство было испытано на группе из примерно 600 советских военнопленных, за месяц до этого классифицированье комиссией гестапо как «фанатические коммунисты», и на еще одной группе 250 больных узников лагеря. Их отвели в подвал «блока II» главного лагеря и отравили газом. Позже в этом же месяце эксперимент повторили с группой в 900 здоровых пленных красноармейцев в лагерном морге. Хёсс впоследствии описывал процесс отравления газами. Людей сгоняли в помещение, наглухо закрывали герметические двери и через отверстия в крыше кидали порошок «Циклон-Б». Под воздействием тепла человеческих тел порошок быстро превращался в ядовитый газ. «Какое-то время спустя, — вспоминал Хёсс, — доносилось странное гудение. После того как высыпали порошок, слышались крики «Газ!», затем страшный рев, вопли, и заключенные, понимая, что они в ловушке, изо всех сил молотили в двери. Но двери выдерживали». Все заключенные погибли. После следующего визита Эйхмана в лагерь было принято решение систематически использовать газ. Но морг лагеря располагался в непосредственной близости от административного корпуса, так что предсмертные крики советских военнопленных вполне могли быть услышаны персоналом. И Хёсс решил, что отравление газом следует проводить подальше от главного лагеря в Освенциме-Бжезинке. Вскоре соорудили две временные газовые камеры, известные как Бункер I и Бункер П, или «красный дом» и «белый дом». Первые жертвы нашли там смерть 20 марта 1942 г.[563]

По прибытии в лагерь выжившие депортированные евреи под лай собак и окрики охранников-эсэсовцев выстраивались в конце запасного товарного пути, а позже на наклонной платформе, ведущей от железной дороги и примыкающей к лагерю. После этого их подвергали «отбору». «Процесс отбора, — впоследствии вспоминал Хёсс без намека не стеснение, — ...был сам по себе богат на события»[564]. Отбор проводился врачами из СС, которые задавали евреям сразу по прибытии вопросы и подвергали весьма поверхностному медосмотру. Те, кто был моложе шестнадцати, матери с детьми, больные, ослабленные и пожилые люди отправлялись налево, погружались на грузовики и отвозились непосредственно к газовым камерам. Разумеется, им говорилось, что речь идет о помывке в душевых и «дезинфекции». Семьи, сообщал Хёсс, не хотели разлучаться и поэтому «иногда требовалось применить силу для наведения порядка». Здоровых мужчин и женщин доставляли в лагерь, где их регистрировали и делали татуировку с регистрационным номером на левой руке. Такие почти во всех составах составляли меньшинство. В главном и трудовых лагерях периодически проводились «отборы» в целях устранения неработоспособных. В отличие от многих из вновь прибывших, эти жертвы знали то, что ожидало многих из них; поэтому нередки были ужасные сцены — люди рыдали, просили пощадить их или даже оказывали физическое сопротивление при попытке втащить их в газовую камеру[565].

Отобранные и приговоренные тем самым к смерти строем следовали к газовым камерам. Эти два бункера имели вместимость 800 и 1200 человек соответственно. В течение 1942—1943 гг. способы умерщвления газами в Освенциме-Бжезинке были существенно расширены и усовершенствованы. В Бжезинку доставили специально разработанную газовую камеру, такая же была заказана и для главного лагеря в октябре 1941 г., кроме того, построили и ввели в действие еще 3 крематория. Теперь их было уже четыре: «крематорий I, II, III и IV». В июле 1943 г. две газовые камеры в главном лагере были закрыты (одна вышла из строя, другую решили законсервировать). Была запланирована постройка новых газовых камер, но их так и не построили. Все новые крематории были расположены в отдалении от бараков заключенных и замаскированы деревьями и кустами. Два из них эсэсовцы называли «лесными крематориями». Между мартом и июнем 1943 г. закончили сооружение новых газовых камер. Группами примерно в 200 человек подвозили к крематориям II или III сразу же после «отбора» и там убивали выстрелом в затылок. Большие группы заключенных отравляли газом. Газовые камеры обычно располагались ниже уровня земли и были замаскированы под обычные душевые. Они были снабжены герметическими дверями с глазком. Отобранным для умерщвления евреям велели пройти к раздевалкам, затем в душевые для дезинфекции. «Самым основным было убедить людей в рутинности происходящего», — позже излагал Хёсс. Заключенные-евреи из специальной группы также находились вместе с теми, кого направляли на умерщвление, в их задачу входило помогать людям раздеваться и убеждать их в том, что, дескать, это обычная процедура, которой подвергаются все вновь прибывшие. Однако были случаи, когда люди догадывались, что их ждет, и впадали в истерику или гнев. Таких «укрощали» выстрелом в затылок. Но многие, даже понимая, что настали их последние минуты, сохраняли спокойствие. Матери иногда пытались спрятать младенцев в грудах одежды. Дети иногда плакали, но большинство «входя в «душевые» смеялись или тормошили принесенные с собой игрушки», как отмечал Хёсс. Иногда евреи обращались и к нему, поскольку он часто стоял тут же, следя за ходом процесса. «Одна женщина приблизилась ко мне, — вспоминал он, — и, указав на своих четверых детей, прошептала: “Как вы можете убивать таких красивых, чудесных детей? У вас что, нет сердца?”»[566]

Как только жертвы оказывались в газовой камере, стоящие на железобетонной крыше эсэсовцы через четыре отверстия спускали на веревках канистры с гранулированным «Циклоном-Б» в особые сетчатые емкости, где гранулы под воздействием температуры человеческих тел испарялись в ядовитый газ. Примерно 20 минут спустя канистры снова вытаскивались, а газовая камера проветривалась, после чего туда входили заключенные-евреи из специальной группы и перетаскивали тела погибших в соседнее помещение, где у трупов вырывали золотые зубные коронки или протезы, снимали с пальцев кольца, состригали волосы у женщин. Когда все было готово, трупы помещали в лифт, подававший их к крематорию на первом этаже, где они сжигались до пепла. Остатки костей перемалывали, и вместе с пеплом они использовались в качестве удобрения или просто высыпались в расположенных поблизости соседних лесах или же в ручьи. Все лагерное оборудование, в т.ч. и газовые камеры, разрабатывалось, изготавливалось и поставлялось эрфуртской фирмой «Топф и сыновья». Их изобретатель инженер Курт Прюфер, запатентовавший свои «изобретения», был частым гостем в Освенциме, лично проверяя на месте и ход строительства, и пусконаладочные работы. Он постоянно вносил всякого рода усовершенствования, например установку подогрева воздуха в пламени крематория в целях ускорения испарения гранул «Циклона-Б» в зимнее время, когда в «душевых» было прохладно. Все его разработки и конструкторская документация сохранились, послужив историкам серьезным доказательством существования крематориев и управления ими[567]. Но, надо сказать, изобретения Прюфера не выдержали испытания временем. Печи крематориев просто не выдержали такого количества предназначенных для сжигания трупов. Кирпичная кладка стала давать трещины, и печи по причине перегрева выходили из строя. Пришлось срочно обновлять «установки», а пока они обновлялись и сооружались, большинство трупов хоронили в земле, однако с сентября 1942 г. поступило распоряжение снова вырыть их и сжечь на особых решетках, уложенных над прорытыми канавами. Всем этим занималось особое подразделение заключенных-евреев и эсэсовцы под командованием Пауля Блобеля, отвечавшего за подобные операции в других лагерях в ходе устранения последствий «операции «Рейнгардт». К концу года, таким образом, удалось избавиться от 100 000 тел в попытке замести следы преступлений. Этот метод использовался всякий раз, когда печи крематория не справлялись с сжиганием такого количества трупов[568].

В Освенциме, как и в лагерях, участвовавших в проведении «операции «Рейнгардт», заключенных специального подразделения периодически уничтожали, заменяя их другими — молодыми и здоровыми заключенными. Некоторые из них, включая бывших участников французского Сопротивления и польского коммунистического пбдполья, создали организацию заключенных, которой в конце лета 1943 г. удалось вступить в контакт с обширным подпольем, состоявшим из обычных заключенных. Они планировали поднять восстание заключенных, но оно не удалось — эсэсовцы, прознав об готовящейся акции, успели подтянуть в лагерь дополнительные силы. Однако в 1944 г. после того как охранниками-эсэсовцами были расстреляны 200 заключенных специального подразделения за неудавшуюся попытку организовать массовый побег, 300 человек, отобранных для отравления газами, 7 октября 1944 г. напали на эсэсовцев у «крематория IV», вооружившись железными прутьями и камнями. Они подожгли здание, и в результате пожара оно было уничтожено. Дым привлек внимание других участников сопротивления лагеря, и некоторым удалось прорваться через колючую проволоку, окружающую «крематорий II», хотя бежать из лагеря не смог никто: все они были убиты на месте, включая группу, пытавшуюся скрыться в сарае, где их сожгли заживо эсэсовцы. Охранники, установив пулемет, открыли беспорядочную стрельбу по лагерю; за последующие три дня погибло в общей сложности около 425 заключенных специального подразделения.

IV

Первые составы прибыли в Освенцим в марте 1942 г. из Словакии и Франции. Первоначально прибывшие после регистрации не сомневались, что их привезли на работу; но вскоре, уже в мае 1942 г., началось систематическое истребление не только французских и словацких евреев, но и евреев из Польши, Бельгии и Нидерландов. Именно состав из Голландии прибыл в лагерь, когда Гиммлер находился там с рабочей поездкой 17—18 июля 1942 г. «У него не было никаких критических замечаний», — сделал запись Хёсс; действительно, по завершении двухдневного пребывания комендант лагеря удостоился благодарности рейхсфюрера СС. Вечером за ужином Хёсс отметил, что Гиммлер «был в прекрасном настроении, много говорил и был чрезвычайно любезен, особенно с женским персоналом». На следующий день Гиммлер отправился в женский лагерь, «лично наблюдал за поркой одной из преступниц» и «пообщался с женщинами — представительницами секты Свидетели Иеговы и даже обсуждал с ними вопросы их верований». Уже перед самым отъездом Гиммлер распорядился интенсифицировать процесс истребления и приказал Хёссу как можно скорее завершить строительство нового лагеря в Бжезинке. Начиная с июля, начали прибывать немецкие евреи. Сначала это были жители Вены, а затем, в ноябре и декабре, очередь дошла и до берлинцев. Составы с евреями прибывали из Румынии, Хорватии, Финляндии, Норвегии, а потом из Болгарии, Италии, Венгрии, Сербии, Дании, Греции и Южной Франции[569].

Большинство евреев доставляли непосредственно в Освенцим из их страны проживания, но некоторые прибывали из специального лагеря Терезиенштадт, расположенного в северной Чехии, там находилась главная в протекторате тюрьма гестапо. В ноябре 1941 г. в этом новом лагере начались работы, а первые 10 000 евреев прибыли уже в начале января 1942 г. Лагерь Терезиенштатд служил сборным пунктом чешских евреев и очень напоминал гетто — там даже существовал свой юденрат во главе со старейшиной, сионистом по убеждениям Якобом Эдельштейном, весьма известной фигурой в кругах чешских евреев, которого лично знал даже Адольф Эйхман. Под началом Эдельштейна в лагере была и культурная жизнь, и даже спортивные состязания, была основана даже служба социального обеспечения. Более того, поступали значительные финансовые средства и от немецких властей — Терезиенштадту была уготована роль своего рода «образцового гетто», туда регулярно возили корреспондентов и операторов международной кинохроники, а также представителей международного Красного Креста. В одном фильме, снятом в конце ноября 1944 г., показали парки, плавательные бассейны, спортивные секции, школы, концерты и счастливые лица евреев. Этот фильм под названием «Фюрер предоставил евреям лагерь» в действительности так и не вышел на широкий экран. Режиссером фильма был актер, по происхождению немецкий еврей, Курт Геррон, завоевавший известность в последние годы существования Веймарской республики в постановке «Трегрошовой оперы» Бретольта Брехта, а также участием вместе с Эмилем Ян-нингсом и Марлен Дитрих в фильме «Голубой ангел». В 1933 г. он сбежал сначала в Париж и затем в Голландию, где продолжал сниматься в кино. Но после оккупации нацистами Голландии был интернирован вместе с другими евреями и отправлен в Терезиенштадт. Геррон организовывал в лагере выступление кабаре, названное «Карусель», имевшее такой успех, что он даже согласился снять фильм о нем. По завершении съемок Геррона последним составом отправили в Освенцим 18 октября 1944 г., где он закончил жизнь в газовой камере[570].

Активная культурная жизнь лагеря-гетто, показанная в фильме, в отличие от других аспектов, ничуть не была приукрашиванием. Тем же составом, что и Геррона, в октябре 1944 г. в Освенцим отправили и еще одного чешского еврея — композитора Виктора Ульмана, одного из последователей Арнольда Шёнберга. Ульман оказался в Терезиенштадте двумя годами ранее Геррона. Именно Ульман организовал постановку оперы «Император Атлантиды», которая наряду с концертами камерной музыки пользовалась огромным успехом в лагере. Позже Ульману даже разрешили записывать ноты сочинений на оборотной стороне списков заключенных, отобранных для отправки в Освенцим. Друзьям Ульмана удалось сохранить многие из них до конца войны. Еврейские художники в лагере давали детям уроки рисунка и живописи; многие из их рисунков также сохранились. Несмотря на либерализм в области культуры, условия проживания в этом лагере ухудшались день ото дня. С июля 1942 г. в лагерь стали прибывать целые составы пожилых евреев из рейха. Многие из них были настолько ослаблены или серьезно больны, что сотнями умирали. За один только сентябрь 1942 г. умерло 3900 человек из общего числа в 58 000 заключенных. Среди узников Терезиенштадта были и евреи-ветераны Первой мировой войны вместе с семьями, и евреи, подвергавшиеся преследованиям после расторжения т.н. «смешанных браков». 8 сентября 1943 г. не менее 18 000 заключенных отправили в Освенцим. Им было позволено взять с собой одежду и личные вещи. Разместили их в специально оборудованном «семейном лагере», где имелась школа и детский сад, а условия были намного лучше. Цель «семейного лагеря» состояла в том, чтобы произвести впечатление на членов всевозможных делегаций и умиротворить таким образом мировую общественность. Полгода спустя «семейный лагерь» был закрыт; в две очереди его обитателей (в марте и июле 1944 г.) отправили в газовые камеры, за исключением 3000 человек, которые были переброшены в другой лагерь[571]. Тогда в октябре 1944 г. 12 составов отправились из Терезиенштадта в Освенцим; после этого в чешском лагере осталось немногим более 11 000 человек, в то время как где-то в середине сентября их насчитывалось около 30 000 человек. Но несколько недель спустя, однако, численность их снова достигла 30 000 за счет притока высланных из Словакии, чешских земель и рейха евреев, многие из которых были даже не евреи, а полукровки (представители «смешанной расы»). В феврале 1945 г. по распоряжению коменданта лагеря был сооружен огромный зал, полностью герметический, а рядом вырыта огромная крытая яма. То есть это давало возможность большими партиями истреблять оставшихся узников в случае необходимости. Но такой необходимости, к счастью, так и не возникло. Тем не менее из более чем 140 000 человек, доставленных в Терезиенштадт за годы его существования, к концу войны уцелело менее 17 000[572].

Если Терезиенштадт представлял собой образцовое гетто, то Освенцим во многих отношениях был образцовым немецким городом на недавно завоеванном Востоке. К марту 1941 г. здесь было 700 охранников-эсэсовцев, служивших в лагере, их число к июню 1942 г. достигло почти 2000; а всего за период существования лагеря в Освенциме в должности эсэсовского охранника побывали около 7000 человек. Эсэсовцы вместе с семьями (если таковые имелись) проживали в городе, там же жили и служащие лагерного штата; в городе Освенцим регулярно проводились концерты, имелся театр, куда с гастролями приезжали известные творческие коллективы, например Дрезденский государственный театр, офицерское казино (с покоями Гиммлера на втором этаже, которые фактически не использовались) и медицинский центр. Эсэсовцам выдавались весьма солидные продовольственные пайки, им регулярно предоставлялись отпуска. К неженатым мужчинам допускались их подружки, а женатые имели право пригласить к себе из других городов рейха жен, обычно весной или летом. Для штата лагеря были построены новые здания, а совсем рядом в Моновитце располагались заводы фирмы «ИГ Фарбениндустри», что обеспечило Освенциму статус крупного экономического центра, где трудились управляющие-немцы, ученые, инженерно-технические работники и вспомогательный персонал. Объединение в комплекс жилых кварталов, завода, трудового лагеря и центра истребления должно было служить моделью городского сообщества нового, которое планировалось создать в других частях немецких восточных территорий, во всяком случае, до завершения генерального плана «Ост». Единственным поводом для жалоб со стороны жителей города был неприятный запах, доходивший в город и к жилым помещениям СС от крематориев лагеря[573].

За весь период существования лагеря в Освенциме было уничтожено от 1,1 до 1,5 миллиона человек; 90% из них, вероятно, примерно 960 000, были евреями — цифра, эквивалентная четверти всех евреев, погибших в ходе войны. Сюда входят 300 000 польских евреев, 69 000 из Франции, 60 000 из Голландии, 55 000 из Греции, 46 000 из Чехословакии (протектората Богемии и Моравии), 27 000 из Словакии, 25 000 из Бельгии, 23 000 из Германии («старого рейха»), 10 000 из Хорватии, 6000 из Италии, столько же из Белоруссии, 1600 из Австрии и 700 из Норвегии. На последней стадии войны, как мы убедимся, через газовые камеры и печи пропустят еще приблизительно 394 000 венгерских евреев. Там нашли смерть свыше 70 000 поляков (неевреев), 21 000 цыган, 15 000 советских военнопленных и около 15 000 человек самых разных национальностей, главным образом жителей Восточной Европы. Меньшинство, «отобранное» для работы, по прибытии регистрировалось, получая вытатуированный на руке номер. Таких было приблизительно 400 000, и около половины из них были евреи. Как минимум, 50% зарегистрированных заключенных умерли от недоедания, болезней или переохлаждения.

Рудольф Хёсс впоследствии признал, что считал свои служебные обязанности коменданта лагеря, директора крупнейшей в мире «фабрики смерти» тяжелыми, связанными с колоссальной психической нагрузкой.

Я был обязан следить за всем. Час за часом, круглые сутки контролировать процесс кремации, извлечение зубов, стрижку волос, весь этот ужасающий процесс... Я обязан был заглядывать в глазки газовых камер и видеть, как гибнут люди, врачи часто вызывали меня убедиться, что все в порядке. Я должен был так поступать, потому что на меня все смотрели, я поступал так, чтобы доказать, что я не просто отдаю приказы, но и сам непосредственно присутствую при их исполнении моими подчиненными[574].

Его подчиненные часто спрашивали его, а надо ли все это на самом деле? Есть ли в этом прямая необходимость? Неужели мы должны сотнями и тысячами убивать женщин и детей? Хёсс чувствовал, что он «обязан был сказать им, что истребление евреев необходимо для того, чтобы раз и навсегда освободить Германию и наше потомство от вечного противника»[575]. Оставаясь закоренелым антисемитом, Хёсс уже после войны считал, что антисемитизм «возник только тогда, когда евреи слишком уж открыто стали рваться к власти и когда их происки стали слишком очевидными для всех, и люди уже не могли дальше с этим мириться»[576]. Свято уверовав в это, Хёсс был убежден, что не имеет права на всякие сомнения при исполнении воли фюрера. Он был обязан довести до понимания подчиненных, что и они не имеют права на проявление слабости. «Твердость» была основной добродетелью в СС. «Я должен был казаться холодным и безразличным к происходящему, от которого сжалось бы сердце у любого, кто еще сохранил в себе человеческие чувства, — вспоминал он позже. — Я с холодной бесстрастностью должен был наблюдать, как матери с детьми, улыбаясь, шли в газовые камеры»[577]. В особенности после распития спиртного по вечерам с Адольфом Эйхманом, который «был готов истребить любого попавшегося на глаза еврея», Хёсс вынужден был подавлять в себе человеческие чувства: «После этих разговоров с Эйхманом я считал проявление сочувствия чуть ли не актом предательства в отношении фюрера»[578].

Естественно, Хёсс не мог не думать о своих жене и детях, видя, как евреи целыми семьями идут в газовую камеру. Дома его постоянно преследовали эти видения. Но он чувствовал себя в Освенциме как в осажденной крепости. Постоянные требования расширять лагерь, некомпетентность и ненадежность подчиненных, постоянно увеличивающееся число обреченных на смерть заключенных привели к тому, что он начал пить. Его жена, жившая в доме сразу же за ограждением лагеря, и его четверо детей (пятый ребенок родился в 1943 г. ) пытались организовать вечеринки для гостей и экскурсии с тем, чтобы ему было легче, но Хёсс быстро обрел репутацию человека вздорного, вечно взвинченного, недовольного, хотя имел неограниченный доступ ко всему, что лежало на складах лагеря. «Сад моей жены, — писал он, — был настоящими райскими кущами... Дети постоянно клянчили у меня сигареты для заключенных. Они очень любили тех, кто работал в саду». Дети Хёсса держали много животных в саду, включая черепах и ящериц; по воскресеньям он с семьей отправлялся посмотреть лошадей и жеребят, а летом они купались в речке, по которой проходила восточная граница лагерного комплекса[579].

V

Многих евреев, прибывавших в Освенцим-Бжезинку, особенно в конце войны и существования лагеря, забирали прямо из стран проживания. Но многие другие прошли и транзитную стадию заключения в гетто, так же, как и евреи, убитые в ходе выполнения «операции «Рейнгардт». В тех трех лагерях они вполне могли продержаться месяцы, если не годы. Крупнейшие гетто, как мы уже знаем, были основаны вскоре после завоевания Польши в 1939 г. Некоторые из них благополучно просуществовали чуть ли не до конца войны. Разумеется, условия проживания в гетто были настолько ужасны, что пребывание там уже само по себе подразумевало медленную смерть для многих из их обитателей. Обрекавшие на голод пайки даже для тех, кто работал на германскую экономику военного времени, страшная скученность, антисанитария и болезни говорили сами за себя. На протяжении зимы 1941/42 г. Адам Черняков, еврейский старейшина Варшавского гетто, прилагал все усилия, чтобы переломить грозившую стать критической из-за голода и болезней ситуацию. «В бомбоубежищах, — отмечал он 19 ноября 1941 г., — матери по 8 дней скрывают мертвых детей под кроватями ради того, чтобы получить большую порцию пищи». Увидев группу детей 14 июня 1942 г., Черняков в отчаянии записал: «Это были просто живые скелетики...» «Меня гложет стыд, что я смог допустить такое, — пишет он далее, — я не выдержал и даже заплакал, хотя уже и не помню толком, когда по-настоящему плакал». Поскольку в гетто стали прибывать крупные партии евреев, высланных из Германии, и оставаться там в течение нескольких дней перед отправкой в Треблинку, поскольку поползли слухи о концлагерях и о том, что там творится, Черняков приложил все усилия, чтобы попытаться подавить усиливавшуюся панику. Он даже организовывал игры для детей гетто, сравнивая себя с капитаном «Титаника» («когда корабль стал тонуть, капитан для поднятия настроения пассажиров приказал оркестру играть джазовые мелодии, так вот, я сравнил себя с капитаном тонущего “Титаника”»[580]).

Неоднократно заверяемый немецкими властями в том, что «ужасающие слухи о неизбежных депортациях — вымысел, не более», Черняков обходил гетто, пытаясь «успокоить население» («они не знали, чего это мне стоило»). Но 21 июля 1942 г. немецкая полиция безопасности стала арестовывать членов юденрата и других служащих прямо на глазах у Чернякова, чтобы взять их в заложники, рассчитывая, что остальные будут помогать им. На следующее утро ответственный за высылку высокопоставленный офицер СС Герман Хёфле вызвал к себе Чернякова и остававшихся на свободе влиятельных служащих-евреев гетто. В то время как его молодой еврей-переводчик Марсель Райх-Раницки считал минуты, один из эсэсовцев поставил пластинку вальса «Голубой Дунай» Иоганна Штрауса, и с улицы доносились звуки вальса. Чернякову было официально заявлено, что все евреи будут высланы партиями по 6000 человек в день, и депортации должны начаться немедленно. Любой, кто попытается воспрепятствовать этому решению, будет расстрелян. Все время, пока Черняков исполнял обязанности старейшины, он держал наготове таблетку цианистого калия на тот случай, если немцы потребуют от него исполнения приказа, идущего вразрез с его совестью. Один из старших чинов СС, также ответственный за высылку, сказал ему, что в число депортируемых включены и дети. Черняков не мог послать их на смерть. «Я бессилен что-либо сделать, — написал он в прощальном письме, — у меня сжимается сердце от горя и сострадания. Я больше не могу переносить такое. Пусть мой поступок послужит примером для остальных». Отказавшись подписать распоряжение на депортацию, он проглотил таблетку и мгновенно умер. Все в гетто не сомневались в правильности его поступка. «Его конец знаменует начало, — записал Хаим Каплан. — В одно мгновение Черняков обрел для себя вечность»[581].

Офицер вермахта и католик по вероисповеданию Вильм Хозенфельд, которому было поручено проведение в Варшаве спортивных состязаний для сил гарнизона, узнал о высылке евреев в Треблинку почти сразу же после ее начала. «То, что людей убивали, не щадя ни стариков, ни женщин, ни детей в XX столетии, и их убивали мы, те, кто объявил крестовый поход против большевизма — вина за это кровопролитие тяжким бременем ляжет на нас, заставив содрогнуться»[582]. 30 000 евреев были отправлены на убой только за минувшую неделю июля 1942 г., сообщил Хозенфельд. Даже на пике террора во времена Французской революции, когда дела вершила гильотина, язвительно отметил он, «массовое истребление людей все же не достигло той степени виртуозности, как сейчас». Евреи, говорил он своему сыну в августе 1942 г., «подлежат, уничтожению, и это уже происходит. Каким же неизмеримым человеческим страданиям становимся мы очевидцами, с одной стороны, и какой преступной бесчеловечности — с другой. Скольким еще ни в чем не повинным людям предстоит погибнуть? Кто призовет правосудие и законность? А ведь настанет день, и призовут»[583]. «Смерть шагает по улицам гетто, — писал Хаим Каплан в своем дневнике в июне 1942 г. — Каждый день польских евреев отправляют на убой. Есть документальное подтверждение тому, что три четверти миллиона польских евреев уже исчезли с этой земли». Каплан описывал жуткие сцены: как летом 1942 г. людей хватали и ежедневно отправляли в Треблинку. 5 августа 1942 г. очередь дошла до детей, живущих в приютах и детских домах. И немцы с ними не церемонились. Как не церемонились и со взрослыми, запихивая их в товарные вагоны составов, отбывавших из Варшавы на восток. Свыше 10 000 евреев были застрелены в гетто во время облав — по-видимому, не все желали безропотно покориться судьбе и пытались оказать сопротивление. В начале августа 1942 г., приехав в Варшаву, Зыгмунт Клюковский утром был разбужен тарахтеньем пулемета, доносившимся со стороны гетто. «Мне позже сказали, что в тот день погибло около 5000 человек». Когда к 12 сентября 1942 г. облавы закончились, в Треблинку было отправлено свыше 253 000 жителей гетто. Уже в августе 1942 г., опасаясь худшего, Каплан передал свой дневник другу. Тот тайно вывез его из гетто и передал члену польского Сопротивления, который взял записи с собой, эмигрировав в США в Нью-Йорк в 1962 г., и записи Каплана наконец увидели свет. Опасения Каплана были вполне обоснованы: вскоре после того, как он передал дневник товарищу, он вместе с женой был схвачен, направлен в Треблинку, где супруги Каплан погибли в газовых камерах. Это произошло в декабре 1942 или же январе 1943 г.

К ноябрю 1942 г. в Варшавском гетто оставили лишь 36 000 евреев, все они были заняты на различных принудительных работах. Теперь уже никто не питал иллюзий относительно участи высланных. Все понимали, что обречены на смерть, и рано или поздно смерть их настигнет. Массовые депортации положили начало мучительному процессу проверки себя на прочность среди политически активных евреев. «Почему мы позволяем, чтобы нас как овец вели на заклание?» — вновь и вновь задавал себе этот вопрос Эммануэль Рингельблюм. Он считал, что беспредельная жестокость немцев ввергла евреев в состояние безразличия к своим судьбам. Люди понимали — попытайся они восстать, как многие другие, включая тех, кто оставался в стороне, все равно станут объектом репрессивных мер со стороны немецких властей. Верующие иудеи, которые, вероятно, и составляли большинство жителей гетто, были склонны рассматривать страдания и смерть как некий переходный период и принять их как проявление Божественного промысла, хоть и трагического по сути своей. Роль еврейской полиции в организации и проведении «отборов» и депортаций также осложняла вопрос организации отпора. Нередко люди доверяли руководству гетто, которое всегда пыталось заверить их в том, что, дескать, все слухи беспочвенны, что ничего с ними не случится, нежели создавать себе проблемы и сеять панику среди обитателей. Достать оружие было делом далеко не простым, участники польского Сопротивления отнюдь не всегда горели желанием помочь евреям из гетто вооружиться (хотя были случаи, когда и помогали), поэтому приходилось приобретать оружие на черном рынке по чудовищно высоким ценам. Как известно, надежда умирает последней, и жители гетто предпочитали не верить доходившим до них слухам о каких-то там депортациях и массовых убийствах. Часто, особенно в ранних стадиях программы геноцида, немецким властям не составляло труда убедить отобранных для высылки в том, что их, дескать, просто переводят в другие гетто или лагеря. И потом, подавляющее большинство евреев настолько обессилели от голода, лишений и болезней, были настолько поглощены ежедневной борьбой за выживание, что ни о каком отпоре и говорить не приходилось. И все же молодые и политически активные евреи во многих гетто создавали ячейки движения Сопротивления, занимаясь подготовкой к вооруженному восстанию или организацией побегов в леса, к партизанам, что было излюбленной тактикой коммунистов (впрочем, побеги всегда сильно ограничивали возможность создания очагов сопротивления в самих гетто). Подобного типа группа была особенно активна в Вильнюсе, но оказалась неспособной действовать вследствие внутренних политических разногласий между коммунистами, социалистами и сионистами, а также негативного отношения к ней стоявших во главе гетто юденратов и постоянного контроля со стороны немецких оккупационных властей, подавлявших в зародыше любые попытки сопротивления им.

Но в Варшавском гетто действительно существовали группы организованного сопротивления. Еврейские подпольные организации начали формироваться в 1942 г., и польские коммунисты снабжали их оружием. 18 января 1943 г. повстанцы напали на конвоиров, сопровождающих колонну депортируемых, что дало возможность последним бежать. После этого Гиммлер расценивал гетто как фактор риска и 16 февраля 1943 г. отдал приказ о его окончательной «ликвидации». Но смелая операция участников Сопротивления приобрела широкую известность. Оставшиеся обитатели Варшавского гетто не скрывали своего восхищения мужеством организаторов акции. Люди стали запасаться оружием и провизией для предстоящего восстания, невзирая на явно враждебное отношение юденрата, противившегося любым вооруженным акциям. Явно встревоженное перспективой вооруженного столкновения с немецкими оккупационными властями крайне обеспокоенное политикой явно левого толка некоторых лидеров подполья в гетто, польское национальное Сопротивление отклонило их просьбу о помощи, предложив вместо этого тайно вывезти наиболее активных участников еврейского подполья и обеспечить им полную безопасность; данное предложение было отклонено. Участники Сопротивления полностью отдавали себе отчет в том, что немцы уничтожат всех до одного обитателей гетто; но состоявшее в основном из молодых людей подполье было убеждено, что куда лучше умереть с достоинством, чем покорно отдать себя на заклание. И когда 19 апреля 1943 г. эсэсовцы вошли в гетто для проведения заключительной облавы, по ним из нескольких точек открыли огонь, и они были вынуждены с боем пробиваться по улицам.

Группенфюрер СС Юрген Штрооп, командовавший силами, брошенными на подавление восстания, описывал, как его солдатам приходилось днем и ночью преодолевать отчаянное сопротивление. 23 апреля 1943 г. Гиммлер лично приказал Штроопу действовать, применяя «самые жесткие меры». «Вот поэтому я и решил, — писал Штрооп, — полностью уничтожить еврейский жилой квартал, сжигая все многоквартирные дома дотла, включая и те, которые принадлежат фабрикам вооружений... Тогда евреи быстро выбирались из всех укрытий. Очень часто евреи из боязни сгореть заживо выпрыгивали из окон верхних этажей, сначала бросая матрацы или мягкую мебель из горящих зданий на улицу. С переломами ног и рук они все еще пытались переползти через улицу и укрыться в еще уцелевших многоквартирных домах»[584].

Часть восставших укрывалась в канализационных люках, но по распоряжению Штроопа эсэсовцы бросали в колодцы дымовые шашки, вынуждая людей направляться по подземным коммуникациям к центральной части города, где их потом можно было без труда схватить и расстрелять. Некоторым удалось преодолеть границу гетто и выбраться в польскую часть города. Очень многие из восставших погибли. К 16 мая 1943 г. Штрооп, взорвав главную синагогу, объявил о завершении операции. Силы были неравны. Немцы понесли лишь незначительные потери — пятнадцать человек убитыми. С уверенностью можно утверждать, что эта цифра явно занижена, но не вызывает сомнений, что она не шла ни в какое сравнение с погибшими обитателями еврейского гетто — 7000 человек, если верить Штроопу, были «уничтожены» в уличных боях и до 6000 были «уничтожены» в подожженных зданиях. Остальных обитателей гетто ждала Треблинка. «Были истреблены последние из остававшихся евреев гетто», — писал Вильм Хозенфельд 16 июня 1943 г. По словам возглавлявшего штурмовую операцию офицера СС, они «автоматным огнем косили евреев, пытавшихся покинуть объятые пламенем здания. Все гетто представляло собой очаг пожара. И вот такими средствами мы намереваемся выиграть войну. Зверье!»

11 июня 1943 г. Гиммлер приказал снести до основания руины Варшавского гетто. Подвалы и канализационные колодцы завалили или заполнили водой. По завершении работ намеревались завезти сюда землю и разбить парк. Хотя парк так и не был разбит, обгорелые руины все же снесли несколько месяцев спустя. По распоряжению Гиммлера была развернута настоящая охота за оставшимися в живых обитателями гетто. Штрооп объявил о крупном денежном вознаграждении за поимку каждого бывшего обитателя гетто, а полякам за укрывательство евреев грозила смертная казнь. Польское население Варшавы, по словам Штроопа, «в целом, приветствовало меры, принятые против евреев». Но в то же время значительное количество евреев выжило потому, что их укрыли поляки. Среди них был и Марсель Райх-Раницки, похитивший крупную сумму денег из сейфа своих работодателей и юденрата и почти все эти деньги пожертвовавший на нужды Сопротивления. Часть денег пошла на подкуп — так Райх-Раницкому и его жене удалось выбраться из гетто в феврале 1943 г. и укрыться на квартире одного поляка, типографского наборщика в предместье Варшавы. По словам Райх-Раницкого, главная опасность исходила от молодых поляков, за деньги готовых на все и подкарауливавших на улицах евреев, чтобы обобрать несчастных, шантажируя их тем, что, дескать, в случае отказа передадут их полиции.

Эммануэль Рингельблюм, историк, чьи подробнейшие дневники, а также письма и документы предоставили нам большую часть того, что мы знаем о Варшавском гетто, также выжил и перешел на нелегальное положение. Рингельблюм был арестован во время восстания и направлен в лагерь Травники, откуда его вызволил один польский железнодорожный рабочий вместе со своим другом-евреем в июле 1943 г. В форме железнодорожника, имея при себе фальшивые документы, которыми Рингель-блюма, его жену и 12-летнего сына снабдило польское подполье, он вернулся в Варшаву, где их укрыли вместе с 30 другими евреями в подвале оранжереи. Оттуда он установил контакт с еврейским Сопротивлением и возобновил работу по сбору информации для потомков. 7 марта 1944 г. в результате предательства все укрывавшиеся были арестованы гестапо. Рингельблюм погиб под пытками 3 дня спустя, а перед этим его заставили смотреть на казнь жены и сына. Немцы знали о существовании архива Рин-гельлюма, но добраться до него так и не смогли — Рингельблюм зарыл все документы в землю в районе бывшего гетто, а местонахождение выдать отказался. Часть его бумаг впоследствии удалось обнаружить и выкопать, это было уже в сентябре 1946 г.; остальные были обнаружены лишь в декабре 1950 г. с примечаниями, сделанными рукой Рингельблюма. Они хранились в запечатанном молочном бидоне[585].

Еще задолго до гибели Рингельблюма прежние руководители большинства еврейских сообществ гетто были сняты с должное-тей и заменены теми, кто старался во всем угодить немецким властям. Фактически единственным средством для членов юденрата оставались попытки убедить немцев не отправлять тех или иных евреев в лагеря, в качестве довода выдвигая их полезность для экономики рейха. Но и эти доводы, в конце концов, перестали срабатывать, поскольку Гитлер и Гиммлер все более и более склонялись к идее, что, дескать, безопасность рейха в любом случае остается первостепенной задачей и никакая польза от евреев даже для военной экономики не сравнится с наносимым ими вредом. И тупик, в котором оказывались члены юденрата наглядно доказывает пример Хаима Румковского, упрямого, своевольного старейшины Лодзинского гетто. Румковскому на первых порах удавалось сохранить гетто, убеждая немцев видеть в нем важные производственные объекты. Но, невзирая на это, немецкие власти постоянно урезали нормы отпуска продовольствия. В дневнике молодого человека Давида Сераковяка мы обнаруживаем записи апреля 1941 г., касавшиеся голода в Лодзин-ском гетто. Его жизнь, да и жизнь других обитателей сводилась к бесконечным поискам съестного — главным образом моркови и других корнеплодов. Сераковяк, чтобы хоть чем-то занять себя, стал изучать эсперанто в группе друзей-коммунистов, потом сумел поступить в школу гетто и снова начать регулярные занятия. Вместе с другими обитателями Сераковяк поддерживал контакт, информируя их о событиях в мире, — Давид тайком слушал передачи радиостанции Би-би-си и иногда раздобывал за ограждением гетто немецкую прессу. Правда, новости были не очень добрыми — немцы одерживали одну за другой победы.

16 мая 1941 он записал в дневнике о том, что во время медосмотра врач даже «испугался, увидев, как я отощал за это время... Сейчас в гетто в большой моде легочные заболевания... Они косят людей не хуже сыпняка или дизентерии. Что касается еды, с ней с каждым днем становится все хуже... Картошки я уже не видел, наверное, с неделю». Но как бы то ни было, юноша смог одолеть этот год, занимаясь переводами Овидия на польский язык и зарабатывая немного денег репетиторством. Он часто болел, но, невзирая на это, продолжал учебу, которую успешно завершил в сентябре 1941 г. и сумел найти себе работу в мастерской шорника.

Тем временем все больше обитателей гетто забирала еврейская полиция гетто, и эти люди уже не возвращались, в гетто доставляли евреев из других частей Европы. Румковский попытался убедить немецкие власти, что для них в Лодзинском гетто нет места, но безрезультатно. К проживавшим здесь 143 000 евреев осенью 1941 г. в октябре добавились еще 2000 евреев из расположенных близ Лодзи небольших городов, кроме того, 20 000 евреев из рейха и протектората Богемии и Моравии и еще 5000 цыган. Сераковяк отметил, что вновь прибывшие выглядели весьма неплохо и были хорошо одеты. Но уже скоро они за бесценок продавали одежду или обменивали ее на муку или хлеб. 6 декабря 1941 г. в недавно построенном лагере в Хелмно появились первые газвагены. Румковскому приказали провести регистрацию 20 000 жителей гетто, по словам немцев, для принудительных работ за пределами гетто. Каким-то чудом еврейскому главе гетто удалось убедить немцев сократить вдвое это число. После этого специальный комитет юденрата выбрал проституток, уголовников, безработных и цыган. В попытке успокоить людей Румковский 3 января 1942 г. обратился к обитателям с речью, что, мол, людям честным беспокоиться нечего. 12 января 1942 г. последовали первые депортации. К 29 января 1942 г. свыше 10 000 евреев были отправлены из гетто в лагерь Хелмно, где их умертвили в газвагенах. К 2 апреля 1942 г. из гетто забрали еще 34 000 евреев, все они были убиты; к маю общее число умерщвленных евреев достигло 55 000, включая свыше 10 000, высланных в Лодзь из стран Западной Европы.

Теперь в Лодзь постоянно прибывали составы с евреями, чаше всего из Вартеланда. Население гетто, таким образом, постоянно оставалось в переделах 100 000 человек. К середине 1942 г., как сообщал Сераковяк, очень много людей умерло от «болезни гетто»: «Человек худеет, лицо и ноги отекают, а потом быстро умирает. Жил-жил человек, и вот его уже нет; мы живем и дохнем как скот». В сентябре 1942 г. с санкции Румковского из больницы было взято 2000 пациентов для последующего умерщвления газом; потом собрали всех детей младше 10 лет и евреев старше 65 лет, потом безработных: в обшей сложности еще 16 000 человек. Среди них оказалась и мать Сераковяка. Многих просто расстреляли — в назидание тем, кто попытался бы воспротивиться высылкам. Румковский оправдывался перед обитателями гетто за свое участие в описанной акции в речи 4 сентября 1942 г.: «Я вынужден был ампутировать ноги и руки, чтобы спасти организм!» — со слезами на глазах заявил он. Вот только не совсем ясно, верил ли он сам в то, что утверждал. Но запуганные, подавленные, изголодавшиеся обитатели, поглощенные проблемами собственного выживания, люди не возмущались, а просто приняли это к сведению. В ноябре 1942 г. серьезно заболел отец Сераковяка, а в марте он умер. В апреле 1943 г. Давиду Сераковяку улыбнулось счастье: он нашел работу в пекарне, куда было страшно трудно устроиться, ибо там можно было наедаться хлеба до отвала. Но было уже слишком поздно. Давид был болен туберкулезом, страдал от чесотки, был слаб и завшивлен. «Нет, нам отсюда уже не выбраться никогда», — записал он 15 апреля 1943 г. Это была его последняя дневниковая запись. 8 августа 1943 г., всего лишь две недели спустя после своего 19-летия юноша умер[586].

К этому времени дни Лодзинского гетто были уже сочтены. После восстания Варшавского гетто 21 июня 1943 г. Гиммлер распорядился «ликвидировать» все существовавшие на Востоке гетто. Все оставшиеся в рейхе евреи должны были быть высланы. 26 000 жителей Минского гетто были уничтожены в течение следующих месяцев, а остававшиеся и занятые на принудительных работах 9000 человек были убиты к концу года. В Белостоке окончательная «ликвидация» началась 15 августа 1943 г. Акция гитлеровцев породила стихийное сопротивление, сформировавшееся из представителей самых разных политических течений. Однако фундаментальные расхождения между коммунистами и сионистами в Сопротивлении далее препятствовали проведению организованных операций, и участники подполья почти не пользовались поддержкой остальных обитателей гетто. Однако борьба продлилась пять дней. Глобочник, принявший личное управление операцией, призвал на помощь даже танки и, по примеру Штроопа, дотла сжег все здания гетто. В других гетто процесс «ликвидации» уже начался еще до печально известного распоряжения Гиммлера. В середине августа 1942 г. во Львове 40 000 евреев из трудового лагеря были отправлены в Белжец и там умерщвлены газом; оставшиеся были помещены в недавно созданное гетто в городе, а 12 членов юденрата были публично повешены на фонарных столбах и на крыше здания еврейского совета. За последующие несколько месяцев в ходе проведения акций СС в газовые камеры Белжеца, было отправлено несколько тысяч обитателей гетто, потом, уже в начале 1943 г., гетто было закрыто, а остающиеся евреи возвращены в трудовой лагерь. Только 3400 человек из общего числа находившихся в гетто 160 000 дожили до конца войны. В апреле 1943 г. облавы начались в Вильнюсе, в результате которых, как и везде, стали возникать группы молодых подпольщиков, в особенности настроенных прокоммунистически, главная цель которых состояла в том, чтобы, присоединившись к партизанским отрядам, помогать Красной Армии. Большинство остающихся 20 000 жителей гетто было депортировано и затем умерщвлено, многие из них в Собиборе.

Последнее крупное гетто, подлежавшее «ликвидации», было гетто в Лодзи, которое действительно «ликвидировали» летом 1944 г. Более чем 73 000 человек все еще жили там. Отправки в Хелмно начались в середине июля, даже тогда они проводились с помощью еврейской полиции гетто, а 3 августа приблизительно 5000 евреев было приказано ежедневно собираться на железнодорожной станции и ждать состава, на котором, как их заверили, их перевезут в другой лагерь с лучшими условиями проживания. Но все составы направлялись в лагеря смерти. 28 августа 1944 г. на последнем из них покидал опустевшее гетто его бывший старейшина Румковский вместе с семьей. По прибытии в Освенцим-Бжезинку их отправили в газовую камеру. Почти из 70 000 евреев, все еще живущих в гетто в конце июля 1944 г., только 877 оставались там к январю 1945 г., где их использовали на работах по приведению территории в порядок. В общей сложности к тому времени было уничтожено свыше 90% (3 300 000) польских евреев.

VI

Истребление евреев иногда рассматривают как своего рода промышленный процесс, конвейерный способ геноцида, и, надо сказать, такая точка зрения содержит элемент истины. За всю мировую историю не было геноцида, проводившегося с помощью специальной техники, как, например, поставленное на поток массовое отравление газами в особых, специально сооруженных для этой цели помещениях, как это имело место в Освенциме или Треблинке. Хотя этот цикл, по мнению тех, кто замышлял и осуществлял его, не отличался ни бесперебойностью, ни достаточной эффективностью, ни тем более полной автоматизацией. Хёсс, Штангль и их подчиненные пытались внушить себе, что имели дело не с людьми, а с «грузом» или «единицами». В разговоре с Герхардом Штабеновым, главой Службы безопасности СС в Варшаве в сентябре 1942 г., Вильм Хозен-фельд отметил, что язык, которым пользовался Штабенов, дистанцировал его обладателя от совершаемого им геноцида: «Он говорит о евреях, словно о муравьях или других вредных насекомых, об их «переселении», что означает массовое убийство, будто речь идет об истреблении клопов, о дезинсекции помещений»[587]. И в то же самое время таким людям не были чужды человеческие эмоции, которые они всячески старались подавить, они помнили случаи, когда женщины и дети взывали к их совести, пусть даже тщетно. Непрерывное физическое уничтожение невооруженных гражданских лиц, включая женщин и детей, вызывало сильное, порой непосильное психологическое напряжение, поэтому те, кто непосредственно был связан с воплощением в жизнь пресловутого «окончательного решения еврейского вопроса», подсознательно пытались смягчить, а то и обезличить творимые зверства.

Этих людей поддерживала искренняя вера в то, что они выполняют волю фюрера, устраняя ныне существующих и будущих врагов немецкой расы. Они не были ни бездушными исполнителями, ни технологами смерти; и убийство на любом уровне не было просто результатом исполнения обезличенных приказов сверху, как не было и продиктовано простой расчетливостью и стремлением добиться материальной выгоды или военных преимуществ для Третьего рейха. Карьеры таких эсэсовцев, как Эйхман, Штангль и Хёсс, разоблачали присущий им ярый, непримиримый антисемитизм. Ничуть не меньшую роль сыграла обстановка расовой ненависти, воспитанная за годы пропаганды и идеологической обработки. Интуитивный перенос абстрактной ненависти на евреев оказался для них психологически не очень сложным актом. У эсэсовцев нижних рангов, да и у обычных солдат вермахта отдельные евреи, если просто попадались им на глаза, нередко пробуждали в них воистину звериную жестокость, неукротимое желание оскорбить, унизить или даже убить их, что было, в общем, куда реже, чем если бы речь шла о простых поляках, русских или других славянах. Заключенных-славян не заставляли делать приседания или плясать перед тем, как расстрелять их, такой «чести» удостаивались лишь евреи; славян не принуждали, как евреев, чистить общественные нужники своей одеждой или голыми руками. Славяне были объектом манипуляции евреев; именно евреи стояли за сталинским режимом, именно они вдохновляли Сталина и НКВД на кровавые расправы с немецкими военнопленными, на коварные удары в тыл германских войск. Рядовой состав германских войск, причем как вермахта, так и СС, был с младых лет росший под влиянием пропаганды и идеологической обработки Третьего рейха, они всерьез полагали, что евреи вообще, а восточные евреи в особенности нечистоплотны, опасны, вероломны и вообще — враги всего цивилизованного человечества.

Злодеяния сталинского НКВД убедили немецких солдат в их вере, что пойманные ими евреи — бесчеловечные убийцы, не заслуживавшие милосердия. «Евреи хороши только для одного, — писал один унтер-офицер, — для истребления... И я сам убедился, что все руководство [советских] учреждений состояло из одних только евреев. Таким образом, их вина огромна, страдания, которые они вызвали, невообразимы, их убийственные дьявольские дела непостижимы. И могут быть искуплены лишь их полным уничтожением. До сих пор я считал подобные меры безнравственными. Но увидев советский рай своими глазами, я понял, что никакого иного решения быть не может. В этих восточных евреях дремлют способности на любое преступление, и я полностью осознаю величие и уникальность нашей миссии»[588].

Возможность безнаказанно унижать и оскорблять евреев была своего рода компенсацией за непритязательный статус и ежедневные лишения обычного солдата. «Самое приятное здесь, — писал один немецкий солдат из оккупированного города на восточных территориях в мае 1942 г., — то, что все евреи снимают перед нами шляпы. Стоит еврею заметить нас, он уже за сотню метров снимает шляпу. А если не снимет, мы его проучим как полагается. Здесь ты чувствуешь себя солдатом, здесь мы устанавливаем свои порядки». На более высоком уровне армейской иерархии убийство евреев нередко объяснялось необходимостью пополнения запасов продовольствия, но эта точка зрения весьма сомнительна. Необходимость кормить солдата и оставшееся в Германии гражданское население выработала у сотрудников соответствующих интендантских служб некую способность различать тех, для кого пища важнее и приоритетнее. Но то, что евреи оказались в самом низу этой пирамиды, не поддавалось никакому рациональному объяснению, основывавшемуся на их вкладе в экономику рейха, а, прежде всего, было плодом идеологии, расценивавшей евреев не просто как второстепенных среди второстепенных жителей оккупированной Восточной Европы, а как представлявших реальную угрозу Германии во всех отношениях, представителей международного еврейства, того самого, что прибрало к рукам и Великобританию, и США, чтобы втянуть их в войну с Третьим рейхом. Будь евреи просто избыточными потребителями дефицитных продресурсов, Гиммлер вряд ли предпринял бы личный визит в Финляндию, чтобы попытаться убедить тамошнее правительство передать Германии весьма небольшое число евреев для последующего истребления[589].

Все это говорит о том, что руководство осуществлением программы геноцида осуществлялось из центра рейха, в первую очередь непрерывными вербальными нападками Гитлера на евреев во второй половине 1941 г., повторявшимися при любом удобном случае по мере того, как образ еврея-врага нации вырисовывался в его воображении. Геноцид не был результатом единственного решения, выношенного в бюрократических закоулках; он был плодом многомесячной работы над созданием нацистами особого, направленного на геноцид менталитета, побуждавшего Гиммлера и других обер-нацистов постоянно увеличивать масштаб истребления евреев. Всего за период войны в лагерях смерти погибло около 3 миллионов евреев. 700 000 из них нашли смерть в газвагенах, а 1 300 000 погибли от пуль эйнзатцкоманд, подразделений полиции и вспомогательной милиции. Примерно миллион евреев умерло от голода, болезней, либо были расстреляны эсэсовцами в концентрационных лагерях и гетто, устроенных Третьим рейхом на оккупированных территориях. Точное общее количество так и остается неизвестным, но можно с определенностью утверждать, как минимум, о 5 500 000 евреев, преднамеренно убитых нацистами и их союзниками. После доступа к архивным материалам в странах бывшего советского блока в 1990-х гг. выяснилось, что вероятное общее количество истребленных евреев достигает цифры в 6 миллионов. Именно ее и назвал Адольф Эйхман на процессе в Иерусалиме в 1961 г. «Ужасным геноцидом евреев, — писал Вильм Хозенфельд 16 июня 1943 г., — мы и проиграли войну. Мы навлекли на себя несмываемый позор, обрекли себя не вечное проклятие. Мы не заслуживаем милосердия, мы все виновны»[590].

Глава 4

Новый порядок

Военные ресурсы

I

В предрассветные часы февраля 1942 г. в полевом штабе в Растенбурге, Восточная Пруссия, любимец и близкий друг Гитлера архитектор Альберт Шпеер обсуждал с фюрером планы по перестройке Берлина. Эта беседа, как он вспоминал позднее, заметно взбодрила уставшего вождя, который перед этим провел несколько утомительных часов на совещании с имперским министром вооружений и боеприпасов Фрицем Тодтом. Еще в ноябре — декабре 1941 г., во время битвы за Москву, министр вооружений заключил, что война не может быть выиграна. Не только промышленные ресурсы Великобритании и США были больше немецких, но и набравшая обороты советская военная индустрия производила вооружения, лучше приспособленные к условиям суровых зим в СССР. Ресурсы Германии были на пределе. Промышленники уже известили Тодта о том, что не смогут довести военное производство до уровня противников. Однако Гитлер не желал ничего слушать. Ему казалось, что успешная атака японцев на Перл-Харбор надолго и всерьез отвлечет внимание американцев от европейского театра военных действий и даст Германии новый шанс на победу. 3 декабря 1941 г. фюрер издал указ об «упрощении и повышении эффективности производства вооружений», направленный на то, чтобы осуществлять «массовое производство на современных принципах». По распоряжению Гитлера Тодт реорганизовал систему руководства производством вооружений, создав пять основных комитетов, соответственно, комитеты боеприпасов, вооружений, танков, инженерный и оборудования, а также учредил консультативный комитет из представителей промышленников и военно-воздушных сил. Его визит к Гитлеру 7—8 февраля 1942 г., по-видимому, так или иначе был связан с обсуждением этих новых структур и их возможных преимуществ. Несмотря на все эти перемены, Тодт, скорее всего, предупреждал фюрера в Растенбурге о том, что ситуация становится серьезной, если не критической; отсюда и подавленное настроение вождя после этого совещания[591].

Коротко переговорив со Шпеером за бокалом вина, Тодт предложил тому место в самолете, на котором сам 8 февраля в 8 часов утра собирался вылететь в Берлин. Надо отметить, что в Растенбурге Шпеер оказался случайно: сильный снегопад помешал ему возвратиться в столицу из Днепропетровска на поезде. Поэтому он согласился добраться до полевой штаб-квартиры фюрера воздушным путем, которая, по крайней мере, была значительно ближе к конечной цели назначения. Он подыскивал себе подходящий транспорт, и в этом смысле предложение Тодта выглядело вполне заманчивым. Однако беседа фюрера со Шпеером затянулась допоздна и закончилась около 3 часов ночи; архитектор сообщил, что хочет получше выспаться и вместе с имперским министром вооружения не полетит. Шпеер все еще спал, когда утром, вскоре после 8 часов, надрывно зазвонил телефон возле его кровати. Самолет Тодта, переоборудованный «Хейнкель» Не. 111 взлетел нормально, однако потом неожиданно рухнул на землю и взорвался. Машина полностью разрушилась. Все находящиеся на борту погибли[592]. Позднее следственная комиссия предположила, что пилот по ошибке активизировал механизм самоуничтожения; но на самом деле именно на этом самолете такого механизма не было, как не было обнаружено и каких-либо свидетельств внезапного взрыва в воздухе. Николаус фон Белов, адъютант Гитлера по Люфтваффе, позднее вспоминал, что фюрер запрещал использование таких небольших двухмоторных самолетов высшими должностными лицами рейха. Он был настолько озабочен летными характеристиками «Хейнкелей», что приказал пилоту делать контрольный круг перед тем, как в самолет садится Тодт. Белов предположил, что к катастрофе привели плохие погодные условия при взлете; видимость оказалась сильно затрудненной, и пилот допустил фатальную ошибку. Но эту тайну так и не удалось до конца выяснить. Может быть, самолет заминировали по приказу того же Шпеера? Маловероятно. Хотя описание катастрофы, которое тот приводит в собственных воспоминаниях, и пестрит неточностями, нет оснований сомневаться в том, что в Растенбурге он оказался случайно. Поэтому на покушение на Фрица Тодта у него попросту не было времени. Кроме того, несмотря на определенную напряженность в отношениях между ними, едва ли Шпеер желал его смерти. Может быть, Гитлер решил убрать своего министра вооружений, потому что больше не мог терпеть постоянный пессимизм, сквозивший в его отчетах и сводках? Может быть, именно он отсоветовал Шпееру садиться в злополучный самолет? Такое предположение тоже, маловероятно; Гитлер не поступал так с неудобными подчиненными; если бы он захотел избавиться от Тодта, то гораздо проще было отправить его в отставку либо, в самом крайнем случае, отдать под арест и потом, спустя некоторое время, расстрелять[593].

Тодт был инженером и преданным нацистом, который приобрел известность в качестве создателя знаменитых немецких автобанов 1930-х гг. Гитлер уважал его и даже восхищался; он доверил ему не только производство оружия и боеприпасов, но также энергоресурсы (с 1941 г. он был генеральным инспектором по энергоресурсам) и водные пути, а также некоторые аспекты организации принудительных работ. Под началом Тодта находилась строительная индустрия под эгидой Управления четырехлетнего плана Геринга. Он управлял собственным подразделением («Организация Тодта»), которое занималось прокладкой дорог на оккупированных территориях, сооружением оборонительных укреплений «Западного Вала» и строительством баз подводных лодок на побережье Атлантики. Как член партии Тодт возглавлял Главное управление техники в Имперском руководстве НСДАП, контролирующее многочисленные добровольные общества. Весной 1940 г. Гитлер учредил Имперское министерство вооружений и назначил его руководителем Тодта. Подобная концентрация высоких постов дала Тодту значительную власть в управлении военной экономикой, хотя ему пришлось вступать в противоборство с рядом соперников, наиболее заметной фигурой среди которых был Герман Геринг[594].

За завтраком в штаб-квартире фюрера 8 февраля 1942 г. шел разговор о преемнике Фрица Тодта. Шпеер осознавал, что его попросят взять на себя, по меньшей мере, часть функций Тодта, поскольку в качестве главного строительного инспектора Берлина он и так исполнял определенные функции в этой области, в т.ч. устранение последствий авианалетов и оборудование бомбоубежищ. Тодт поручил ему улучшить транспортную систему на Украине, что, собственно, и послужило причиной его пребывания в Днепропетровске. Гитлер не раз говорил, что хотел бы передать ему часть функций Тодта. Как позднее вспоминал Шпеер, он оказался неподготовленным, когда был «вызван к Гитлеру в качестве первого посетителя в непривычно позднее время, около часа пополудни». Ему сообщили, что он назначен преемником Тодта на всех постах, а не только в области строительства. Ошеломленный Шпеер, тем не менее, нашел в себе силы попросить Гитлера издать формальный приказ, который он потом сможет эффективно использовать на своем новом поприще. Но предстояло преодолеть последнее препятствие. Как раз перед его отъездом слишком «засуетился» Геринг. Едва только узнав о смерти Тодта, он тут же сел в свой специальный поезд и помчался в Берлин. «Лучше я заберу себе функции Тодта в рамках четырехлетнего плана», — заявил он. Но было уже слишком поздно. Гитлер продублировал назначение Шпеера формальным приказом. И влияние Геринга оказалось еще сильнее подорвано, когда Шпеер убедил его издать 21 марта 1942 г. указ, согласно которому все аспекты экономики должны быть подчинены производству вооружений, которым управлял отныне он, Шпеер[595].

В своих мемуарах, написанных через много лет после обозначенных событий, Шпеер, не без оттенка искренности, утверждал, что изумлен «безрассудностью и фривольностью» своего назначения. В конце концов, у него не было ни военного, ни промышленного опыта. Шпеер пишет, что:

В соответствии с присущим ему самому дилетантством Гитлер предпочитал выбирать себе в помощники неспециалистов. Так, министром иностранных дел он назначил бывшего виноторговца, министром по делам оккупированных восточных территорий — партийного философа, а ответственным за всю экономику страны — бывшего летчика-истребителя. И вот теперь он назначает архитектора министром вооружений. Несомненно, Гитлер предпочитал заполнять руководящие посты дилетантами. Всю свою жизнь он уважал профессионалов, но до конца не доверял им. Ярким примером может служить тот же Шахт[596].

Но этот выбор оказался не таким уж нерациональным, как позднее утверждал Шпеер. Как архитектор, это был не столько одинокий художник, сидящий за кульманом и делающий эскизы зданий и сооружений, сколько управляющий большим и очень сложным учреждением, в ведении которого находились огромные, порой гигантские проекты[597]. В качестве генерального инспектора Берлина по строительству он был знаком с последствиями опустошительных бомбардировок, а как человек, ответственный за восстановление дорог и железнодорожных путей на Украине, Шпеер хорошо знал все проблемы, связанные с плохими коммуникациями и необходимостью организации адекватного обеспечения рабочей силой. В ряде областей он работал в непосредственном контакте с Тодтом. По долгу службы он успел познакомиться с такими крупными фигурами, как Геринг, и его первоначальная реакция на новое назначение явственно показала, что он вполне способен достойно держаться на их фоне. Однако, помимо прочего, он был ставленником Гитлера, его личным другом, возможно, даже единственным. Даже после его назначения они продолжали обсуждать проекты перестройки имперской столицы и мечтать о послевоенном преобразовании немецких городов. Задолго до этого назначения Шпеер, по собственному признанию, полностью попал под влияние фюрера. Он беспрекословно выполнял любые его прихоти[598].

В отличие от Шпеера с его неистощимым оптимизмом, другие к тому времени начали испытывать серьезные сомнения по поводу способности Германии довести войну до победы. За несколько месяцев до назначения Шпеер встретился с главным управляющим заводом «Юнкере» в Дессау Генрихом Коппенбергом и обсудил с ним вопросы планируемого строительства на Востоке гигантского авиапредприятия. Позднее Шпеер вспоминал, что Коппенберг провел его в отдельный кабинет и показал сравнительный график производства американских и немецких бомбардировщиков. «Я спросил его, — продолжал Шпеер, — что скажут наши вожди по поводу столь удручающих цифр?» «В том-то все и дело... Они не поверят», — ответил Коппенберг. После чего из глаз его брызнули слезы»[599]. Генерал Георг Томас, начальник Экономического управления Верховного командования вермахта (ОКВ), уже с лета 1941 г. испытывал все возрастающий пессимизм. К январю 1942 г. он был весьма озабочен вопросом о том, кто виноват в катастрофической ситуации со снабжением армии на Востоке, и тем, как спасти положение, «поскольку», как он считал, «виновных когда-нибудь начнут искать»[600]. Генерал Фридрих Фромм, командующий Армией резерва и ведавший поставками вооружений, 24 ноября 1941 г. заявил начальнику Генерального штаба Францу Гальдеру, что армейская экономика находится на нисходящей кривой. «Он подумывает, — записал Гальдер в своем дневнике, — о необходимости заключения мира!»[601] Людские ресурсы были истощены, запасы нефти — тоже на исходе, и Фромм советовал Гитлеру выслать все имеющиеся резервы в группу армий «Юг», чтобы сделать решительный прорыв к нефтяным месторождениям на Кавказе. У ряда генералов отчаяние было еще глубже. 17 ноября 1941 г. застрелился начальник Управления снабжения люфтваффе, бывший ас Эрнст Удет. Это произошло после неоднократных неудачных попыток Удета убедить Гитлера и Геринга в том, что производство самолетов в Британии и США растет такими темпами, что через несколько месяцев их превосходство в воздухе станет подавляющим[602]. В январе 1942 г. застрелился также глава «Бохума», крупного концерна по производству вооружений, Вальтер Борбет, убедившись в невозможности победы в войне и в том, что немецкое руководство никогда не пойдет на заключение мира[603].

У этих людей имелись веские причины для беспокойства. Несмотря на все усилия Германии, британцы продолжали опережать их в производстве танков и других видов вооружений. Лица, ответственные за снабжение вооруженных сил, настаивали на технологической модернизации за счет массового производства, и между представителями вермахта, военно-морского флота и военно-воздушных сил постоянно шли споры; причем каждая из сторон предъявляла вполне убедительные притязания на приоритет в части распределения ресурсов. Акцент на разработку сложных вооружений сулил бизнесу большую прибыль, нежели дешевое массовое производство. Все это замедляло общий выпуск и снижало объемы вооружений и оборудования, поступающие в распоряжение вооруженных сил. В то же время фюрер продолжал требовать от промышленности все новых и новых усилий, по мере того как положение на фронтах не приносило столь ожидаемых результатов. В июле 1941 г. он распорядился о строительстве нового боевого флота, приказал увеличить вчетверо выпуск самолетов и довести число моторизованных армейских дивизий до тридцати шести. Уже ко времени своего официального вступления в войну в декабре 1941 г. Америка выпускала вооружение в таких количествах, которые Германии даже не снились. В начале 1942 г. офицеры вермахта начали отмечать также и значительные улучшения в вооружении советских войск. Требования о том, чтобы германское военное производство шло в ногу со всеми этими изменениями, представлялись абсолютно нереалистичными[604].

В отличие от Тодта и других высших чинов, ответственных за снабжение, которые понимали, что война уже проиграна в экономическом плане, Шпеер, как и Гитлер, все-таки верил, что она по-прежнему может быть выиграна. Он слепо верил в фюрера. Раньше, что бы ни случилось, Гитлер справлялся и умел преодолевать любые неприятности. Значит, вывернется и теперь, считал Шпеер[605]. При этом он не был технократом; он искренне верил. Конечно, Шпеер был не настолько слеп, чтобы не осознавать именно эту, истинную, причину своего назначения. Гитлер не раз говорил ему, что смерть Тодта в момент, когда Шпеер наносил ему визит, явилась весьма удачным совпадением. Как позднее писал Шпеер:

В отличие от причиняющего немалое беспокойство Тодта, Гитлер, должно быть, посчитал меня поначалу более сговорчивым. В такой степени эти кадровые перестановки подчинялись принципу негативного выбора, который определял структуру антуража вождя. Поскольку он регулярно отвечал оппозиции, выбирая кого-нибудь более покорного, с годами ему удалось собрать вокруг группу помощников, соглашающихся с его аргументами, которых он без разбора бросал на тот или иной ответственный участок[606].

Этот принцип уже применялся фюрером при перестановках высших армейских чинов после поражения под Москвой. Теперь настала очередь ключевых фигур военной экономики. Но, по крайней мере, в одном отношении Шпеер проявил себя отнюдь не дилетантом. В последующие недели он успешно отбил попытки Геринга, стремившегося ограничить его власть. Он неоднократно посещал фюрера, чтобы поддержать его и даже передать функции Четырехлетнего плана министерству вооружений. Во всем этом Шпеер продемонстрировал, что его властный инстинкт был не слабее, чем у любого другого высшего чина в нацистской иерархии[607].

II

Шпеер имел ряд великолепных возможностей оживить военное производство и сделать его высокоэффективным. Он заручился поддержкой фюрера, которой пользовался при наличии любой серьезной оппозиции; кроме того, у него сложились неплохие отношения с ключевыми фигурами в нацистской иерархии. Например, в качестве генерального инспектора по строительству Шпеер тесно сотрудничал с Гиммлером, обсуждая с ним грандиозные планы поставок камней, добываемых узниками концентрационных лагерей в Флоссенбурге и Маутхаузене[608]. Он также имел хорошие связи в иерархии управления вооружениями (в частности, со статс-секретарем Имперского министерства авиации генералом-фельдмаршалом Эрхардом Мильхом. Номинально это был человек Геринга, на практике, однако, проявлявший куда больше желания к сотрудничеству). Шпеер вступил на свой пост в момент, когда был дан толчок к рационализации под давлением неустанной критики Гитлера по поводу неэффективности и подстегиваемый кадровыми переменами в руководстве военной экономикой, начало которым положила смерть Тодта в 1941 г. Шпеер упорно работал над тем, чтобы устранить перекосы в производстве вооружений, вызванные соперничеством трех военных ведомств. Ведущих промышленников он подчинил непосредственно себе и предоставил им некоторую степень делегированных полномочий на совершенствование своих производственных методов. Он боролся против избыточной бюрократии и ускоренных методов массового производства. В результате, как он заявит позднее, за полгода был достигнут значительный рост производства во всех сферах. «Общее производство вооружений увеличилось на 59,6%... Через два с половиной года, несмотря на начало массированных бомбардировок рейха, мы подняли общее производство со среднего показателя 98 в 1941 г., который был заслуженно признан низким, до 322 в июле 1944 г.»[609].

Взяв на себя управление военным производством, Шпеер возвестил о достоинствах рационализации. Ряд промышленников он ввел в новый комитет, учрежденный еще Тодтом. Типичным примером использования Шпеером промышленников для повышения эффективности производства является строительство подводных лодок. Здесь в 1943 г. для реорганизации сборочного процесса он назначил одного из автопроизводителей. Новый руководитель разбил производство каждой субмарины на восемь частей, поручил производство каждой из секций на основе стандартных блоков и деталей отдельной фирме, которая должна была согласовать свой график выпуска с другими. Конечная сборка производилась на центральном предприятии, что в итоге позволило сократить производство одной подлодки с сорока двух до шестнадцати недель. Шпеер также применил новую систему контрактов с фиксированной ценой, введенных еще Тодтом в январе 1941 г. Это дало возможность существенно снизить затраты. Шпеер потребовал, чтобы компании более эффективно использовали рабочую силу; были введены двойные смены, предпринята попытка дальнейшего снижения затрат путем более интенсивной загрузки имеющегося предприятия вместо сооружения новых. В запуске нового завода участвовало не менее 1,8 млн человек, но значительную часть дополнительных мощностей использовать было нельзя из-за перебоев с электроэнергией и нехватки станков. Шпеер аннулировал контракты на сооружение новых промышленных мощностей стоимостью в 3000 млн рейхсмарок. Он повсеместно внедрил радикальную концентрацию и упрощение производства вооружений и сопутствующей продукции. Количество малых фирм, занимающихся производством призматического стекла для видоискателей, телескопов, биноклей, перископов и аналогичной продукции, было сокращено с двадцати семи до семи, а ассортимент видов призматического стекла — с 300 до 14. Шпеер обнаружил, что противопожарное оборудование для ВВС выпускает не менее 334 предприятий; к началу 1944 г. он снизил это количество до 64, что, по оценкам, давало месячную экономию до 360 000 человеко-часов. Число компаний, выпускающих станки, было сокращено с 900 в начале 1942 г. до 369 — к октябрю следующего года Шпеер расширил рационализаторский принцип на отрасли потребительских товаров. Когда он обнаружил, что 90% всех производимых в стране ковровых покрытий выпускаются пятью из 117 соответствующих фирм, остальные 112 он приказал закрыть, а производственные мощности и рабочие ресурсы — использовать на нужды военной экономики. В борьбе за ресурсы различные виды вооруженных сил и связанные с ними производители преувеличивали свои потребности, причем настолько, что, например, предприятия самолетостроения требовали вчетверо больше алюминия в перерасчете на один самолет, чем это было нужно на самом деле. Металл шел в резерв либо использовался на несущественные нужды, например, для выпуска лестниц и теплиц. Шпеер заставил компании отказаться от своих запасов и четко привязал распределение сырья к производственным целям[610].

Производство вооружений требовало огромных количеств стали, которую Гитлер приказал направлять, в первую очередь, наземным войскам, а лишь потом — флоту и ВВС. Повышение эффективности в организации производства стали не являлось достижением Имперского министерства экономики и его руководителя Ганса Керля. 15 мая 1942 г. на совещании Центрального планового комитета, который Керль учредил вместе с Мильхом для координации производства вооружений, он установил новую систему заказов и производства. В то же время Шпеер назначал инженеров-советников, консультирующих фирмы по вопросам более эффективного расходования стали и других видов сырья. Новое оборудование и более высокая автоматизация снижали потери. К маю 1943 г. Шпеер мог утверждать, что в среднем для производства тонны вооружений расходовалось менее половины железа и стали по сравнению с аналогичными показателями 1941 г. К концу войны из каждой тонны стали получали вчетверо больше вооружений, чем в 1941 г. Однако производство стали требовало больших количеств коксующегося угля. Эта задача представлялась весьма непростой, с учетом трудностей железнодорожных перевозок и низкой производительности рабочей силы на добывающих шахтах. Более того, нехватка рабочей силы на шахтах до сих пор составляла более 100 000 человек, в то время как еще 9000 требовалось для погрузочно-разгрузочных работ и прочего обслуживания товарных составов по перевозке угля. Узнав об этих проблемах 11 августа 1942 г., Гитлер резко заявил: «Если из-за нехватки угля уровень производства стали нельзя довести до запланированного, то можно считать войну проигранной»[611].

Удалось получить больше угля за счет 10-процентного урезания поставок внутренним потребителям. В начале 1943 г. выпуск стали в рейхе был доведен до уровня 2,7 млн тонн/мес. Увеличив поставки стали снарядным заводам, Шпеер смог за первый год пребывания в новой должности добиться удвоения производства. В то же время Эрхард Мильх и Имперское министерство авиации смогли удвоить ежемесячный выпуск самолетов, сосредоточив производство на нескольких крупнейших заводах. Заставив основных производителей произвести кадровые перемены в управлении, Мильх протолкнул рационализаторскую программу, при которой разработка новых, более передовых истребителей и бомбардировщиков была принесена в жертву массовому производству существующих модификаций. Тем самым была достигнута и большая экономия ресурсов. Уже был налажен выпуск передового для своего времени истребителя «Мессершмитт» Ме.210, однако Имперское министерство авиации слишком торопило производителей, в результате чего не были решены многие критические проблемы конструкции. Самолет вел себя неустойчиво, но тем не менее были выпущены сотни таких истребителей. Мильх отменил дальнейшую разработку проекта и сосредоточил ресурсы на производстве самолетов класса двухмоторных «Хейн-кель» Не. 111. Этот средний бомбардировщик впервые поднялся в воздух в 1934 г. Во время блицкрига оказался малоэффективным, поэтому в дальнейшем эти самолеты перевели в ночные перехватчики, и на этом поприще они добились некоторых успехов. Аналогичным образом Мильх перенаправил ресурсы для максимального увеличения выпуска истребителей Me. 109. Число заводов, выпускающих этот самолет, сократилось с семи до трех, а производство выросло с 180 до 1000 машин в месяц. Подобные перемены означали, что летом 1943 г. производилось вдвое больше самолетов, чем полутора годами раньше[612].

Военно-воздушные силы постоянно требовали совершенствования имеющихся моделей самолетов; тем самым производство замедлялось. К концу 1942 г. число конструкторских изменений и новшеств, рекомендованных для бомбардировщика «Юнкере» Ju.88, достигло 18 000 (!), в то время как спецификации на изменения в проект тяжелого бомбардировщика «Хейнкель» Не. 177 в конструкторских бюро компании «Хейнкель» занимали не менее 56 толстых папок. Тесно сотрудничая с Мильхом, Шпеер, по возможности, отвергал новые запросы на внесение конструктивных новшеств, но только в начале 1944 г. ему удалось сократить число выпускаемых моделей боевых самолетов с 42 до 30, потом до 9 и, наконец, до 5. Количество различных типов танков и бронемашин в январе 1944 г. было сокращено, с неохотного согласия армейских генералов, с 18 до 7, а из 12 видов противотанковых орудий в производстве остался лишь один. Шпеер выяснил, что для военных целей выпускался 151 вид грузовиков; в 1942 г. он сократил это количество до 23. Подобный процесс упрощения коснулся также угледобычи и производства станков; здесь количество 440 различных типов механических и гидравлических прессов было сокращено до 36. Острую проблему представляли собой запчасти, это также усложняло и замедляло производственный процесс. Например, в конструкции Ju.88 применялось более 4000 различных типов болтов и шурупов. В новой модели, Ju.288, это количество было сокращено до 200. В этой и других сферах ручной труд заменяли автоматическими клепальными машинами; процесс упрощения также означал, что рабочим требовалось более короткое и менее сложное обучение, чем раньше. Все упомянутые факторы дали значительный толчок производительности, и в 1944 г. этот фактор был на 50% выше, чем в предыдущие два года[613].

Шпеер также рационализировал производство танков. В начале войны немецкая армия была в основном оснащена двумя типами средних танков — PzKw III и PzKw IV, а также PzKw 38(t) чешского производства, каждый из которых доказал свою эффективность во время вторжения в Польше и оккупации Западной Европы в 1939—1940 гг. Однако в 1941 г. они столкнулись с превосходящим их по характеристикам советским танком Т-34, который оказался более скоростным, маневренным и в то же время обладал лучшей бронезащитой и был оснащен более эффективным вооружением. Это привело к созданию двух новых танков, 56-тонного «Тигра» и 45-тонной «Пантеры». Это были грозные машины, не уступающие Т-34 и намного превосходящие по вооружению своих американских противников. Шпееру удалось добиться значительного увеличения выпуска этих моделей танков в 1943 г. Но, как только они стали выпускаться в массовом количестве, бомбардировщики союзников начали методично разрушать танковые заводы, чтобы этого не допустить. И вдобавок, советская военная промышленность в 1943 г. на каждый новый немецкий танк выпускала четыре. Начало наконец давать плоды перемещение военных заводов на Урал[614]. В ряде областей немецкая промышленность еще могла производить оружие лучше, чем у противника, но в количестве тягаться с ним она попросту была не в силах. Переход на стандартизированное массовое производство наступил позднее; однако время уже было упущено[615].

Различия в производстве других видов вооружений были столь же разительными. Даже США производили в 1942 г. вдвое меньше стрелкового оружия, чем СССР, и примерно на том же уровне находился выпуск боевых самолетов и танков. Американский метод рационализации был примерно таким же, как у немцев; при этом производство сосредоточивалось на ограниченном числе крупнейших заводов, выпускающих небольшое количество стандартизированных видов оружия. И все же в ряде отраслей немецкая рационализация достигалась в ущерб качеству. Например, истребитель Me. 109 оказался слишком медлительным, чтобы соперничать с более маневренными советскими самолетами. Бомбардировщики «Юнкере» тоже оказались не слишком скоростными, и их боезапас был весьма ограничен. Новые танки «Тигр» и «Пантера» были превосходными машинами, но, как часто бывает, их бросили в бой задолго до того, как отладили и решили все конструктивные и технические проблемы. Оба танка довольно часто ломались. У них быстро заканчивалось горючее, и возникали проблемы с дозаправкой[616]. В то же время советский народ дорого заплатил за свои геркулесовы усилия: сотни тысяч сельских жителей были в принудительном порядке переброшены на промышленные объекты. Лихорадочный всплеск советской военной экономики за счет мобилизации людских и материально-технических ресурсов в 1942 г. не мог продлиться слишком долго. Однако американские поставки по ленд-лизу обеспечили советские войска большим количеством продовольствия, сырья и коммуникационного оборудования, особенно радиоприемников и полевых телефонов. Вскоре американцы непосредственно вступили в боевые действия в Европе и Северной Африке. Усилия Шпеера по рационализации производства, борьба Тодта по повышению эффективности, организационные реформы Миль-ха и административные перемены Керля в итоге оказались недостаточными[617].

К середине войны американская экономика производила такое количество оружия, самолетов, боевых кораблей, боеприпасов и военного оборудования, о котором Третий рейх не мог даже мечтать. В 1942 г. авиационные заводы США выпустили 48 000 самолетов; на следующий год с производственных линий сошли уже 86 000 самолетов, а в 1944 г. — почти 114 000. Конечно, значительная часть производимой техники поступала в авиачасти, сражающиеся с японцами в бассейне Тихого океана. Однако и Европейскому театру боевых действий доставалось тоже большое количество самолетов. Более того, и Советский Союз, и Великобритания также опережали Германию по выпуску самолетов. Так, в 1940 г. в СССР было произведено более 21 000 самолетов, а в 1943 — почти 37 000. Соединенное Королевство в 1940 г. выпустило 15 000 самолетов, в 1941 — более 20 000, в 1942 — более 23 000, в 1943 — около 35 000, в 1944 — 47 000, причем подавляющее большинство этих самолетов производилось на территории самой Великобритании. При этом в Германии в 1940 г. было произведено 10 000 новых самолетов, в 1941 — 11 000, в 1942 — 15 000. Рационализаторские меры, предпринятые Шпеером и Мильхом, а также сосредоточение ресурсов на авиапроизводстве дали эффект лишь в 1943 г., когда с поточных линий сошло более 26 000 новых самолетов, и в 1944 г., когда этот показатель вырос до 40 000. Но все равно это было намного меньше количества, производимого США, Великобританией и СССР[618].

То же самое наблюдалось и в других сферах. В соответствии сданными немецкого Верховного командования, в период с 1942 по 1944 г. Германия производила от 5000 до 6000 танков в год и не смогла существенно увеличить выпуск. Для сравнения: страны Британского содружества производили ежегодно 6000—8000 танков. Советский Союз в тот же период производил около 19 000 танков в год, а выпуск танков в США вырос с 17 000 в 1942 г. до более чем 29 000 в 1944. В 1943 г. союзники произвели 1 НО 000 пулеметов, а Германия — 165 527. Конечно, не все оружие союзников было предназначено против немцев: те же британцы и американцы вели тяжелые бои в Азии и на Тихом океане. Тем не менее большие количества американского оружия и боеприпасов поступали в Великобританию и Советский Союз, подкрепляя и без того большое превосходство СССР в танках и самолетах. Зловещее предзнаменование для Германии было предначертано еще в 1942 г., и это хорошо осознал Тодт[619]. К 1944 г. это стало ясно каждому.

III

Чрезвычайную нагрузку, выпавшую на долю немецкой экономики, можно оценить из того факта, что к 1944 г. 75% ВВП страны были направлены на военные нужды. Для сравнения: в СССР этот показатель составлял 60%, а в Великобритании — 55%[620]. Но все-таки в первой половине войны Германия могла пополнять ресурсы со значительной части оккупированных ею территорий Европы. Как мы убедились ранее, захват Польши дал такие возможности для обогащения, перед которыми мало кто смог бы устоять. Еще важнее и то, что оккупация богатых стран Западной Европы с их передовой промышленностью и процветающим сельским хозяйством сулила серьезные изменения в потенциале военной экономики после 1940 г. В целом немецкая сфера влияния в Европе с населением более 290 млн человек давала ВВП даже больше, чем у США. Среди покоренных стран Франция, Бельгия и Нидерланды также имели обширные заморские империи, которые придавали Третьему рейху еще больший экономический потенциал. Немецкие власти принялись эксплуатировать ресурсы оккупированных стран столь яростно, что это не предвещало ничего хорошего для их будущего. Первоначальная эйфория от легких побед подталкивала к банальным грабежам и мародерству. После поражения Франции в распоряжение немецких войск попало до 300 000 винтовок, более 5000 единиц артиллерии, почти 4 млн снарядов и 2170 танков, многие из которых применялись и на последующих этапах войны. И все это составляло не более трети из общей добычи, доставшейся немцам от французов. Еще одну треть составили тысячи паровозов и огромные количества подвижного состава. В предвоенные годы немецкая железнодорожная система испытывала сильный «голод» и не справлялась с поставками ресурсов, например угля, в различные части страны. Теперь появилась возможность пополнить истощенные запасы 4260 локомотивов и 140 000 товарных вагонов и платформ с французских, голландских и бельгийских железных дорог. Наконец, немецкие вооруженные силы конфисковали огромные количества сырья, в т.ч. 81 000 тонн меди, годовой запас олова и никеля, а также значительные количества бензина и нефти. Всего, по оценкам самих французов, во время оккупации они лишились материальных ценностей на сумму около 7,7 млрд рейхсмарок[621].

Но не только правительство Германии и немецкие вооруженные силы воспользовались оккупацией сопредельных стран: как мы уже смогли убедиться, это сделали и простые немецкие солдаты. Масштабы их грабежей и мародерства в Польше, СССР, других странах Западной и Восточной Европы были весьма значительными. Письма немецких солдат родным и друзьям полны сообщений с обещаниями подарков, конфискованных либо купленных на рейхсмарки; эти подарки и товары они высылали своим семьям в Германии. Генрих Бёлль, ставший впоследствии известным писателем, удостоенным Нобелевской премии, пишет, что высылал посылки с маслом, писчей бумагой, яйцами, дамской обувью, луком и прочим добром. «Я добыл вам половину молочного поросенка», — победоносно заявляет он членам семьи перед своим отпуском на родину в 1940 г. Матери и жены отправляли почтой деньги своим сыновьям во Франции, Бельгии, Латвии и Греции, рассчитывая, что те вышлют им богатые посылки домой. Солдаты редко возвращались в Германию без мешков и чемоданов с подарками, купленными либо отобранными силой у местного населения. До того как режим ввел ограничения на количество вывозимого и высылаемого на родину, число посылок, отправляемых из Франции в Германию военной почтой, доходило до 3 млн в месяц. К концу 1940 г. солдатское жалованье увеличилось с явной целью помочь оплачивать иностранные покупки для своих семей. Но все же большее значение имели огромные количества товаров, оборудования и, прежде всего, продовольствия, официально реквизированные и конфискованные немецкими войсками и гражданскими властями в оккупированной части Восточной Европы[622].

Третий рейх также начал эксплуатировать оккупированные страны и менее явным образом. Обменный курс с французским и бельгийским франками, голландским гульденом и другими валютами в Западной Европе был установлен на максимально выгодном для немецкой рейхсмарки уровне. Считалось, например, что покупательная способность рейхсмарки во Франции более чем на 60% превышала реальный обменный курс, который установился бы естественным образом, а не искусственно, в соответствии с чьим-то волевым декретом[623]. Таким образом, Германия законно импортировала огромные количества товара из завоеванных стран, но ничего не платила за них, соответственно увеличив собственный экспорт. Вместо этого французским, голландским и бельгийским фирмам, экспортирующим товары в Германию, их собственные центральные банки платили во франках или гульденах, и заплаченные суммы заносились в счет долга Рейхсбанка в Берлине. Долги, конечно, так и не были уплачены, и к концу 1944 г. долг Рейхсбанка французам составлял 8,5 млрд рейхсмарок, почти 6 млрд — голландцам и 5 млрд — бельгийцам и люксембуржцам[624]. В целом французские выплаты Германии составляли почти половину всех французских расходов на социальные нужды в 1940, 1941 и 1942 гг. и целых 60% в 1943 г.[625] Германия, по некоторым оценкам, к тому времени использовала 40% французских ресурсов[626]. В целом немцами за период войны было изъято более 30% продукции оккупированных стран на западе[627]. Последствия таких поборов для экономики оккупированных стран были самые серьезные. Немецкий контроль над центральными банками в оккупированных странах привел к снятию ограничений на выпуск денежных банкнот, поэтому «оккупационные издержки» оплачивались не в последнюю очередь просто путем допэмиссии денежных знаков; это привело к серьезной инфляции, усугубляемой дефицитом потребительских товаров, поскольку значительная часть их отправлялась в Германию[628].

Немецкие компании смогли воспользоваться переоцененной рейхсмаркой, чтобы получить контроль над конкурирующими фирмами во Франции, Бельгии и других частях Западной Европы. Помощь в этом помогло оказать государственное регулирование торговли и распределения сырья, которое вообще работало на их благо. И все же огромный дефицит, с которым Германия столкнулась из-за неуплаты долгов центральным банкам оккупированных стран, очевидно, затруднял экспорт капитала, необходимого для покупки компаний в завоеванных странах. Немецкому химическому тресту «ИГ Фарбен» действительно удалось взять под контроль большую часть французской химической промышленности. Немецкие фирмы, прежде всего спонсируемые государством «Имперские заводы Германа Геринга» (Hermann Göring Reichswerke), захватили большую часть горнодобывающей и черной металлургии в Эльзасе-Лотарингии. Непосредственная государственная поддержка «Имперских заводов Германа Геринга» в приобретении иностранных фирм давала очевидное преимущество перед частным предприятием. Многие из захваченных предприятий контролировались государством либо принадлежали иностранным владельцам; здесь также играла роль и ариизация еврейских фирм, хотя в общем масштабе они не составляли слишком значительную часть. Многие из крупнейших частных предприятий, однако, избежали поглощений, в т.ч. крупные голландские транснациональные корпорации, такие как Philips, Shell и Unilever или огромное стальное объединение под названием Arbed. Конечно, немецкие оккупанты различными способами контролировали действия этих фирм, но в большинстве случаев они не могли осуществлять прямое регулирование или извлекать прямую финансовую выгоду[629].

И это не в последнюю очередь потому, что в оккупированных странах Западной Европы сохранились национальные правительства, и, несмотря на ограничения их полномочий, законы о собственности и право продолжали применяться, как и прежде. Поэтому, с точки зрения Берлина, экономическое сотрудничество, какими бы несправедливыми ни были новые условия, на которых оно базировалось, все-таки существовало на должном уровне и не имело ничего общего с ситуацией полного подчинения и конфискации в той же Польше. Оккупационные власти, как гражданские, так и военные, установили условия и открыли возможности для немецких фирм, например через ариизацию (хотя не во Франции, где еврейской собственностью управляли французские власти). Немецкие компании, стремящиеся расширить свое влияние и извлекать прибыль в условиях оккупации, должны были снискать расположение властей в попытке опередить своих конкурентов[630]. Политика сотрудничества, диктуемая из Берлина, ограничивала свободу действия таких компаний. Это возникло не просто из соображений целесообразности — желания расположения Франции и других западноевропейских стран в продолжающейся борьбе против Великобритании, — но также из более широкого видения: концепция «Нового порядка» в Европе, крупномасштабной, панъевропейской экономики, которая мобилизовала бы континент как единый блок, чтобы противостоять гигантским экономическим системам США и Британской империи. 24 мая 1940 г. представители Министерства иностранных дел, Управления четырехлетнего плана, Рейхсбанк, Министерства экономики и других заинтересованных сторон провели встречу, чтобы обсудить, как установить этот Новый порядок. Было ясно, что он должен быть представлен не как средство немецкого экспансионизма, а как предложение о европейском сотрудничестве. Политика Германии, направленная на ведение войны на основе собственных ресурсов, являлась несостоятельной. Должны были быть обязательно задействованы ресурсы других стран. Как Гитлер заявил Тодту 20 июня 1940: «Ход войны показывает, что мы зашли слишком далеко в собственных усилиях достигнуть автаркии»[631]. Новый порядок был нужен для того, чтобы восстановить автаркию, самостоятельность в масштабах всей Европы[632].

Для этого, по словам Германа Геринга, выступившего с речью 17 августа 1940 г., нужна «взаимная интеграция и взаимосвязь интересов между экономикой Германии и Голландии, Бельгии, Норвегии и Дании», а также усиленное экономическое сотрудничество с Францией. Компании, такие как «ИГ Фарбен», выступили с собственными предложениями относительно того, как могут быть удовлетворены их собственные специфические индустриальные потребности; согласно докладной записке компании от 3 августа 1940 речь шла о создании «большой экономической сферы, организованной на принципах самодостаточности и запланированной во взаимосвязи с другими экономическими сферами мира»[633]. Здесь также, по словам представителя Имперского министерства экономики, выступавшего с речью 3 октября 1940 г., необходима осмотрительность:

Может сложить впечатление о том, что мы можем запросто продиктовать то, что должно произойти в экономической области в Европе, т.е. что мы расцениваем все с односторонней точки зрения немецких интересов. Такой критерий иногда принимается частными деловыми кругами, когда они имеют дело с вопросами будущей структуры европейской экономики с точки зрения их собственной специфической сферы деятельности. Однако такое представление было бы неправильным, потому что, в конце концов, мы не одни в Европе и не можем управлять экономикой с подчиненными нациями, весьма очевидно, что мы должны избежать впадания в любую из двух крайностей: с одной стороны, то, что мы должны проглотить все и забрать у остальных, и, с другой, когда мы говорим: мы не такие, и нам ничего не нужно.[634]

Соблюдение подобного среднего курса, грубо говоря, и представляло собой линию, которой придерживались показные имперские экономисты, которые еще перед Первой мировой войной разработали философию о немецкой сфере экономических интересов — иногда известную как Mitteleuropa (Центральная Европа). Экономические планировщики считали, что это приведет к созданию общеевропейских картелей, привлечет инвестиции, вызовет волну приобретений. Для отмены таможенных барьеров и валютного регулирования могло потребоваться государственное вмешательство. Но, с точки зрения немецкой промышленности, Новый порядок должен был быть создан прежде всего частными предприятиями. Европейская экономическая целостность под эгидой Нового порядка базировалась бы не на государственных инструкциях и регулировании, а на реструктурировании европейской рыночной экономики[635].

Преследование такой цели означало избегать в максимально возможной степени впечатления о том, что завоевание и оккупация западноевропейских стран представляет собой не что иное, как их экономическое покорение и эксплуатацию. В то же самое время, однако, немецкие экономисты-планировщики дали четко понять, что Новый порядок будет прежде всего, служить немецким экономическим интересам. Это подразумевало под собой определенные манипуляции, которые могли быть весьма сложными. Памятуя, например, о дурной славе, которая прицепилась к понятию репараций с 1919 г., Третий рейх не требовал финансовую компенсацию с побежденных стран; да и как могло быть иначе, если репарации, которые Германия должна была заплатить с 1919 до 1932 г., причитались за ущерб, нанесенный Франции и Бельгии в результате немецкого вторжения в эти две страны в 1914 г., а в 1940 г. в Германию никто не вторгся. Поэтому вместо этого победившие немцы стали возлагать на побежденные нации так называемые «оккупационные затраты». Они были якобы предназначены для того, чтобы оплачивать содержание немецких войск, военно-морских баз, аэродромов и оборонительных укреплений на завоеванных территориях. Фактически же суммы, извлеченные под таким заголовком, превысили оккупационные затраты во много раз, составив, для той же Франции, приблизительно 20 млн рейхсмарок в сутки; этой суммы, согласно расчетам французов, было вполне достаточно, чтобы содержать умопомрачительную армию численностью в 18 млн человек! К концу 1943 г. под упомянутым заголовком в немецкую казну поступили почти 25 млрд рейхсмарок. Эти суммы были столь огромны, что немцы уговаривали и всячески поощряли французов передавать в счет оплаты принадлежащие им акции, и вскоре контроль над большинством жизненно важных предприятий, находящихся в собственности французов в румынской нефтедобывающей промышленности, а также над огромными медными рудниками Югославии, перешел к находящимся под неусыпным партийным оком немецким фирмам, таким как вездесущие «Имперские заводы Германа Геринга» и вновь учрежденная, «многонациональная», Continental Oil[636].

IV

Происходящее отражало тот факт, что с момента начала серьезных приготовлений для вторжения в Советский Союз идеи экономического сотрудничества уступили место императивам экономической эксплуатации. Некоторые, вроде Шпеера, восприняли эти идеи достаточно серьезно[637]. Но, что касается самого Гитлера, они были не более чем легкая дымовая завеса. Например, 16 июля 1941 г. он уделил немного внимания декларации в одной ви-шистской газете, заявив, что война против Советского Союза является европейской войной и поэтому должна принести пользу всем европейским государствам. «То, что мы сказали миру о мотивах для предпринимаемых нами мер, — заявил он, — должно... быть обусловлено тактическими причинами».[638] Высказывание о том, что вторжение является мероприятием европейского масштаба, носило тактический характер. Действительность заключалась в том, что оно произойдет в интересах Германии. Для нацистских лидеров это было ясно давно. Как заявил Геббельс 5 апреля 1940 г.: «Мы делаем ту же самую революцию в Европе, которую в меньшем масштабе исполнили в Германии. Если кто-нибудь спросит, — продолжал он, — какой вы видите новую Европу, мы вынуждены ответить, что не знаем. Конечно, у нас есть некоторые идеи на этот счет, но если бы нам нужно было выразить их словами, то это немедленно создало бы для нас еще больше врагов».[639]26 октября 1940 г. он с жестокой очевидностью показал, к чему сводились эти идеи: «Когда война закончится, мы хотим стать хозяевами Европы»[640].

Поэтому к 1941 г. покоренные страны Западной Европы эксплуатировались немцами по полной. Большинство из них имело развитый промышленный сектор, который, по мнению немцев, должен был значительно поспособствовать их военным усилиям. И все-таки скоро стало ясно, что роль Франции в этом смысле далеко не соответствовала тому, на что надеялись немецкие экономические лидеры и военачальники. Попытки заставить французские заводы выпустить 3000 самолетов для немецкой военной экономики неоднократно стопорились, прежде чем 12 февраля 1941 г. было подписано соответствующее соглашение. Но даже после этого производство замедлялось нехватками алюминия и трудностями в получении угля. К концу года заводы во Франции и Нидерландах выпустили всего 78 самолетов, в то время как британцы закупили более 5000 самолетов у США. В следующем году ситуация несколько улучшилась, и в немецкие ВВС поступило 753 самолета; но это составляло лишь одну десятую от количества, которое британцы получили от американцев. Низкий боевой дух, плохое здоровье и питание рабочих, а также, вероятно, значительное нежелание, с идеологической точки зрения, приводили к тому, что производительность труда на французских авиационных заводах составляла лишь четверть от немецкой. В целом на оккупированных западных территориях за всю войну для немецких военных нужд удалось произвести лишь чуть более 2600 самолетов[641].

Даже с учетом дополнительных природных ресурсов завоеванных областей Западной Европы экономика Третьего рейха во время войны страдала от нехватки топлива. Особенно серьезным был дефицит горюче-смазочных материалов. Попытки отыскать замену оказались неудачными. Производство синтетического топлива в 1943 г. выросло лишь до 6,5 млн тонн — по сравнению с 4 млн тонн (показатель четырехлетней давности) это было немного. Западноевропейские страны, оккупированные немцами в 1940 г., являлись крупными потребителями импортированной нефти, а сами не производили ни капли. Тем самым они просто многократно увеличили топливные проблемы Германии, поскольку их прежние источники снабжения теперь оказались отрезанными. Румыния поставляла 1,5 миллиона тонн нефти в год, Венгрия — почти столько же, но этого Германии никак не могло хватить. Французские и другие топливные резервы были захвачены оккупационными силами, тем самым снизив поставку нефти во Францию до 8% от довоенных уровней. Италия, союзник Германии, потребляла дополнительные объемы немецкой и румынской нефти, так как она также была отрезана от других источников. Немецкие нефтяные резервы за весь период войны никогда не превышали 2 млн тонн. В отличие от Германии, Британская империя и США обеспечили Великобританию более чем 10 млн тонн импортированной нефти в 1942 г. и вдвое большим количеством — в 1944 г. Другие источники нефти — на Кавказе и на Ближнем Востоке — немцы захватить не смогли[642].

Уголь, который до сих пор являлся основным топливом для выработки электроэнергии, был представлен в Западной и Центральной Европе в огромных количествах, но производство в оккупированных странах резко упало из-за простоев. Некоторые рабочие даже устроили забастовки, протестуя против невообразимо низких продовольственных норм и ухудшающихся условий работы. В 1943—1944 гг., около 30% угля, используемого в Германии, поступило из оккупированных областей, в частности Верхней Силезии, но гораздо больше можно было добыть из богатых угольных швов северной Франции и Бельгии. Британская блокада исключала импорт зерна, удобрений и фуража из-за границы, в то время как конфискации на французских, голландских и бельгийских фермах, вместе с вербовкой сельскохозяйственных рабочих по принудительным трудовым схемам в Германии, привели к катастрофическим последствиям в сельском хозяйстве. Фермеры вынуждены были резать свиней, цыплят и других животных в обширных количествах, потому что им нечем было их кормить. Урожай зерна во Франции за эти два года — с 1938 по 1940 — упал более чем наполовину. Немецкие оккупанты ввели продовольственное нормирование. К 1941 г. официальная норма продовольствия в Норвегии составляла до 1600 калорий в день, во Франции и Бельгии — всего 1300. Это никому не хватало для жизни, и, как и в оккупированной Восточной Европе, здесь быстро возник черный рынок, поскольку, чтобы выжить, люди стали нарушать закон[643]. Все это означало, что добавление экономик Западной Европы отнюдь не оправдало надежды на усиление немецкой военной машины. Упала не только производительность в угольных шахтах; конфискация французского, бельгийского и голландского вагонного парка и железнодорожных локомотивов также серьезно нарушила поставки угля по всей стране, препятствуя развитию промышленного производства. По мере падения поставок угля сталелитейные заводы, которым кокс нужен был, как воздух, стали также испытывать серьезные перебои. Мало того, что немецкая экономика оказалась неспособна воспользоваться преимуществом от приобретения шахт во Франции и Бельгии, но условия на самих немецких шахтах также начали ухудшаться. Ситуацию усугубил призыв многих рабочих в вооруженные силы, а попытка побудить людей спускаться в шахты ради повышенной заработной платы «компенсировалась» и без того длительным временем работы, в т.ч. и в воскресенье, а также опасными условиями и прежде всего плохим продовольственным пайком, на который угольщики должны были рассчитывать[644]. Поэтому в целом немецкая экономика военного периода извлекла гораздо меньше пользы от завоевания других европейских стран, чем это ожидалось.

С учетом всего этого немецкое государство во главу угла поставило безжалостную эксплуатацию. Некоторые экономисты, такие как Отто Бройтигам, занимавший высокий пост в Имперском министерстве оккупированных восточных территорий Розенберга, полагали, что Германия, возможно, почерпнула бы гораздо больше из экономических систем покоренных стран, и прежде всего в Восточной Европе, если бы ее лидеры следовали идеям совместного экономического Нового порядка в Европе, а не политике расового подчинения, притеснения и массовых убийств[645]. Некоторые бизнесмены и капиталисты, возможно, так и думали, но в целом они поддержали политику режима по отношению к покоренным народам как нечто данное и стремились извлечь из этого все, что можно. По словам сосланного политика и ученого Франца Ноймана, это была административно-командная экономика, т.е. капиталистическая рыночная экономика, все более и более подвергаемая руководству и контролю свыше[646]. Была ли она чем-то другим? Отходила ли нацистская экономика от капитализма свободного предпринимательства в целом? Нет сомнения, что в ходе войны режим навязчиво вмешивался в экономику; и степень такого вмешательства намного превосходила простое регулирование в определенных направлениях, либо загоняла ее в рамки политического контекста глобальной войны. Ценовой и валютный контроль, регулирование рабочей силы и распределение сырья, лимитирование дивидендов, принудительное нормирование, постановка и снятие производственных целей и прочие меры произвели разительную деформацию рынка. Обширное увеличение военных расходов государства исказило рынок, отделяя ресурсы от производства товаров народного потребления и привязывая их к выпуску вооружений и продукции тяжелой промышленности. Таким образом, промышленность все более и более служила целям и интересам идеологизированного политического режима[647].

Кроме того, с течением времени к государству и партии отходила все большая доля немецкой экономики. Фактически вся газетная и журнальная отрасли перед войной уже оказались в собственности нацистов. Другие СМИ, включая киностудии и книжные издательства, также в значительной степени принадлежали отделениям нацистской партии. В некоторых областях, таких как Тюрингия, региональные партийные боссы смогли прибрать к рукам ведущие отрасли. После 1939 г. государство или партийные агентства захватили компании, владельцы которых были гражданами стран, находившихся в состоянии войны с Германией, а ариизация еврейских фирм в оккупированных странах обеспечила в этом смысле еще большие возможности. Управляемые государством «Имперские заводы Германа Геринга» раскинули свои «щупальца» еще дальше. Главное административно-хозяйственное управление СС под руководством Освальда Поля внедрилось в сложную сеть фирм, охватывающих удивительное разнообразие областей. Холдинговая компания, учрежденная Полем в 1940 г., так называемое «Немецкое экономическое предприятие» (Deutscher Wirtschaftsbetrieb), владела, сдавала в аренду и эффективно управляла жилищно-строительными корпорациями, мебельными предприятиями, производителями керамики и цемента, каменоломнями, производством боеприпасов, предприятиями деревообрабатывающей промышленности, текстильными фабриками, издательствами и многими другими предприятиями. Часто здесь пересекались личные, притом довольно эксцентричные интересы Генриха Гиммлера. Так, например, Гиммлер был озабочен проблемой уменьшения потребления алкоголя в Германии и особенно в СС. Для этого он в Бад-Нойяре учредил компанию «Апполинарис» по производству минеральной воды. До войны она находилась в собственности англичан, а теперь сдавалась в аренду со стороны ее немецких опекунов холдинговой компании СС, получив в награду крупный контракт на поставку минеральной воды СС. Управляющего выгнать было нельзя, но он был вынужден работать с представителем СС, предоставив тому значительные полномочия. Другие компании попадали в прямую собственность СС. В результате таких мероприятий экономическая империя СС разрасталась очень быстро[648]. В то же самое время, однако, у нее не было ясной концепции собственной роли. Она просто росла случайным образом, как свидетельствует пример той же компании «Апполинарис». Доминирование немецкой экономики также не являлось существенной целью СС; на первом месте всегда выступали безопасность и расовая политика[649]. И действительно, за последние два года войны эти последние цели вытеснили экономические амбиции СС на второй план[650].

Какими бы удивительными или необычными ни были эти события, они мало что могли изменить в том, что Германия по-прежнему являлась страной с капиталистической экономикой, где доминировали частные предприятия. Регулирование было распространено широко, носило весьма навязчивый характер, но оно осуществлялось многими различными, зачастую конкурирующими учреждениями и организациями[651]. Промышленным управленцам и руководителям предприятий удалось, по крайней мере, сохранить хоть немного свободы действий, но они четко осознавали, что по ходу войны их автономия все больше ограничивалась наряду с самой рыночной экономикой, и были озабочены тем, что рано или поздно режим перейдет к «целиком социалистическому» государственному регулированию экономики. Йозеф Геббельс, общепризнанный «социалист», в этом отношении считался настоящим чудовищем, но и растущие экономические империи СС и заводы Геринга, среди прочих, тоже являлись причиной немалого беспокойства. Такие предприятия заставили множество бизнесменов и промышленников максимально сотрудничать с режимом, и те соглашались, считая, что это оградит их от еще более решительных вторжений в их полномочия по принятию решений[652].

Таким образом, управляющие, руководители и президенты компаний весьма хотели использовать в собственных интересах множество стимулов, предлагаемых государством; при этом наиболее привлекательными и прибыльными являлись военные заказы. Немецкие фирмы извлекли выгоду и из деятельности СС. «Дрезденер банк», например, выпустил для СС кредиты, и многие младшие банковские чины были введены в офицерский состав организации. Услуги банка для СС включали в себя предоставление займов для строительных работ в Заксенхаузене и финансирование строительства крематория II в Освенциме[653]. «Гута», маленькая фирма, производившая газовые фургоны, в которых убивали евреев в Чельмно и прочих местах, инженерная компания «Топф и Сыновья», построившая газовые камеры в Освенциме, и многие другие фирмы с готовностью получали прибыль от этого жуткого бизнеса. Некоторые фирмы, вроде той, которая поставляла газ «Циклон-Б» в Освенцим, возможно, и не сознавали, на какие цели идет их продукция, но в большинстве случаев это было слишком очевидно. У фирм, занимавшихся обработкой золота с зубных протезов, извлеченных из трупов евреев, убитых в Освенциме и других концлагерях, едва ли могли возникать хоть какие-то сомнения относительно их происхождения. Собранные в лагерях протезы отправляли на очистительный завод, которым управляет находящаяся во Франкфурте фирма «Де-гусса», ведущая компания Германии по обработке драгоценных металлов. Золото плавилось в слитки, из него потом изготавливались украшения. В целом, по некоторым оценкам, в период с 1939 по 1945 г. на грабежах евреев «Дегусса» заработала около 2 млн рейхсмарок; 95% процентов обработанного золота фирмы между 1940 и 1944 гг. поступило из концлагерей[654]. «Дегусса» зарабатывала огромные прибыли, продавая золото через Рейхсбанк финансовым компаниям, таким как «Дойче банк»[655]; происхождение большой части золота было очевидно для тех, кто занимался его обработкой. По воспоминаниям одного из рабочих, протезы поступали на фабрику «Дегусса» для обработки в состоянии, которое не оставляло никаких сомнений в их происхождении: «Коронки и мосты были недавно сняты с зубов... Создавалось такое впечатление, что их только что выдрали, выломали изо рта. В коронках даже оставались зубы, иногда со следами крови и кусочками десен»[656].

«Хуже, чем со свиньями...»

I

Достижения Шпеера в оживлении военной экономики и расширении производства, хотя в конце они и оказались тщетными, опирались не в последнюю очередь на эффективное использование рабочей силы. Доля промышленных рабочих, занятых в производстве вооружений, с 1939 до 1941 г. выросла на 159% и к тому времени, когда Шпеер занял свой пост, в этой области оставалось немного возможностей для дальнейшего роста. Шпеер поощрял более эффективное использование рабочей силы, не только через увеличение количества сменной работы, но также и через общую модернизацию производства. Так, например, в итоге он вдвое сократил трудозатраты в человеко-часах на производство танка PzKw III. Число боевых самолетов, выпущенных на немецких заводах, в период с 1941 по 1944 г., выросло вчетверо[657].

В то же время новую рабочую силу перебрасывали в военную промышленность, тем самым резко увеличивая количество рабочей силы в ряде ключевых областей. В 1942 г. количество рабочих, занятых в производстве танков, выросло почти на 60%. 90-процентный рост численности персонала на локомотивных заводах в том же году помог увеличить производство с 2000 в 1941 г. до более чем 5000 два года спустя. Решительный рост произошел в производстве боеприпасов, где к осени 1943 г. было занято до 450 000 рабочих, при этом на танковых заводах работало 160 000, а в производстве оружия было занято 210 000 человек. Здесь наблюдался основной рост, хотя он был инициирован не Шпеером, а в соответствии с программой, о которой объявили 10 января 1942 г., еще при Тодте[658], задача вербовки новых рабочих была поставлена перед человеком, которого Гитлер 21 марта 1942 г. назначил генеральным уполномоченным по использованию рабочей силы: этим человеком стал Фриц Заукель. Заукель был совсем не похож на благовидного и изысканного буржуазного профессионала вроде Шпеера. Он родился 27 октября 1894 г. в небогатой семье почтальона. Рос и воспитывался во Франконии, покинул школу в возрасте пятнадцати лет, потом поступил юнгой на сухогруз и Первую мировую войну провел в лагере для военнопленных, когда его судно в самом начале боевых действий было потоплено французским военным кораблем. Вернувшись в Германию в 1919 г., Заукель работал оператором токарного станка на шарикоподшипниковом заводе, а потом взялся за изучение инженерного дела. Поэтому здесь перед нами самый настоящий плебей, причем как по происхождению, так и по образу жизни. В отличие от ряда других ведущих нацистов, у За-укеля, по-видимому, был счастливый брак, за время которого родилось не менее десяти детей. В 1923 г. он услышал речь Гитлера и проникся идеями национального единства. Заукель остался верным вождю после неудавшегося «Пивного путча» в том же году, и Гитлер наградил его, назначив гаулейтером Тюрингии в 1927 г. Избранный в законодательный орган Тюрингии в 1929 г., Заукель стал министром-президентом этой земли, когда в 1932 г., после государственных выборов, нацисты сформировали в собрании самую большую фракцию[659].

В 1930-е гг. он не только возглавил ариизацию на одном из крупнейших военных производств в Тюрингии, но также обеспечил, чтобы оно перешло в ведение его собственной холдинговой компании, фонда «Вильгельм Густлоф». Несмотря на свое происхождение, Заукель не был чужд миру бизнеса и промышленности. Накопленный опыт помог ему в 1942 г. Плебейский популизм Заукеля нашел драматическое выражение в начале войны, когда, после того как Гитлер отклонил его просьбу о допуске к службе в вооруженных силах, он тайно пробрался на подводную лодку, будучи обнаруженным лишь после того, как субмарина вышла в море. Глава подводного флота адмирал Карл Дениц вызвал корабль обратно в порт, но, учитывая видное положение Заукеля, его репутации эпизод никакого вреда не причинил. Близкий союзник Мартина Бормана, он и Борману, и Гитлеру представлялся человеком, который обладал энергией и жесткостью, способной решить проблему трудовых ресурсов в 1942 г. Его послужной список бескомпромиссного нациста убедил партию в том, что он не собирается испытывать слабость к «недочеловекам» славянам, даже если их труд был жизненно важен для немецкой военной экономики. Новый пост был непосредственно подчинен Гитлеру, который передал Заукелю, как и Шпееру, огромную власть. Тот использовал ее, по крайней мере вначале, для тесного сотрудничества со Шпеером при организации вербовки прежде всего иностранных рабочих, хотя напряженные отношения между этими двумя людьми были вполне ощутимы; позже они превратились в реальную борьбу за власть. Другие учреждения, которые ранее играли роль в трудовой мобилизации, включая Имперское министерство труда, Управление четырехлетнего плана и Германский трудовой фронт, оказались эффективно отодвинутыми на задний план. С другой стороны, элемент принуждения, необходимый для осуществления мобилизации, обязательно предусматривал участие Главного управления имперской безопасности во главе с Генрихом Гиммлером, который, таким образом, стал третьим ключевым игроком в этой области наряду с Заукелем и Шпеером[660].

В Германии к моменту вступления Заукеля в новую должность уже находилось большое количество иностранных рабочих, свыше миллиона из них были поляки. Поскольку Гиммлер и Геринг считали поляков более низкими в расовом и любом ином отношении, они считались лишь пригодными к простой неквалифицированной работе в сельском хозяйстве, где они действительно были крайне нужны из-за вербовки немецких рабочих в армию и долгосрочного перемещения сельских трудовых ресурсов в города[661]. Из 1,2 млн военнопленных и иностранных гражданских лиц, работающих в Германии в мае 1940 г., 60% использовались в сельском хозяйстве. 700 000 поляков в числе упомянутых людей работали почти исключительно как сельскохозяйственные рабочие, хотя некоторые использовались и в дорожном строительстве. Попытки использовать их в шахтах почти не имели успеха; польские рабочие были неопытны, многие имели слабое здоровье, они плохо питались либо были непригодны к тяжелому физическому труду шахтеров, и поэтому их производительность была низка.[662]. Однако в то время как польские рабочие были почти полностью призваны в сельское хозяйство, потребность в людских ресурсах для военной промышленности в середине 1940 г. была еще выше; этот дефицит, согласно данным ряда инспекторов по вооружениям, составлял не менее миллиона человек. Большие количества французских и британских военнопленных, захваченных во время Западной кампании в мае-июне 1940 г., оказались весьма кстати. К началу июля 1940 г. приблизительно 200 000 из них уже были отправлены на работы в Германию; к августу 1940 г. это количество увеличилось до 600 000, а к октябрю 1940 г. — до 1 200 000.[663]

Все же попытки выявить квалифицированную рабочую силу для направления в военную промышленность были не слишком успешны. К декабрю 1940 г. более половины военнопленных использовались, как и поляки, в сельском хозяйстве. Дефицит должен был быть восполнен гражданскими добровольцами. Они брались на работу из оккупированных западных стран и из государств-союзников; и их заработная плаза и условия труда предполагались, хотя бы теоретически, такими же, как у немецких рабочих. К октябрю 1941 г. в Германии работало 300 000 гражданских лиц из западных стран, 270 000 из Италии, 80 000 из Словакии и 35 000 из Венгрии. Итальянцы со своими извечными жалобами на немецкую пищу и разгульным поведением по вечерам быстро лишили себя популярности, в то время как получаемые ими привилегии вызывали жгучее негодование среди коренных немцев. При этом иностранные рабочие не оправдывали надежд своих работодателей. Большинство из них, по жалобам Службы безопасности СС, вкладывало в работу крайне мало усилий. Причина представлялась очевидной: их заработная плата удерживалась на более низком уровне, чем у немцев, и не была привязана к результатам труда[664].

Вторжение в Советский Союз, однако, добавило новое измерение в понятие внедрения и расстановки иностранной рабочей силы. Гитлер, Геринг и экономические управленцы рейха, как мы уже смогли убедиться, к людям с территорий, оккупированных во время операции «Барбаросса», начали относиться как к расходному материалу. Они считали, что победа наступит скоро и, таким образом, их рабочая сила не понадобится. К октябрю 1941 г., однако, стало ясно, что в этот год победы ждать явно не приходится, и немецкие промышленники принялись оказывать давление на режим, требуя, чтобы военнопленных из числа красноармейцев направляли, например, в шахты, где острая нехватка трудовых ресурсов вызвала существенное падение производства. 31 октября 1941 г. Гитлер приказал отправлять русских военнопленных на принудительные работы. Использование их в качестве неквалифицированной рабочей силы позволило бы перебросить квалифицированных немецких рабочих в те отрасли, где они были больше всего необходимы[665]. Очень многие советские военнопленные к тому времени погибли, однако и условия содержания остальных были настолько плохими, что лишь 5% из 3 350 000 военнопленных из частей Красной Армии, захваченных к концу марта 1942 г., фактически использовались в качестве рабочей силы[666]. Таким образом, проблема вербовки гражданских лиц приобрела еще более неотложный характер.

Применяя смесь из рекламы и стимулов, с одной стороны, и принуждения и террора — с другой, гражданские и военные власти Германии на оккупированных восточных территориях начали широкую кампанию по вербовке на работу гражданских рабочих. Отряды по вербовке «добровольцев» разъезжали по сельской местности и арестовывали молодых, здоровых мужчин и женщин или, если те скрывались от преследования, угрожали расправой их родным и близким, вынуждая сдаться. К концу ноября 1942 г. Заукель заявлял, что определил на работы более полутора миллиона дополнительных иностранных рабочих, доведя их общее количество почти до 5,75 млн. Многие из них, особенно выходцы с Запада, работали по шестимесячным контрактам, и вышеупомянутая пропорция едва ли внушает доверие. Фактическое число иностранных рабочих (включая военнопленных), которые использовались в Германии в ноябре 1942 г., составляло не более 4 665 000. Это было существенным достижением Заукеля[667]. Но все же недостаточным. К 1942 г. боевые действия на Востоке уже вполне определенно приобрели характер войны на истощение, которой Гитлер так стремился избежать. С июня 1941 по май 1944 г. ежемесячные потери немецких во-оружейных сил убитыми на Восточном фронте составляли в среднем 60 000 человек. Кроме того, сотни тысяч были выведены из строя из-за ранений, болезней, либо попав в плен к русским[668]. Заменить их было отнюдь не легко. Еще почти миллион новичков вермахт получил в 1942 г. за счет снижения нижней планки призывного возраста; еще 200 000 человек были призваны в армию с рабочих мест в военной промышленности, хотя ранее были освобождены от воинской повинности; повышение призывного возраста для набора в армию мужчин средних лет также было вызвано крайней необходимостью. Но эти меры, в свою очередь, усугубляли и без того существующую нехватку рабочей силы в военной промышленности и в сельском хозяйстве[669].

Чем больше немецких солдат погибало на Восточном фронте, тем больше новых групп ранее не подлежащих призыву немцев, занятых в военной промышленности, направлялось на службу в армию, а следовательно, в промышленности нужно было заменить отбывающих служащих новыми когортами иностранных рабочих. Не желая оскорбить общественное мнение в Германии путем увеличения заработной платы и условий труда для иностранных рабочих, режим даже на Западе переходил к все более и более принудительным методам. 6 июня 1942 г. Гитлер договорился с Пьером Лавалем, премьер-министром вишистского правительства, о том, что отпустит на свободу 50 000 пленных французов в обмен на отправку 150 000 гражданских рабочих в Германию; эти цифры впоследствии были значительно увеличены. В начале 1942 г. Заукель потребовал, чтобы треть всех французских слесарей и механиков, всего около 150 000 квалифицированных рабочих, была перемещена в Германию, наряду с четвертью миллиона других рабочих. К декабрю 1943 г. в Германии было задействовано более 666 000 французских рабочих, а также 223 000 бельгийских и 274 000 голландских. Чем более решительно Заукель перебрасывает рабочих с французских заводов, тем труднее становится поддерживать планы производства боеприпасов и снаряжения для немецкой военной экономики. Усиление принуждения привело к растущему сопротивлению, так же, как это ранее произошло в Польше[670].

Масштабы для принудительной вербовки на Востоке были значительно шире, чем на Западе. Поскольку боевая обстановка на Восточном фронте осложнилась, армия, оккупационные власти и СС, отбросив малейшие сомнения, приступили к масштабной вербовке местных жителей для рабочей силы. Выступая с речью в Познани в октябре 1943 г., Генрих Гиммлер заявил: «Умрут ли от истощения 10 000 русских женщин при строительстве противотанковых рвов, интересует меня лишь в том смысле, что этот ров будет вырыт для Германии».[671] Части СС сжигали дотла целые деревни, если молодежь уклонялась от трудовой повинности; они хватали потенциальных рабочих прямо на улицах, брали других людей в заложники, добиваясь, чтобы к ним явились подходящие кандидаты для отправки на принудительные работы — они предпринимали любые меры, чтобы добиться своих целей. Тем временем военные власти на Востоке разработали план по захвату 50 000 детей в возрасте от 10 до 14 лет для участия в строительных работах для немецких военно-воздушных сил или для высылки в Германию — работы на военных предприятиях. Подобными методами число иностранных рабочих из оккупированных областей Советского Союза было доведено к осени 1944 г. до более чем 2,8 млн, включая свыше 600 000 военнопленных. К этому времени в рейхе в целом находилось до 8 млн иностранных рабочих. В сельском хозяйстве 46% занятых были иностранными гражданами, на шахтах — 33%, в металлургической промышленности — 30%, в строительстве — 32%, в химической промышленности — 28%, на транспорте — 26%. В заключительный год войны более четверти рабочей силы в Германии состояло из граждан других стран[672].

II

Такой массивный приток иностранной рабочей силы с весны 1942 г. изменил облик немецких городов и деревень. Для размещения этой рабочей силы по всей стране были построены лагеря и общежития. В одном только Мюнхене, например, было 120 лагерей военнопленных и 286 лагерей и общежитий для размещения гражданских иностранных рабочих. 80 000 кроватей было сделано для иностранных рабочих. Некоторые фирмы нанимали очень большие количества рабочей силы: к концу 1944 г. автомобильный концерн «БМВ» (BMW) разместил до 16 600 иностранных рабочих в 11 специальных центрах[673]. На заводе «Даймлер-Бенц» (Daimler-Benz) в Унтертюркхейме, неподалеку от Штутгарта, выпускавшем авиационные двигатели и другую военную продукцию, работало во время войны до 15 000 человек. Исключая научно-исследовательский отдел компании, доля иностранных рабочих увеличилась примерно с нулевого уровня в 1939 г. до более чем половины в 1943-м. Они размещались в 70 различных зданиях, включая временные казармы, устроенные в бывшем мюзик-холле и школе[674]. На сталелитейном заводе Круппа в Эссене, потерявшем к сентябрю 1942 г. более половины своих немецких рабочих мужского пола, призванных в вооруженные силы, но вместе с тем удвоившем выпуск по сравнению с 1937 г. в ответ на огромный рост заказов, почти 40% рабочей силы к началу 1943 г. состояло из иностранцев. Они работали здесь, потому что фирма неоднократно обращалась к соответствующим правительственным властям и потому что сама занималась вербовкой квалифицированных рабочих в Западной Европе.

Высшее звено в концерне Круппа убедило немецкие власти во Франции направить осенью 1941 г. в Германию почти 8000 рабочих, многие из которых были высококвалифицированными. В управлении Заукеля даже начали подозревать, что компания Круппа предпочитает квалифицированных иностранных рабочих менее обученным и менее опытным немецким. В штаб-квартире Крупа, в Эссене, иностранные рабочие размешались в частных квартирах или — если они являлись военнопленными или переправленными с Востока — в специально построенных и надежно охраняемых лагерях. Наименее приспособленными для жизни были лагеря для советских рабочих; здесь почти не соблюдались никакие санитарные нормы, ощущалась острая нехватка постельного белья и другого оборудования. Значительная часть гражданских лиц была моложе восемнадцати лет. Получаемая пища была заметно хуже той, которая предусматривалась для лиц других национальностей. Бригадир на одном из заводов Круппа, производящем транспортные средства, который также являлся сержантом СС и которого вряд ли можно счесть сочувствующим советским рабочим, жаловался, что от него требуют заставлять работать людей, суточный рацион которых состоит «лишь из чашки воды с плавающими в ней несколькими кусочками репы; это почти помои». Другой представитель завода Крупа как-то заметил: «Эти люди голодают и совершенно не способны выполнять тяжелую работу по строительству котлов, для которой их сюда направили»[675].

В лагерях иностранных рабочих процветала коррупция; командиры и офицерский состав продавали часть продуктов на черном рынке или перенанимали квалифицированных рабочих местным торговцам взамен на шнапс или продовольствие. Существовала оживленная торговля отпусками, которые часто подделывались наиболее способными и образованными членами администрации лагерей. В одном лагере немецко-польский переводчик учредил даже проституцию, используя для этого молодых работниц и подкупая немецких охранников, чтобы те закрывали глаза на ситуацию в обмен на продукты, украденные из лагерной кухни. Сексуальные связи были распространены между немецкими лагерными чиновниками и работницами; зачастую последних заставляли это делать, и изнасилования были вполне обычным явлением. Для сексуальных потребностей иностранных рабочих к концу 1943 г. было открыто 60 борделей с 600 проститутками, которые (по данным Службы безопасности СС) добровольно прибыли из Франции, Польши и Чешского протектората. Эти заведения зарабатывали немалые деньги, обеспечивая сексуальные услуги для рабочих. Была ли работа проституток столь же прибыльной, как предполагала СД, вызывает сомнения. В одном борделе лагеря в Ольденбурге, например, приблизительно 6—8 женщин за 1943 г. «набрали» 14 161 посещение клиентами, зарабатывая 200 рейхсмарок в неделю, из которых 110 уходило на оплату проживания[676]. Если подобные меры предназначались для того, чтобы предотвратить связи между иностранными рабочими и немецкими гражданами, то они явно потерпели неудачу. Социальные контакты между немцами и западными иностранными рабочими не запрещались, если последние не были военнопленными; между ними неизбежно происходило немало сексуальных встреч; на самом деле их набиралось так много, что, по оценкам Службы безопасности СС, в результате у немецких женщин родилось 20 000 внебрачных детей, из-за чего «постоянно росла опасность загрязнения арийской крови»[677].

Особенно плохим в рейхе было положение польских рабочих. Как отметили тайные наблюдатели сосланных немецких социал-демократов в феврале 1940 г., местные жители оказывали польским рабочим всяческую помощь. В восточных областях немцы вообще привыкли к полякам как сезонным рабочим, приезжающим сюда в течение десятилетий. Нацистский режим был потрясен столь приятельскими отношениями и ответил яростной пропагандой, в которой описывались злодеяния, якобы совершенные поляками, и представил доказательства их предполагаемой расовой ущербности и угрозы, которую она несет Германии[678]. Полагаясь на опыт контактов с чешскими рабочими, переправленными в рейх после мартовских событий 1939 г.[679], нацистский режим, в результате совещаний между Гитлером, Гиммлером, Борманом и Герингом, 8 марта 1940 г. издал ряд указов с целью признания в Германии расовой неполноценности поляков. Польских рабочих в Германии снабдили листовками с предупреждением о том, что они рискуют угодить в концентрационный лагерь, если будут плохо работать или попробуют бастовать. Полякам платили более низкую заработную плату, чем их немецким коллегам за ту же самую работу, они подвергались разного рода специальным сборам, не получали премий и никаких пособий по болезни. Польские рабочие вынуждены были носить значок, идентифицирующий их национальную принадлежность, — предшественник «еврейской звезды», введенной в следующем году. Они должны были размещаться в отдельных бараках; им запрещалось посещать немецкие культурные учреждения и места развлечений, такие как бары, гостиницы и рестораны. Они не должны были посещать те же церкви, что и немецкие католики. Сексуальные связи с немецкими женщинами должны были предотвращаться путем вербовки на работу равного количества представителей обоих полов из Польши, или, если это не представлялось возможным, учреждая бордели для мужчин. Польским рабочим запрещалось пользоваться общественным транспортом. Для них был обязателен комендантский час. Половые сношения с немцем или немкой согласно приказу самого Гитлера наказывались смертной казнью. Немецкие женщины, которые вступали в отношения с польскими рабочими, подвергались публичному осуждению и унижению, в частности путем бритья головы. Если они не приговаривались к тюремному сроку судом, они в любом случае подлежали отправке в концентрационный лагерь. Двойная мораль при нацистском режиме гарантировала отсутствие подобных наказаний для немецких мужчин, вступавших в половые связи с польскими женщинами. На первом этапе войны эти указы были повсеместно доведены до сведения местных властей и действовали во многих местах, порой в результате осуждений со стороны общественности, хотя ритуальные акты унижения вроде бритья голов немецким женщинам вызвали широкое беспокойство публики[680]. Типичный инцидент произошел 24 августа 1940 г. в Готе. Семнадцатилетний польский рабочий был публично повешен без суда на глазах у 50 своих соотечественников (которых заставили наблюдать казнь) и 150 немцев (наблюдавших добровольно). Его преступление состояло в том, что он был уличен в половых сношениях с немецкой проституткой. С осени 1940 г. подобные инциденты участились[681]. Всеми возможными способами поляков нужно было дистанцировать от немецкого общества. Не так уж удивительно поэтому, что многие из них сбежали, а в самой Польше усилилось сопротивление вербовке на принудительные работы[682].

К советским военнопленным, работающим в Германии, относились еще хуже, чем к их польским «коллегам»[683]. На совещании, проведенном 7 ноября 1941 г., Геринг изложил руководящие принципы:

Место немецких квалифицированных рабочих — в военной промышленности. Расчистка грязи и труд на каменоломнях — работа не для них — именно для этого и нужны русские... Никаких контактов с немецким населением, в частности никакой «солидарности». Немецкий рабочий для русского — всегда начальник... Обеспечение продовольствием: имеет значение для Четырехлетнего плана. Пусть русские сами добывают себе пищу (едят кошек, лошадей и т.д.). Одежда, размещение, обслуживание немного лучше, чем то, что они имели у себя на родине, где некоторые до сих живут в пещерах... Надзор: военнослужащие во время работы, а также немецкие рабочие, действующие в качестве вспомогательной полиции... Диапазон наказаний: от урезания продовольственных пайков до расстрела[684].

Частично эти инструкции были направлены на то, чтобы погрузить немецкий рабочий класс в идеологию режима, от которой многие его члены до сих пор оставались на удалении; для этого при любых взаимоотношениях с русскими первое место всегда отводилось немцам. Более широкий компромисс между расистскими вспышками СС, с одной стороны, и потребностью в рабочей силе — с другой выражался здесь, как и в других местах, в том, что проводилась вербовка на работу лиц предположительно более низкого сорта, но при этом к ним продолжали относиться как к существам низкого сорта, отказывая в обеспечении надлежащих условий жизни и применяя к ним безжалостный режим надзора и наказания. 20 февраля 1942 г. после совещания в течение нескольких недель Гейдрих подписал проект указа, согласно которому советские военнопленные и рабочие, которые — как утверждалось — были воспитаны в условиях большевизма и поэтому являются матерыми врагами национал-социализма, должны быть максимально отделены от немцев, носить специальные значки и наказываться повешением в случае, если будут уличены в половых сношениях с немецкими женщинами[685].

Независимо от того, оказались ли они в Германии добровольно или по принуждению, отношение к советским рабочих было одинаковым: их селили в переполненных бараках, подвергали унизительной процедуре дезинсектирования и кормили хлебом и водянистым супом. «Здесь с нами обращаются как со свиньями», — жаловались две молодые русские женщины, которые приехали в Германию добровольно и благодаря этому в начале 1942 г. получили разрешение написать своим родственникам. «...Мы словно находимся в тюрьме, ворота всегда закрыты... Нам не разрешают никуда выходить... Встаем в 5:00, а в 7:00 идем работать. Заканчиваем работу в 17:00»[686]. Среди рабочих были распространены туберкулез и другие болезни[687]. Работодатели вскоре начали жаловаться, что восточные рабочие настолько скудно питаются, что более 10 процентов из них ежедневно отсутствуют из-за болезней, а остальные едва пригодны к работе. Некоторые женщины от голода падали в обморок. Вести об обращении с ними доходили до друзей и родственников на родине, что привело к быстрому снижению числа добровольцев. Министерство по делам восточных территорий Розенберга потребовало улучшить обращение с рабочими; когда 13 марта 1942 г. Шпеер доложил о ситуации Гитлеру, фюрер приказал, чтобы русских рабочих из числа гражданских лиц не держали под замком и платили более высокую заработную плату, выдавали премии и улучшенный продовольственный паек. С другой стороны, любое неповиновение подлежало наказанию смертью. 9 апреля 1942 г. эти приказы нашли выражение в новом наборе инструкций и указов, которые Заукель немедленно осуществил, облачив в жесткую риторику с целью заверить нацистских идеологов, что в расовом отношении более ущербные русские не заслуживают сколько-нибудь гуманного отношения. Если они не повинуются приказам, сказал он, их следует передавать гестапо и «вешать, расстреливать!» Если им теперь выдают приличный паек, то только потому, что «даже машина может что-то делать, если я даю ей горючее, смазочные материалы и провожу техническое обслуживание. А иначе русские станут бременем для немецкого народа и даже угрозой их здоровью»[688].

Подобная риторика могла преодолеть враждебное отношение СС к вербовке советских гражданских лиц. Однако считалось жизненно важным в политическом смысле, что заработная плата и условия работы не подвергались существенным улучшениям в то время, как сокращались продовольственные пайки для немцев. Это вызвало бы протесты среди немецкого населения. Уровень жизни на Востоке в любом случае был ниже, об этом шли споры. С другой стороны, не менее важно было не снижать их заработную плату настолько, что работодатели начнут увольнять немецких рабочих и нанимать иностранцев. Чтобы предотвратить этот процесс, работодателей заставляли платить специальный дополнительный налог на восточных рабочих. А чтобы улучшить производительность, рабочим платили по сдельным расценкам, выдавали премии, особенно когда было ясно, что сталинская принудительная программа индустриализации 1930-х гг. снабдила многих из них навыками, крайне необходимыми немецкой промышленности. Несмотря на ограниченные успехи в этой сфере, количество вербовок выросло. Заукель, однако, в сентябре 1942 г. счел необходимым напомнить местным нацистским чиновникам, что «выпоротые, полуголодные и полумертвые русские не добудут нам угля, они абсолютно бесполезны для производства железа и стали»[689].

К концу 1942 г. иностранные рабочие приобрели такое же жизненно важное значение для промышленности, как и для сельского хозяйства в Германии. В то же самое время, однако, службу СС и партийные агентства все больше беспокоило присутствие в городах и селах Германии огромного количества мужчин и женщин из оккупированных стран. В этом они видели угрозу безопасности и препятствовали всеми возможными способами. С согласия Главного управления имперской безопасности Мартин Борман учредил специальную службу наблюдения, в которую входили подразделения надежных партийцев, бывших солдат СС и членов СА; им было поручено осуществлять контроль над иностранными рабочими, сообщать о любых нарушениях ими инструкций, например о пользовании общественным транспортом, посещении баров или езде на велосипедах[690].

Таким рабочим не только создавались невыносимые условия, безопасность также почти не обеспечивалась, несмотря на безжалостные наказания за нарушения установленных правил. В апреле 1942 г., по мере того как программа Заукеля по ввозу иностранной рабочей силы набирала обороты, более 2000 советских военнопленных и гражданских рабочих сбежали из своих лагерей и общежитий; три месяца спустя это число увеличилось более чем в десять раз. В августе 1942 г. в гестапо предположили, что к концу года наберется еще, как минимум, 30 000 беглецов. Даже если их требование по возврату около трех четвертей бежавших из плена было правильным, ситуация явно выходила из-под контроля. Взяв на себя ответственность за происходящее в следующем месяце, руководитель гестапо Генрих Мюллер распорядился установить посты и кордоны по всей стране, установленные контрольно-пропускные пункты на железнодорожных станциях для проверки документов у подозрительных пешеходов. Таким образом, массовый приток иностранной рабочей силы теперь оказывал разительный эффект на жизнь обычных немцев, по мере того как полицейские проверки становились все более навязчивыми. Как отметила в своем дневнике Луиза Зольмиц, к весне 1943 г. в Гамбурге было настолько много иностранных рабочих, что повсюду «где бы вы ни слышали разговор, уши ловили запутанную смесь языков»[691].

Тем временем Фр[идрих Зольмиц] увидел жалкое шествие иностранных рабочих на Остмарк-штрассе: светловолосые девушки, молодые парни, среди них глаз безошибочно определял азиатов: это были старики, едва передвигающие ноги под тяжестью своей ноши, без типичной восточной улыбки, перегруженные своим небогатым скарбом и умирающие от истощения. «Сойдите с тротуара, — эй, вы, бандиты!»[692]

Такая симпатия была вполне обычна, даже несмотря на то, что согласно ссылке Луизы Зольмиц на «азиатов» немецкие люди часто ощущали расовое превосходство над советскими военнопленными и рабочими[693]. Когда, несколько месяцев спустя, Фридрих Зольмиц дал немного еды голодающему рабочему, о нем анонимно донесли полиции, и он был арестован гестапо; ему повезло: он отделался лишь предупреждением[694].

III

Главная причина для массовой вербовки иностранной рабочей силы для немецкой военной промышленности заключается в том, что по многим причинам режим не привлек в число рабочих достаточного числа немецких женщин. Возможности здесь были действительно довольно ограниченными. В течение многих десятилетий доля женщин в рабочей силе Германии была намного больше, чем в более передовой, индустриальной экономике Великобритании. К 1939 г. в Германии работало лишь чуть более половины женщин в возрасте от 50 до 60 лет; для сравнения: в Великобритании таких женщин было четверть указанного контингента. Благодаря значительным усилиям доля работающих британских женщин на фоне общей численности данной половозрастной группы увеличилась к 1944 г. до 41%; но этот показатель так никогда и не превысил немецкий. Доля женщин в составе рабочей силы Германии превышала также и соответствующий показатель в США, который составлял 26%. Основная причина заключалась в том, что маленькие фермы, столь характерные для многих сельскохозяйственных районов в Германии, сильно зависели от женского труда, тем более что мужчины отбыли на фронт или были задействованы в военной промышленности. В 1939 г. не менее 6 миллионов немецких женщин работало на фермах, в то время как в Великобритании число таких составляло 100 000. Поскольку мужчины призывались в армию или отправлялись на военные заводы, доля женщин в сельском хозяйстве Германии увеличилась с 55% в 1939 г. до 67% в 1944 г.; такая работа являлась жизненно важной частью военного производства, и женщинам, занятым в сельском хозяйстве, оказывали помощь в трудные периоды, такие как, например, месяцы сбора урожая; привлекались дополнительные трудовые ресурсы; так, летом 1942 г. сюда было направлено 950 000 женщин. Помимо этого, сотни тысяч женщин работали в качестве неоплачиваемых семейных помощниц на фермах или в магазинах. 14 млн женщин трудились в 1941 г., что составляло 42% рабочей силы страны (в Германии уже перед войной находилось значительное количество иностранных работниц, и их число также росло). Насколько мог вырасти этот показатель?[695] Хозяйственные руководители считали, что, даже приложив самые энергичные усилия по мобилизации женщин для военного производства, невозможно взять на работу более 1,4 млн дополнительных пар рабочих рук. Хотя это была лишь малая толика от реальных потребностей в трудовых ресурсах[696].

Когда началась война, Германия фактически испытала падение уровня женской занятости, поскольку в период с мая 1939 г. по май 1941 г. рынок труда оставили полмиллиона женщин. Это в значительной степени произошло из-за сокращений в производстве тканей, обуви и потребительских товаров вообще — т.е. в отраслях, где традиционно работало много женщин. К июню 1940 г. приблизительно 250 000 работниц перебросили из упомянутых отраслей в военную промышленность. В период с мая 1939 г. по май 1942 г. число женщин, работающих в отраслях по производству средств производства, выросло с 760 000 до более чем 1,5 млн, в то время как в промышленности, выпускающей товары народного потребления, оно снизилось с 1,6 млн до менее чем 1,3 млн. Германский трудовой фронт настоятельно ратовал за улучшение условий для женщин-работниц, чтобы привлечь их внимание к военной промышленности. В мае 1942 г. он добился улучшения в бюджетном финансировании детских яслей для замужних работниц и увеличения пособий работающим женщинам за недели до и после родов, а также новые ограничения рабочих часов для беременных и кормящих матерей. Но эффекту от таких стимулов противостояли щедрые пособия, выплачиваемые женам и вдовам мужчин, состоящих на действительной службе; в некоторых случаях они составляли до 85% заработной платы мужчин в довоенный период. И сам Гитлер был настроен против вербовки немецких женщин в отрасли военной промышленности, потому что считал, что работа на снарядных и танковых заводах может нанести вред детородным функциям либо помешать иметь детей. В ноябре 1943 г. он наложил вето на идею о трудовой повинности немецких женщин в возрасте от сорока пяти до пятидесяти лет, заявив, что это помешает заботе об их мужьях и семьях; в предыдущем году он также вмешался, чтобы обеспечить немецким женщинам, которые добровольно приходили в военные учреждения, относительно несложную работу. Мобилизация женщин, имеющих маленьких детей, в любой из воюющих стран считалась неприемлемой, и в любом случае к 1944 г. более 3,5 млн таких женщин в Германии работали неполный рабочий день, что в четыре раза превосходило аналогичное количество в Великобритании. Более важно, видимо, то, что Гитлер был, как всегда, одержим идеей «предательского удара», который, как он считал, и вызвал поражение Германии в 1918 г. Женщины на внутреннем фронте проявили недовольство, их негодование было обусловлено тем, что их привлекали на плохо оплачиваемую, опасную и утомительную фабричную работу. Некоторые даже приняли участие в крупных забастовках, которые, по мнению Гитлера, серьезно подорвали моральный дух солдат. Неадекватная поддержка со стороны государства вынудила женщин принимать участие в продовольственных бунтах и привела к более широкому распространению антивоенных настроений среди населения. Он был решительно настроен не допустить такого во Второй мировой войне[697].

1 сентября 1939 г. Гитлер, естественно, призвал женщин принять участие в общей борьбе и внести свой вклад в военную экономику страны. Но каков был тот вклад?[698] Попытки режима повысить роль матери в немецком «национальном объединении» неустанно продолжались во время войны: нацистские женские организации проводили выездные выставки на тему материнства, курсы воспитания детей, праздновали День матери, который учредили еще до войны[699]. Наряду с публикацией литературы, восхваляющей немецких матерей, появлялись новые сборники, предназначенные для женщин; в них описывались жизни немецких героинь прошлого. Их героизм, однако, заключался не в воинских подвигах, совершаемых от собственного имени, а в благородной помощи своим мужским половинам, проводах мужей и сыновей на битвы или в защите детей. Женская храбрость в военное время проявлялась главным образом в их отказе впадать в отчаяние, когда приходит весть о гибели любимого в сражении. В качестве домохозяек, как настаивала пропаганда в различных СМИ, женщины могли немало поспособствовать военной экономике, будучи ответственными потребителями, одевая и содержа свою семью в нелегкой экономической ситуации. Если женщин предстояло убеждать участвовать в военной работе, то это должна быть военная работа в соответствии с оценкой женской сущности нацистской идеологией. Если они служат в системе оповещения о вражеских налетах, то они делают это ради защиты немецких семей; если они производят снаряжение и боеприпасы на заводе, значит, они обеспечивают сыновей родины оружием, которое им необходимо, чтобы выжить в бою. Их судьбой должно стать самопожертвование. Раньше о женщине, которая работала на молочной или кондитерской фабрике, в то время как ее сын служил на фронте, говорили: «Я намазывала маслом хлеб для него, а теперь крашу гранаты и думаю: это для него»[700].

Не нашлось немецкого эквивалента для популярного американского пропагандистского образа «Рози — клепальщица». На плакате женщина бодро закатала рукава, готовая помочь своей воюющей стране, выполняя то, что в индустриальном мире традиционно расценивалось как мужская работа[701]. Несмотря на все меры по поддержке благосостояния, предназначенные для защиты работающих матерей, в Германии, как в других странах, большинство женщин, работающих полный день, были молодыми и не состоящими в браке. Такие организации, как Лига немецких девушек и Немецкий Трудовой фронт, вербовали на работу женщин в различных военных отраслях, и нельзя недооценивать степень, до которой молодые женщины-нацистки добровольно и с энтузиазмом отправлялись исполнять трудовую повинность.

Согласно некоторым оценкам, доля женщин в составе немецкой рабочей силы действительно увеличивалась с 37% в 1939 г. до 51% в 1944 г.; кроме того, 3,5 млн женщин работало неполный рабочий день сменами продолжительностью до восьми часов. Но вместе с тем численность гражданской рабочей силы непрерывно сокращалась. Все больше немецких мужчин уезжало на фронт, поэтому фактическое число немецких женщин-работниц выросло с 14 626 000 в мае 1939 г. до 14 897 000 в сентябре 1944 г.[702] Работодатели все-таки предпочитали нанимать иностранных работниц. Они могли получить их из Франции или оккупированных областей Советского Союза; эти люди были квалифицированными или, по крайней мере, обученными, и в любом случае способными (по крайней мере, теоретически) выполнять тяжелый физический труд. Их можно было нанять за очень низкую заработную плату и не беспокоиться о разного рода привилегиях, которые полагались немецким работницам[703].

Работодатели, конечно, не возражали против найма работниц как таковых. Действительно, к маю 1944 г. женщины составляли приблизительно 58% всех польских и советских гражданских рабочих в Германии. Многие из них трудились в качестве прислуги, помогая немецким женщинам по дому, в то время как молодые немецкие девушки, которые в мирное время обычно брали эту роль на себя, вынуждены были в течение года исполнять обязательную трудовую повинность. 10 сентября 1942 г. Заукель издал указ о ввозе работниц с Востока. Частично это было направлено на урегулирование ситуации, когда многие гражданские управленцы и офицеры вооруженных сил уже привезли в свои дома женщин-служанок с оккупированных территорий. Проведя консультации по данному вопросу, Гитлер отбросил возможные возражения на расовой почве: многие женщины на Украине, заявил он, так или иначе уже имеют немецкие корни, и если бы они были светловолосыми и голубоглазыми, то могли быть германизированы после прохождения соответствующего периода службы в рейхе. Согласно указу Заукеля, женщины в возрасте от пятнадцати до тридцати пяти лет должны максимально походить на немецких женщин. Семьи среднего класса с нетерпением хватались за представившуюся возможность. Использование прислуги с Востока стало новым символом положения в обществе. В отличие от немецких слуг, восточным женщинам можно было поручить любой вид работы, какой бы грязной и тяжелой она ни была; они были дешевы; их можно было заставлять работать много и без выходных и вообще держать в положении абсолютного подчинения. По сообщениям Службы безопасности СС, «значительная доля домохозяек неоднократно жаловалась, что, в отличие от российских девушек, немецкие помощницы часто развязны, ленивы и распущены и позволяют себе любые вольности»[704]. Наличие русской служанки в доме позволило семьям среднего класса вернуться к добрым старым временам, когда слуги знали свое место и выполняли то, что им велено[705].

Подобные рассуждения пускались в ход промышленными работодателями. В отличие от немок, женщин с восточных территорий можно было легко включить в ночные смены и поручать тяжелую физическую работу: Они не могли взять отпуск и считались покорными и уступчивыми. «Нам нужно больше восточных работниц!» — заявило в июне 1943 г. правление завода оптики «Карл Цейсс» в Йене[706]. С учетом вышеупомянутых факторов неизбежно возникали сексуальные связи между немецкими мужчинами и иностранными женщинами, притом в крупных масштабах. Дети, рождающиеся в результате таких связей, вызывали беспокойство у служб СС и лично у Гиммлера. Некоторые польские и другие женщины преднамеренно стремились забеременеть, потому что считали, что это ускорит их возвращение на родину[707]. Но с конца 1942 г. беременные женщины из числа иностранных работниц больше домой не отправлялись; теперь они подлежали обследованию на предмет того, будет ли у ребенка «хороший расовый материал». Если диагноз был положителен, детей отнимали у матерей после завершения периода кормления, отправляли в специальные учреждения — причем без разрешения матери, если она с Востока, — и воспитывали как коренных немцев. Других помещали в детские сады для иностранных детей. В смысле питания, заботы и поддержки эти дети пользовались низшим приоритетом. В одном таком доме, неподалеку от Хельмштедта, в период с мая по декабрь 1944 г. от болезней и недоедания умерло 96% польских и русских детей, в то время как в том же году в другом учреждении, в Верде, в результате эпидемии дифтерии погибло сорок восемь из 120 детей. Сопоставимым был и показатель смертности среди младенцев русских и польских работниц, размещенных в детском доме на заводе «Фольксваген» в Вольфсбурге. 11 августа 1943 г. один из генералов СС сообщил Гиммлеру, что дети в одном из посещенных им домов, очевидно, «были обречены на медленную смерть от голода»[708]. Подобная политика, должно быть, оказывала влияние на мораль и производительность труда многих иностранных рабочих. Все же в то время как выработка на одного рабочего в военной промышленности с 1939 по 1941 г. уменьшилась почти на четверть, в 1942 г. она начала потихоньку расти, и к 1944 г. производительность труда заметно улучшилась. Причина заключается прежде всего в принципах модернизации, введенных Шпеером и его союзниками и проталкиваемых с такой решимостью, что 1944 г. должен был стать точкой наивысшего подъема немецкой военной экономики.

IV

Важнейшим элементом в управлении Шпеером военной экономикой являлось его сотрудничество не только с СС, но также и с немецкой промышленностью. Здесь вскоре проявилась связь общих интересов. В их поиске дешевой и неприхотливой рабочей силы промышленные предприятия по всей Германии начали активно использовать узников концентрационных лагерей. Например, к октябрю 1944 г. 83 300 иностранных рабочих, занятых на гигантском химическом концерне «ИГ Фарбен» — 46% от общего числа рабочих, — включали в себя не только 9600 обычных военнопленных, но также 10 900 военнопленных, направленных из концлагерей. Среди важнейших строящихся предприятий этого концерна во время войны был крупный завод по производству синтетического каучука в Моновине — в трех милях от Освенцима. Она располагалась достаточно далеко, чтобы находиться вне досягаемости англо-американских бомбардировщиков, но благодаря хорошо налаженному железнодорожному сообщению получала достаточно воды, извести и угля с каменоломен концлагеря. Как только строительство было согласовано, 6 февраля 1941 г. управляющий «ИГ Фарбен» Карл Краух, который также руководил научными исследованиями в ведомстве Управления четырехлетнего плана Геринга, убедил последнего обратиться к Гиммлеру с просьбой о поставке рабочей силы из числа переселяемых этнических немцев в указанные области и узников соседнего концентрационного лагеря (на тот момент в нем содержались польские политические и военные заключенные), чтобы ускорить строительство. Компания обязалась платить СС по 3—4 марки за смену «в 9-11 часов» каждого военнопленного, в то время как комендант лагеря Рудольф Хёсс согласился обеспечивать, обучать, кормить и охранять узников, а также провести железную дорогу от лагеря до участка строительства. К весне 1942 г. на стройке работало 11 200 человек, 2000 из которых — узники концлагеря. Отто Амброс, который возглавлял программу строительства завода искусственного каучука концерна «ИГ Фарбен», заявил, что компания «заложила промышленные основы и мощный краеугольный камень для зрелого и здорового германизма на Востоке». «Наша новая дружба с СС, — сообщил он конфиденциально своему боссу, Фрицу Термейеру, — оказывается весьма выгодной»[709].

К концу 1943 г., однако, строительство все еще не было завершено. Более 29 000 человек работало в Моновице, примерно половина из них были иностранцы, около четверти — этнические немцы, а остальные — заключенные концлагерей. Жестокое обращение с военнопленными со стороны охранников из СС, плохое питание, нехватка основных медицинских и санитарных средств в тесных бараках приводили к росту числа больных и неспособных выполнять в течение долгих часов тяжелую физическую работу. Кроме того, к этому времени значительную часть узников лагеря составляли евреи. Вероятно, по приглашению управляющих компании на строительном участке из концлагеря был вызван офицер СС, который осмотрел 3500 военнопленных, занятых на строительных работах. Непригодных к дальнейшей работе он отослал в основной лагерь Освенцима, где их отправили в газовые камеры. С того времени подобный отбор повторялся регулярно через короткие интервалы времени, и в 1943—1944 гг. через Моновиц прошли в общей сложности 35 000 узников концлагеря, из которых 23 000, как известно, умерли от болезней или истощения или были отправлены в газовые камеры. Помещения фабрики были пропитаны зловонием из дымоходов крематория, а, начиная с сентября 1942 г. и позднее, запахом гари от решеток, на которых под открытым небом сжигались большие количества трупов. Надзиратели и управляющие концерна «ИГ Фарбен» знали о массовом истреблении людей в Биркенау и о судьбе, которая ждала узников, признанных службой СС непригодными для работы на участке в Моновице: действительно, некоторые из них даже использовали газовые камеры в качестве угрозы военнопленным, которые, по их мнению, трудились недостаточно упорно. Тем временем СС пожинала неплохие плоды от своего сотрудничества с гигантской химической фирмой; в целом СС собрала около 20 млн рейхсмарок в виде платежей за этих рабочих[710].

Использование военнопленных концентрационных лагерей в качестве рабочей силы явилось результатом существенного изменения в характере и степени управления лагерями в начале 1942 г. Почти одновременно с началом войны Теодор Эйке, который управлял лагерями с первых дней Третьего рейха, был переведен на военную службу; он погиб в бою 16 февраля 1943 г. При его преемнике Рихарде Глюксе население лагерей увеличивалось быстрыми темпами и выросло с 21 000 накануне войны до 110 000 в сентябре 1942 г. Это общее количество, конечно, не охватывало лагеря смерти, в которых военнопленные никак не регистрировались, а направлялись, за редким исключением, непосредственно в газовые камеры. Значительную часть новых узников представляли польские рабочие, а с 1940 г. — подозреваемые в сопротивлении немецкому оккупационному режиму в протекторате Богемии и Моравии, Франции, Бельгии, Норвегии, Голландии и Сербии. Особую цель представляли рабочие, специалисты и духовенство. С вторжением в Советский Союз аресты усилились. Из перечня произведенных гестапо арестов в октябре 1941 г. на всей территории рейха видно, что 544 человека были арестованы за «коммунизм и марксизм», 1518 — за «сопротивление», 531 — за «запрещенные связи с поляками или военнопленными» и не менее 7729 — за «прекращение работы». Гораздо меньше людей было арестовано за религиозную оппозицию режиму или за то, что они оказались евреями, освобожденными от лагеря после погрома в ноябре 1938 г. с условием последующей эмиграции из страны, но так и не смогли никуда выехать[711].

Расширение системы за первые два с половиной года войны было связано со строительством новых лагерей, включая Освенцим, Гросс-Розен и Штутгоф. Несмотря на попытки Гиммлера заверить всех, что некоторые из новых «учреждений» на самом деле являлись трудовыми лагерями, по мере того как война набирала ход, различия между концентрационным, трудовым лагерем и гетто становились весьма расплывчатыми. И не в последнюю очередь потому, что быстро растущая потребность в рабочей силе превращала эти лагеря во все более очевидный источник рабочей силы для военной промышленности. Наиболее важные изменения в этом отношении происходили как часть общей перестройки военной экономики, после поражения немецких войск перед Москвой и последующего назначения Альберта Шпеера на пост министра вооружений. 16 марта 1942 г. Гиммлер передал Инспекторат Концентрационных лагерей под юрисдикцию Главного административно-хозяйственного управления СС под руководством Освальда Поля. Это ведомство стало каналом, через который промышленные фирмы запрашивали рабочую силу, и СС помещала в лагеря все больше польских и восточных рабочих, чтобы удовлетворять эти запросы. 30 апреля 1942 г. Поль написал Гиммлеру об итогах изменений, которые теперь произошли в лагерях:

Все большее значение приобретает мобилизация всей рабочей силы лагерей, прежде всего для осуществления военных задач (чтобы увеличить производство вооружений) и, во вторую очередь, для строительных проектов мирного времени. Реализация этих задач требует действий, которые позволили бы постепенно преобразовать концентрационные лагеря из прежней односторонней политической формы в организацию, пригодную для выполнения экономических требований[712].

Гиммлер выразил согласие со столь радикальными переменами, хотя и продолжал настаивать, чтобы лагеря осуществляли политическое перевоспитание, «иначе может возникнуть подозрение, что мы напрасно арестовываем людей, или если они уже были арестованы, держим под замком, чтобы в их лице заполучить рабочую силу»[713].

Рабочая сила поставлялась в основном на тех же условиях, как и в Моновице: службы СС получили оплату, а взамен осуществляли контроль и охрану трудовых отрядов, следили за тем, чтобы заключенные упорно трудились, обеспечивали для них одежду, питание, отдых и медицинскую помощь. Гиммлер приказал, чтобы в лагерях были отобраны квалифицированные рабочие, а другие, там, где это возможно, получали обучение. Большую часть рабочей силы предстояло использовать в строительстве для выполнения тяжелых физических работ, не требующих высокой квалификации; но если где-то действительно выявлялись специалисты, то согласно указанию Гиммлера их нужно было соответственно использовать. Начиная с 1933 г. многие узники лагерей ежедневно направлялись на работы, но с тех пор произошло такое расширения системы, что вскоре понадобилось учредить дополнительные сублагеря вблизи мест работы, отдаленных от главного лагеря более чем суточным переходом. К августу 1943 г. в лагерях содержалось 224 000 военнопленных; самым крупным был комплекс трех лагерей в Освенциме, где находилось 74 000 узников, второе место занимал Закскенхуазен (26 000), третье — Бухенвальд (17 000). К апрелю 1944 г. для размещения заключенных имелось в наличии двадцать основных и 165 дополнительных лагерей. К августу 1944 г. число узников выросло почти до 525 000. Кроме того, все большие количества рабочих на оккупированных территориях отправлялись в рейх, и по состоянию на январь 1945 г. их насчитывалось почти 715 000, в т.ч. более 202 000 женщин[714].

К этому времени быстрый рост числа дополнительных лагерей, многие из которых были весьма небольшими, привел к тому, что в рейхе почти не осталось городов, по соседству с которыми не работали бы военнопленные из концентрационного лагеря. У Нойгамма, например, было не менее 83 сублагерей, в т.ч. и один на Олдерни, на Нормандских островах. Освенцим имел 45 сублагерей. Некоторые из них были очень маленькими, например в Катовице, где десять военнопленных из Освенцима в 1944 г. занимались строительством бомбоубежищ и казарм для гестапо. Другие были привязаны к главным промышленным предприятиям, таким как завод по производству зениток, которым управляла компания «Рейнметал-Борсиг» в Лаурахютте; здесь в конце 1944 г. трудились около 900 военнопленных, 850 рабочих исправительно-трудового лагеря и 650 немцев. Многие военнопленные отбирались по навыкам и квалификации, и с такими обращались относительно хорошо; другие работали на кухнях, в конторах и канцеляриях либо занимались погрузкой-разгрузкой продовольствия и оборудования. Лагерем, где они жили, управлял известный своей жестокостью Вальтер Квакернак, откомандированный из главного лагеря в Освенциме; за совершенные преступления он был казнен британцами в 1946 г.[715] Но сложившаяся обстановка вскоре изменилась, когда органы СС лишились контроля над распределением и занятостью узников концлагерей; эти функции были, в конце концов, переданы Министерству вооружений в октябре 1944 г. В заключительные месяцы войны роль СС сводилась, по сути, к обеспечению «безопасности» для работодателей военнопленных[716].

Труд военнопленных использовался на большом количестве немецких оружейных предприятий. Потребности бизнеса оказались на самом деле таковы, что в нарушение основных идеологических принципов СС и администраций концлагерей, к работам привлекались даже еврейские военнопленные, если у них обнаруживались надлежащие навыки и квалификация[717]. Руководство предприятий было безразлично к состоянию военнопленных, а СС продолжала относиться к ним так же, как в лагерях; поэтому плохое питание, сверхурочные работы, чрезмерное физическое напряжение и, не в последнюю очередь, постоянное насилие со стороны охранников — все это пагубно сказывалось на здоровье и выживаемости пленных. На заводе «Фольксваген» в Вольфсбурге с апреля 1944 г. работало 7000 узников концлагерей; главным образом они применялись в строительстве; жуткие условия их содержания мало волновали руководство фирмы, а органы СС продолжали свою жуткую работу, ставя во главу угла подавление индивидуализма каждого военнопленного и сплоченности группы; эта задача по-прежнему была приоритетной по сравнению с поддержанием нормального состояния военнопленных и их пригодности к работе[718]. Пленных отправляли также на верфи «Блом унд Фосс» в Гамбурге, где СС устроила еще один сублагерь. И здесь экономические интересы компании вступили в противоречие с репрессивным рвением органов СС[719]. На заводе «Даймлер-Бенц» в Генсхагене с января 1943 г. работало 180 узников Заксенхаузена, а на других предприятиях — еще тысячи и тысячи из Дахау и других концлагерей. Распределение рабочей силы из концлагерей было двигателем, приводящим в движение процесс создания дополнительных лагерей по всей стране; это, в свою очередь, отражало рассеивание производства оружия по многим участкам, некоторые были расположены под землей, другие — в сельской местности; все эти меры предпринимались с целью избежать бомбардировок союзнической авиации. Бизнес требовал быстрых «вливаний» рабочей силы, чтобы строить новые средства производства, а СС проявляла ревностное желание обеспечить эту силу[720].

Смерть в исправительно-трудовых лагерях являлась весьма обыденным явлением, тем более что условия содержания рабочих были просто ужасными. Повсеместно военнопленных, которые слишком истощены или больны, чтобы работать, расстреливали или в некоторых случаях травили газами. В отличие от других лагерей, комплекс в Освенциме до самого конца войны выполнял двойную функцию: исправного поставщика рабочей силы и лагеря смерти, а массовые средства отравления газами в других лагерях находили лишь относительно более ограниченное использование в сравнении с теми же Заксенхаузеном или Маутхаузеном. Однако врачам лагерей СС вообще было дано указание убивать больных или чересчур ослабленных для работы узников; им давали смертельные инъекции фенола. Причина смерти в таких случаях регистрировалась как сыпной тиф или какое-нибудь сходное заболевание[721]. 16 декабря 1942 г. заместитель коменданта лагеря в Освенциме Ганс Аумейер послал сообщение офицеру СС, ответственному за высылку военнопленных из Замостья:

Отправлять сюда следует только здоровых поляков, чтобы по возможности избежать любого бесполезного бремени на лагерь и транспортную систему. Слабоумных, идиотов, калек и больных нужно удалять путем ликвидации, и как можно скорее, чтобы облегчить нагрузку на лагерь. Соответствующие действия, однако, осложняются инструкцией Главного управления имперской безопасности, согласно которой поляки, в отличие от евреев, должны умирать естественной смертью[722].

Таким образом, в действительности Аумейер говорил, что, только когда поляки будут убиты, отчеты должны быть сфальсифицированы так, чтобы их смерть выглядела произошедшей от естественных причин. Показатели смертности были и в самом деле высоки. Не менее 57 000 из среднего общего количества 95 000 военнопленных умерли только во второй половине 1942 г., т.е. уровень смертности составил 60%. В некоторых лагерях, особенно в Маутхаузене, куда отправляли «асоциальных» и обвиненных в различных преступлениях немцев для «истребления через труд», показатели смертности были еще выше. В январе 1943 г. Глюке приказал, чтобы коменданты лагерей «приложили все силы к тому, чтобы уменьшить уровень смертности», тем самым «сохраняя работоспособность военнопленных». После этого уровень смертности немного снизился. Однако в период с января по август 1943 г. от болезней, недоедания и жестокого обращения со стороны СС погибло еще 60 000 узников лагерей[723]. Ощущалась постоянная напряженность между органами СС, которые не могли отбросить укоренившееся понятие лагерей как инструментов наказания, расового угнетения и политического притеснения, и работодателями, которые видели в концлагерях источники дешевой рабочей силы; это противоречие так и не было разрешено[724].

Насколько же прибыльным было для бизнеса использование принудительной рабочей силы в лице рабочих исправительнотрудовых лагерей и военнопленных? Естественно, их труд стоил дешево. Советский военнопленный, например, стоил вдвое дешевле немецкого рабочего. До 1943 г. немецкие промышленники, скорее всего, получали финансовую прибыль от использования иностранных рабочих. Но их производительность была низка, особенно если они являлись военнопленными. В 1943—1944 гг., например, производительность военнопленных на шахтах составляла всего половину от производительности фламандских рабочих[725]. Но иностранная рабочая сила все больше применялась на строительных объектах, которые не приносили существенной прибыли до окончания войны. Гигантский химический комбинат в Освенцим-Моновиц, например, так и не был завершен, на нем так и не начали выпускать буну, хотя мощности для производства метанола, используемого в авиационном топливе и взрывчатых веществах, начали работать в октябре 1943 г.; к концу 1944 г. здесь производилось 15% от общего объема химикатов в стране. В перспективе завод в Моновице действительно стал главным производителем искусственного каучука, но только намного позже, когда война была закончена, и уже при советской оккупации[726]. Предприятие с аналогичным использованием рабочей силы из числа узников концентрационных лагерей в Глей-вице к концу 1944 г. обошлось химической компании «Дегусса» в 21 млн рейхсмарок, в то время как чистая выручка от продажи продукции, которую оно начало производить, в результате оказалась не выше 7 млн, и все оборудование, установленное военнопленными, было демонтировано советскими войсками, а все, что осталось после их ухода из страны, было национализировано польским правительством. Стремление бизнеса использовать систему концентрационных лагерей как источник дешевой рабочей силы, особенно в последние два года войны, отражало, скорее, долгосрочные цели, нежели получение мгновенной прибыли. К 1943 г. большинство руководителей промышленных предприятий осознало, что война рано или поздно будет проиграна. Они начали задумываться о будущем и планировать перестройку предприятий для послевоенной жизни. Наиболее безопасный способ вложения капитала состоял в том, чтобы приобрести недвижимость и завод, и для этого свои фабрики нужно было расширять, чтобы охватить побольше земли и получить больше заказов от правительства. Это в свою очередь потребовало вербовки еще большего количества рабочих, и промышленникам было, по большому счету, все равно, откуда они их получали. Как только фирмы получали рабочих, то часто принимали свои собственные решения относительно того, как они должны были эксплуатироваться, независимо от инструкций и указаний центральных планирующих органов. Обеспечение рабочей силы и еще более ужасные условия ее эксплуатации находилось в ведении СС и нацистского государства. Но значительная доля ответственности за рост численности и эксплуатацию рабочей силы возлагается на фирмы, которым она потребовалась[727]. В целом в ходе войны в промышленность было направлено приблизительно 8 435 000 иностранных рабочих; в середине 1945 г. в живых осталось лишь 7 945 000. Участь военнопленных оказалась еще хуже: из 4 585 000, которые попали в число рабочей силы во время войны, выжили лишь 3 425 000[728], оставшимся в живых предстояло ждать еще почти полвека, пока им или их семьям начали выплачивать компенсации.

Шпеер так никогда и не достиг абсолютного господства в экономике. Хотя его влияние было огромно, оно в значительной мере зависело от более или менее гладкого сотрудничества с другими заинтересованными сторонами, причем не только с Герингом и его Управлением четырехлетнего плана, но также вооруженными силами и лицами, ответственными за снабжение — такими, как Мильх и Томас, а также Заукелем и ведомством по использованию трудовых ресурсов, Имперским министерством экономики и службами СС. В своих мемуарах Шпеер провел резкий контраст между тем годами, когда он находился у власти, и предшествующим периодом, который он сам описывал как административный хаос; правда, этот контраст был преувеличен[729]. С одной стороны, Фриц Тодт незадолго до своей гибели уже достиг определенной степени централизации; с другой стороны, административная «поликратия», которую многие историки выявили в военной экономике до Шпеера, продолжалась до самого конца войны[730]. Шпеер приложил все усилия, чтобы преодолеть ее, но окончательного успеха так и не добился. Так же важно, что Шпеер смог извлечь выгоду из нацистских завоеваний. Вкупе с грабежами территорий и изъятием огромных количеств продовольствия, сырья, оружия и оборудования, а также промышленной продукции оккупированных стран, экспроприацией имущества евреев в Европе, установлением неравноценных налогов, тарифов и обменных курсов валют между рейхом и странами, попавшими под его влияние, с учетом непрерывной покупки обычными немецкими солдатами всех видов товаров по максимально выгодному курсу, мобилизация иностранной рабочей силы тоже внесла огромный вклад в немецкую военную экономику. Вероятно, не менее четверти доходов рейха было произведено, так или иначе, за счет оккупации иностранных территорий[731].

Но даже этого оказалось недостаточно, чтобы придать немецкой военной экономике рост, достаточный для того, чтобы конкурировать с подавляющей экономической мощью США, Советского Союза и объединенной Британской империи. Никакая рационализация, рост эффективности и трудовая мобилизация в конечном итоге не могли дать необходимого преимущества. Немецкие военные успехи первых двух лет войны в значительной степени зависели от фактора внезапности, стремительности и использования незнакомой тактики против неподготовленного противника. Как только этот элемент был потерян, исчезли также и возможности для общей победы.

К концу 1941 г. война обрела характер войны на истощение, точно так же как и Первая мировая война. Германия просто уступала своим противникам по объемам производства, и в конечном итоге Шпеер уже ничего не мог сделать, чтобы спасти ситуацию, как бы он ни пытался. Это было ясно многим хозяйственным руководителям еще до того, как Шпеер пришел к власти в 1942 г.

Ни на одном этапе войны отношение валового внутреннего продукта союзников к такому же показателю стран Оси, включая Японию, не было меньше чем 2:1, а к 1944 г. оно превышало отношение 3:1.[732] К началу 1944 г. даже Шпеер начинал понимать, что шансы безнадежны. Все его усилия лишь на время откладывали неизбежное. Фактически они были направлены не на разрешение кризиса с поставками оружия, а на его маскировку. Массовая вербовка иностранной рабочей силы, модернизации, отчаянные усилия на координирование производства вооружений — все это были в значительной мере иррациональные затеи, которые игнорировали невозможность для Германии обогнать противника по производительности[733]. 18 января 1944 г. измотанный напряженными попытками достигнуть невозможного, Альберт Шпеер серьезно заболел и был отправлен в больницу. Прошло почти четыре месяца, прежде чем он выздоровел настолько, чтобы быть в состоянии вернуться к работе. За это время его конкуренты, от Гиммлера до Заукеля, словно стервятники, начали потирать руки в надежде разобрать по кусочкам построенную им империю[734].

Под пятой нацистов

I

В некоторых вариантах Новый порядок в Европе был не просто экономической идеей, но также охватывал политическую реструктуризацию[735]. Столкнувшись с проблемой управления оккупированными областями Европы, Третий рейх придумал характерную смесь различных мер[736]. В то время как некоторые области, такие как Западная Польша и небольшие части Восточной Франции и Бельгии были включены непосредственно в состав рейха, другие, предназначенные для более позднего поглощения, как Эльзас-Лотарингия, Люксембург или Белосток, были переданы в ведение гаулейтера прилегающих к ним территорий. Третья категория, с несколько неопределенным статусом, включала имперский протекторат Богемии и Моравии и имперские комиссариаты Украина и Остланд (Прибалтика и Белоруссия); они управлялись специально созданной немецкой администрацией, хотя в управлении протекторатом принимали участие и довольно много чехов. В других странах, находящихся под немецкой оккупацией и считавшихся стратегически важными, — таких как Бельгия, Франция или Греция, была учреждена военная администрация; страны, считавшиеся, «германскими», т.е. Норвегия, Дания и Нидерланды, управлялись особым имперским комиссаром, при этом в администрации местные уроженцы были представлены в максимальной степени. Только в Норвегии был назначен фашистский руководитель, хотя в другом, номинально независимом, государстве, вишистской Франции, появился целый режим, который носил отчетливо фашистские черты. Пятая категория состояла из государств-сателлитов, таких как Хорватия или Словакия, где было введено ограниченное немецкое военное присутствие. Наконец, были страны-союзники Германии, в частности, Венгрия, Италия и Румыния, в которых ощущалось немецкое влияние, но не было немецкого присутствия. Ситуация, однако, была нестабильной, она менялась частично в результате смены боевой обстановки, а частично зависела от местных условий; поэтому указанные выше страны иногда перемещались из одной категории в другую[737].

Экономическая эксплуатация была не единственным приоритетом для оккупационных властей. Новый порядок требовал расовой реструктуризации Европы, а также ее экономического переустройства с выгодой для Германии. Главная цель немецкой администрации в оккупированных странах, а также немецких представителей в странах-марионетках и союзных государствах состояла в том, чтобы осуществить там, так же как и на родине, в Германии, «окончательное решение еврейского вопроса в Европе». Повсюду, где только можно, немецкие администраторы из числа гражданских лиц, вооруженных сил и СС предпринимали оперативные действия, чтобы обеспечить прохождение антисемитских законов, ариизацию еврейской собственности и, наконец, облавы еврейского населения и высылку его в восточные лагеря смерти. Реакция на такую политику широко менялась от страны к стране, в зависимости от рвения самих немцев, антисемитских настроений у местных властей, степени национальной гордости у населения, методов управления и множества других факторов. Почти повсюду первыми жертвами стали еврейские беженцы из других стран. Со стороны властей им предлагали весьма скудную защиту либо вообще никакой; они же, со своей стороны, в такой защите крайне нуждались, спасаясь от преследований в Германии и других странах. Даже исконно еврейские организации отказывались предпринимать что-либо, чтобы помочь этим людям. Однако когда немцы принялись притеснять коренное еврейское население этих стран, ответные действия приобрели более сложный и разделенный характер.

Подобные меры стали предприниматься в 1941—1942 гг., до начала активного движения Сопротивления в оккупированной немцами Западной Европе. Быстрота и масштабы немецких военных побед в 1940 г. повергли большинство жителей Западной Европы в состояние шока и отчаяния. Миллионы беженцев вынуждены были возвращаться домой; физический ущерб, вызванный военными действиями, нужно было восстанавливать и как-то возвращаться к нормальной жизни. Едва ли кто-то в 1940 или 1941 гг. думал, что Великобритания переживет нападение, которое рано или поздно предпримет Гитлер. Большинство людей в оккупированных странах Западной Европы приняло решение ждать, наблюдать за происходящим и тем временем продолжать свою жизнь. Тех, кто предпринимал какую-либо форму сопротивления, оказалось очень немного. До июня 1941 г. длительное существование немецко-советского Пакта о ненападении также мешало коммунистам принимать какие-либо меры. Небольшие группы независимых левых и правых националистов действительно участвовали в различных видах сопротивления, но они не были связаны с насилием и, так или иначе, имели весьма ограниченный эффект. Для подавляющего большинства победы Германии сделали ее страной, достойной восхищения, или, по крайней мере, уважения. Эти победы демонстрировали эффективность диктатуры и слабость демократии. Довоенный политический порядок был дискредитирован. Работа и сотрудничество с оккупационными властями казались неизбежными[738]. А для некоторых поражение их стран дало толчок к национальному возрождению.

С наибольшей очевидностью это проявилось во Франции, где перемирие сопровождалось разделом страны на оккупированную зону на севере и вдоль западного побережья и автономную область на юге и востоке, которой из курортного городка Виши управляло правительство маршала Петена. Технически это было последнее правительство побежденной и дискредитированной Третьей республики, но парламент быстро наделил Петена полномочиями для выработки проекта новой конституции. Пожилой маршал ликвидировал Третью республику, но при этом не создал никакой формальной замены, сосредоточив все функции в своих руках. «Министры подотчетны только мне, — заявил он 10 ноября 1940 г. — История будет судить меня одного»[739]. Он развивал культ собственной личности. Его портреты были всюду, и он потребовал, чтобы все государственные служащие принесли ему личную клятву лояльности. В вишистской Франции мэры и другие чиновники назначались, а не избирались, и процессом назначений управлял сам Петен. Общественность расценивала его как спасителя Франции. Его режим принял фашистский оттенок, провозгласив «национальную революцию», которая восстановит французское общество и культуру. Новое движение призвано было мобилизовать и дисциплинировать молодежь на службе своей страны. Виши провозгласил семейные ценности, женщине отводилась традиционная роль жены и матери. Католические ценности были призваны заменить безбожие Третьей республики, а духовенство — оказывать должную поддержку режиму. Но у Виши никогда не хватало времени и слаженности действий, чтобы превратить свой режим в полноценный фашизм. Кроме того, многие аспекты его политики вскоре начали восстанавливать против себя общественное мнение. Нравственная репрессивность вишистского правительства не обрела популярность среди молодежи, а насильственный угон на работы в Германию приводил к тому, что люди стали активно возражать против идеи сотрудничества с рейхом. Заместитель премьер-министра, Пьер Лаваль, которому нравилось считать себя реалистом, расценивал «национальную революцию» со здоровой степенью скептицизма. У них с Петеном возникли разногласия, и в декабре 1940 г. он был отправлен со своего поста в отставку. Но 18 апреля 1942 г. Петен снова попросил его занять правительственный пост, назначив на этот раз премьер-министром. На этом посту Лаваль оставался до конца войны, прибирая к рукам все больше функций от стареющего маршала[740]. Триумф маршала Петена и крайне правых националистов во Франции привел к власти в неоккупированной зоне Франции режим, насквозь пропитанный антисемитизмом. Эта традиция возникла частично на основе военной оппозиции кампании по реабилитации еврейского офицера Альфреда Дрейфуса, который был обвинен в шпионаже в пользу немцев в 1890-е гг., частично на основе антисемитского «налета» ряда печально известных финансовых скандалов в 1930-х гг., частично от подъема европейского антисемитизма при поддержке Адольфа Гитлера[741]. Поляризация французской политики во время прокоммунистического Народного фронта 1936—1937 гг. в период премьерства Леона Блюма, который оказался евреем, добавила огня к антисемитским настроениям правых. А иммиграция во Францию приблизительно 55 000 еврейских беженцев из Центральной Европы, благодаря которой еврейское население страны к 1940 г. выросло до 330 000 человек, по иронии судьбы, сеяла страхи среди военных перед «пятой колонной» агентов, тайно работающих на немцев[742]. Более половины евреев, живущих во Франции, не являлись французскими гражданами, и значительная доля тех, кто имел гражданство, приобрела его после Первой мировой войны. Теперь они стали первой целью государственной дискриминации. Уже 18 ноября 1939 г., задолго до поражения Франции, новый закон предусматривал интернирование всякого, кто мог представлять опасность для французской Родины, и приблизительно 20 000 жителей-иностранцев во Франции, включая многих еврейских иммигрантов из Германии, Австрии и Чехословакии, были помещены в лагеря для военнопленных; многих вскоре выпустили, но как только началось немецкое вторжение, все немецкие граждане, большинство из них евреи, были арестованы еще раз и снова отправлены в лагеря. Евреи из Эльзаса-Лотарингии, Франции и стран Бенилюкса были среди миллионов тех, кто предпринял попытку бегства на юг. В то же время антисемитские участники кампании, такие как Чарльз Моррас и Жак Дорио в своих риторических нападках на евреев пошли еще дальше; они теперь обвиняли их в поражении Франции от немцев, и эту точку зрения разделяли многие ключевые фигуры в политике, равно как и значительная часть французского населения вообще и, не в последнюю очередь, иерархия Католической церкви во Франции[743]. В последующие годы войны другие антисемитские авторы, такие как Луи-Фердинанд Селин, Пьер Дрьё Ла-Рошель и Люсьен Ребате в своем бестселлере «Les Decombre» («Обломки»), эхом повторяли эти взгляды, а в случае Ребате описывали французских евреев как сорняки, которые должны были быть непременно выкорчеваны[744]. После поражения и создания режима Виши в оккупированной зоне страны правительство Петена сначала аннулировало законодательство, запрещающее подстрекательство к расовой или религиозной ненависти, а потом, 3 октября 1940 г., предприняло первую формальную меру против евреев, которых определило как людей с тремя или четырьмя еврейскими бабушками и дедушками или двумя, если они вступили в брак с евреем или еврейкой. Евреям, в частности, запрещалось владение или управление средствами массовой информации. Еврейские профессора, за небольшими исключениями, были смешены со своих должностей. Эти меры признавались законными для всей Франции, включая и оккупированную зону; кроме того, когда немецкие власти в оккупированной части страны предпринимали свои меры против евреев, режим Виши часто поддерживал эту инициативу под предлогом сохранения административного единства Франции. 4 октября 1940 г. еще один закон учредил специальные лагеря для интернированных лиц для всех иностранных евреев в зоне Виши. К концу 1940 г. в них было интернировано 40 000 евреев[745]. Французские евреи и их основные представители заверили режим Виши, что судьба иностранных евреев их не волнует[746]. К ним на тот момент никаких репрессивных мер не применялось. Но продлилось это недолго. Уже в августе 1940 г. немецкое посольство в Париже принялось убеждать военные власти удалить всех евреев из оккупированных областей Франции[747]. Вскоре начались и активные действия в этом направлении.

В оккупированной зоне Франции немецкий посол Отто Абец требовал принятия безотлагательных мер против евреев. С явного одобрения Гитлера была запрещена еврейская иммиграция в оккупированную зону и были сделаны приготовления для изгнания всех находящихся там евреев. 27 сентября 1940 г., по соглашению главнокомандующего сухопутными войсками фон Браухичем, евреям, сбежавшим в неоккупированную зону, было запрещено возвращаться обратно, а все люди еврейской национальности вместе со всем своим имуществом подлежали регистрации для подготовки к изгнанию и конфискации. С 21 октября 1940 г. все еврейские магазины также подлежали обязательной регистрации. К этому времени регистрация почти 150 000 евреев в оккупированной зоне была почти завершена[748]. Ариизация еврейских фирм теперь получила мощный толчок вперед, в то время как экономические основы существования евреев все более подрывались рядом постановлений, которые запрещали им заниматься множеством профессий. Евреям запрещалось посещать бары, клиентами которых являлись представители немецких вооруженных сил. Все более активную роль начинала играть служба СС во главе с Теодором Даннекером, офицером, ответственным за «еврейский вопрос» в службе безопасности СС во Франции. 14 мая 1941 г. Даннекер приказал арестовать и интернировать в лагеря 3733 еврейских иммигранта. Режим Виши также приступил к реализации мер по ариизации, конфискуя еврейские активы и фирмы. К началу 1942 г. было официально зарегистрировано приблизительно 140 000 евреев, что давало возможность властям в любой момент найти и арестовать любого их них[749]. Приготовления к депортации начались в октябре-ноябре 1941 г. после ряда встреч в сентябре между Гиммлером и основными фигурами во французской оккупационной администрации, включая того же Абеца[750].

Многие из еврейских беженцев являлись противниками нацистского режима, и большое их количество было безжалостно выслежено службой гестапо. Одному еврейскому беженцу была уготована особая участь. В июне 1940 г. подразделение гестапо прибыло в Париж, чтобы арестовать и заключить под стражу молодого поляка Гершеля Гриншпана, убийство которым немецкого дипломата послужило предлогом для еврейского погрома 9—10 ноября 1938 г. Французские тюремные власти решили перевезти Гриншпана в Тулузу. В пути он совершил побег — возможно, при попустительстве тюремщиков, или, может быть, просто заблудился, но удивительнее всего то, что он вскоре лично явился в отделение полиции и сдался властям. Гестапо не заставило себя долго ждать. После допроса в печально известных подвалах на Принц-Альбрехт-штрассе в Берлине, не сомневаясь в наличии закулисных, но, как оказалось, абсолютно воображаемых еврейских покровителей, гестаповцы отправили юношу в концентрационный лагерь Заксенхаузен, где он был зарегистрирован 18 января 1941 г. и, по-видимому, получил относительно сносное обращение. В марте 1941 г. он был переведен в Флоссенбург, а в октябре того же года — в тюрьму Моабит в Берлине, где ожидал заседания Народной судебное палаты под председательством Отто Георга Тирака. Тем временем в Париж отправили бригаду юристов, чтобы попытаться отыскать свидетелей обвинения, выдвинутого в 1938 г., и доказать, что парень действовал как орудие еврейского заговора. Но никого так и не смогли найти. Хуже того, к тому времени стало ясно, что человек, в которого он стрелял, фон Рат, был гомосексуалистом, и ходили слухи, что эта парочка была вовлечена в сексуальные отношения. Геббельс решил отбросить идею о проведении какого-либо суда. В сентябре 1942 г. Гриншпан был переведен в тюрьму в Магдебурге, где, по-видимому, и умер в начале 19,45 г. Естественной или насильственной смертью — неизвестно[751].

Тем временем в Париже и других частях оккупированной зоны Франции нарастало напряжение. Одного из старших воинских чинов в оккупированной зоне, Отто фон Штюльпнагеля, 16 февраля 1942 г. сменил его кузен Карл Генрих фон Штюльпнагель, бескомпромиссный антисемит, приехавший сюда с Восточного фронта. Новый командующий приказал, чтобы последующие репрессии проводились в форме массовых арестов евреев и их высылки на Восток. После нападения на немецких солдат немецкой полицией были арестованы 743 еврея, главным образом французских, и интернированы в управляемый немцами лагерь в Компьене; в марте 1942 г. вместе с другими 369 еврейскими узниками они были, в конечном счете, переправлены в Освенцим[752]. Кроме того, 1 июня 1942 г. в Париж прибыл новый шеф СС и полиции — результат еще одного перевода с Востока, — Карл Оберг. Наконец, в зоне Виши возвращение Пьера Лаваля, возглавившего правительство в апреле 1942 г., свидетельствовало о растущей готовности сотрудничать с немцами и надежде на то, что это может заложить основы французско-немецкого партнерства в построении новой послевоенной Европы. По мере радикализации немецкой политики по отношению к евреям, Лаваль поручил ярому антисемиту, Луи Даркье, управление делами евреев в неоккупированной зоне, назначив ему в ближайшие помощники эффективного и беспринципного начальника полиции, Рене Бу-ске. Именно Буске попросил у Гейдриха во время посещения последним Франции 7 мая 1942 г. разрешения на транспортировку еще 5000 евреев из пересыльного лагеря в Драней на восток. К концу июня 4000 евреев уже были отправлены в Освенцим[753].

11 июня 1942 г. в Главном управлении имперской безопасности Адольф Эйхман провел совещание с главами еврейских отделов Службы безопасности СС в Париже, Брюсселе и Гааге. Было сообщено, что Гиммлер требует переправки здоровых еврейских мужчин и женщин из Западной Европы для исполнения трудовой повинности вместе со значительным числом евреев, признанных непригодными к работе. В течение лета боевая обстановка не позволяла депортировать из Германии большее число евреев. 100 000 человек предстояло переправить из обеих французских зон (позже это число из практических соображений уменьшили до 40 000), 15 000 должны были прибыть из Нидерландов (впоследствии это количество увеличилось до 40 000, чтобы восполнить «нехватку» из Франции) и 10 000 — из Бельгии[754]. К тому времени ношение еврейской звезды стало в оккупированной зоне обязательным и вызывало сочувствие со стороны французских коммунистов, студентов и католических интеллигентов[755]. 15 июля 1942 г. начались аресты евреев, не имеющих гражданства. Для выявления лиц, подлежащих аресту, французская полиция использовала ранее собранные сведения; всего предстояло арестовать около 27 000 еврейских беженцев в Париже и его окрестностях. Масштабы операции оказались настолько большими, что едва ли она могла держаться в тайне даже на стадии планирования; в результате многим евреям удалось скрыться и уйти на нелегальное положение. К 17 июля 1942 г. было арестовано немногим более 13 000 евреев. После отправки всех не состоящих в браке или бездетных пар в сборный лагерь в Драней полиция загнала 8160 мужчин, женщин и детей на велосипедный стадион «Вел д’Ив». От трех до шести дней нацисты держали их там без воды, туалетов и постельных принадлежностей, при температурах 37 градусов Цельсия или выше, давая одну-две тарелки жидкого супа в день. Вместе еще с 7100 евреями, доставленными из зоны Виши, их в конечном счете через другие перевалочные пункты переправили в Освенцим, где в общей сложности к концу года число доставленных сюда евреев составило 42 500 человек. Среди доставленных была большая группа больных детей и подростков в возрасте от двух до семнадцати лет. Ее отправили в Освенцим 24 августа 1942 г., отдельно от родителей. По прибытии в концлагерь все 553 ребенка и подростка были немедленно отправлены в газовые камеры[756].

Ведущие представители французской еврейской общины мало что сделали, чтобы как-то противодействовать высылкам иностранных евреев и, тем более, попытаться предотвратить их. Только когда большинство евреев уже было выслано и немцы начали обращать внимание на французских евреев, их отношение начало меняться[757]. Подобное развитие имело место и в подходе католической церкви во Франции. На встрече 21 июля 1942 г. французские кардиналы и архиепископы решили не предпринимать ничего, чтобы предотвратить депортацию иностранных евреев к местам предстоящей гибели. Те же, кто выступал против, особенно коммунисты, отметили они, являлись противниками христианства. Было бы неправильно действовать с ними сообща. В письме, которое они направили маршалу Петену 22 июля 1942 г., содержалась легкая критика на плохое обращение с интернированными, особенно в «Вел д’Иве». Некоторые прелаты не были такими сладкоречивыми и неискренними. 30 августа 1942 г. архиепископ Тулузский Жюль Жерар Сальеж опубликовал пастырское письмо, резко и недвусмысленно заявив, что французские и иностранные евреи являются людьми и не должны перевозиться в товарных вагонах, как скот. Другие поощряли негласные попытки спасения, особенно если речь шла о еврейских детях. Но католическая церковь во Франции, как институт, традиционно придерживалась весьма консервативных, даже монархистских настроений; и она терпимо относилась к идеям, на которые опирался режим Виши. Только когда режим под давлением Германии был вынужден классифицировать всех натурализованных с 1927 г. французских евреев, кардиналы и архиепископы заявили о своей оппозиции. Было ясно также, что эта политика столкнется со значительной критикой общественности, и Петен с Лавалем отклонили предложение в августе 1943 г. Их нежелание, без сомнения, усугублялось осознанием того, что Германия к этому времени уже встала на путь проигрыша в войне[758].

11 ноября 1942 г., символически отметив годовщину перемирия, завершившего Первую мировую войну, немецкие войска пересекли границу оккупированной зоны и вошли на территорию, которой управляло правительство Виши. Режим Виши оказался не в состоянии предотвратить вторжение союзников на территории, которые он контролировал в Северной Африке, особенно в Алжире, и его малоэффективные военные силы, которые Гитлер теперь приказал расформировать, в перспективе не представляли никакой защиты против нападения союзников на южнофранцузское побережье через Средиземноморье[759]. В дальнейшем это предвещало резкое ухудшение ситуации для оставшегося еврейского населения Франции. 10 декабря 1942 г. Гиммлер отметил, что на встрече с Гитлером они договорились о том, чтобы покончить с 600-700 тыс. евреев во Франции[760]. Это было вдвое больше фактического еврейского населения во Франции. Однако в тот же день Гиммлер заявил своим подчиненным: «Фюрер отдал приказ о том, чтобы евреи и другие враги рейха во Франции были арестованы и удалены оттуда»[761]. В феврале 1943 г. депортации возобновились. Но усилия немецких властей по аресту и депортации французских евреев сталкивались с растущими трудностями. Все больше гражданских лиц проявляло готовность защитить или укрыть евреев от репрессий, а кроме того, около 30 000 евреев обрели относительную безопасность в оккупированной итальянцами юго-восточной части Франции. Летом 1943 г. исполненный решимости истребить французских евреев Адольф Эйхман направил Алоиза Бруннера, занимавшегося аналогичной работой в Салониках, со штатом из 25 офицеров СС, на смену французским чиновникам, отвечающим за пересыльный лагерь в Драней. За последующие несколько месяцев гестапо арестовало большинство лидеров французской еврейской общины и выслало их в Освенцим и Терезиенштадт; последний эшелон отправился в Освенцим 22 августа 1944 г.[762] В целом было убито приблизительно 80 000 из 350 000 французских евреев, т.е. почти четверть; это соотношение было выше, чем в других странах Западной Европе, с гораздо большей долей автономии, — таких как Дания или Италия[763].

Немецкая оккупация ранее незанятой области Франции предвещала скорый закат режима Виши. Петен теперь стал лишь номинальным начальником для Лаваля, чьи радикально правые взгляды открывали полную свободу действий. Он шокировал немало своих соотечественников, открыто заявив, что искренне желает победы Германии в войне. Но чтобы навязывать свои взгляды, он вынужден был все чаше и чаще полагаться на репрессии. В январе 1943 г. он учредил новый вид полиции — французскую милицию (Milicefrancaise), которую возглавил Жозеф Дарнан, чьи фашистствующие военизированные легионеры и сформировали ее активное радикальное ядро. Имея в составе почти 30 000 человек, связанных кодексом чести, который обязывал противоборствовать демократии, коммунизму, индивидуализму и «еврейской проказе», новоявленная милиция имела больше чем мимолетное сходство с Легионом Архангела Михаила, основанным Корнелиу Кодряну в Румынии и более известным как «Железная гвардия». Дарнан вступил в СС, и в награду организация Гиммлера начала снабжать его деньгами и оружием. В декабре 1943 г. французской милиции было разрешено работать по всей Франции. Эти события углубили непопулярность режима Виши. Растущие экономические проблемы, быстро падающий уровень жизни и все более навязчивые вербовки на работы еще более подорвали к нему доверие. Переправки через Ла-Манш в Лондоне ожидало Свободное французское движение во главе с полковником Шарлем де Голлем. К 1943 г. режим Виши потерял большую часть своей власти, а идея национальной регенерации, на которой базировался его призыв к французскому народу, потеряла смысл после оккупации немцами южной части страны[764].

II

В Бельгии немецкое вторжение сопровождалось таким хаосом, что большинство людей было просто обеспокоено, удастся ли вообще восстановить хоть какое-то подобие нормальной жизни. Два миллиона бельгийцев, одна пятая всего населения, бежали на юг, во Францию. Несмотря на относительно непродолжительные боевые действия на территории страны, ущерб от вторжения немецких войск был значительным. В самой Бельгии ситуация выглядела совсем иначе, нежели с противоположной стороны Ла-Манша. Король Леопольд III, поспешная сдача которого вызвала такой гнев в Лондоне, в глазах бельгийцев являлся фигурой объединяющей, и его присутствие в Брюсселе во время войны, пусть и под стражей, стало своеобразным толчком к национальному единству. Правительство, сбежавшее в Лондон, было наряду с парламентом обвинено в пораженчестве. Довоенный порядок был непопулярен даже среди мелких групп как правого, так и левого толка, которые пытались, правда, без большого успеха, сопротивляться немецкой оккупации. Учитывая важность бельгийского побережья как плацдарма для возможного вторжения в Великобританию в 1940 г. или чуть позже, Гитлер решил оставить здесь значительные силы, поскольку немцы уже и так проникли на территорию французских департаментов Норд и Па-де-Кале. Это привело к другой и, до некоторой степени, более умеренной форме оккупации, чем в случае чисто гражданского начальника. С немецкой точки зрения, бельгийская тяжелая промышленность имела существенное значение для военной экономики Третьего рейха, поэтому было жизненно важно не настраивать против себя работающее население. В результате бельгийские влиятельные круги, сотрудники государственной службы, адвокаты, промышленники, церковь и те политические лидеры, которые не отправились в изгнание, работали с немецкой военной администрацией, чтобы попытаться сохранить мир, успокоить народ и поддержать существующий общественный порядок. Огромное большинство простых бельгийцев не видело для себя больше никакой альтернативы, кроме как согласиться с ними, идя на любые компромиссы с оккупирующими державами, которые те считали необходимыми[765].

Немецкие оккупанты также были склонны рассматривать фламандских жителей Бельгии в расовом отношении как скандинавов, и тех же взглядов придерживались в отношении огромного большинства жителей Нидерландов. В долгосрочной перспективе Голландия действительно была запланирована к включению в состав рейха. Поэтому немецкая администрация шла на уступки и заботилась о том, чтобы не слишком отчуждать от себя население. Но в любом случае, как и в Бельгии, население винило в поражении довоенный порядок, и лишь немногие голландцы усматривали для себя и своей страны хоть какие-то альтернативы в сотрудничестве с оккупантами. Лучше всего было бы достичь какого-то временного соглашения с немцами и подождать, что произойдет дальше. Королева Вильгельмина и правительство бежали в Лондон, а страной правила гражданская администрация во главе с австрийским политическим деятелем Артуром Зейсс-Инквартом, который потом назначил соотечественников-австрийцев на все главные гражданские посты, кроме одного. В дополнение ко всему глава СС и немецкой полиции в Голландии Ганс Ройтер был еще и австрийцем. Военная администрация, которой управлял генерал авиации, была относительно слабой. Таким образом, у назначенцев нацистской партии и СС было гораздо больше пространства, чтобы навязать политику чрезвычайных мер, чем у их коллег в Бельгии. В отсутствии голландского правительства Зейсс-Инкварт издал ряд указов и судебных запретов и установил всесторонний контроль над администрацией. Последствия этих шагов должны были проявиться очень скоро[766].

Когда немецкие войска вторглись в Голландию в 1940 г., там жило 140 000 евреев, из которых 20 000 были иностранными беженцами. Натурализованные голландские евреи принадлежали к одной из старейших обшин в Европе, и до немецкой оккупации масштабы антисемитизма были относительно невелики. Но сильное положение нацистов и особенно руководства СС в отсутствие голландского правительства, а также антисемитские взгляды оккупационной администрации, составленной почти целиком из австрийцев,, привели к тому, что до полномасштабного преследования евреев в стране оставался всего один шаг. Кроме того, раз уж Гитлер и ведущие нацисты расценивали голландцев как нацию, наиболее близкую к арийской, потребность удалить евреев из голландского общества казалась особенно неотложной. Немецкая администрация почти незамедлительно предприняла различные меры антисемитского характера, ограничив, а затем, в ноябре 1940 г., прекратив прием евреев на государственную службу. Еврейские магазины подлежали обязательной регистрации, а с 10 января 1941 г. — также и все евреи. С неизбежным появлением голландской нацистской партии обстановка в стране накалилась, а когда еврейские владельцы кафе-мороженого в Амстердаме напали на пару немецких полицейских, ошибочно приняв тех за голландских нацистов, немецкие войска окружили еврейский квартал города и арестовали 389 молодых людей, которые были отправлены в Бухенвальд, а позднее — в Маутхаузен. Выжил из них только один. Многочисленные протесты против антисемитской политики оккупантов поступали от голландских академиков и протестантских церквей (кроме лютеранских). Голландская коммунистическая партия объявила всеобщую забастовку, которая 25 февраля 1941 г. парализовала весь Амстердам. Немецкие оккупационные власти ответили массированными репрессиями, в результате которых были убиты многие протестующие, а забастовка быстро завершилась. Было найдено еще 200 молодых евреев, на этот раз беженцев из Германии; они были арестованы и отправлены в Маутхаузен после того, как маленький отряд сопротивления предпринял смелую, но бессмысленную атаку на узел связи немецких ВВС 3 июня 1941 г.[767]

Положение голландских евреев сделалось поистине катастрофическим после совещания у Эйхмана 11 июня 1942 г. Уже 7 января 1942 г., действуя согласно немецким приказам, юденрат Амстердама, ответственный за «еврейский вопрос» во всей стране с октября прошлого года, начал выдавать безработным евреям предписания в специальные трудовые лагеря в Амерсфоорте и других местах. Управляемые, главным образом, голландскими нацистами, эти лагеря быстро приобрели известность мест издевательств. Другой лагерь, в Вестерборке, где содержались немецко-еврейские беженцы, стал главным центром пересылки неголландских депортированных на Восток, в то время как голландские евреи перед погрузкой в составы, следующие в Освенцим, Собибор, Берген-Бельзен и Терезиенштадт, собирались в Амстердаме. После принятия нового антисемитского законодательства, включая голландскую версию Нюрнбергских законов, и, в начале мая 1942 г., обязательного ношения еврейской звезды, евреев в Голландии стало опознавать намного проще. Задача выслеживания, интернирования и высылки евреев была поручена голландской полиции, которая взялась за него охотно и, при поддержке 2000 добровольцев, принятых на работу в мае 1942 г., отличалась большой жестокостью. Как обычно, немецкая тайная полиция в Амстердаме, насчитывающая приблизительно 200 членов, вынудила юденрат сотрудничать в процессе высылки евреев, в частности, позволив определить те категории евреев, которые подлежат освобождению. Коррупция и фаворитизм распространялись с удивительной быстротой, по мере того как голландские евреи в отчаянии использовали любые доступные средства, чтобы заполучить желанную печать на удостоверениях личности, предоставляющую им иммунитет. Такой иммунитет был недоступен для неголландских евреев, главным образом беженцев из Германии, многие из которых поэтому начали скрываться. Среди них была немецко-еврейская семья по фамилии Франк, в которой юная дочь Анна вела дневник, опубликованный после войны и ставший широко известным[768].

Два члена юденрата сумели уничтожить папки с делами до тысячи еврейских детей — главным образом, из рабочих семей — и потом переправили детей в надежные места. Но помощь от массы голландского населения не была открытой и повсеместной. Государственная служба и полиция привыкли работать с немецкими оккупантами и придерживались строгого соблюдения полученных приказов. 11 июля 1942 г. лидеры протестантской и католической церквей направили коллективный протест Зейсс-Инкварту, возражая не только против убийства еврейских новообращенных в христианство, но также против убийства некрещеных евреев, которых было подавляющее большинство. Когда католический епископ Утрехтский Ян де Йонг отказался прореагировать на угрозы немецких властей, гестапо арестовало столько еврейских католиков, сколько смогло. Девяносто два человека из них были отправлены в Освенцим. Однако, несмотря на вышеупомянутое столкновение, ни церковь, ни голландское правительство в изгнании не предприняли ничего, чтобы пробудить у населения протест против высылок. Сообщения о концлагерях, отправленные в Голландию как голландскими волонтерами СС, так и двумя голландскими политическими заключенными, которые были выпущены из Освенцима, не произвели эффекта. В период с июля 1942 г. по февраль 1943 г. Вестербок покинули 53 состава, которые в общей сложности доставили в Освенцим почти 47 000 евреев: 266 из них удалось пережить войну...[769] В последующие месяцы еще 35 000 евреев было доставлено в Собибор, из которых выжили девятнадцать человек. Каждый вторник, неделю за неделей, в течение всего этого периода пересыльный лагерь в Вестербоке покидали 1000 евреев; к концу войны общее количество евреев, переправленных отсюда к местам своей гибели, составило более 100 000 человек[770]. Нацистская администрация в Голландии в своем антисемитизме пошла даже дальше, чем в других странах Западной Европы; не в последнюю очередь здесь сказывалось сильное австрийское присутствие в руководстве страны. Зейсс-Инкварт даже проводил стерилизацию еврейских партнеров в 600 т.н. смешанных браках, зарегистрированных в Нидерландах; в самой Германии такая политика обсуждалась, но так и не была введена в действие[771].

Контраст с соседней Бельгией был поразительным. В Бельгии в начале войны проживало от 65 000 до 75 000 евреев; все они, за исключением 6 процентов, были иммигрантами и беженцами. 28 октября 1940 г. немецкая военная администрация издала указ, обязывающий этих людей зарегистрироваться у местных властей, и скоро натурализованных евреев начали увольнять с государственной службы, из системы юридических учреждений и средств массовой информации, а в это время уже полным ходом шли регистрация и германизация всех еврейских активов. В апреле 1941 г., после показа антисемитского фильма, члены Фламандского националистического движения подожгли синагоги в Антверпене[772]. Однако немецкая военная администрация сообщила, что среди обычных бельгийцев мало кто понимает суть еврейского вопроса и, ввиду опасности враждебной реакции, натурализованных бельгийских евреев следует изолировать. Казалось, большинство бельгийцев тоже считает их бельгийцами. Гиммлер готов был согласиться на отсрочку их депортации в лагеря смерти, и, когда первый состав отправился в Освенцим 4 августа 1942 г., в нем перевозились только иностранные евреи. К ноябрю 1942 г. было выслано около 15 000 человек. К этому времени, однако, недавно основанная еврейская подпольная организация вступила в контакт с бельгийским Сопротивлением, в коммунистическом крыле которого уже было много иностранных евреев, и по всей стране начались широкомасштабные акции по спасению оставшихся евреев; многие местные католические учреждения также сыграли важную роль в сокрытии еврейских детей. В Голландии, с другой стороны, руководство еврейской общины менее активно помогало евреям уходить в подполье. Весьма возможно также, что тот факт, что в Бельгии сохранились монархия, правительство и государственные службы, а также полиция, они обеспечили некий буфер против ярого геноцида нацистских оккупантов; свою роль сыграл и эффективный контроль Бельгии со стороны вермахта, в отличие от господства в Голландии нацистского спецуполномоченного Зейсс-Инкварта и службы СС. Конечно, бельгийские полицейские не горели желанием помогать выслеживать евреев, как это делали их коллеги в Нидерландах. Как следствие, из Бельгии в газовые камеры Освенцима было отправлено всего 25 000 евреев; еще 25 000 смогли скрыться от преследования. Всего нацистами было убито 40% бельгийских евреев; в Нидерландах этот показатель достиг 73% процентов, или 102 000 из 140 000[773].

III

В преследовании заявленной Гитлером цели избавить Европу от евреев педантичный Генрих Гиммлер обращал свое внимание и на Скандинавию, где число евреев было столь небольшим, что фактически не имело никакой политической или экономической важности, и существующие там антисемитские настроения не были так распространены, как в других западноевропейских странах. Гиммлер даже посетил Хельсинки в июле 1942 г., чтобы попытаться убедить правительство, являющееся союзником Третьего рейха, передать Германии около 200 иностранных евреев, проживающих в Финляндии. Когда финская полиция начала составлять списки, новости о предстоящих арестах вызвали массовые протесты как в самом правительстве, так и за его пределами. В конечном счете это количество было сведено к восьми (четыре немца и эстонец вместе с семьями), которых 6 ноября 1942 г. депортировали в Освенцим. Все, за исключением одного, были убиты. Около 2000 натурализованных финских евреев никто не тронул, и после того как финское правительство уверило Гиммлера, что в стране не существует никакого «еврейского вопроса», он оставил всякие попытки обеспечить их поставку в лагеря СС[774].

В Норвегии, в условиях прямой немецкой оккупации, задача Гиммлера оказалась проще. Король и правительство, выбранное до войны, отправились в изгнание в Великобританию, откуда регулярно выступали по радио с воззваниями к народу. Сопротивление немецкому вторжению было сильным, и марионеточное правительство во главе с фашистом Видкуном Квислингом оказалось не в состоянии организовать массовую общественную поддержку для сотрудничества с немецкими оккупантами, которую обещал ее лидер. Нехватка продовольствия и сырья, как и повсюду в Западной Европе, мало в чем могли убедить население страны. Большинство норвежцев оставалось настроенными против немецкой оккупации, однако на тот момент они мало что могли предпринять. Страной негласно управлял нацистский имперский комиссар Йозеф Тербовен, региональный лидер нацистской партии в Эссене. В Норвегии находилось приблизительно 2000 евреев, и в июле 1941 г. правительство Квислинга отстранило их от государственной службы и связанных с ней профессий. В октябре 1941 г. их собственность была германизирована. Вскоре после этого, в январе 1942 г., правительство Квислинга распорядилось провести регистрацию евреев согласно определению Нюрнбергских законов. Однако в апреле 1942 г., признавая невозможность для Квислинга заручиться общественной поддержкой, немцы распустили его правительство, и Тербовен начал непосредственно управлять страной. В октябре 1942 г. немецкие власти приказывали провести депортацию евреев из Норвегии. 26 октября 1942 г. норвежская полиция приступила к арестам еврейских мужчин, а 25 ноября — женщин и детей. 26 ноября 532 еврея были отправлены в Штеттин, за ними последовали другие; всего было выслано 770 норвежских евреев, из которых 700 отправлены в газовые камеры Освенцима. 930 человек, однако, смогли скрыться в Швеции, остальные скрылись другими способами[775]. Как только начались депортации евреев из Норвегии, шведское правительство решило предоставлять убежище любым евреям, прибывающим в страну из других частей Европы[776]. Нейтральная Швеция теперь взяла на себя значительную роль среди тех, кто пытался остановить геноцид. Шведское правительство, конечно, было хорошо информировано об этом. 9 августа 1942 г. шведский консул в Штеттине, Карл Ингве Вендель, работавший на шведскую секретную службу и имевший хорошие контакты с членами немецкого военного Сопротивления нацистам, предоставил подробный отчет, из которого было ясно, что евреи в больших количествах отправлялись в газовые камеры лагерей смерти. Власти продолжали предоставлять убежище евреям, которые пересекли шведскую границу, но отказались проявить любую инициативу, чтобы остановить их убийства за ее пределами[777].

Датчан Гитлер рассматривал, точно так же как шведов и норвежцев, в качестве арийцев; в отличие от норвежцев, они не оказали значительного сопротивления немецкому вторжению в 1940 г. Было также важно сохранять спокойное положение в Дании, чтобы товары первой необходимости могли без помех проходить между Германией, с одной стороны, и Норвегией и Швецией — с другой. Дания располагала протяженным побережьем напротив самой Англии, что имело для немцев стратегическое значение. По всем указанным причинам датское правительство и администрацию почти не тревожили до сентября 1942 г., когда король Христиан X вызвал раздражение Гитлера, ответив на его поздравления с днем рождения чересчур лаконично, что нельзя было счесть иначе, как невежливостью. И без того раздосадованный степенью автономии, предоставленной датскому правительству, Гитлер немедленно заменил немецкого военачальника в стране, проинструктировав его преемника проводить более жесткую линию. Более того, 26 октября 1942 г. он назначил группенфюрера СС Вернера Беста полномочным представителем рейха.

К тому времени, однако, Гитлер уже успокоился, а Бест прекрасно понимал, что не стоит оскорблять датчан, их правительство и монарха чрезмерно суровыми мерами. Поэтому он несколько неожиданно для многих начал проводить гибкую и сдержанную политику. В течение нескольких месяцев он даже подчеркивал осторожность в политике по отношению к датским евреям, которых насчитывалось около 8000, и по отношению к ним была предпринята лишь незначительная дискриминация, против которой лидеры еврейской общины не возражали[778].

Но поскольку военные успехи Германии пошли на убыль, в Дании активизировались бойцы движения Сопротивления. К лету 1943 г. в стране участились саботаж, забастовки и прочие волнения. Гитлер приказал ввести военное положение; так вскоре и произошло — после прекращения официального сотрудничества с датским правительством. Возможности для формирования другой, более сговорчивой администрации не было, хотя именно такой курс провозгласил немецкий министр иностранных дел Риббентроп. Бест теперь принял всю полноту власти на себя, использовав датскую государственную службу для утверждения своего собственного личного правления. Для этого он нуждался в резком расширении полицейских полномочий, и средства для достижения этого представлялись для него очевидными: выполнение давно назревшей депортации датских евреев. 17 сентября 1943 г. Гитлер дал «добро», подтвердив приказ на депортацию 22 сентября 1943 г. По его мнению, во всплеске датского Сопротивления в любом случае виноваты евреи, и их удаление крайне важно для того, чтобы положить этому конец. При этом жизненно важно застать их врасплох. Но новости о грядущих арестах начали все-таки просачиваться. Шведское правительство, которому сообщил дату его посол в Копенгагене, выступило с открытым предложением предоставить убежище всем датским евреям, которые начали скрываться от преследования. В стране со слабым коллаборационизмом и почти при отсутствии антисемитизма полицейские меры, по мнению Беста, оказались бы контрпродуктивны. Полицейские зачистки, по-видимому, займут несколько недель и вызовут общественный гнев. Бест пытался заставить Берлин отменить запланированные действия, но безрезультатно. Таким образом, он сам поспособствовал тому, что запланированная дата операции, 2 октября 1943 г., просочилась наружу настолько широко, насколько только возможно. 1 октября 1943 г., после тщательной и секретной подготовки, датчане в результате совместных и слаженных действий переправили через проливы на территорию Швеции около 7000 евреев. На следующий день в результате проведения нацистами своей операции было арестовано всего 485 евреев. Бест лично вмешался в ситуацию, и это помогло почти всех арестованных отправить не в Освенцим, а в Терезиенштадт, где значительной части их удалось пережить войну[779].

Бест выставил эту ситуацию как триумф немецкой политики. «Дания, — сообщил он в немецкое министерство иностранных дел, — освобождена от евреев, поскольку здесь больше работающих и законно проживающих евреев, которые подпадают под соответствующие указы»[780]. Его действия были мотивированы вовсе не каким-то нравственными соображениями, а политическим расчетом, в рамках злобного и кровавого антисемитизма, осуществляемого организацией, в которой он сам состоял, — СС. Было уже ясно, что военное положение скоро закончится, и когда это произошло, Бест установил режим, который можно было бы назвать закулисным террором; через него Бест публично провозгласил продолжение гибкого подхода, но действовал по приказам Гитлера, чтобы наверстать потерянное. Он применял тайные вооруженные группы, в которые включались переодетые в гражданское офицеры СС; они убивали тех, которые, по его мнению, были виновны в растущем саботаже против немецких военных и экономических установок. Его политика не имела особого успеха; 19 апреля 1944 г. был убит его собственный шофер. Поскольку ситуация грозила перерасти в неограниченную гражданскую войну, а Копенгаген — превратиться в европейский вариант Чикаго 1920-х гг., Бест пошел на попятную еще раз. Проигнорировав приказы Гитлера и Гиммлера по поводу показных массовых казней подозреваемых, он провел несколько индивидуальных расстрелов, но после обширной забастовки в Копенгагене отказался осуществлять политику массового контртеррора. С точки зрения тех же датчан, любая политика Беста воспринималась в штыки. Как заметил 10 июля 1944 г. Ульрих фон Хассель после встречи с приятелем, служившим в одной из немецких частей, дислоцированных в Дании, Бест — «чересчур сентиментальный человек»: «Убийство немецких солдат или дружественных нам датчан не влечет за собой наказания или расстрел заложников. Вместо этого проводится политика убийств из мести, когда расстреливают ни в чем не повинных датчан. Гитлер хотел соотношения 5:1; Бест сократил его до 2:1. И повсюду ненависть, ненависть»[781]. Эффект оказался тот же. С некоторыми оговорками нормальная жизнь в Дании продолжалась в условиях гражданской администрации, но власть и влияние немецких оккупантов в стране пошатнулись. И хотя Бест вернулся к «еврейской политике», цепляясь за остатки былого сотрудничества и вынашивая планы по введению режима неприкрытого террора, его все же предстояло вводить в других странах, где он и возымел свой страшный эффект[782].

В то же самое время одержимое преследование еврейского населения на всей территории оккупированной Европы продолжалось, независимо от экономических или иных последствий от их истребления. Очевидным примером послужила Греция, где проживала значительная еврейская община — 55 000 человек в немецкой оккупационной зоне, 13 000 в области, управляемой итальянцами, нежелание которых сотрудничать в области проведения антисемитских мер расстроило планы Главного управления имперской безопасности. Однако в 1942 г. немецкая армия начала задействовать еврейских мужчин на принудительных работах, а в феврале 1943 г. стало обязательным ношение еврейской звезды. Значительную часть еврейского населения северного города Салоник согнали в полуразрушенный район города и стали готовить к депортации. Тем временем старшие офицеры из отдела Эйхмана, в т.ч. и Алоис Бруннер, прибыли в Салоники, чтобы подготовить операцию. 15 марта 1943 г. отправился первый эшелон с 2800 евреев; за ним последовали другие. Так продолжалось в течение нескольких недель, пока 45 000 из 50 000 еврейских жителей города не были переправлены в Освенцим, где большинство было немедленно уничтожено сразу по прибытии. Захваченные врасплох и плохо информированные (а иногда и понятия не имеющие) о том, что же на самом деле происходит в Освенциме, они не оказывали сопротивления; и при этом не нашлось ни одной греческой организации, которая бы предложила им помощь. Лидер религиозного общества в Салониках, раввин Цви Корец, попытался всего лишь успокоить членов своей диаспоры. На возражения представителя Красного Креста в Афинах, Рене Буркхардта, немцы ответили запросом в штаб организации и требованием возвратить его в Швейцарию. Вмешался итальянский консул в Салониках, Гуэльфо Замбони, при поддержке посла в Афинах, пытаясь заполучить побольше льгот, однако смог спасти лишь 320 евреев в Салониках. Тем временем немцы сносили еврейские кладбища и использовали могильные камни для прокладки новых дорог[783].

Прошло несколько месяцев, прежде чем депортации коснулись и столицы страны, поскольку список членов еврейской общины был уничтожен. Однако 23 марта 1944 г. 800 евреев, собравшихся в главной синагоге после обещания немецких властей устроить раздачу пасхального хлеба, были арестованы и переправлены в Освенцим; в июле 1944 г. немцы устроили облавы в крошечных еврейских общинах на греческих островах; было схвачено 96 человек на Косе и 1750 — на Родосе; всех их отправили на материк, а потом — в Освенцим.[784] Как и в случае с Финляндией, одержимость, с которой СС при помощи местных немецких гражданских и военных властей преследовало евреев до самого момента расправы с ними, независимо от военной или экономической рациональности, являлось абсолютным доказательством первичности антисемитского мышления в идеологии Третьего рейха.

IV

Положение еврейского населения стран, являющихся союзниками нацистской Германии, было сложным и менялось в зависимости от военной обстановки. В некоторых таких странах местный антисемитизм был силен, а в случае Румынии, как мы смогли убедиться, привел к массовым погромам и убийствам. Однако к середине 1942 г. румынский диктатор Ион Антонеску начал задумываться, стоит ли истреблять румынских евреев, составлявших значительную часть специалистов в стране. Вмешательство США, Красного Креста, турецкого правительства, румынской королевы-матери и папского посланника — все это оказывало влияние на диктатора. Есть также свидетельство о том, что богатые румынские евреи подкупили Антонеску и ряд его чиновников, чтобы тот отложил депортацию. Более того, румынские интеллигенты, профессора, школьные учителя и другие круги негласно напомнили Антонеску, что Румыния — единственная европейской страна, кроме Германии, которая осуществляла крупномасштабное истребление евреев по собственной инициативе. Когда война закончится и немцы, по мнению многих румын, потерпят поражение, это подвергнет опасности румынские притязания на Северную Трансильванию, поскольку в декабре 1942 г. Черчилль с Рузвельтом объявили о наказании стран, которые преследуют евреев. Первоначально Антонеску удовлетворил немецкую просьбу разрешить депортацию в оккупированную Польшу не только румынских евреев, живущих в Германии или на занятой немцами территории Европы, но также и 300 000 евреев, оставшихся в самой Румынии. Но он был раздражен неоднократными попытками немцев заставить его пойти на уступки и передать не кого-нибудь, а румынских граждан. Предупрежденный немецким Министерством иностранных дел о том, что евреи представляют собой серьезную угрозу, он все еще пребывал в нерешительности. Протянув немного времени, Антонеску сначала остановил депортацию евреев в Транснист-рию, а потом, в конце 1943 г., принялся репатриировать выживших обратно в Румынию[785]. Гитлер не оставлял попыток убедить того возобновить геноцид, предупредив 5 августа 1944 г., что, если Румыния потерпит поражение, то от евреев здесь помощи ждать нечего; кроме того, они наверняка что-нибудь натворят — например, приведут к власти коммунистический режим[786]. Но Антонеску больше не желал ничего слушать.

Опасения по поводу суверенитета оказали решающее влияние и в Болгарии, где после широких протестов народных масс король Борис отказался передавать местных евреев немецкой службе СС. В стране еще действовал парламент, ограничивающий свободу авторитарного монарха, и депутаты высказали серьезные возражения против депортации болгарских граждан, несмотря на то, что ранее уступили давлению немцев, введя антисемитское законодательство. 11 000 евреев в оккупированных Фракии и Македонии были лишены гражданства, схвачены и переданы немцам для последующей расправы в лагерях смерти. Все же антисемитизм Болгарии был не свойственен — из-за крайне незначительной численности местной еврейской общины. Когда в результате решения одного чрезмерно фанатичного чиновника-антисемита 6000 евреев были внесены в перечень лиц, подлежащих депортации наряду с другими, это вызвало волну возмущения. В защиту евреев выступила Православная церковь, заявив, что Болгария с позором будет вспоминать эту войну, если эти люди будут высланы. Во время визита в Германию 2 апреля 1943 г. король Борис объяснил министру иностранных дел Риббентропу, что оставшиеся 25 000 евреев в Болгарии будут помешены в концентрационные лагеря, а не отправлены немцам. Риббентроп настаивал, «что, по его мнению... правильнее всего было бы принять радикальное решение». Но он был вынужден признать, что больше предпринять ничего нельзя[787].

Точно так же и венгерское правительство, которое национализировало земли евреев и приступило к обсуждению с немцами вопроса о высылке венгерских евреев, тоже принялось искать оправдания за срыв попытки сотрудничества с все более и более настойчивыми требованиями немецкого министерства иностранных дел. В октябре 1942 г. венгерский Регент и фактический глава государства Миклош Хорти и его премьер-министр Миклош Каллаи отклонили немецкую просьбу о введении обязательства на ношение еврейской звезды для местных евреев. В то время как Гитлер не хотел оскорбить Румынию или Болгарию, он все более раздражался отказом Венгрии передать еврейское население этой страны (около 800 000 человек) для истребления и конфискации имущества. Кроме того, Хорти теперь потихоньку выводил венгерские части из возглавляемой немцами армии на Восточном фронте, поняв, что Германия находится на пути к поражению в войне. Поэтому 16 и 17 апреля 1943 г. Гитлер встретился с Хорти в окрестностях Зальцбурга, чтобы в присутствии министра иностранных дел Риббентропа оказать некоторое давление по обеим вышеуказанным проблемам. Помимо прочего, Хорти во время первого дня переговоров разъяснил, что любое венгерское решение «еврейского вопроса» должно принимать во внимание характерные для Венгрии обстоятельства. Потрясенные его нежеланием пойти навстречу, Гитлер с Риббентропом вернулись к этой теме на второй день. На этот раз обе стороны опустили дипломатическую многоречивость. Согласно протоколу переводчика, Риббентроп заявил Хорти, «что евреев нужно либо уничтожить, либо отправить в концентрационные лагеря. Никакого другого пути нет». Гитлер вмешался в спор, приведя более весомые, с его точки зрения, аргументы:

Там, где евреев до поры до времени оставляли в покое, например в Польше, царили ужасающая бедность и вырождение нации. Это абсолютные паразиты общества. Такое состояние дел в Польше требовало окончательного разрешения. Если евреи не хотели работать, их расстреливали. Если они не могли работать, то должны были погибнуть. Их нужно рассматривать как туберкулезные палочки, которыми может заразиться здоровый орган. Это не выглядит жестоким, если Вы вспомните, что приходилось убивать даже такие невинные творения природы, как зайцев и оленей, чтобы не причинить вреда другим. Зачем же щадить тех тварей, которые принесли нам большевизм? Народы, которые не избавились от евреев, погибли[788].

Но Хорти не поддался этим увещеваниям. И вскоре заплатил за свою непримиримость.

Небольшое и преимущественно аграрное католическое государство Словакия получило автономию после Мюнхенского соглашения 1938 г. С марта 1939 г., когда оно стало номинально независимым, его возглавили католический священник Йозеф Ти-со в качестве президента, а также профессор права крайне националистического толка Войтех Тука — в качестве премьер-министра. Радикальное крыло националистического движения, которое возглавлял Тука, переместилось еще ближе в стан национал-социализма и было в состоянии положиться на военизированные отряды Глинковской гвардии, названной так в честь священника Андрея Глинки, который долгое время поощрял рост словацкого национализма. На встрече с Гитлером 28 июля 1940 г. Тисо, Тука и министр внутренних дел Мах получили указание откорректировать свое законодательство так, чтобы разобраться с маленькой еврейской общиной Словакии, насчитывавшей 80 000 человек, что составляло 3,3% от общего населения страны. Они согласились на назначение немецкого офицера СС Дитера Вислицени в качестве официального советника по еврейским вопросам, и вскоре после его прибытия в столицу Словакии Братиславу правительство предприняло всеобъемлющую программу по экспроприации имущества еврейского населения, изгнания их из экономической жизни страны, лишения гражданских прав и привлечения к принудительным трудовым схемам. Словацкие евреи были вынуждены носить еврейскую звезду, как только она была введена в рейхе. В течение нескольких месяцев еврейское население страны было в значительной степени доведено до состояния нищеты. Отвечая в начале 1942 г. на запрос немецкого правительства по поводу 20 000 словацких рабочих для немецкой военной промышленности, правительство предложило вместо них 20 000 еврейских рабочих. Вопрос, таким образом, перешел в руки Эйхмана, который решил, что этих людей можно использовать для строительства лагеря смерти в Освенциме-Бжезинке. Он также предложил забирать и их семьи или, иными словами, обеспечить способ, ставший общепринятым и заключавшийся в том, что люди, способные работать, по прибытии в лагерь отправляются на принудительные работы, а всякий, кто работать не способен, — следует прямиком в газовую камеру. 26 марта 1942 г. 999 молодых словацких еврейских женщин пинками и руганью были загнаны в вагоны для перевозки скота и отправлены в Освенцим. За ними вскоре последовали другие мужчины, женщины и дети. Словацкое правительство платило немецким властям по 500 рейхсмарок за каждого «непродуктивного» еврея в качестве покрытия транспортных расходов и как компенсацию за то, чтобы ему разрешено было удержать все его имущество. Эйхман заверил словаков, что ни один из депортированных никогда не вернется на родину. И действительно: к концу июня 1942 г. было депортировано около 52 000 словацких евреев, т.е. более половины всего еврейского населения страны; подавляющее большинство из них отправилось в Освенцим; даже те, которых пощадили ради завершения строительных работ в Бжезинке, прожили недолго[789].

К этому времени, однако, депортации, предпринимаемые непосредственно по инициативе словацкого правительства, шли не очень гладко. Сцены горя и насилия на железнодорожных станциях, когда депортируемых евреев избивали члены Глинковской гвардии, вызывали нарастающий гнев словацкого населения, высказанного, кроме того, некоторыми высокопоставленными представителями церкви, такими как епископ Павол Янтауш, который потребовал гуманного отношения к евреям. Формальная позиция словацкой католической церкви являлась несколько противоречивой, так как соединяла в себе требования о соблюдении и уважении гражданских прав евреев с обвинениями в их предполагаемой виновности за смерть Иисуса на кресте. В Ватикан дважды вызывали словацкого посла, чтобы конфиденциально выяснить, что происходит в стране; это вмешательство, несмотря на всю его умеренность, заставило Тисо, который и сам все еще являлся священником, серьезно задуматься о целесообразности проводимых акций. Более важной, пожалуй, была инициатива группы все еще богатых руководителей местных еврейских общин, которые систематически подкупали ключевых чиновников ради получения сертификатов об освобождении. 26 июня 1942 г. немецкий посол в Братиславе пожаловался, что выдано 35 000 таких сертификатов, в результате чего здесь фактически не осталось евреев, подлежащих депортации. В немецком министерстве иностранных дел Эрнст фон Вайцзекер отреагировал на это так: он посоветовал послу напомнить Тисо, что «сотрудничество Словакии в еврейском вопросе до сих пор очень ценилось» и что приостановка еврейских депортаций вызывает недоумение. Однако после кратковременного возобновления в сентябре 1942 г. словацкие депортации были окончательно завершены. В апреле 1943 г., когда Тука пригрозил возобновить их, он был вынужден уступить протестам общественности, особенно со стороны церкви, которая к тому времени уже лишилась иллюзий по поводу ужасной судьбы, ожидавшей депортированных. Давление немцев, в т.ч. и прямая конфронтация между Гитлером и Тисо 22 апреля 1943 г., ни к чему не привели[790]. Однако в 1944 г. члены словацкого движения Сопротивления, которое к тому времени значительно окрепло, предприняло пагубную попытку свергнуть Тисо и было жестоко подавлено Глинковской гвардией при поддержке немецких войск. После этого Тисо распорядился о депортации оставшихся евреев, некоторых из которых отправили в Заксенхаузен и Терезиенштадт, но большинство — в Освенцим[791].

V

На всей территории оккупированной Европы движение Сопротивления набрало ход к 1943 г., а в некоторых странах — намного раньше. Во Франции принудительные трудовые мобилизации привели к возникновению маки, групп Сопротивления, названных так потому, что они первоначально появились в одноименном подлеске острова Корсика. Иногда партизан консультировали, обучали и снабжали британские агенты Руководителя Специальных операций. Они распространяли пропагандистские листовки, призывали население к отказу от сотрудничества с оккупантами, вплоть до организации забастовок. Они нападали на немецких солдат или местных, сотрудничающих с немцами, включая полицию, и все чаще участвовали в диверсиях и прочей подрывной деятельности. В начале 1944 г. Жозеф Дарнан, глава милиции Вишистского режима, сменил Рене Буске на посту начальника полиции, в то время как Филипп Анрио, известный правый экстремист, взял на себя управление пропагандой. Анрио принялся выпускать различную антисемитскую литературу, заклеймив быстро растущее французское Сопротивление как еврейский заговор против Франции. В то же время полиция Дарнана замучила в своих застенках и убила многих видных евреев и бойцов Сопротивления. Сопротивление ответило в июне 1944 г. покушением на Анрио[792]. Немецкие военные власти во Франции активно проводили политику репрессий, арестовывая и расстреливая «заложников». В начале июня 1944 г. военные приказали усилить репрессии, которые возложили на 2-ю танковую дивизию СС. Именно она проводила в жизнь ту политику, которая долгое время являлась стандартной на Востоке. 10 июня 1944 г. части этой дивизии вошли в деревню Орадур-сюр-Глан. Мужчин расстреляли, а женщин и детей загнали в церковь, в которой сожгли всех заживо. Всего в этой резне погибло 642 сельских жителя. Под лозунгом возмездия за нападения на немецкие войска эта акция произошла в общине, которая была фактически никак не связана с Сопротивлением. И вызвала лишь волну отвращения, прокатившуюся через всю Францию, и дальнейшее отчуждение населения от оккупантов[793].

По мере расширения масштабов Сопротивления, оно вступало во все более тесное сотрудничество с регулярными силами союзников. В то же время движения Сопротивления почти всюду были глубоко разделены. Поручение Сталина коммунистам сформировать партизанские группы в июле 1941 г. ускорило начало их действий, но в то же самое время возникли соперничающие, националистические и порой правые партизанские движения, которые зачастую проявляли лояльность правительствам, находящимся в изгнании в Лондоне. А нацистский антисемитизм, иногда демонстрируемый партизанами-националистами, побудил евреев в некоторых местах сформировать свои собственные партизанские части. Возникла ситуация сложной, комплексной борьбы, в которой для многих партизан немцы были далеко не единственным противником[794]. Возможно, наиболее серьезная разобщенность между движениями Сопротивления возникла в юго-восточной Европе. В Греции коммунистическое Сопротивление организовало ряд успешных нападений на немецкие узлы связи и к середине 1944 г. доминировало на значительной части гористой и малодоступной области страны. В августе 1943 г. серьезная борьба вспыхнула между основными силами движения и его конкурентом правого крыла во главе с честолюбивым Наполеоном Зервасом, получившим поддержку британцев в противовес коммунистам. Конфликт грозил в конечном счете разгореться в гражданскую войну. Аналогичная ситуация возникла в бывшей Югославии, где партизаны-коммунисты во главе с Тито заручились британской поддержкой, поскольку вели себя активнее, чем сербские националисты под началом Четника. К 1943 г. войска Тито насчитывали приблизительно 20 000 человек. Как в Греции, коммунистам удалось вопреки свирепым репрессиям со стороны немцев занять значительные части страны. Но все же эти два движения Сопротивления провели в борьбе друг с другом не меньше времени, чем в боях против немцев. Тито даже провел переговоры с немцами, предлагая собственные услуги в уничтожении четников, если немецкие войска согласятся приостановить свои операции против партизан; и какое-то время немцы действительно помогали Тито, пока лично не вмешался Гитлер и не запретил эту сделку[795].

За границами Восточного фронта немецкое правление затрещало по швам в течение года после вторжения в Советский Союз. Уже к весне 1942 г. в некоторых частях Польши ситуация начала выходить из-под контроля. Согласно записям в дневнике главного врача больницы Зыгмунта Клюковского грабежи следовали один за другим; партизаны, как отмечал он, повсюду, они забирают продовольствие и убивают людей, работающих на немецкую администрацию. «Выяснить, кто они, практически невозможно, — писал он, — поляки, русские, даже немецкие дезертиры или просто бандиты». Полиция практически сложила руки, оставив попытки вмешаться[796].

Многие партизанские группы были хорошо вооружены и организованы, а ряд польских офицеров даже сформировал регулярные части так называемой Армии Крайовой (т. е. Армии страны). Их ряды пополнили исполненные жажды мести сельские жители, которых выселили из домов и предоставили этническим немцам. Они часто возвращались в свои деревни, чтобы сжечь собственные дома дотла прежде, чем немцы успеют занять их[797]. Армия Крайова (АК) сотрудничала с польским правительством в изгнании, хотя редко учитывала его совет набраться терпения. С января 1943 г. Клюковский посвятил немало страниц своего дневника описанию актов сопротивления и саботажа АК. Некоторые железнодорожные ветки были сделаны совершенно непригодными для транспортного сообщения в результате постоянных подрывов и засад. Деревни с немецкими поселенцами подверглись нападениям, домашний скот угонялся, а любого, кто оказывал сопротивление, избивали либо расстреливали. Местные партизанские лидеры стали народными героями; Клюковский встретился с одним из них и согласился обеспечивать движение медикаментами[798]. После этого его контакты с АК стали более частыми. Под псевдонимом «Подвинский» он снабжал бойцов деньгами, записывал отчеты о событиях в данном районе и действовал в качестве почтальона. Он также оказывал помощь раненым, игнорируя требования немцев о том, чтобы сообщать полиции о любых случаях огнестрельных ранений. Клюковский вел себя предельно осторожно: когда к нему пришли командиры партизанский частей, он заставил их раздеться, «чтобы в случае внезапного появления немцев все выглядело бы как обычное медицинское обследование»[799].

Активизировались также и противоборствующие партизанские группы, особенно те, которые были организованы русскими. Некоторые из них насчитывали до нескольких сотен человек[800]. Партизанское движение вызвало яростную реакцию немецких оккупационных сил, которые брали заложников из числа местных жителей и угрожали публично убивать по десять или двадцать человек за каждого застреленного немецкого солдата. Эту угрозу они неоднократно выполняли, усугубляя общую атмосферу террора и мрачных предчувствий у местного населения[801]. Немецкая и польская вспомогательная полиция оказывались все менее и менее способны как к проведению эффективных операций против отрядов Сопротивления, так и бороться с нарастающим потоком насилия, грабежей и беспорядков. Жестокость правления в Восточной Европе с самого начала восстановила против немцев большинство населения[802]. Аргумент, выдвинутый Альфредом Розенбергом среди других о том, что это является главной причиной распространения партизанского Сопротивления, не оказало должного влияния ни на Гиммлера, ни на армейские чины. Партизанская деятельность еще больше усиливала антисемитизм гражданских администраторов. Один чиновник в Белоруссии в октябре 1942 г. написал, что у евреев, на его взгляд, «очень высокая степень участия в кампании по саботажу и разрушению... В одной из операций среди 223 убитых бандитов выявлено 80 вооруженных евреев». «Я счастлив, — добавил он, — видеть, что из 25 000 евреев, первоначально находящихся на этой территории, осталось всего 500»[803]. В партизанских операциях погибло около 345 000 человек, т.е. примерно 5% всего населения Белоруссии. Согласно некоторым оценкам, за весь период немецкой оккупации участие в партизанском движении в Белоруссии приняли около 283 000 человек[804]. Аналогичные потери были вызваны нацистскими репрессиями в других частях Восточной Европы.

Еврейские партизанские отряды, состоящие из мужчин и женщин, укрывшихся в густых лесах Восточной Европы, спасаясь от пулеметов оперативных частей СС, начали появляться в начале 1942 г.[805] Многие отдельные евреи бежали в леса самостоятельно, но оказались не в состоянии соединиться с партизанами. Часто они подвергались нападению грабителей, оставались без теплой одежды, многие голодали. Их участь была настолько ужасна, что, как писал Зыгмунт Клюковский, «часто случалось так, что евреи сами приходили в полицию и просили, чтобы их застрелили[806]. Сельские жители, сообщал он, часто проявляли враждебность к еврейским партизанам. «Есть много людей, которые видят в евреях не людей, а животных, которые нужно уничтожить»[807]. Однако доля еврейского населения в партизанском движении была высокой. Первая еврейская группа Сопротивления в Восточной Европе была создана двадцатитрехлетним представителем еврейской интеллигенции Аббой Ковнером в Вильно 31 декабря 1941 г. На встрече 150 представителей молодежи, замаскированной под вечеринку в канун Нового года, Ковнер зачитал манифест, в котором, с учетом массовых расстрелов и убийств с лета предыдущего года, он заявил: «Гитлер планирует уничтожить всех евреев Европы... Мы не позволим вести себя, словно стадо овец, на бойню»[808]. К началу 1942 г. еще одна группа была создана четырьмя братьями Бельски, сельскими жителями Белоруссии, родители которых были убиты немцами в декабре 1941 г. Устроив партизанский лагерь глубоко в лесу, братья наладили сложную систему поставок оружия; в отряд вступили и другие евреи; к концу войны численность партизанского отряда достигла 1500. Многие евреи в индивидуальном порядке вступали в местные партизанские части, во главе которых стояли коммунисты[809].

Новый порядок в Европе начинал трещать по швам. Его первоначальная цель в создании широкой сферы экономического и политического сотрудничества постепенно поблекла на фоне мрачных реальностей войны. Немецкое правление повсюду ужесточилось. Казни, массовые расстрелы, убежденность в том, что террор — единственный способ борьбы с Сопротивлением, — все это постепенно вытеснило неофициальные механизмы сотрудничества с местным населением. Режимы, дружественные к Третьему рейху, от Виши до Венгрии, дистанцировались от Германии либо потеряли автономию и следовали тому же образцу репрессий, который подрывал немецкий контроль в непосредственно оккупированных Германией странах. Ненасытные требования немецкой военной экономики относительно трудовых и материальных ресурсов и безжалостная эксплуатации подчиненных экономических систем приводили к тому, что все больше молодежи вступало в движение Сопротивления. Усилия и призывы подпольных организаций к неподчинению, саботажу, забастовкам и убийствам оккупантов встречали еще более суровые репрессии, порождая в свою очередь дальнейшее отчуждение населения оккупированных стран и дальнейший подъем движения Сопротивления. И все же такой цикл насилия являлся также отражением в целом ухудшающегося военного положения Германии, которое начало ощущаться с 1943 г. Первоначальная вера в то, что не существует никакой альтернативы доминирующей роли фашистской Германии в Европе, начинала таять. В основе готовности европейцев к сопротивлению лежало стойкое ощущение того, что Гитлер может, в конце концов, проиграть войну. Поворотным пунктом в таком восприятии послужило одно единственное сражение, которое больше, чем любое другое, показало, что немецкие вооруженные силы все-таки могут быть побеждены: битва за СТАЛИНГРАД.

Тотальная война

I

Расширение нацистской программы истребления в 1942 г. было связано с тем, что немецкие вооруженные силы снова перешли в наступление. Безусловно, поражение немецкой армии перед Москвой означало, что вера Гитлера в недолговечность сталинского режима в СССР оказалась несостоятельной. Операция «Барбаросса» оказалась несостоятельной в плане достижения целей, которые перед ней были поставлены в многообещающие дни в июне 1941 г. Но в декабре, перед Москвой, Красная Армия перешла в наступление и вынудила немецкие армии отступить. Как написал один немецкий офицер своему брату: «Русские защищаются с храбростью и упорством, которые доктор Геббельс характеризует как «животные»; это стоит нам нашей же крови, как и при каждом отражении атаки». «Очевидно, — продолжал он с сарказмом, выдававшем растущее уважение немецких войск к Красной Армии и столь же широко распространенное презрение к Геббельсу среди офицеров, — истинная храбрость и подлинный героизм начинаются только в Западной Европе и в центре этой части света»[810].

Сильнейшие морозы, а затем весеннее таяние снегов, превратившее землю в непроходимое месиво, до мая 1942 г. делали невероятно трудной любую новую кампанию. В этот момент, воодушевленный победой над немцами перед Москвой, Сталин приказал осуществить ряд контрнаступлений. Его уверенность укреплялась тем, что заводы и фабрики, перемещенные на Урал и в Закавказье, начали производить значительное количество военной техники, боеприпасов и снаряжения — 4500 танков, 3000 самолетов, 14 000 пушек и более 50 000 минометов к началу весенней кампании в мае 1942 г. За лето и осень 1942 г. красноармейское командование экспериментировало с различными способами развертывания новых танков при поддержке пехоты и артиллерии, с учетом допущенных ранее ошибок[811]. Но первые контратаки русских оказались такими же провальными, как и боевые столкновения осени предыдущего года. Массированные атаки на немецкие позиции под Ленинградом не привели к снятию осады, попытка наступления на центральном направлении также потерпела неудачу, на юге немцы удачно выдержали неоднократный натиск русских. Под Харьковом крупномасштабное советское наступление в мае 1942 г. завершилось гибелью более 100 000 красноармейцев; при этом вдвое больше попало в плен. Советские командиры серьезно недооценили немецкие силы в этом регионе и, кроме того, не смогли добиться превосходства в воздухе. Тем временем фельдмаршал Федор фон Бок, вернувшийся из отпуска по болезни 20 января в качестве командующего группой армий «Юг», решил, что лучший способ обороны — наступление, и провел длительную и, в конечном итоге, успешную кампанию в Крыму. Но все это время он прекрасно осознавал зыбкость немецких оборонительных линий и хроническую усталость войск, озабоченно заметив, что «они пробивались с большими трудностями и значительными потерями»[812]. После одной из крупных побед немцы заняли Воронеж. Казалось, положение улучшается. «Я видел своими собственными глазами, — писал немецкий солдат Ганс-Альберт Гизе, уроженец одного из сел на севере Германии, — как наши танки вдребезги разбивают русского колосса. Просто немецкий солдат лучше во всех отношениях. Я также думаю, что в этом году все закончится»[813].

Но этому не суждено было случиться. Гитлер посчитал, что после Воронежа фон Бок слишком тянет время и осторожничает, дав возможность советским дивизиям избежать окружения и уничтожения. Бок был озабочен тем, что его войска измотаны бесконечными боями. Однако Гитлер отказывался это слушать. 15 июля 1942 г. он освободил Бока от командования, назначив на его место генерал-полковника Максимилиана фон Вейхса[814]. Огорченный фон Бок остаток войны провел фактически в отставке, пытаясь оправдать свои действия под Воронежем и тщетно рассчитывая на свое восстановление на прежнем посту. Тем временем 16 июля 1942 г. с целью лично возглавить операцию Гитлер переместил свою штаб-квартиру под Винницу, в новый центр с кодовым названием «Оборотень». Самого фюрера, его секретарей, персонал и оборудование переправили из Восточной Пруссии на шестнадцати самолетах. Три с половиной месяца им пришлось провести в сырых хижинах, в условиях невыносимой жары и под полчищами назойливых комаров. Здесь же разместился оперативный штаб Верховного командования армии[815]. Главной целью немецкого наступления летом являлся Кавказ с его богатыми месторождениями нефти. Нехватка топлива сыграла существенную роль в разгроме немецких войск под Москвой зимой прошлого года. Со свойственным для себя преувеличением Гитлер предупредил, что, если кавказские нефтяные месторождения не будут захвачены в течение трех месяцев, Германия проиграет войну. Ранее разделив группу армий «Юг» на две — северную («А») и южную («Б»), он теперь приказал, чтобы эта группа отрезала силы противника вокруг Ростова-на-Дону и затем двигалась через Кавказ, захватив восточное побережье Черного моря с проникновением в Чечню и Азербайджан (Баку), на Каспийском море; т.е. обе области, богатые нефтью. Группа армий «Б» должна была взять Сталинград и спешить на Каспий через Астрахань в низовья Волги. Разделение группы армий и приказ о ведении двух наступлений одновременно, с отправкой нескольких дивизий на север, в помощь войскам, осаждающим Ленинград, отразило прежнюю недооценку Гитлером советской армии. Начальник Генерального штаба армии Франц Гальдер был в отчаянии; его настроение не могло улучшиться от осознания явной недооценки и даже презрения фюрера к руководству вермахта[816].

Но какие бы мысли немецкие генералы ни держали у себя в голове, им все же приходилось, скрепя сердце, соглашаться с планами Гитлера. Кампания началась с наступления армейской группы на Крым, в котором фельдмаршал Эрих фон Манштейн разбил двадцать одну дивизию Красной Армии; при этом погибло или попало в плен 200 000 из 300 000 советских солдат. Командование Красной Армии слишком поздно осознало, что немцы, по крайней мере на время, оставили планы по захвату Москвы и концентрировали все усилия на юге. Главный город Крыма, Севастополь, оказал жесткое сопротивление, но пал после месячной осады. При этом в плен попало до 900 000 красноармейцев. Эта операция, однако, обошлась немецкой армии почти в 100 000 убитыми, и когда немецкие, венгерские, итальянские и румынские войска двинулись на юг, они обнаружили, что русские начали применять новую тактику. Вместо того чтобы сражаться за каждый квадратный метр до самого окружения или гибели, русские армии, с согласия Сталина, провели ряд тактических отступлений, в результате которых немцам не достались огромные количества военнопленных, на которые они так рассчитывали. В трех крупномасштабных сражениях они захватили от 100 000 до 200 000 человек, т.е. намного меньше, чем прежде. Группа армий «А» захватила месторождения нефти в Майкопе, но очистительные заводы были разрушены отступающими русскими частями. Чтобы отметить успех наступления, горные егеря из Австрии совершили восхождение на гору Эльбрус (5630 м над уровнем моря), самую высокую горную вершину на Кавказе, и водрузили там немецкий флаг. Гитлер пришел в ярость, когда узнал об этом и понял, насколько военные отклонились от реальных целей проводимой кампании. «Мне часто приходилось видеть разъяренного фюрера, — писал позднее Альберт Шпеер, — но редко его гнев становился таким, как в тот день, когда было получено это сообщение». Он назвал их «сумасшедшими альпинистами, которые предстанут перед военным судом... В разгар войны они преследуют свои собственные интересы и занимаются каким-то идиотским хобби», — с негодованием воскликнул он[817]. В его реакции читалась нервозность и переживания по поводу наступления, которое оказалось полностью оправданным.

На севере СССР Ленинград (Санкт-Петербург) был с 8 сентября 1941 г. окружен немецкими войсками. С населением более чем в 3 миллиона человек в городе и пригородах ситуация вскоре чрезвычайно осложнилась, поскольку поставки продовольствия почти прекратились. Вскоре начался голод, жителям приходилось есть кошек, собак, крыс. Происходили даже эпизоды каннибализма. Зыбкая связь с остальной частью страны поддерживалась через лед Ладожского озера, однако «Дорога жизни» не могла обеспечить население необходимым количеством продовольствия, даже с учетом его жесточайшего нормирования. За первую зиму блокады зафиксировано 886 арестов за каннибализм. 440 000 человек были эвакуированы, но, согласно немецким оценкам, зимой 1941—1942 гг. миллион жителей умерли от холода и недоедания. Ситуация в городе улучшилась в 1942 г., когда повсеместно стали выращивать овощи и запасаться ими на ближайшую зиму, еще полмиллиона человек было эвакуировано на «Большую землю», а через Ладожское озеро начались массированные поставки боеприпасов и снаряжения. По дну озера был проложен новый трубопровод, и по нему в осажденный город переправляли мазут для отопления. 160 боевых самолетов немецких ВВС были потеряны в тщетной попытке разбомбить этот канал связи, в то время как многочисленные бомбардировочные налеты на сам город нанесли ему немало ущерба, но оказались не в состоянии сломить дух оставшихся жителей и защитников. Ленинградцам наконец немного повезло: зима 1942—1943 гг. оказалась намного мягче, чем в предыдущий год. Морозы наступили поздно, в середине ноября. Когда все вокруг стало замерзать, город все-таки выстоял вопреки немецкой осаде[818].

Намного южнее контратака советских войск на город Ржев в августе 1942 г. грозила для группы армий «Центр» серьезными потерями. Гальдер попросил Гитлера разрешить отступление к более укрепленной и надежной линии обороны. «Вы всегда приходите сюда с одним и тем же предложением — об отступлении!» — кричал Гитлер на своего начальника генерального штаба сухопутных войск. И заметил, что он, Гальдер, ведет себя недостаточно жестко, как того требует обстановка. Тогда Гальдер не сдержался. Он ответил, что жесткости ему не занимать. «Но там, в России, наши храбрые мушкетеры и лейтенанты гибнут тысячами и тысячами как бесполезные жертвы в безнадежной ситуации; и все потому, что их командирам не разрешают принять единственное разумное решение; у них просто связаны руки!»[819] В боях под Ржевом Ганс Мейер-Велькер обратил внимание на тревожное улучшение советской тактики. Теперь русские начали согласовывать действия танковых частей, пехоты и авиации, в чем раньше преуспеть не могли. Красноармейские части гораздо лучше, чем немецкие, приспособлены к чрезвычайным метеорологическим условиями, думал он. «Мы поражены, — написал он в апреле 1942 г., — тем, на что способны русские в этой грязи!»[820]«Колонны нашей техники, — написал один офицер, — безнадежно вязнут в этой трясине совершенно непостижимых дорог, и дальнейшие поставки организовать очень трудно»[821]. В таких условиях немецкая бронетехника часто оказывалась бесполезной. Ну, а летом немецким солдатам противостояла 40-градусная жара и облака густой пыли от продвижения моторизованных колонн. «Дороги, — писал тот же офицер своему брату, — окутаны густым облаком пыли, через которую приходится пробиваться людям и животным: эта пыль чрезвычайно вредна для глаз. Она часто циркулирует в виде столбов, которые сопровождают наши колонны, лишая возможности видеть что-нибудь в течение многих минут»[822].

Сгорая от нетерпения или, возможно, не осознавая таких трудностей, Гитлер требовал, чтобы генералы гнали войска в наступление. «Сегодняшние совещания с фюрером, — в отчаянии написал Гальдер в конце августа 1942 г., — были в очередной раз отмечены серьезными обвинениями в адрес высшего армейского руководства. Генералы обвиняются в интеллектуальном высокомерии, неисправимости и неспособности признать основную идею фюрера»[823]. 24 сентября 1942 г. Гитлер наконец отстранил Гальдера от должности, сказав прямо в лицо, что тот потерял мужество. На смену Гальдеру пришел генерал-майор Курт Цейтлер, ранее отвечавший за береговую оборону на Западе. Убежденный нацист, Цейтлер начал свою работу в новой должности с того, что потребовал, чтобы все члены армейского Генерального штаба вновь подтвердили веру в фюрера — ту, которую, очевидно, давно потерял Гальдер. К концу 1942 г. было подсчитано, что на Восточном фронте убиты, ранены, демобилизованы или взяты в плен полтора миллиона солдат и офицеров различных национальностей, т.е. почти половина личного состава первоначальной армии вторжения. Потери убитыми составили 327 000 человек[824]. Восполнять эти потери становилось все труднее и труднее. Восточная кампания явно застопорилась. В попытке выйти из тупика немецкие войска двинулись на Сталинград — не только главный промышленный центр и ключевой пункт распределения поставок с Кавказа и обратно, но также город, название которого было символичным для обеих сторон; город, которому в ближайшие месяцы суждено было приобрести значение, далеко выходящее за рамки чисто военной ситуации[825].

II

В ясный теплый день 24 августа 1942 г. молодой летчик-истребитель граф Генрих фон Эйнзидель, правнук знаменитого канцлера Отто фон Бисмарка по материнской линии, в поисках противника пролетал над Сталинградом. «Степи укрыл легкий туман, — написал он потом, — а я кружил высоко в небе в своем Me. 109. Глаза мои пытливо изучали горизонт, расплывающийся в бесформенном тумане. Небо, степь, реки и озера, смутно различимые вдали, мирно покоились, напоминая о вечности». Эйнзидель, которому только что исполнился двадцать один год, являлся воплощением романтического образа летчика-истребителя, рыцаря воздуха, который привлекал молодых, вроде него, аристократов к этому роду войск. Возбуждение от предстоящей схватки намного перевешивало сомнения по поводу справедливости этой войны. И все же его рассказ свидетельствует о явном численном превосходстве русских ВВС, против которых храбрость и опыт в конечном итоге оказывались бесполезными. В своем дневнике Эйнзидель написал:

Каждый немецкий пикировщик «Штука», каждый боевой самолет окружен роем русских истребителей... В эту суматоху мы бросаемся наугад. Перед носом у меня пронесся двухзвездный Rato. Русский заметил меня, спикировал и попытался уйти, летя на низкой высоте. Видимо, страх сковал его. Он несся в каких-то трех метрах от земли, никуда не сворачивая и не защищаясь. Мой пулемет завибрировал от отдачи. Из бензобака русского самолета вырвалось пламя. Самолет взорвался и рухнул на землю, перевернувшись. Позади себя он оставил широкую и длинную полосу выжженной степи[826].

Заметив над собой группу советских истребителей, Эйнзидель вышел из пике и бросился к ним. «Любовь к погоне, — признался он, — и чувство безразличия — вот все мои ощущения на тот момент». Заложив крутой вираж, он подстроился за одним из истребителей и сбил его. Безрассудный поступок. «Когда я обернулся в поисках русских истребителей, — написал он потом своем дневнике, — то увидел их сверкающие пулеметы в восьмидесяти ярдах позади себя. После ужасного взрыва я почувствовал тяжелый удар по ноге. Я крутил свой “Мессершмитт” и заставил машину совершить крутой подъем. От русских удалось оторваться». Но самолет Эйнзиделя получил серьезнейшие повреждения, пулеметы были выведены из строя, и он с трудом вернулся на базу[827]. Подобные инциденты происходили под Сталинградом ежедневно в течение конца лета и осени 1942 г. и неизбежно приводили к потерям. Старшие офицеры неодобрительно относились к подобным индивидуальным спектаклям, которые, по их словам, являлись лишь пустой тратой топлива. С того времени соединение, в котором служил Эйнзидель, получило приказ поддерживать немецкую пехоту и избегать столкновений с советскими истребителями. Такие бои были заранее обречены на проигрыш. «Неисправности и поломки, связанные с повреждениями, полученными в воздушных боях, достигли неимоверных пропорций... В группе истребителей из сорока двух машин редко случалось, чтобы пригодными к полетам было хотя бы десять». Преимущество противника было несопоставимым. 30 августа, когда истребитель Эйнзиделя пролетал низко над линиями русских, пуля пробила радиатор системы охлаждения, и он совершил аварийную посадку. Эйнзидель чудом остался невредим. Но советские солдаты подоспели быстро. Перед отправкой на допрос у Эйнзиделя отобрали все его личные вещи[828].

Как отмечал Эйнзидель, немецкие самолеты были не в состоянии достичь полного превосходства в воздухе; с той же быстротой, с какой Советы теряли самолеты, сбиваемые немецкими воздушными асами, они перебрасывали подкрепления в зону боевых действий с других фронтов. И все-таки, с другой стороны, советские воздушные силы пока не достигли доминирующего положения. В течение весны и лета 1942 г., в то время как немецкие летчики продолжали сражаться с советскими за превосходство в воздухе, немецкие наземные войска группы армий «Б» настойчиво двигались на Сталинград — к воротам в низовья Волги и Каспийского моря. Москву или Ленинград немцы пока были взять не в состоянии. Поэтому для Гитлера, в частности, было тем более важно захватить или разрушить Сталинград. 23 августа 1942 г. немецкие самолеты, волна за волной, непрерывно бомбили город, вызвав многочисленные разрушения и жертвы. В то же время немецкие танки двигались вперед, фактически не встретив сопротивления, и на севере достигли Волги. Бомбардировки продолжались теперь уже при поддержке немецкой артиллерии, и Сталин разрешил начать эвакуации гражданского населения из города, который быстро превратился в непригодные для жилья руины. 12 сентября 1942 г. части 6-й немецкой армии генерала Фридриха Паулюса при поддержке 4-й бронетанковой армии генерала Германа Гота вошли в Сталинград. Казалось, город падет через несколько недель. Но немецкий командующий в некотором отношении менее идеально подходил для выполнения задачи по взятию города. Ранее Паулюс был заместителем начальника Генерального штаба. Большую часть карьеры, включая годы Первой мировой войны, он провел на штабных должностях и почти не имел боевого опыта. В данной ситуации он почти во всем полагался на Гитлера, внушавшего ему благоговейный страх. 12 сентября, когда немецкие войска входили в город, Паулюс находился на совещании с фюрером в Виннице. Захват Сталинграда, по мнению обоих, даст немецким войскам возможность овладеть всей областью Дона и Волги. У Красной Армии больше не останется ресурсов; она потерпит крах, и немцы смогут беспрепятственно направить усилия на захват Кавказа. Город, по заверениям Паулюса, будет захвачен в считаные недели[829]. После этого, как уже решил Гитлер, все взрослое население мужского пола будет уничтожено, а женщины и дети — депортированы[830].

К 30 сентября 1942 г. войска Паулюса захватили около двух третей города, побуждая Гитлера публично объявить, что Сталинград вот-вот падет. Речь Гитлера серьезно укрепила веру немецких солдат в окончательную победу. «Грандиозная речь фюрера, — писал 3 октября 1942 г. Альберт Нойхаус со сталинградского фронта своей жене, — лишь укрепила нашу веру в него еще на 100%»[831]. Но одни только речи не могли сломить советское сопротивление, независимо от того, какое влияние они оказывали на боевой дух немцев. Старшие генералы, включая Паулюса и его начальника Вейхса, а также Цейтлера, преемника Гальдера, наперебой советовали Гитлеру приказать войскам отойти, опасаясь огромных потерь, которые они неизбежно понесут в изматывающих уличных боях. Но для Гитлера символическая важность Сталинграда теперь намного перевешивала любые практические рассуждения. 6 октября 1942 г. он вновь подтвердил, что город должен быть непременно взят[832]. Подобные же размышления господствовали и в стане противника. После года почти непрерывных поражений Сталин решил бросить на защиту города как можно больше ресурсов. Город носил его имя, и в случае падения это нанесло бы тяжелейший психологический удар. В то же время, чувствуя себя обессиленным поражениями предыдущих месяцев, он решил предоставить свободу действий по организации военной кампании на юге начальнику Генерального штаба генералу Александру Василевскому и Георгию Жукову, генералу, за год до этого остановившему немецкие войска под Москвой. Командование силами Красной Армии непосредственно в городе было поручено генералу Василию Чуйкову, энергичному кадровому военному, которому на тот момент было немногим больше сорока. Карьера у Чуйкова была довольно пестрой; после поражения его 9-й армии от финнов в Зимней войне 1940 г. он был с позором отослан в Китай в качестве советского военного атташе. Сталинград, куда Чуйков был направлен в качестве командующего 62-й армии, стал для него шансом реабилитироваться. Чуйков понял, что должен «защитить город или умереть». Так он и заявил занимавшему тогда пост комиссара и одновременно члена Военного совета Никите Хрущеву. На каждой переправе он расставил вооруженную милицию и политработников, чтобы перехватывать дезертиров и расстреливать их на месте. Знаменитый приказ «Ни шагу назад!» исключал саму возможность отступления[833].

Немецкая авиация и артиллерия продолжали атаковать занятую Советами часть Сталинграда, но руины города обеспечили советским войскам практически идеальные условия для обороны. Окапываясь за кучами щебня, живя в подвалах и расставив снайперов на верхних этажах полууничтоженных квартирных блоков, русские заманивали продвигающиеся немецкие войска в засады, раскалывали их массированные атаки и перенаправляли их в переулки, где обстреливали из замаскированных пулеметов, противотанковых пушек и орудий. Под покровом темноты они заложили тысячи мин, по ночам бомбили немецкие позиции, устраивали мины-ловушки, убивающие немецких солдат, когда те заходили в дома. Чуйков сформировал пулеметные расчеты и распорядился о поставке в город ручных гранат[834]. Часто завязывались рукопашные бои с применением штыков и кинжалов. Эта битва быстро обрела характер войны до полного уничтожения. Непрекращаюшиеся, упорные бои увеличивали потери; кроме того, многие немецкие солдаты страдали от болезней. Их письма домой были полны горького разочарования, второе подряд Рождество они вынуждены были проводить в боевой обстановке. Несмотря на военную цензуру, многие такие письма были весьма откровенны. «У меня осталось лишь одно большое желание, — писал один из солдат домой 4 декабря 1942 г., — чтобы все это дерьмо поскорее закончилось. Мы все здесь подавлены»[835]. Но прорыв советских войск произошел как раз в тылу войск Паулюса, а не в самом городе. Жуков и Василевский убедили Сталина доставить сюда и обучить большие количества свежих войск, полностью оснащенных танками и артиллерией, и попытаться организовать крупную операцию по окружению немецкой группировки. Советский Союз к тому времени уже производил более 2000 танков в месяц, а Германия — всего 500. К октябрю 1942 г. для проведения операции в Красной Армии было сформировано пять новых танковых армий и пятнадцать танковых корпусов. К началу ноября 1942 г. более миллиона солдат было подготовлено для массированного наступления на линии Паулюса[836].

Свой шанс Жуков и Василевский увидели тогда, когда начальник Паулюса, генерал Максимилиан фон Вейхс, командующий группой армий «Б», решил помочь Паулюсу сконцентрировать все силы непосредственно на взятии города. Румынским войскам предстояло принять приблизительно половину немецких позиций на западе Сталинграда, высвободив немецкие силы для непосредственной атаки города. О них он больше думал как об арьергарде. Но Жуков знал о неважной боевой репутации румын и итальянцев, которые были дислоцированы рядом с ними на северо-западе. Он выдвинул два бронекорпуса и четыре полевые армии против румын и итальянцев к северо-западу от бронетанковых сил Гота, и еще два танковых корпуса — против румынских частей на юго-востоке, с противоположной стороны от немецких танковых частей. Во всем соблюдалась строгая секретность, радиокорреспонденция была сведена к минимуму, передвижение войск и танков производилось ночью, а днем они тщательно маскировались. Паулюс был не в состоянии укрепить оборону, предпочитая держать танки поближе к городу, где от них было мало пользы. 19 ноября 1942 г. все приготовления были наконец закончены, и при благоприятных погодных условиях свежие советские войска нанесли удар по румынским позициям почти в 100 милях к западу от города. Рано утром 3500 орудий и тяжелых минометов открыли огонь, расчищая путь для будущего наступления танков и пехоты. Румынские части оказались совершенно неподготовленными, им не хватало противотанковых пушек, и вообще они были застигнуты врасплох. После первого натиска румынские солдаты бросились в бегство. Паулюс отреагировал слишком медленно, и когда он, в конечном итоге, отправил танки, чтобы попытаться укрепить румынские позиции, было слишком поздно. Они не могли преградить путь сокрушительным колоннам Т-34, мощным потоком вливающимся в образовавшийся разрыв[837].

Вскоре мощное советское наступление заставило и немецкие войска прижаться к городу. Ни один из немецких генералов не ожидал от русских атаки подобной силы, и лишь спустя некоторое время они поняли: происходящее с ними являло собой пример классического окружения. Таким образом, они оказались не в состоянии перебросить войска, чтобы помешать встрече советских танковых колонн, двигающихся с противоположных сторон. 23 ноября 1942 г. две танковые колонны встретились у Калача, полностью отрезав войска Паулюса от тылов и заблокировав танки Гота вне кольца окружения. Имея под началом двадцать дивизий, в т.ч. шесть моторизованных, и почти четверть миллиона солдат, Паулюс вначале хотел пробиться на запад. Но у него не было выработано четкого плана, и он снова начал медлить. Идея о прорыве означала бы отступление и отказ от мысли захватить Сталинград, а Гитлер ни за что не желал давать на это свою санкцию, потому что уже публично объявил, что Сталинград будет взят[838]. В Бергхофе Шпеер сообщил ему в ноябре 1942 г., конфиденциально пожаловавшись, что генералы постоянно переоценивают силу русских, которые, как он считает, уже давно израсходовали последние резервы и скоро вымотаются[839].

Поверив в это, Гитлер тут же сформировал силы освобождения под началом фельдмаршала фон Манштейна и генерала Гота. Вера Манштейна в то, что он может преуспеть в этом и прорвать окружение, лишь укрепила Гитлера в его решимости не позволить Паулюсу отступать. 28 ноября 1942 г. Манштейн направил телеграмму осажденным войскам: «Держитесь — и я вытащу вас оттуда. Манштейн». «Это произвело на нас впечатление! — воскликнул один немецкий лейтенант, находящийся в Сталинградском котле. — Это дороже целого состава боеприпасов и эскадрильи “Юнкерсов”, набитых продовольствием!»[840]

III

12 декабря 1942 г. силы Манштейна, две пехотные дивизии, вместе с тремя бронетанковыми дивизиями, под командованием Гота стали наступать на части Красной Армии с юга. В ответ Жуков нанес удар по итальянской 8-й армии на северо-западном направлении, смял ее части и оттеснил на юг, отрезав силы Манштейна от тыла. К 19 декабря 1942 г. немецкие силы подкрепления были остановлены на расстоянии около 50 километров от тыловых позиций Паулюса. Девять дней спустя они были фактически окружены, и Манштейн был вынужден позволить Готу отвести войска. Операция по деблокированию потерпела неудачу. Паулюсу ничего не оставалось, кроме как предпринять попытку прорыва, о чем Манштейн и доложил Гитлеру 23 декабря. Но так как это попахивало отказом от штурма Сталинграда, Гитлер отказался. Но Паулюс проинформировал фюрера о том, что у 6-й армии топлива для танков и другой бронетехники хватит лишь на 20—25 километров. Геринг пообещал ежедневно перебрасывать по воздуху до 300 тонн грузов, необходимых для поддержания боеспособности армии Паулюса. На практике же оказалось, что объем ежедневных поставок грузов, как правило, не превышал 90 тонн, и только благодаря личному вмешательству Гитлера удалось повысить объем не более чем до 120 тонн ежедневно, да и то лишь в течение приблизительно трех недель. Самолеты едва приземлялись и взлетали в условиях сильных снегопадов, а временные аэродромы постоянно атаковали русские[841]. Объем поставок непрерывно снижался, и положение немецких войск в Сталинграде день ото дня становилось все серьезнее, по сути, им приходилось просто бороться за выживание. Условия проживания для большинства были крайне тяжелыми — солдаты жили в подвалах, в подземных бункерах или в стрелковых ячейках под открытым небом, которые они пытались прикрыть досками, бревнами или кирпичом. Иногда они даже пытались создать в этих временных жилищах подобие домашнего уюта. Вот что писал один солдат своей жене 20 декабря 1942 г.:

Сидим на корточках в бункере, нас 15 человек, собственно, это просто вырытая яма размером с нашу кухоньку в Виддерхаузене [его дом в Германии]. С пушками не расстаемся. В общем представляете, в какой тесноте мы живем. Дальше. Кто-нибудь один из нас моется (если, конечно, есть вода), другой травит вшей, третий ест, четвертый что-то там поджаривает или подогревает, остальные спят. Вот так мы и живем здесь[842].

В землянках, подобных описанной выше, немецкие солдаты сидели в ожидании атак русских. Боеприпасы и еду приходилось экономить[843]. К Рождеству над армией Паулюса уже маячил зловещий призрак окружения. И в преддверии праздника солдаты уже не сдерживали эмоций в письмах на родину — таким жутким контрастом с тем, что происходило дома, были эти дни в Сталинграде. Они зажигали свечи, мастерили елочные украшения. Весьма типично письмо одного молодого офицера своей матери 27 декабря 1942 г.:

Несмотря ни на что, в этой крохотной елке столько Рожденственского таинства, от зажженных свечей становится как-то совсем по-домашнему. Я был действительно тронут до такой степени, что даже отвернулся ненадолго, лишь потом я смог усесться вместе со всеми и петь Рожденственские песни...[844]

Солдаты и офицеры с удовольствием слушали германское радио, в особенности музыкальные программы, они наизусть знали популярные шлягеры тех времен и потом сами исполняли их под аккомпанемент губных гармошек. Письма домой были для них отдушиной, мысль о возвращении в Германию, к своим семьям помогала выжить в окружавшем их кошмаре. Почти 3 миллиона писем пробивались из окруженной 6-й армии в Германии за два месяца котла, часть из них затерялась в пути или их авторы просто не успели их отправить, погибнув или попав в плен к русским[845].

В эту зиму 1942/43 гг. войска уже не мерзли без теплого обмундирования, как предыдущей зимой. «Между прочим, — писал Ганс Михель из Сталинграда 5 ноября 1942 г., — нас неплохо снабдили зимними вещами; мне досталась пара носков, прекрасный шерстяной шарф, два свитера, теплое нижнее белье и т.д. Все вещи — из чистой шерсти. Вы бы хохотали до упаду, если бы видели, как выглядят некоторые из нас — кое-кто не гнушается нацеплять и бабские тряпки: лишь бы теплее было». Тем, кому приходилось стоять на посту или в охранении, выдавали меховую обувь и тулупы. Ветераны Московской кампании также отметили, что эта зима выдалась не такая холодная, как прошлая[846]. Впрочем, надетая в несколько слоев одежда была идеальным местом для размножения вшей. «Красный свитер, который ты мне прислала, — сообщал один солдат жене 5 ноября 1942 г., — жутко привлекает вшей; я уже поймал их столько, что и со счета сбился...» Другой писал, что «...уже изловил не одну их тысячу». Некоторые пытались представить все проблемы шутливо («можно сказать, у всех здесь свой небольшой зоопарк», — язвительно заметил один), но в конечном счете физические раздражители и связанный с ними дискомфорт вносили свою лепту в растущую деморализацию немецких войск. «От них с ума можно сойти, — признавался один пехотинец 28 декабря 1942 г. — Уснуть от них невозможно... Постепенно проникаешься отвращением к себе. Нет никакой возможности вымыться, как подобает, и сменить нижнее белье». «Окаянные вши, — жаловался другой солдат 2 января 1943 г., — они живьем тебя сжирают. Скоро с костями слопают»[847].

Но куда хуже ощущалась, однако, постоянная и возраставшая нехватка пищи, ослаблявшая сопротивление холоду, невзирая на теплое обмундирование. «Чаще всего приходится прокармливать себя самим — питаемся кониной, — писал один немецкий солдат 31 декабря 1942 г., — я уже даже сырую попробовал — так хотелось жрать». «За несколько дней съели всех лошадей, — сообщал штабной офицер Гельмут Гроскурт 14 января 1943 г., с горечью добавляя: — На десятом году нашей славной эпохи мы оказались перед одной из самых страшных катастроф в истории»[848]. «Хотя я дошел до точки, — писал другой солдат в тот же самый день, — не могу спать ночью — перед глазами торты, пироги... Иногда молюсь, а временами проклинаю свою судьбу. В любом случае, все это бессмысленно»[849]. «Я вешу килограммов 50, наверное. Кожа да кости, живой труп», — рассказывал другой 10 января 1943 г.[850]К этому времени погода резко ухудшились, и ослабленные войска уже были неспособны сопротивляться холоду. Никакие сражения в таких условиях просто невозможны, боевой дух непрерывно падал. «Ты — просто инвалид, калека... Мы все отупели от отчаянья»[851]. «Организм постепенно теряет способность противостоять холоду и инфекциям, — отмечал в письме домой 15 января 1943 г. солдат, — без полноценного питания долго не протянешь. Мы уже 2 месяца в таком положении, и к лучшему ничего не меняется. Никогда в жизни не испытывал таких мук от голода, как сейчас»[852]. Один молодой солдат сообщал, что в его роте выдали одну-единственную буханку хлеба на шестерых человек, и так уже четвертый день. «Дорогая мамочка... Я еле на ногах стою, и другие тоже, все из-за голода, один из наших товарищей даже умер, он на марше несколько раз падал в обморок, а потом умер от переохлаждения»[853]. 28 января 1943 г. поступил приказ оставлять всех больных и раненых умирать. Иными словами, немецкие войска на себе испытывали участь истребляемых Гитлером славян[854].

Даже вера в Гитлера понемногу улетучивалась. «Никто из нас пока что не потерял надежды, — написал офицер граф Хейон Витцбум 20 января 1943 г., — что фюрер отыщет способ сохранить здесь тысячи жизней, но, увы, мы уже не раз горько в этом разочаровывались»[855]. Однако на исходе было не только продовольствие, но и боеприпасы. «Русские, — сетовал один солдат 17 января 1943 г., — изготовляют вооружения из расчета на холодную зиму: возьмите что угодно — артиллерийские орудия, гранатометы, “Катюши”, самолеты. Они круглые сутки непрерывно атакуют нас, а нам приходится беречь каждый патрон, потому что по-другому нельзя. Как же это мучительно — сидеть и не иметь возможности ответить противнику огнем»[856]. Солдаты понемногу стали задумываться, а не лучше ли просто сдаться в плен, чем продолжать безнадежную борьбу, хотя, как 20 января 1943 г. заметил один солдат, «если бы речь шла о французах, американцах, англичанах, об этом еще можно было говорить, но сдаться русским! Нет, уж лучше пулю в лоб!» «Если все станет совсем плохо, моя любимая, — писал другой солдат своей жене, — не думай, что я сдамся в плен». Как и многие другие, он в письмах загодя прощался с близкими[857]. Очень много писем вскрывались цензорами службы безопасности СС в Германии, уже перед доставкой их адресатам с целью выяснения реальной картины состояния боевого духа солдат и офицеров 6-й армии. Уже в середине января 1943 г. в секретных донесениях службы безопасности СС отмечалось, что население перестало верить исходившей из Берлина пропаганде. Единственным надежным источником информации были письма с фронта. «Положение на Восточном фронте в настоящее время расценивается большей частью населения куда серьезнее, чем всего неделю назад; это объясняется в первую очередь тем, что доставляемые в Германию письма с фронта становятся источником обеспокоенности населения»[858].

Тем временем 16 января 1943 г. войска под командованием маршала Константина Рокоссовского, опытного офицера, пережившего на себе ужас сталинских чисток 1930-х гг., освобожденный из лагеря и полностью восстановленный в должности в 1940 г., продвигаясь через кольцо окружения с запада на восток, овладели последним аэродромом. Бомбардировки с воздуха, артиллерийский огонь и танки при поддержке пехоты смяли слабую оборону немцев. На южном участке румынские войска спасались бегством, в результате чего в линии обороны возникла огромная брешь, через которую части Советской Армии, включая танки Т-34, атаковали агонизировавшие немецкие войска. Усилились морозы, отступая, многие немецкие солдаты погибли от недоедания и переохлаждения. Оставшиеся в живых тащили на санях раненых по обледенелым дорогам, обочины которых были усеяны брошенным или вышедшим из строя военным снаряжением. На нескольких участках Сталинградского фронта немцы попытались атаковать, но вскоре были оттеснены в руины города, где в размещенных в подвалах зданий временных госпиталях скопилось до 20 000 раненых, а улицы были забиты штабелями замерзших трупов. Перевязочные материалы и медикаменты закончились, завшивленность личного состава вермахта достигла масштабов эпидемии, справиться с которой не было никакой возможности. Даже те, кто не был госпитализирован, были либо больны, либо ослабли от постоянного недоедания, либо страдали различными степенями обморожений[859].

За восемь дней до этого советское Верховное командование обратилось к Паулюсу с предложение почетной сдачи в плен. К этому времени уже 100 000 немецких солдат и офицеров погибли в ходе сражения за Сталинград. Положение остававшихся немецких войск было безнадежным, в особенности после неудачной попытки деблокирования сил 6-й армии частями Манштейна. Высший командный состав сдавался противнику. Но Гитлер вновь в приказном порядке обязал Паулюса сражаться. Генерал, в свою очередь, издал приказ отражать все атаки русских. 22 января 1943 г. Паулюс в очередной раз попытался объяснить, что единственным разумным выходом была сдача города. Только так можно было спасти оставшиеся войска. Но Гитлер вновь отклонил просьбу командующего. Тем временем успешно наступавшие части Рокоссовского рассекли кольцо окружения надвое, вынудив находившиеся в городе и окрестностях 100 000 немецких солдат отступить и сосредоточиться на относительно небольшой городской территории[860]. Пропагандистский аппарат Геббельса теперь уже помалкивал о «скорой победе». Все чаще и чаще в газетах и выпусках новостей кинохроники и по радио подчеркивался героизм окруженных солдат, ставилась в пример их самоотверженная борьба, невзирая на безнадежность положения. Телеграмма, посланная Паулюсом в ночь на 30 января 1943 г. к 10-й годовщине прихода Гитлера к власти и назначения его рейхсканцлером, утонула в потоке пропагандистских славословий: «В годовщину Вашего прихода к власти 6-армия приветствует своего фюрера. Флаг со свастикой еще реет над Сталинградом. И пусть наша борьба послужит примером нынешнему и будущим поколениям в том, что мы не сдадимся, даже потеряв надежду. Тогда Германия победит. Хайль Гитлер! Генерал-полковник Паулюс»[861]. В тот же самый день Герман Геринг произнес речь, переданную по радио, в которой сравнил 6-ю армию со спартанцами, погибшими, защищая проход в Фермопилах от вторгшихся орд персов. Это, сказал он, «вдохновляющий потомков пример героической борьбы». Все, кто слушал по радио речь Геринга, поняли из нее, что от них ждут героической гибели, как защищавших Фермопилы греков. Для пущей важности Гитлер 30 января 1943 г. присвоил Паулюсу звание фельдмаршала — жест, который было нетрудно понять, своего рода приглашение совершить самоубийство[862].

Однако Паулюс под финал все же воспротивился воле своего фюрера. 31 января 1943 г. вместо акта самоубийства он предпочел сдаться в плен вместе с остатками своих частей, пытавшихся удержать часть Сталинграда. Для принятия капитуляции прибыл Рокоссовский, а также многочисленные фотокорреспонденты, переводчики, сотрудники НКВД, старшие офицеры, включая представителя советского Генштаба маршала Воронова. Бросились в глаза ранняя седина новоиспеченного фельдмаршала — следствие переживаний последних недель и месяцев — и нервный тик. Советские генералы попросили его приказать оставшимся войскам прекратить сопротивление ради предотвращения дальнейшего кровопролития. Но, собрав остатки верности фюреру, Паулюс все же не отдал подобный приказ, и в городе, следуя приказу Гитлера, продолжали сражаться остатки шести дивизий. Но под натиском частей Советской Армии 2 февраля 1943 г. сдались и они. В ходе Сталинградской битвы немцы недосчитались приблизительно 235 000 человек личного состава германских и союзнических частей и соединений, включая и спешившие на помощь Паулюсу силы Манштейна; свыше 200 000 вермахт потерял убитыми. Укутанные в грязное тряпье, завшивленные, небритые и едва передвигавшие ноги 91 000 немецких и союзнических солдат и офицеров бесконечной колонной двинулись в русский плен. Многие тысячи так и не добрались туда. Изголодавшиеся и деморализованные, они погибли по пути в лагеря для военнопленных. Русские оказались совершенно неподготовленными принять и разместить такое количество военнопленных, снабдить их пропитанием, в итоге к середине апреля 1943 г. погибло свыше 55 000 военнопленных. Среди них был и Гельмут Гроскурт, чьи дневники 1939—1940 гг. позволили послевоенным историкам понять суть возникновения оппозиции Гитлеру из числа консервативно настроенных военных. Сам Гельмут Гроскурт сдался в плен 2 января 1943 г., а 7 апреля 1943 г. умер от тифа. В обшей сложности менее 6000 человек, взятых в плен под Сталинградом, после войны сумели вернуться домой в Германию[863].

IV

Невозможно было объяснить поражение такого огромного масштаба. Отступление из Москвы в декабре 1941 г. еще можно было истолковать как временную меру, тактические увертки, на которые возлагались определенные надежды. Но попытки объяснить крах Сталинграда с этих позиций изначально обречены на провал. Окружение и уничтожение целой германской армии никакими пропагандистскими уловками затушевать было нельзя. В узком кругу Гитлер резко осуждал неспособность румынских и итальянских войск, но больше всего он был разъярен тем, что, по его мнению, Паулюс и его штаб проявили недостойную германского офицера трусость, сдавшись в плен русским, а не героически погибнув во славу рейха и фюрера. Еще хуже было то, что русские приступили к интенсивному «перевоспитанию» находившихся в плену солдат и офицеров вермахта, создавая «антифашисткие комитеты» не только из солдат, но и унтер-офицеров и даже офицеров. Разумная политика кнута и пряника принесла плоды — очень многие пленные вступали в них. Были и такие убежденные немецкие националисты, правда, не так уж и много, кто считал Гитлера виновником предстоящего краха Германии и с легким сердцем готов был объединиться в борьбе против него даже с заклятыми врагами — Советами ради спасения своей страны. Часть приспобленцев и лицемеров, в большинстве своем бывших членов НСДАП, проявляли невиданную активность, пытаясь убедить русских в своей приверженности идеям антифашизма. К июлю 1942 г. соответствующие службы НКВД могли рапортовать об определенных успехах и возможности создания организации перевоспитавшихся военнопленных. Так уже в 1943 г. возник «Национальный комитет «Свободная Германия». Молодой летчик Фридрих фон Эйнзидель стал наряду с немногими другими пленными одной из ведущих фигур, тяготевших к коммунистическому крылу организации, состоявшей, в первую очередь, из тех, кто еще до пленения усомнился в непогрешимости идеалов нацизма. Однако наиболее заметной фигурой «Национального комитета «Свободная Германия» стал эксфельдмаршал Фридрих фон Паулюс, которого русским удалось убедить сделать ряд пропагандистских радиопередач на Германию. Радиопередачи, вероятно, возымели эффект, но дело скорее не в этом, а в том, что командир такого уровня перебежал в стан врага, заставило нацистов и в первую очередь Гитлера задуматься над тем, что генералитет не очень-то доверяет своему фюреру и верховному главнокомандующему.

Геббельс начал готовить немцев к дурным вестям еще до капитуляции в Сталинграде. Из всех СМИ совершенно синхронно выплескивались элементы нового мифа: «Они погибли ради того, чтобы жила Германия», — выдал «Фёлькишер беобахтер» в номере за 4 февраля 1943 г. Самопожертвование войск станет моделью для всех немцев будущего. Трудно было, правда, сказать, ради чего они должны приносить себя в жертву. Молодая студентка Лора Вальб, например, принимала навязанный официальной пропагандой имидж «героизма» войск в Сталинграде и необходимость «выстоять». Впрочем, это не помешало ей сделать 3 февраля 1943 г. следующую дневниковую запись: «Сегодня самый черный день для Германии в истории нашей войны»[864]. Находились и люди, высмеивавшие пафосную риторику министерства пропаганды[865]. Служба безопасности СС сообщала об «всеобщем шоке» населения Германии. Люди говорили об огромных потерях, спорили, была ли угроза 6-й армии оценена своевременно:

Чаще всего люди утверждают о недооценке мощи противника, в противном случае, никто не пошел бы на риск удержать Сталинград даже после окружения города. Наши соратники не могут понять, как оказалось невозможным деблокировать Сталинград, и кое-кто из них недостаточно информирован о развитии обстановки на южном участке Восточного фронта, отсюда недопонимание стратегического значения этих сражений... Почти все убеждены, что Сталинград — поворотный пункт в войне[866].

Некоторые действительно, и это были вынуждены признать составители отчетов, усматривали в Сталинграде «начало конца», и в правительственных учреждениях Берлина поговаривали о «гнетущей атмосфере всеобщего отчаяния»[867]. Во Франконии люди, по слухам, подвергали «резкой критике» армейское командование», спрашивая, почему 6-ю армию не вывели из окружения и не дали ей возможности отступить, пока еще было возможно. Кроме того, «люди, ссылаясь на письма [с фронта], считают, что много солдат погибли исключительно от истощения». Продолжают циркулировать слухи, говорилось в отчете далее, что «боевой дух нации серьезно подорван»[868]. Судя по донесениям из других регионов, там преобладает «настроение озабоченности, если не отчаяния»[869]. В аграрном районе Эберманштадт в Баварии, где у многих жителей сыновья, братья или мужья служили в 6-й армии, критические настроения «весьма сильны, пусть даже люди соблюдают определенную осмотрительность в высказываниях с тем, чтобы не подвергнуться уголовному преследованию». То есть Гитлера критиковали, но не называя его, хотя смысл сказанного был ясен и ребенку — он не успокоится, пока от страны не останутся одни только руины, он переоценил мощь Германии, он должен был попытаться решить все мирным путем[870]. Впервые, как озабоченно отметил у себя в дневнике дипломат Ульрих фон Хассель 14 февраля 1943 г., «мишенью для критики» стал не кто-нибудь, а сам Гитлер[871]. Люди спрашивали, почему он не спас жизнь солдат 6-й армии, почему не приказал им капитулировать[872]. Немногие остававшиеся в Германии евреи, ежедневно подвергаемые травле и унижениям, питали надежду на поражение. 5 февраля 1943 г. Виктор Клемперер узнал, что «разгром в России, как говорят, на самом деле произошел, и он возымеет решающее значение»[873]. Шок в немецком обществе был настолько силен, как признался ему один из знакомых неевре-ев, что оно уже созрело для антинацистского мятежа[874].

Упадок боевого духа, вызванный катастрофой под Сталинградом, затянулся надолго. «Господствующее настроение — дурное», как сообщал в официальном донесении один местный государственный служащий в Баварии 19 марта 1943 г. «Слово “Сталинград” пока что у всех на устах»[875]. В других донесениях проскальзывали и факты того, «что многие теперь осуждают войну». Большинство за то, чтобы ее поскорее закончить, будучи уверенными, что англичане и американцы не позволят русским захватить Германию; а если даже и позволят, то туго придется партийным бонзам, а не простым людям[876]. К середине апреля 1943 г. Служба безопасности СС докладывала, что население требует, чтобы Гитлер чаще появлялся на людях. «Убедиться своими глазами, что фюрер не поседел, о чем уже начинали циркулировать слухи, возымеет куда более положительный эффект на отношение нации, чем сотня лозунгов и призывов»[877]. Харизма Гитлера понемногу сводилась на нет. Региональные партийные чиновники сообщали, что Гитлер уже стал героем анекдотов. «Вопрос: чем отличается солнце от Гитлера? Ответ: солнце поднимается на востоке, а Гитлер там опускается»[878].

К июлю 1943 г. Служба безопасности СС отмечала, что «большинство вздорных и злонамеренных слухов о самых главных партийных деятелях распространяются весьма быстро и продолжают циркулировать на протяжении недель и даже месяцев»[879]. Например, ходили упорные слухи, что, дескать, Бальдур фон Ширах вместе с семьей сбежал в Швейцарию, что никак не соответствовало действительности. Куда хуже:

Грязные и злобные анекдоты о государстве и даже о фюрере — их стало намного больше после Сталинграда. Когда наши соратники, встречаясь друг с другом в общественных местах, начинают рассказывать анекдоты, они порой не отличают безобидные от опасных и явно враждебных строю и государству. Даже едва знакомые друг с другом, наши соратники обмениваются политическими анекдотами. Они, несомненно, считают, что любой вправе пошутить и при этом не иметь неприятностей с полицией, не говоря уже об аресте и суде[880].

«В точности так же, — говорилось в далее донесении, — люди теперь открыто критикуют режим, во всеуслышание заявляя, что он малоэффективен, плохо организован и коррумпирован. Было ясно и то, что за последние месяцы существенно возросло и число тех, кто слушает иностранные радиостанции». Служба безопасности СС именно в этом и находила объяснение пессимистического взгляда на исход войны, столь широко распространившегося среди населения. Отчетливо обозначилась и удаленность простых людей от режима. Так, число тех, кто использует «приветствие «Хайль Гитлер!», по мнению владельцев магазинов и чиновников, имеющих дело с общественностью, существенно уменьшилось за минувшие несколько месяцев. Следует признать, что многие члены НСДАП больше не носят партийные значки»[881].

Министр пропаганды Йозеф Геббельс со всей ясностью понимал необходимость совершить нечто из ряда вон выходящее для поднятия боевого духа нации и изменения создавшейся ситуации. Он, как и остальная нацистская верхушка, также понимал, что решающим фактором снижения военного потенциала Германии была неспособность промышленности произвести достаточное количество вооружений — танков, самолетов, артиллерийских орудий, подлодок, боеприпасов. Еще перед катастрофой под Сталинградом это было очевидным фактом, и Геббельс заявлял, что «лишь более радикальные усилия тыла обеспечат нам возможность одерживать победы на фронтах. Каждый день служит очередным подтверждением того, что, — как говорил он на совещании у себя в министерстве 4 января 1943 г., — нам противостоит на востоке озверевший противник, одолеть которого возможно лишь используя звериные методы. Ради достижения этого необходимо использование всех имеющихся ресурсов и резервов»[882]. И Геббельс стал выжимать из Гитлера объявление «тотальной войны», включавшей мобилизацию на работы женщин, закрытие «роскошных кафе и магазинов» и целый ряд других мер. Будучи явно недовольным медлительностью Гитлера принять соответствующее решение и поддержать выпестованную им, Йозефом Геббельсом, идею, он решил усилить давление на фюрера, мобилизовав нацию.

18 февраля 1943 г. Геббельс в берлинском «Шпортпаласте» произнес знаменитую речь, транслировавшуюся на всю Германию, перед отсортированной вручную аудиторией численностью в 14 000 фанатиков-нацистов, представлявших, как он выразился, «поперечный срез германской нации, на фронте и в тылу. Действительно ли я прав? [громкие крики «Да!» Продолжительные аплодисменты]. Но евреи не представлены здесь! [Овации, возгласы]»[883].

Фронт разделяет наши желания. Весь немецкий народ горячо нас поддерживает. Он больше не намерен мириться с вещами, которые только отнимают время и ресурсы. Он не будет мириться со сложными анкетами по каждому вопросу. Он не хочет забивать себе голову тысячами мелочей, которые в мирное время, может быть, и важны, но во время войны отступают на второй план. Также нет нужды постоянно напоминать ему о его долге, ставя в пример огромные жертвы наших солдат под Сталинградом. Он знает, что ему делать. Он хочет, чтобы все, начальники и простые работники, богатые и бедные, разделяли спартанский образ жизни. Фюрер дает всем нам пример, которому должен следовать каждый. Он не знает ничего, кроме труда и забот. Мы не хотим оставлять все это ему одному, а хотим взять у него ту часть, с которой мы в состоянии справиться[884].

Затем министр пропаганды перешел к пресловутым 10 риторическим вопросам, обращенным к публике:

Я хочу задать вам десять вопросов, на которые вы ответите за немецкий народ на весь мир, но прежде всего для наших врагов, слушающих нас по радио. [Слова министра можно расслышать только с большим трудом. Возбуждение толпы достигло кульминации. Каждый вопрос подобен острой бритве. Каждый собравшийся чувствует, что обращаются лично к нему. На каждый вопрос собравшиеся отвечают с полным соучастием и энтузиазмом. Дворец спорта оглашается единым возгласом одобрения].

Англичане утверждают, будто немецкий народ потерял веру в победу.

Я спрашиваю вас: верите ли вы, вместе с фюрером и нами, в полную и окончательную победу немецкого народа?

Я спрашиваю вас: намерены ли вы следовать за фюрером сквозь огонь и воду к победе и готовы ли вы взять на себя даже самое тяжелое личное бремя?

Второе. Англичане говорят, будто немецкий народ устал воевать.

Я спрашиваю вас: готовы ли вы следовать за фюрером как фаланга тыла, стоя позади сражающейся армии, и вести войну с фанатичной решимостью, несмотря ни на какие повороты судьбы, до тех пор пока победа не будет за нами?

Третье. Англичане утверждают, будто у немецкого народа больше нет желания принимать растущие требования правительства к труду на военные цели.

Я спрашиваю вас: намерены ли вы и весь немецкий народ трудиться, если фюрер прикажет, по 10, 12 и, в случае необходимости, 14 часов в день и отдать все для победы?

Четвертое. Англичане утверждают, будто немецкий народ не одобряет принятые правительством меры по тотальной войне. Будто он хочет не тотальную войну, а капитуляцию! [Крики: Нет! Ни за что!]

Я спрашиваю вас: хотите ли вы тотальную войну? Если потребуется, хотите ли вы более тотальную и радикальную войну, чем вы вообще можете сегодня представить?

Пятое. Англичане утверждают, будто немецкий народ потерял веру в фюрера.

Я спрашиваю вас: доверяете ли вы фюреру сильнее, крепче и непоколебимей, чем прежде? Готовы ли вы целиком и полностью следовать ему, куда бы он ни пошел, и делать все, что только потребуется для доведения войны до победного конца? [Многотысячная толпа поднимается как один, проявляя беспрецедентный энтузиазм. Тысячи голосов сливаются в один: «Фюрер, приказывай — мы следуем за тобой!» Дворец сотрясает волна возгласов «Хайль!» Словно по команде, поднимаются флаги и знамена, как высшее выражение торжественного мига, когда толпа воздает честь фюреру].

Шестое. Я спрашиваю вас: готовы ли вы отныне отдавать все свои силы для обеспечения Восточного фронта людьми и вооружением, необходимыми ему для того, чтобы нанести большевизму смертельный удар?

Седьмое. Я спрашиваю вас: клянетесь ли вы торжественно перед фронтом, что тыл надежно стоит за ним и что вы отдадите ему все, что ему нужно для победы?

Восьмое. Я спрашиваю вас: хотите ли вы, в особенности женщины, чтобы правительство делало все возможное, чтобы побудить немецких женщин отдать все свои силы работе на военную экономику, а также освободить мужчин для фронта везде, где это только возможно, тем самым оказав помощь мужчинам на фронте?

Девятое. Я спрашиваю вас: одобрите ли вы, в случае необходимости, самые радикальные меры против небольшой кучки уклонистов и спекулянтов, делающих вид, будто сейчас не война, а мир, и использующих народную нужду в своих корыстных целях? Согласны ли вы, что наносящие вред военной экономике должны лишиться головы?

Десятое, и последнее. Я спрашиваю вас: согласны ли вы, что прежде всего во время войны, согласно платформе национал-социалистической партии, все должны иметь одинаковые права и обязанности, что тыл должен нести тяжелое бремя войны совместно и что бремя следует поровну разделить между начальниками и простыми служащими, между богатыми и бедными?

Я задал вопросы, и вы мне на них ответили. Вы — часть народа, и ваши ответы — это ответы немецкого народа. Вы сказали нашим врагам то, что они должны были услышать, чтобы у них не было никаких иллюзий и ложных идей[885].

Связывая идею «тотальной войны» с преданностью Гитлеру, министр пропаганды довел буквально до исступления толпу, готовую расстаться со всем ради окончательной победы. Его неоднократно прерывали вопли восторга, публика скандировала лозунги и истеричные аплодисменты. Этот случай был впоследствии описан как «мастерство массового гипноза». Речь слушали миллионы людей, жаждавших указаний от режима. Чтобы подчеркнуть важность мероприятия, речь Геббельса была полностью напечатана в ежедневных газетах уже на следующее утро и прозвучала по радио в ближайшее воскресенье. Она была представлена как убедительная демонстрация стремления немцев сражаться до конца[886].

Судя по всему, Геббельс заручился одобрением Гитлера своей инициативы. Однако он не консультировался с фюрером относительно всех деталей речи, но по окончании шоу в «Шпортпалас-те» Гитлеру без промедлений была отправлена копия речи, которой тот остался весьма доволен[887]. Но что «тотальная война» фактически означала и каковы были ее конкретные сроки? Нацистское руководство восприняло ее прежде всего как стремление Геббельса при поддержке Шпеера завладеть тотальным контролем над тылом рейха. Самой первой реакцией Гитлера на провал под Сталинградом был его призыв создать «Комитет трех» — Мартина Бормана, Ганса Генриха Ламмерса и Вильгельма Кейтеля — чьей задачей стало бы принятие мер «по тотальной войне»; речь Геббельса была еще и попыткой оттеснить упомянутую «тройку» на второй план, и он предпринял определенные шаги в этом направлении, заигрывая с Германом Герингом ради того, чтобы вырвать из его рук важные полномочия (как ответственного за проведение в жизнь четырехлетнего плана). Что было в целом нетрудно, ибо опальный рейхсмаршал, к тому времени утративший прежний воинственный пыл, был ослаблен пристрастием к морфию. Но и Гитлер отказался предоставить как Геббельсу и Шпееру, так и группе Ламмерса соответствующие полномочия по управлению тылом, за которые и шла грызня. К осени 1943 г. «Комитет трех» прекратил деятельность. Его инициативы реструктурировать и упростить гражданскую администрацию рейха, сократив дублировавшие друг друга инстанции, натолкнулись на немалые трудности, так что комитет вынужден был заниматься мелочами, вроде дискуссии запретить или разрешить скачки[888]. Что касается экономических реалий «тотальной войны», трудно было понять, что именно следовало предпринять. Проблема, как стало ясно после череды поражений в войне на протяжении всего 1943 г., состояла не в том, добросовестно ли работают рабочие заводов и фабрик, а в отчаянной нехватке сырья. Не было никакого смысла требовать повышения производительности труда, если не хватало угля и стали для постройки самолетов и танков или бензина, чтобы их заправлять. И проблему нехватки трудовых ресурсов нельзя было решить одним только привлечением к работе женщин; тут, правда, поступили по-другому — стали набирать рабочих из числа иностранцев: заключенных концлагерей или пригнанных в рейх из оккупированных немцами жителей западных и восточных территорий. В чисто практических терминах «тотальная война» свелась к попытке урезать до минимума внутреннее потребление для перенаправления ресурсов на военное производство. Но и здесь возможности были весьма ограничены.

Ряд указов, изданных в начале 1943 г., без всякого сомнения, свело чуть ли не на нет производство и, соответственно, потребление гражданской продукции. 30 января 1943 г. «Комитет трех» распорядился о закрытии фирм, деятельность которых была признана малосущественной для поддержания обороноспособности рейха. Эта мера привела к закрытию 9000, главным образом, мелких предприятий в одном только Бранденбурге, что, в свою очередь, вызвало бурю негодования среди представителей мелкой буржуазии, поскольку независимые владельцы предприятий отныне превращались в низкооплачиваемых рабочих низших категорий на военных предприятиях. Многие были обеспокоены тем, что им уже не удастся вновь открыть свои фирмы после войны. Миновало несколько месяцев, и пресловутый указ был отменен благодаря усилиям министерства пропаганды, а также из-за практически повсеместного саботирования указа[889]. В Берлине сообщили о закрытии «Мелоди-бара» на Курфюрстендамм, но буквально тут же заведение было открыто вновь, только уже не как бар, а как ресторан, причем с теми же официантами. Бар «Гонг» был переименован в «Гонг-кафе», и теперь там подавали вместо пива и коктейлей кофе с пирожными. Мера по закрытию «роскошных ресторанов» также создала проблемы и для военных предприятий, рабочие которых трудились по так называемому вахтовому графику и неделями вынуждены были питаться в кафе и ресторанах, поскольку были вдалеке от дома. Многие владельцы небольших ресторанчиков были людьми пожилого возраста, которых работать на завод по производству снарядов уже не пошлешь. Если вовсю закрывались пивные для рабочего класса, то шикарные отели вроде «Четырех времен года» в Гамбурге с его гриль-баром и дорогие рестораны, как «Устричный подвальчик» Шумана тоже в Гамбурге, продолжали работать. Не приходилось удивляться, что подобные вещи вызывали вполне оправданное негодование простого народа. Все попытки ограничить потребление предметов «роскоши» были и оставались лишь символическими. В Германии была в те времена популярна поговорка: нас призывают жить по-спартански, но разве мы жили по-другому?

Маятник экономики качнулся в сторону оборонной промышленности еще в 30-е гг., но с началом войны роль военных заводов возросла во много раз. К концу первого года войны военные расходы увеличились от одной пятой общего объема произведенной в рейхе продукции до более чем одной трети. Надеясь не создать у немцев впечатления, что их, попросту говоря, обобрали до нитки ради прокорма военно-промышленного монстра, министерство экономики рейха решило понизить запланированные размеры налогов и приняло ряд решений в пользу регулирования потребительских расходов через их нормирование. К концу августа 1939 г. потребление на душу населения упало на 11%, а уже в следующем году понизилось еще на 7%[890]. Почти сразу же после начала войны продукты питания и предметы одежды стали отпускаться только по карточкам. Разумеется, ничего принципиально нового или удивительного в этом не было. Еще в 30-е гг. отдельные виды продуктов питания были нормированы[891]. В октябре 1939 г. был установлен официальный суточный рацион для гражданских лиц в 2570 калорий в день, 3600 калорий полагались военнослужащим и 4652 — рабочим, занятым на тяжелых работах. Гражданские лица должны были представить продовольственные карточки в магазинах, на которые была нанесена цветная маркировка в зависимости от вида продуктов питания (красный цвет для хлеба, например), и все покупки регистрировались с тем, чтобы избежать получения больше предписанного максимума. Эти продовольственные карточки немцы получали из расчета на 1 месяц, что при необходимости позволяло урезать нормы отпуска уже на следующий месяц.

В начале войны это означало, например, на обычного взрослого 10 кг хлеба в месяц, 2,4 кг мяса, 1,4 кг жиров, включая сливочное масло, 320 г сыра и т.д. В ходе войны рационы уменьшались. Если суточная норма выдачи хлеба оставалась более или менее стабильной, то уже к середине 1941 г. мясо получали из расчета до 1,6 кг в месяц; в тот же период карточки ввели и на фрукты, а вскоре и на овощи, включая картофель. К началу 1943 г. нормы отпуска хлеба уменьшились до 9 кг в месяц, 600 г хлебных злаков, 1,85 кг мяса и 950 г жиров. Вообще, перечисленные нормы сохранялись примерно на одном и том же уровне почти до заключительной фазы войны, когда норма отпуска хлеба упала с 10,5 кг в месяц в январе 1945 г. до 3 кг — в апреле, зерновых злаков — с 600 до 300 граммов соответственно, нормы отпуска мяса упали очень резко, снизившись всего до 550 г в месяц, а жиры с 875 г до 325 г. Только нормы отпуска картофеля продержались почти всю войну на том же уровне (около 10 кг в месяц). Но кроме того, что этих норм было явно недостаточно для полноценного питания большинства людей, не всегда представлялось возможным получить эти продукты даже по карточкам из-за становившихся повседневностью недопоставок. Нормирование охватывало более широкий ассортимент товаров, чем в Великобритании, и серьезных ограничений на приобретение предметов одежды, составивших в среднем лишь четверть норм октября 1941 г. Следует упомянуть, что большая часть одежды изготовлялась из низкосортных синтетических материалов, и люди вследствие нехватки кожи часто вынуждены были носить деревянную обувь. «Захочешь повеситься — не на чем: веревка из заменителей не выдержит и порвется» — такая поговорка ходила в Германии еще в апреле 1942 г. «Захочешь утопиться — тоже не пойдет: деревянная обувь не даст утонуть. Самый надежный способ свести счеты с жизнью — попытаться прожить на выдаваемое по карточкам: пара месяцев — считай, ты покойник»[892].

Даже относительно небольшое сокращение нормы выдачи продуктов по карточкам вызывало недовольство. В марте 1942 г., например, Служба безопасности СС докладывала, что объявление о предстоящих снижениях норм выдачи эквивалентом приблизительно на 250 калорий в день для гражданских лиц и 500 калорий в день для занятых на тяжелых физических работах оценивалось населением крайне негативно. В особенности рабочие не понимали обоснованность снижений, поскольку уже существующие нормы были и так недостаточны. Если голода, такого, который имел место во время Первой мировой войны, и удалось избежать, так это исключительно за счет огромного ввоза продовольствия из-за рубежа начиная с 1940 г. — преимущественно с оккупированных территорий. Именно они и позволили удерживать суточную норму отпуска хлеба на приемлемом уровне, учитывая тот факт, что как раз «хлеб служил основным продуктом питания многих немцев, и урезание хлебных норм в апреле 1942 г., было ощутимо буквально среди всех слоев населения»[893].

Импорт хлебного зерна повысился с 1,5 млн тонн в 1939—1940 гг. до 3,6 млн тонн в 1942—1943 гг. и остался примерно на том же уровне и в следующем году. Однако подавляющее большинство населения считало, что продуктов едва хватает на физическое выживание, и каждый раз, когда режим заставлял их потуже затянуть пояса, повсюду начинали брюзжать и иными способами высказывать недовольство. Выручали продуктовые посылки от армейских родственников и друзей, служивших во Франции или других странах Западной Европы, но если речь шла о тех, кто сражался на Восточном фронте, ни о каких посылках оттуда говорить не приходилось. В общей сложности вклад экономик оккупированных стран, на востоке и на западе, в экономику Германии в ходе войны не превышал 20%. Этого явно не хватало, чтобы люди почувствовали перемены к лучшему.

Пропагандистская риторика Геббельса, призывавшего идти на страдания и жертвы, так и не срабатывала, ибо к 1943 г. жизненный уровень и так достаточно упал. К тому же ничего нового Геббельс не сказал — министр пропаганды уже пытался призвать к «тотальной войне» в начале 1942 г., после разгрома под Москвой[894]. А Гитлер еще в марте 1939 г. объявил, что «любая мобилизация должна быть тотальной», включая экономику. Вследствие гонки вооружений жизненный уровень в рейхе даже в довоенные годы падал. Существуют и мифы о том, что, дескать, блицкриг замышлялся как чисто экономическая стратегия, разработанная для того, чтобы провести скорую и не требующую огромных средств войну, но экономика была переведена на военные рельсы задолго до начала войны[895]. Потребление на душу населения уменьшилось с 71% национального дохода в 1928 г. до 59% — в 1938-м, а реальные доходы так и не достигли докризисного уровня к тому времени, как началась война. Реальная заработная плата в Германии выросла на 9% в 1938 г. по сравнению с 1913 г., но аналогичный показатель в США составлял 53%, а в Великобритании 33%. Качество многих товаров в Германии, от одежды до продуктов питания, ухудшилось вследствие ограничений на импорт, введенных в 30-е гг. Когда началась война, министерство финансов и 4-летнего плана согласились, что личное потребление должно быть сведено к минимуму, главным образом посредством нормирования. Были увеличены налоги на пиво, табачные изделия, билеты в кино, театры, туристические поездки и другие аспекты потребления, и, кроме того, все налогоплательщики обязаны были выплатить и так называемый чрезвычайный военный налог. В результате налоги в период с 1939 по 1941 г. увеличились в среднем на 20% для тех, кто зарабатывал от 1500 до 3000 рейхсмарок в год (главным образом, это были рабочие), и на 55% для тех, чей заработок составлял от 3000 до 5000 рейхсмарок в год. Налогообложение обеспечило половину дохода, необходимого для покрытия военных расходов, другая же половина должна была покрываться за счет средств от эксплуатации оккупированных территорий и правительственных ссуд[896].

Гитлер наложил вето на дальнейшие увеличения подоходного налога из опасений, что столь непопулярные меры могут привести к нежелательным протестам. Вместо этого дополнительные капиталы были мобилизованы за счет личных сбережений граждан. Правительство хорошо знало о том, что с начала 1940 г. все больше и больше средств перетекало на депозитные счета местных сберегательных банков Германии и в страховые фонды. Всего за год вкладчики поместили свыше миллиарда рейхсмарок в качестве сбережений. Правительство втихомолку снимало с них сливки в счет оплаты растущих военных расходов, существенно урезая важные социальные программы, как, например, жилищное строительство. Уже в 1940 г. 8 млрд рейхсмарок ушли из сберегательных банков на производство вооружений; в следующем году эта цифра взлетела до 12,8 млрд. Система военного финансирования была куда предпочтительнее призывов приобретать облигации госзаймов, что обернулось воистину катастрофическими последствиями во время Первой мировой войны, когда движимые чувством патриотизма вкладчики лишились всех своих сбережений в годы послевоенной инфляции. Это отнюдь не способствовало, как иногда утверждают, ни росту доверия общества к правительству, ни уверенности в победе. Поскольку правительственные ограничения на другие формы вложений усиливались, людям ничего не оставалось — вместо долгосрочных вложений они предпочли помещать свои деньги туда, откуда их в случае нужды легко будет взять обратно, т.е. по окончании войны. Как 25 марта 1944 г. писала Матильда Вольф-Монкеберг, женщина из зажиточной гамбургской семьи, все кругом перешли на бартер:

Я обменяла стол на жиры и мясо и множество других деликатесов, которые новая владелица стола таскает из столовой, где работает. А что еще нам остается сейчас? Голод — не тетка, а за деньги нынче ничего не купишь. Денег у всех завались... Сейчас, если тебе нужно что-то отремонтировать, ты предлагаешь работягам не деньги, а сигареты или коньяк. Человек из газового управления, которого я уламывала поставить нам новую плиту, согласился на это только за пару бутылок пива, два бутерброда с колбасой и сигару на десерт[897].

Двумя месяцами ранее Служба безопасности СС посвятила специальный отчет распространению бартера. Очень много товаров первой необходимости и услуг были в дефиците, и «черный рынок» небольших количеств товара стал настолько привычен для многих, что большинство оправдывает его одной лишь фразой: «Не поможешь себе сам, никто тебе не поможет». Осуждались лишь сделки ради крупной наживы. Невзирая на это, оставался всего лишь шаг к возникновению «черного рынка» в огромных масштабах[898].

Быстрое увеличение сбережений в начале войны отражало то, что потребительские расходы упали наиболее резко до 1942 г., затем они оставались относительно устойчивыми до самых последних месяцев войны. Потребление на душу населения в Германии (в ее довоенных границах, включая Австрию, Судеты и Мемель) упало на четверть с 1939 по 1942 г., затем стабилизировалось. Принимая во внимание присоединение к рейху относительно неразвитых областей Польши, реальное потребление на душу населения к 1941 г. упало до 74% в сравнении с уровнем 1938 г., потом стабилизировалось на уровне 67—68% за следующие два года, в то время как розничная продажа на душу населения упала примерно на эту же величину. С 1938 по 1941 г. реальный объем произведенных товаров народного потребления на душу населения упал на 11%. После первоначального повышения, вызванного панической скупкой товаров, продажа текстиля, металла и предметов домашнего обихода в июне 1940 г. была на 20% ниже, чем в предыдущем году, продажа мебели понизилась на 40%[899]. И эти цифры скрадывают то обстоятельство, что в первую очередь товары народного потребления направлялись в вооруженные силы. В 1941 — 1942 гг., например, потребление мяса в вооруженных силах на одного бойца было в 4 раза больше, чем на одно гражданское лицо, потребление хлебного зерна в 2,5 раза выше. Если военные пили настоящий кофе, то гражданские лица обходились эрзацем, кроме того, армия стабильно получала табачное и алкогольное довольствие. Это был уже вопрос политики. Норма мяса солдат была в 3,5 раза выше, чем для гражданских лиц по карточкам, и они имели право на двойной суточный рацион хлеба. Большая часть мирной экономики так или иначе работала на вооруженные силы, и к январю 1941 г. 90% произведенной в рейхе мебели было направлено в вооруженные силы, в то время как в мае 1940 г. половина всех продаж тканей также осуществлена для вермахта, СС и других полувоенных организаций, члены которых также носили форменную одежду. 80% всей продукции парфюмерной промышленности шло в во-оружейные силы (включая зубную пасту и гуталин). Для промышленного производства создавались такие запасы угля, что обычным немцам зимой приходилось мерзнуть в нетопленных домах и квартирах.

Кое-кого устроенное Геббельсом шоу вдохновило, как в тылу, так и на фронте. «Я никак не могу забыть речь доктора Геббельса... Она стала для меня выдающимся событием...» — писал служащий десантных войск Мартин Пёппель в своем дневнике с Восточного фронта 19 февраля 1943 г.[900] Геббельс использовал похвалу солдатам, чтобы дать понять, насколько серьезной была боевая обстановка. Многие, очевидно, не поняли этого прежде. Они находились под впечатлением, поскольку думали, что режим был честен. Другие были настроены более скептически. Некоторые, и их было меньшинство, полагали, что Геббельс «обрисовал ситуацию в слишком уж черных тонах», пытаясь настоять на «тотальной войне». Его речь содержала мало новой конкретики, считали другие. «Безусловно, — докладывала Служба безопасности СС, — люди в целом признают силу воздействия этих 10 вопросов, но наши члены партии всех рангов высказали мысль, что пропагандистская цель этих вопросов и ответов на них была слишком уж очевидна для читателей и слушателей». Крестьяне — владельцы небольших подворий сетуют на то, что они «уже и так на протяжении долгого времени работают буквально на износ», поэтому все эти призывы для них — малоубедительны. Как сообщалось, в Вюрцбурге очень многие восприняли речь Геббельса как «пустые разглагольствования, как комедию, потому что присутствующие на встрече не были случайными людьми, а специально отобранными, которым приказали вопить во всю глотку»[901]. Речь имперского министра пропаганды в берлинском «Шпортпа-ласте» так и не смогла убедить широкие массы, потому что люди понимали, что экономическая мобилизация уже и так шла полным ходом и, более того, была на грани исчерпания возможностей. А все эти обещания прикрыть «роскошные рестораны» и вовсе не были восприняты всерьез, поскольку все знали, что это никоим образом не исправит положение в экономике военного времени. Несколько месяцев спустя после призывов Геббельса к «тотальной войне» она сама явилась в тыл. Правда, не в том виде, в каком ее представляли себе министр пропаганды, да и все остальные немцы, и оказанное ею воздействие на экономику, да и на людей, было разрушительным.

Глава 5

Начало конца

Германия в огне

I

9 ноября 1934 г. один дрезденский школьник в сочинении на тему воздушной войны описал, что станет с городом, если враг решит нанести по нему бомбовый удар. Под вой сирен, писал молодой человек, люди устремляются в бомбоубежища. С душераздирающим воем падают бомбы, дома рушатся, в уцелевших вылетают оконные стекла. «Весь Дрезден объят пламенем». Потом на город надвигается вторая волна вражеских самолетов. Они сбрасывают газовые бомбы. Почти все, кто укрылся в бомбоубежищах, погибают от удушья. От города остаются лишь обугленные развалины. Бомбовый удар обернется катастрофой. Однако юноша не удостоился высшего балла за свое сочинение. «Худшего и не придумаешь! — разъяренно черкнул красным карандашом на полях тетради учитель. — Глупость! Чушь! Не так-то просто уничтожить Дрезден! Вы ни словом не упомянули о противовоздушной обороне. Ваше сочинение пестрит ошибками!»[902]. Чуть более десятилетия спустя фантазии мальчика стали ужасающей реальностью. Однако и оптимизм учителя не был таким уж и необоснованным. С первых месяцев существования Третьего рейха в 1933 г. нацистский режим приступил к созданию системы ПВО. Оборудовались бомбоубежища, а население городов постоянно привлекали к учениям по гражданской обороне. В армии формировали зенитные части, считая, что именно они сыграют решающую роль в грядущей воздушной войне. Поскольку наиболее эффективным средством считался огонь наземной зенитной артиллерии, было начато строительство позиций для зенитных батарей. Однако до осени 1940 г. строительству бомбоубежищ или защитных бункеров не уделялось большого внимания, да и в дальнейшем такие укрытия не получили распространения из-за дефицита трудовых ресурсов и материалов. Два года спустя строительство бомбоубежищ было свернуто.[903] С началом войны начались воздушные тревоги, очень часто ложные. Поначалу бомбежки не приносили сколько-нибудь значительного ущерба, наводя в основном страх и вызывая житейские неудобства. В мае 1940 г., после ухудшения военной ситуации во Франции, британцы решили нанести авиаудары по отдельным целям восточнее Рейна. Излюбленной мишенью стал морской порт Гамбурга — крупного промышленного и торгового центра, второго по величине города Германии, — легко досягаемый со стороны Северного моря. 17—18 мая 1940 г. Гамбург первым из крупных немецких городов подвергся воздушному нападению. После этой бомбежки и до конца года город выдержал еще 69 налетов и 123 воздушные тревоги. В этот период жители Гамбурга едва ли не все ночи подряд проводили в бомбоубежищах и других укрытиях. Тем не менее урон от бомбежек оказался сравнительно небольшим, всего 125 погибших и 567 раненых. С увеличенными интервалами авианалеты продолжались в 1941 г. и первой половине следующего года. В общей сложности к июлю 1942 г. Гамбург выдержал 137 бомбардировок, при которых погибло 1431 жителей. Количество раненых достигло 4657. В городе с населением около 2 млн человек лишь немногим более 24 000 лишились крыши над головой. В конце концов, городские власти Гамбурга, пусть с некоторым опозданием, укрепили большую часть подвалов. В районах, прилегавших к реке Эльба, где уровень грунтовых вод не позволял строить подземные бомбоубежища, возводились наземные бетонные бункеры. Сходные меры предпринимались в других городах и селениях по всей территории рейха.[904] Однако вскоре британские бомбардировщики серьезно расширили зону своих действий. Ночные налеты на Берлин в 1940—1941 гг. не отличались ни масштабностью, ни разрушительным воздействием. Скорее, они были досадными и настолько приелись жителям города, что те не придавали им особого значения. Любопытно, что населению официально предлагалось спать днем, до начала бомбежки. Ходила даже такая шутка, что если люди входят в бомбоубежище со словами «Доброе утро!» — значит, они уже выспались; если вошедшие говорят «Добрый вечер!» — значит, они еще не спали; если же вошедшие говорят «Хайль Гитлер!» — значит, они всегда спят[905].

Несмотря на все приготовления, ни правители Третьего рейха, ни их противники в Советском Союзе не уделяли крупномасштабным стратегическим бомбардировкам достаточного внимания. Обе стороны использовали бомбардировщики для решения тактических задач по поддержке действий сухопутных войск или для обработки вражеских позиций перед наступлением. Германские налеты 1940 г. на Лондон и другие города преследовали только одну цель — склонить Британию к переговорам, а позже в силу безуспешности были прекращены. Берлин вовсе не занимала идея разрушения центрального звена вражеской обороны за счет непрерывных, длительных и крупномасштабных бомбардировок. Кампании подобного рода предпринимались только на Восточном фронте, исключительно в целях решения определенных военных задач и лишь на короткий период времени. В 1943—1944 гг. люфтваффе начали стратегическую наступательную операцию по бомбардировке промышленных целей и коммуникаций на советской территории. Это принесло некоторые успехи. Наиболее примечателен факт уничтожения 43 американских бомбардировщиков Б-17 и около 1 млн тонн авиационного горючего на авиаузле под Полтавой в июне 1944 г. Этим налетом была значительно ослаблена угроза со стороны американских бомбардировщиков, выполнявших челночные бомбежки германской территории как с востока, так и с запада. В дальнейшем немцы отказались от таких наступательных операций из-за дефицита топлива и в связи с переходом от производства бомбардировщиков к выпуску истребителей, необходимых для зашиты германских городов от налетов британской и американской авиации[906]. Сходным образом рассуждал и Сталин, считавший удары с воздуха полезными в основном для поддержки передовых линий сухопутных войск. Сталин не обзавелся парком больших стратегических бомбардировщиков, и в последние два года войны по мере продвижения Красной Армии германские города методично разрушали не русские, а британские и американские самолеты. Тем не менее Сталин энергично стремился к тому, чтобы западные союзники помогали Красной Армии, нанося мощные авиаудары по германской территории[907].

С 30-х гг., после разрушения Герники итальянской и германской авиацией во время гражданской войны в Испании, в Европе широко распространился страх авиационных бомбежек. Однако стратегические бомбардировщики не могли поражать цели с высокой точностью — в т.ч. и потому, что из-за солидной бомбовой нагрузки обладали значительными габаритами, заметно ограничившими маневренность, что приводило к необходимости летать на больших высотах, т.е. вне пределов досягаемости зенитных орудий противника. Полеты нередко проходили над облаками, что еще больше затрудняло идентификацию целей. Производить авиаудары в дневное время было почти невозможно из-за слишком высоких потерь от атак истребителей и огня наземных средств ПВО. В начале войны было предпринято несколько дневных рейдов, но от них быстро отказались. Ночные бомбометания оказались сопряжены с большими трудностями, особенно когда воюющие стороны стали применять светомаскировку, ограничивая или полностью отключая освещение населенных пунктов, что затрудняло ориентировку вражеских бомбардировщиков. Еще одну проблему для экипажей представляла навигация в ночных условиях: бомбардировщикам приходилось преодолевать огромные расстояния до целей, что, естественно, не могло не сказываться на самочувствии экипажей. Небольшие пикирующие бомбардировщики «штукас» обеспечивали высочайшую точность бомбометания в тактических операциях при поддержке сухопутных войск, но несли слишком малую бомбовую нагрузку и потому не могли использоваться для крупномасштабных стратегических бомбежек. Таким образом, поскольку на практике не было никакой возможности обеспечить высокую точность, все массированные бомбардировки производились более или менее неупорядоченно. Поэтому стратегические бомбардировки всегда служили двум неразрывно связанным целям: с одной стороны — разрушению вражеского военно-промышленного потенциала, с другой — подрыву морального духа населения. В 1941 г. во многих авианалетах, весьма скромных по меркам более позднего периода войны, бомбы большей частью ложились в стороне от целей. Практически самолеты, бомбившие ночью и с больших высот, могли поражать только крупные цели — т.е. целые города и села. Именно такую стратегию взяли на вооружение в конце 1941 г. Черчилль и британское руководство. Осуществить задуманное поручили Артуру Харрису, энергичному и решительному офицеру, возглавившему британскую стратегическую авиацию. Харрис принял решение сосредоточиться на крупнейших городах Германии, где его бомбардировщики могли с больших высот уверенно поражать предприятия военной промышленности и разрушать жилые кварталы рабочих и служащих этих предприятий. В 1942 г., когда операции сухопутных войск на континенте и в Северной Африке пошли вопреки намерениям британцев, разрушительные налеты бомбардировщиков Харриса на германские города поднимали боевой дух войск и населения Британии. В то же время, как ни удивительно, лишь немногие британцы считали эти авиаудары адекватной местью за разрушение Ковентри и ночные бомбежки Лондона в период «Битвы за Англию»[908].

В отличие от немцев и русских англичане и американцы уже в конце 1930-х гг. решили, что тяжелые бомбардировщики — это стратегическое оружие будущего. К 1942 г. Британия широко развернула производство тяжелых бомбардировщиков, а именно — 4-моторного «Ланкастера», совершившего свой первый полет всего годом ранее и разработанного в 1940 г. «Галифакса». С учетом легких моделей — таких как двухмоторный «Веллингтон», стратегическая авиация Британии получила более 11 000 бомбардировщиков. Вначале под командованием Харриса находилось всего 69 тяжелых бомбардировщиков. К концу года их было уже около 2000. Эти машины стали основной силой британских авиарейдов на Германию. Постепенно менее совершенные «Стирлинги» были заменены более чем 7000 бомбардировщиков типа «Ланкастер» и 6000 «Галифаксов». С конца 1942 г. к ним прибавились и американские бомбардировщики, базировавшиеся на аэродромах Соединенного Королевства, в т.ч. знаменитые «летающие крепости» Б-17, которых было выпущено всего более 12 000, а также легкие, скоростные бомбардировщики «Либерей-тор» — более уязвимые, но зато производившиеся в огромном количестве (общий объем выпуска составил 18 000 самолетов). Первой демонстрацией новой тактики массированных бомбежек городских кварталов стал авианалет на Любек в ночь на 29 марта 1942 г. Сам город не имел особого военного или промышленного значения, но его старые кирпичные и деревянные дома хорошо подходили для демонстрации возможных последствий подобной бомбежки. Поскольку Любек оказался практически беззащитен и открыт со стороны моря, 234 бомбардировщика («Ланкастеры», «Веллингтоны» и «Стирлинги») подошли к городу на малых высотах. Вначале британцы сбросили мощные фугасные бомбы, разрушавшие дома, потом в ход пошли зажигательные бомбы. Половина города превратилась в руины. 1425 зданий было разрушено полностью, 10 000 домов получили повреждения, из них примерно 2000 — серьезные. Погибло 320 человек и 785 были ранены. В апреле 1942 г. Харрис продолжал наносить авиаудары по небольшим городам, расположенным на побережье Балтийского моря. Среди целей оказался и средневековый город Росток[909].

Эти удары спровоцировали Гитлера начать в апреле 1942 г. так называемые рейды устрашения — удары по объектам на британской территории, целью которых было «деморализовать британцев... и, разумеется, отомстить им»[910].

После длительного, почти годичного перерыва в налетах на Британию он приказал силам люфтваффе приступить к серии бомбовых контрударов британских городов, которые окрестили «рейдами по «Бедекеру» — т.е. популярному туристическому путеводителю. Авиаудары производились малым количеством самолетов: в дневное время — 30-ю, а в ночные часы — 130-ю бомбардировщиками, а в качестве целей выбирались небольшие и незащищенные города, имевшие какое-то историческое значение. Налеты едва ли повлияли на действия Британии и оказались совершенно бессмысленными в военном аспекте[911]. Это был чисто эмоциональный жест германской стороны. Что мог противопоставить Гитлер огромным силам, собранным Харрисом? Впрочем, могло показаться, что моральный дух жителей Любека не пострадал, ибо, невзирая на все причиненные городу разрушения, уже на следующий день после налета над многими открывшимися магазинами были развернуты транспаранты «Пока еще живем!»[912]На первый взгляд, авианалеты не вызвали роста ненависти по отношению к англичанам. В своем дневнике Луиза Зольмиц описывала бомбежки совершенно бесстрастно, словно речь шла о стихийных бедствиях или деяниях Господа. 8 сентября 1942 г. она пишет: «Мы больше не властны над судьбой и отдаемся ходу событий, без веры или надежды принимая грядущее»[913]. Ее печалило разрушение ганзейского Любека — старинного, выстроенного из красного кирпича северного города, но она помнила и о бомбежках Йорка и Норвича, вызывавших у Луизы жгучую боль от осознания «разрушения культурного наследия германских народов... страданий и гибели, царящих повсюду»[914].

Неожиданной оказалась и незащищенность Любека от атак с воздуха. После ночных авианалетов британской авиации на Рур 1940 г. генералу авиации Йозефу Каммхуберу поручили создать общегерманскую систему ПВО. К концу года была развернута сеть радиолокационных станций, протянувшаяся от Парижа до Дании и обеспечивавшая наведение ночных истребителей Ме.110 с центрального диспетчерского пункта. Действия истребителей поддерживались наземными прожекторными и зенитными установками. В результате за 1941 г. британцы потеряли около 1000 бомбардировщиков. Положение англичан несколько улучшилось в 1942 г. с появлением «Ланкастеров» и внедрением новых радионавигационных приборов, позволявших самолетам следовать сплоченным строем и успешнее преодолевать германскую противовоздушную оборону. Для обнаружения целей Харрис применял самолеты наведения, шедшие впереди бомбардировщиков и помечавшие цели зажигательными бомбами. В 1943 г. бомбардировщики получили бортовые РЛС и приборы радионаведения, облегчавшие полеты в условиях ограниченной видимости. Новую технику продолжали совершенствовать до конца года, Харрис ввел в состав экипажей бомбового наводчика, что обеспечило штурману возможность сосредоточиться на точном следовании курсом до цели и обратно. С середины 1943 г. в качестве контрмеры на случай, если вдруг и немцы оснастят свою тяжелую авиацию аналогичными устройствами, бомбардировщики стали оборудовать устройствами, известными под наименованием «Окно». В их состав входили пакеты с полосками алюминиевой фольги, сбрасываемой из бомболюка для создания помех вражеским радиолокаторам. В качестве меры противодействия люфтваффе разработали собственную бортовую РЛС, обеспечивавшую ночным истребителям возможность летать группами, обнаруживать и сбивать вражеские бомбардировщики. К тому же немцы перебросили значительное количество истребителей на запад, оставив для операций, проводимых против советских ВВС, не более трети всей истребительной авиации. Быстрыми темпами наращивалось количество зенитных батарей: к августу 1944 г. их было уже 39 000, при этом общая численность боевых расчетов достигала миллиона бойцов. Немецкие средства ПВО сбивали значительное количество вражеских бомбардировщиков. В среднем в британской бомбардировочной авиации гибло около 50% личного состава, а общие потери за весь период боевых действий составили более 55 000 человек убитыми. Предпочитая обороне нападение, Гитлер требовал новых бомбежек британской территории, одновременно снижая производство истребителей и урезая число истребителей на боевом дежурстве. В любом случае истребителям требовалось слишком много времени на взлет и атаку бомбардировщиков, следовавших на высотах около 30 000 футов (9 км). Зачастую истребители вступали в бой уже после того, как британские летчики успели сбросить бомбы[915].

Однако на начальном этапе войны территория Германии не подвергалась сколько-нибудь серьезным бомбовым ударам. Для демонстрации возможностей нанесения массированных ударов по крупным целям 30 мая 1942 г. был осуществлен налет на Кёльн, в котором участвовало около 1000 бомбардировщиков, уничтоживших свыше 3300 зданий и оставивших без крова около 45 тысяч человек. Погибло 474 человека. 5000 жителей получили ранения, многие тяжелые. Авианалет доказал, что такие большие группы бомбардировщиков могут успешно преодолевать ПВО противника и достигать своих целей[916]. Налет 1000 бомбардировщиков на Эссен летом того же года не увенчался серьезным успехом. Тем не менее британцы не решились на нанесение повторного удара: кроме всего прочего, для этой бомбежки привлекались учебные самолеты, экипажи которых набирали из курсантов летных училищ. Затем британские бомбардировщики переключились с ударов по гражданским объектам на разрушение стоянок подводных лодок на атлантическом побережье Франции, сооруженных из бетона, но вследствие их прочности эффект был минимальным. Сам ход войны выдвигал на первый план совершенно новую задачу — обеспечение безопасности морских конвоев в водах Атлантики. Решение о дальнейшем усилении стратегических бомбардировок было принято только в январе 1943 г. на встрече Черчилля и Рузвельта в Касабланке. Оба руководителя согласились, что открытие Второго фронта, на котором настаивал Сталин, будет отложено до 1944 г.; вместо этого союзники должны были начать вторжение в Италию и новую кампанию бомбежек, имевших целью, согласно цитате из приказа Объединенного комитета начальников штабов британским и американским ВВС от 21 января 1943 г., «разрушение и дезорганизацию военной, промышленной и экономической системы Германии, а также подрыв морального духа немецкого народа вплоть до низведения на нет способности германской армии к сопротивлению»[917]. Новая кампания бомбежек началась с серии авиаударов по району Рура. 5 марта 1943 г. 362 бомбардировщика атаковали Эссен — город, в котором располагались оружейные заводы Круппа. За первым налетом последовала серия авиаударов, продолжавшихся несколько месяцев. В тот же период британская авиация атаковала такие промышленные и горнодобывающие центры, как Дуйсбург, Бохум, Крефельд, Дюссельдорф, Дортмунд, Вупперталь, Маннхейм, Гельзенкирхен и Кёльн. Сильнее всего бомбили Дортмунд. 800 бомбардировщиков сбросили на город в два раза больше взрывчатки, чем за весь предыдущий год, или при налете тысячи самолетов на Кёльн. Тогда погибло 650 жителей. Огнем была уничтожена городская библиотека, насчитывавшая свыше 200 000 томов, а также уникальный газетный архив. В ходе следующего авиаудара, нанесенного по Кёльну 28-29 июня, погибло около 5000 человек. Всего в результате этой серии бомбовых ударов по промышленным центрам западной части Германии было убито около 15 000 человек. Кроме этого, 16 мая 1943 г. специальная эскадрилья, в задачу которой входило уничтожение дамб, на малой высоте подошла к крупным дамбам на реках Эдер и Мёне и сбросила так называемые «прыгающие бомбы», разрушившие бетонные преграды. Сквозь проломы устремилась огромная масса воды, что привело к затоплению значительной территории Рурской области. В результате бомбежки было серьезно нарушено водо- и электроснабжение промышленных предприятий Рура. Погибло более 1500 человек, в основном иностранных рабочих и военнопленных (в т.ч. около 700 женщин, угнанных из СССР. — Прим, перев.). Среди германского населения ходили слухи о гибели до 30 000 человек. Довершая безрадостную картину, в перерывах между бомбежками над Руром вовсю хозяйничали легкие и скоростные истребители-бомбардировщики «Москито»[918]. Имперский министр пропаганды Геббельс был в шоке от разрушений. После бомбежки Дортмунда Геббельс записал в своем дневнике: «Мы оказались в беспомощно-унизительной ситуации и принимаем удары англичан и американцев с упорством и яростью»[919].

Министр вооружений Альберт Шпеер был крайне озабочен случившимся. Он несколько раз посетил Рур, решая вопросы восстановления производства и организуя срочную переброску рабочей силы в лагеря, из которых в случае разрушения одних предприятий их можно было бы без промедления перебросить на другие, еще действующие. Для восстановления дамб Шпеер распорядился снять 7000 человек со строительных работ по возведению «Западного вала». Германский трудовой фронт, «Организация Тодта» и региональная организация нацистской партии создали специальные команды для расчистки завалов и возобновления работы горнодобывающих и военных заводов. Национал-социалистическая народная благотворительная организация взяла на себя заботу о тех, кто лишился крыши над головой[920]. Вопреки всем усилиям ущерб, нанесенный экономике бомбардировками, был очевиден. Начиная с июня 1942 г. производство вооружений в Германии увеличивалось в среднем на 5,5% в месяц; после бомбежек Рура этот рост прекратился. Производство стали упало во втором квартале 1943 г. на 200 000 тонн, что вызвало сокращение объемов производства боеприпасов. Возник кризис в производстве компонентов для авиационной промышленности. Количество выпускаемых самолетов оставалось постоянным с июля 1943 г. до марта 1944 г.[921]. В результате авианалета американских бомбардировщиков на Швейнфурт 17 августа 1943 г. были серьезно повреждены несколько фабрик по производству шарикоподшипников, что вызвало снижение их выпуска на 38%. Шпеер предупреждал службу снабжения германских ВВС: «Мы приближаемся к точке полного коллапса... нашей обеспечивающей промышленности. Еще немного — и мы лишимся важнейших частей для самолетов, танков и грузовиков». Шпеер предупреждал Гитлера, что в случае продолжения авианалетов на германские промышленные центры производство вооружений неминуемо и полностью остановится[922].

II

За бомбежками Рура последовали массированные налеты на Гамбург — крупнейший морской порт Германии и ведущий судостроительный и промышленный центр. При налете англичане впервые применили систему «Окно», доказавшую свою высокую эффективность. В ночь на 25 июля 1943 г. с 42 аэродромов Англии поднялись в воздух машины, взявшие курс на северо-восток. Они направлялись к устью Эльбы. В налете участвовал 791 бомбардировщик. Из-за возникших неисправностей 45 самолетов вернулись назад, предварительно сбросив бомбы в море. Сделав крюк, воздушная армада неожиданно для германской противовоздушной обороны подошла к Гамбургу с северного направления. Самолеты ежеминутно сбрасывали пачки алюминиевой фольги, создававшей помехи наземным радиолокационным станциям противника. Ввиду незначительности сопротивления британцы потеряли всего 12 самолетов. По докладам пилотов, лучи прожекторов беспорядочно метались в небе, не находя целей. Первые самолеты появились в небе над Гамбургом примерно в час ночи. В начале атаки самолеты наведения пометили цели зажигательными бомбами, после чего основные силы сбросили бомбы на центр города. Жители Гамбурга в панике устремились в бомбоубежища. Хотя много бомб упало в малонаселенных пригородах и близлежащих деревнях, центральной части города и верфям был нанесен значительный урон. Пожарные команды и группы по расчистке завалов, действовавшие по заранее составленным планам, приступили к работе еще до окончания налета. Бомбардировка Гамбурга представляла собой авиаоперацию нового типа, состоявшую не из одного, а из серии ударов, имевших целью планомерное уничтожение города. На следующий после этой бомбежки день на Гамбург вылетело еще 109 американских «летающих крепостей», причем американцы действовали в светлое время суток. Такие авиарейды были сопряжены с большой опасностью. От огня зенитной артиллерии пострадало не менее 79 самолетов, которые сбросили бомбы куда попало, нанеся лишь незначительные разрушения пригородам и морскому порту. Той же ночью бомбежку продолжили меньшими силами, а в ночь на 28 июля город атаковало уже 735 британских бомбардировщиков, на сей раз подошедших с востока. Самолеты наведения пометили цели, сосредоточенные юго-восточнее от центра города и, прежде чем лечь на обратный курс, бомбардировщики основных сил сбросили 2326 тонн бомб. В ходе налета было потеряно 17 самолетов с экипажами, однако большинство машин уцелело, поскольку зенитчики имели приказ не вести огонь по целям, находившимся выше 18 000 футов (примерно 5 км) с тем, чтобы дать возможность ночным истребителям атаковать самолеты противника. Но за исключением уже отбомбившихся «Стирлингов», все остальные бомбардировщики шли выше 18 000 футов, куда немецкие ночные истребители уже добраться не могли[923].

Погода той ночью была необычно жаркая и сухая, а пожарные команды по большей части еще работали в западной части города, ликвидируя очаги пожаров среди руин, оставшихся от прошлых бомбежек. Уже за первые 23 минуты налета бомбардировщики сбросили на сравнительно компактный участок на юго-востоке города такое количество зажигательных и фугасных бомб, что отдельные очаги пламени слились в единый сплошной очаг пожара, который пожирал воздух, превратив территорию площадью в одну квадратную милю в адский костер с температурой в центре до 800 °C. Огненный ураган пронесся еще две мили на юго-восток, следуя за машинами, продолжавшими сбрасывать бомбовый груз. Порожденный пламенем ураган с корнем выворачивал деревья и осыпал все вокруг мириадами искр, превращавших людей в живые факелы. Огненный вихрь высасывал воздух из расположенных в подвалах зданий бомбоубежищ, где находились тысячи людей, в результате чего они погибли от отравления угарным газом или удушья, вызванного нехваткой кислорода. Когда 3 часам утра пожар, уничтожив до 16 000 многоквартирных домов общей протяженностью фасадов около 133 миль (212 км), мало-помалу начал стихать. К 7 утра все было кончено. Как ни удивительно, многим удалось выжить. Пятнадцатилетнюю Трауту Кох мать обмотала мокрыми простынями и, толкнув к выходу из бомбоубежища, приказала: «Беги!»

Я в нерешительности остановилась у двери. Я видела лишь бушевавший вокруг огонь, все было раскалено, как угли в печке. В лицо полыхнуло жаром. К моим ногам рухнул горящий брус. Попятившись, я не сразу отважилась его перепрыгнуть — и когда наконец собралась, брус отлетел в сторону, словно отброшенный чьей-то невидимой рукой. Я выбежала на улицу. Простыни, в которые меня обмотала мама, действовали как парус. Было ощущение, что тебя уносит огненный смерч. Мы снова встретились, когда добежали до фасада пятиэтажного здания. Разрушенное во время прошлого налета здание полностью выгорело, так что оставалась одна коробка, гореть там уже было нечему. Кто-то, подхватив меня, втащил в дверной проем[924].

Там были люди — они уцелели, укрывшись в подвале. Другим повезло куда меньше. Торговец зеленью Йохан Бурмейстер своими глазами видел, как люди прыгали в один из гамбургских каналов, пытаясь затушить горящую одежду. Некоторые кончали с собой. 19-летняя портниха вместе со своей тетей бежали по охваченным огнем улицам. И вдруг застыли как вкопанные: асфальт впереди расплавился. «Посреди дороги оставались люди. Одни уже погибли, другие были еще живы — но намертво увязли ступнями в асфальт... и, пытаясь выбраться, упирались руками. Стоя на коленях, с увязшими в горячем асфальте руками, они беспомощно вопили». В конце концов, девушка решила пробраться мимо горящих деревьев и сбежать вниз по склону. «Я отпустила тетину руку и пошла вперед. Кажется, я упала, споткнувшись о лежавших, но еще живых людей». Сбежав по склону, она подобрала кем-то брошенное одеяло и завернулась в него. Наутро она нашла свою погибшую родственницу. Опознать тело удалось лишь по синему с белым колечку с сапфиром, которое тетя никогда не снимала. Многие трупы обуглились и ссохлись от жара; кое-где огромными комьями громоздились груды тел, слипшихся в растопленном и вновь затвердевшем человеческом жире»[925].

Несчастья Гамбурга на этом не закончились. Когда ветер развеял дым от дотлевавших руин, британское командование решило организовать третий по счету налет. В ночь с 29 на 30 июля на Гамбург вылетело 786 бомбардировщиков. 45 машин вернулись назад из-за механических поломок, и еще несколько оказались подбиты в пути, но большинство самолетов добралось до Гамбурга, обнаружив цель по зареву над горизонтом. В пригородах и городском центре успели разместить дополнительные прожекторы. Хороший свет обеспечивал зенитным батареям и ночным истребителям хорошую видимость. Вся надежда была теперь на прожекторы — радиолокаторы были по-прежнему «ослеплены» алюминиевой фольгой, пачками сбрасываемой с бомбардировщиков. На этот раз бомбы падали на значительно большей территории: самолеты наведения сбились с курса в результате сильного ветра, и вследствие этого разрушению подверглась не западная, как планировалось, а северо-восточная часть города. Но и теперь Харрис не удовлетворился достигнутым: после короткой паузы, вызванной плохими метеоусловиями, в ночь на 3 августа 1943 г. был устроен четвертый — последний и самый мощный налет на город. Бомбардировщики вылетели двумя группами. Задача первой группы из 498 бомбардировщиков, идущих за 54-мя самолетами наведения, состояла в атаке зажиточного района западнее озера Альстер, расположенного в центре Гамбурга; второй группе, включавшей в себя 245 бомбардировщиков, было приказано уничтожить промышленную зону в южной части города. В этот раз ПВО обеспечила противодействие системе «Окно». Германские ночные истребители летали, ориентируясь визуально или по наведению с земли, откуда непрерывно отслеживали местоположение бомбардировщиков либо использовали собственные бортовые РЛС. С ухудшением метеоусловий британские самолеты оказались в области сильной грозы. От воздействия электрического поля пропеллеры машин искрились, по выражению одного из пилотов, превращаясь в «огромные огненные колеса» и тем самым демаскируя самолеты. Обе волны авианалета рассеялись, многие бомбардировщики сбросили свой груз на небольшие пригородные поселки, деревни и даже на поля — и, не дойдя до Гамбурга, повернули назад. Часть машин, потеряв управление, разбились. Свою роль также сыграли немецкие истребители и огонь зенитной артиллерии. Из рейда не вернулось всего 35 машин, а причиненный городу урон оказался незначительным. Тем не менее в ходе четырех массированных налетов Гамбурга бомбардировщики союзных сил совершили более 2500 боевых вылетов, во время которых на город было сброшено в обшей сложности более 8300 тонн зажигательных и взрывчатых веществ. Истребителями противника было сбито 59 машин, 11 самолетов было подбито огнем подразделений зенитных орудий и еще 17 разбились по другим причинам, в т.ч. — из-за грозы, разразившейся при последнем налете. Разрушения были ошеломляющими. Находившиеся в городе верфи были стерты в порошок, а вместе с ними канули в небытие 20—25 недостроенных подлодок. Как выяснилось позже, промышленное производство в городе восстановилось до 80% от прежнего уровня лишь спустя 5 месяцев после бомбежек. По подсчетам, количество недополученной из-за налета военной продукции было эквивалентно объему двухмесячного выпуска всех предприятий города. Бомбежки имели масштабные последствия. Были разрушены все городские железнодорожные узлы, гавань и реку блокировали затонувшие суда, а речки помельче и каналы были завалены упавшими в них обломками. Городские линии газо-, водо- и электроснабжения были нарушены и возобновили работу только в середине августа. Еще ужаснее были человеческие потери. Случайно и отчасти преднамеренно основная масса бомб упала на жилые кварталы. Так, пожаром были уничтожены рабочие кварталы на юго-востоке города, население которых традиционно занимали позицию, оппозиционную нацистскому режиму. В то же время почти нетронутым остался квартал роскошных вилл на северо-западе, хотя его уничтожение было одной из задач последнего, наименее удачного налета. Всего в Гамбурге было разрушено 56% домов, или около 250 000 жилых помещений, в результате без крова осталось 900 000 человек. Около 40 000 человек погибло. Еще 125 000 человек нуждались в медицинской помощи, в т.ч. в лечении ожогов[926]. На тушение пожаров и ликвидацию последствий разрушений было брошено 14 000 пожарных, 12 000 солдат и 8000 технических специалистов, ночью и днем обеспечивавших город водой и пищей. Уже после первого налета жители стали покидать город. Теперь же, по описанию Матильды Вольф-Монкеберг (цитата из неотправленного письма), всюду царили «паника и хаос... Не ходили ни трамваи, ни подземка, ни пригородные поезда. Жители шли из города пешком, таща с собой тележки, велосипеды и коляски с вещами или взвалив пожитки на спину»[927]. Полиция разместила выбравшихся из центра города (около 840 000 человек) на уцелевших станциях железной дороги и речных пристанях. Региональный лидер нацистской партии (гаулейтер) Карл Кауфман организовал эвакуацию жителей в промышленные районы к северу и востоку от города. Около двух миллионов человек перевезли к новым, по большей части временным местам жительства на 635 поездах. Хотя гаулейтер Кауфман настоятельно требовал, чтобы городские начальники продолжали исполнять свои обязанности, многие из них покинули город. Спустя три недели после бомбежек 900 из 2500 городских чиновников, отвечавших за снабжение продовольствием, не присутствовали на своих рабочих местах. Они либо уехали, либо погибли под бомбами. Некоторые местные нацистские партийные руководители по своей инициативе направляли поезда для вывоза жителей из своих районов. Другие захватывали несколько грузовиков либо подвод, чтобы погрузить собственные вещи и вывезти близких из города. Партийная машина нацистов находилась в состоянии коллапса. Привыкнув жить под покровительством Третьего рейха, люди ждали, что помощь в момент кризиса придет как нечто самой собой разумеющееся, — и явная неспособность власти справиться с катастрофой вызывала у людей все большее и большее негодование. Хотя геббельсовская пропаганда изо всех сил старалась возбудить в людях ненависть, народный гнев был направлен не на англичан, устроивших эти «террористические рейды», а на Геринга и его люфтваффе, откровенно неспособных защитить родину, и также против нацистской партии, подставившей Германию под разрушительные удары. По воспоминаниям Матильды Вольф-Монкеберг, «многие члены партии снимали партийные значки... а кое-кто даже предлагал наказать «этого убийцу». Полиция бездействовала»[928].

У Луизы Зольмиц налеты оставили впечатление, которое невозможно передать словами. Оказавшись на улицах города в начале августа 1943 г., она увидела перед собой «только каменные обломки, одни обломки». Оцепенев от ужаса, она смотрела на остывавшие развалины сметенных огнем пожаров зданий:

Угольный склад на углу Ребиенхаус выгорел полностью, дотла. Это была нереальная картина. Помещения в верхней части склада были разрушены и, не успев остыть, еще отсвечивали красным и розовато-красным цветом. Сама не знаю зачем, я спустилась по лестнице в подвал. Надо мной угрожающе возвышалось огромное полуразрушенное здание. Ниже виднелся адский очаг, где еще трепетали языки ненасытного пламени. Угольные бункеры продолжали тлеть, даже когда верхние помещения уже остыли, превратившись в черные мертвые развалины. Прежде чем потухнуть, языки пламени трепетали голубоватым. Днем было заметно, как над складом подрагивает марево раскаленного воздуха[929].

Несколькими днями ранее, 28 июля 1943 г., солдат и бывший нацистский штурмовик Герхард М., приехавший в Гамбург на велосипеде, обнаружил город совершенно опустевшим. В недоумении он спрашивал себя: «Где люди?» В районе Хаммербрук-штрассе, где жили в основном рабочие, его встретила тишина:

Мертвая тишина. Вокруг никого не было, никто не искал свои вещи, никто не спасал людей, придавленных обломками. По улице было невозможно проехать. С велосипедом на плече я пробирался через развалины. Дома были разрушены до основания. Всюду, куда я мог бросить взгляд, лежали руины, одни мертвые руины. Здесь не спасся никто. Сюда падали и зажигательные, и фугасные бомбы, и бомбы замедленного действия. На улицах валялись трупы. Но сколько людей так и осталось лежать под завалами?[930]

Он спрашивал себя: когда все это восстановят, когда в город вернутся люди? Как бывший коричневорубашечник, он знал только один ответ: «Когда мы выиграем эту войну. Когда сможем без помех заняться мирным трудом. Когда народы других стран прекратят нам завидовать»[931]. Утешало одно: Гамбург уже поднимался из руин за сто лет до этого, после Большого пожара 1842 г. Возможно, забывая о том, что разрушения и смерть были вызваны бомбежками английских городов, он представлял, как однажды эту печальную судьбу разделят «беспечные» жители Лондона, продолжавшие радоваться жизни и не ведавшие «истинной силы Германии»: «придет день, когда надменный Лондон ощутит на себе все невзгоды войны, их постигнет истинно ужасная участь — куда более ужасная, чем та, что постигла Гамбург»[932]. Впрочем, такая реакция вовсе не была типичной. В бомбоубежищах попытки возбудить ненависть к британцам часто встречали отпор. О таком случае позднее рассказала Луиза Зольмиц; «Смотритель бомбоубежища Золднер сказал, что лондонцам приходилось сидеть в убежищах по 120 часов. «Надеюсь, они там и останутся — потому, что заслуживают этого! — заявил он. Ему возразил женский голос: “Они делают то, чего хочет их правительство. Что им еще остается?”»[933]

Позже Луиза Зольмиц напишет: «Несмотря на пережитое в тех бомбежках, в Гамбурге не ощущали к «врагу» особой ненависти»[934]. На самом деле люди испытывали чувство отчаяния. «Утратив мужество, мы впали в состоянии оцепенения и апатии, — писала Матильда Вольф-Монкеберг. — Кажется, что почти все понимали, насколько далеки от реальности вздорно-оптимистические газетные публикации и радиопередачи»[935]. По докладам службы безопасности СС, значительное число людей «изолирует себя от пропаганды в ее сегодняшнем виде»[936]. Постепенно в Гамбург начали возвращаться жители, и к концу года население города снова выросло примерно с 600 тысяч до более чем миллиона человек. Однако многие беженцы остались в других частях Германии, распространяя «среди населения всей территории рейха» то, что в службе безопасности СС называли «эффектом шока и сильного испуга». «Рассказы эвакуированных о разрушениях, причиненных Гамбургу, усиленно нагнетали страх, и без того витавший в воздухе»[937]. Беспокойство в значительной мере подогревалось действиями союзников, сбрасывавших листовки, в которых жителей предупреждали о скором разрушении их городов. Иногда такие листовки содержали зловещие стишки, наподобие следующих: «Пусть Хаген [город в Рурской области] находится в яме, но мы перебьем вас и там». В 1943 г. самолеты союзников сбросили огромное количество фальшивых продовольственных карточек, введя в смятение простых жителей и добавив работы местным начальникам. Разрушения, причиненные Гамбургу в июле-августе 1943 г., сильно подорвали моральный дух населения, без того ослабленный катастрофическим поражением германской армии под Сталинградом. С августа 1943 г. энтузиазм населения по поводу предстоящей победы сменился страхом того, что могло произойти в случае военного поражения Германии. На этом страхе так же успешно играла хорошо скоординированная геббельсовская пропаганда[938].

В то же время очевидная неготовность режима к «тотальной войне» шла вразрез с усилиями Имперского министерства пропаганды, призвавшего рядовых граждан удвоить усилия. «Они лгут, не стесняясь, — жаловался один младший офицер германской армии, узнав, что его семья лишилась крова при бомбежке Гамбурга. — Случившееся в Гамбурге показало, что «тотальная война» широко распропагандирована, но плохо подготовлена»[939]. Согласно донесению Службы безопасности СС, во время последовавших 17 июня 1943 г. налетов на Вупперталь и Дюссельдорф, истерзанное население вело себя «совершенно апатично». Впрочем, отдельные граждане (как осторожно предполагали в СС) осуждали действия режима. В Бремене два штурмовика подошли к женщине, рыдавшей около своего разбитого бомбами дома, в подвале которого остались тела ее сына, невестки и двухгодовалой внучки. Когда они попытались успокоить женщину, та закричала: «Вы, коричневые, одни виноваты в этой войне. Шли бы лучше на фронт, чтобы сюда не явились англичане»[940]. В докладе особо отмечалось, что, встречаясь на улице, жители разбомбленных городов говорили друг другу не «Хайль Гитлер!», а обычное «Здравствуйте!». Один подвинутый на статистике член партии доносил, как на другой день после налета на Бремен он обратился к группе из 51 человека с нацистским приветствием — и только двое из них вскинули в ответ правую руку. В докладе упоминался такой анекдот: «Каждому, кто привел в партию пять новых членов, разрешают вступить в нее самому, а каждого, кто привел 10 новых членов, награждают справкой, что он там никогда не состоял»[941]. Вот другая популярная шутка, ходившая тогда во многих частях рейха:

Приезжий из Берлина говорит с человеком, приехавшим из Эссена. Каждый рассуждает о последствиях бомбежек, применительно к своему городу. Первый доказывает: «Берлин бомбили так сильно, что стекла еще пять часов вылетали из окон». Человек из Эссена отвечает: «Это у нас в Эссене и на четвертый день после налета из окон вылетали портреты фюрера»[942].

В Дюссельдорфе кто-то подвесил на самодельной виселице портрет фюрера[943]. Разочарование Гитлером особенно сильно проявлялось как раз в таких городах: здесь еще до 1933 г. были сильны позиции социал-демократов и коммунистов. Впрочем, те же настроения широко распространились почти во всех крупных городах, включая Гамбург и Берлин. Любое недовольство сразу выходило на поверхность: вера в нацистскую систему еще не успела глубоко внедриться в массы.

III

Массовая эвакуация жителей происходила не только в Гамбурге, но и в других городах и селениях рейха. Любая серьезная бомбежка неизбежно вызывала исход населения. Однако в каждом случае это происходило строго по плану. Вначале планы эвакуации касались только молодых людей — тех, кто не был прямо связан с военной промышленностью. Была разработана специальная программа перемещения детей в сельские районы (Kinderlandverschickung), в соответствии с которой городских детей старше 10 лет вывозили в лагеря, устроенные в сельской местности Южной Германии, Саксонии, Восточной Пруссии или в ряде случаев — на территории Польши, Дании, Протектората Богемия и Моравия и балтийских государств. До конца 1940 г. в 2000 лагерей успели посетить около 300 000 человек, в основном на две недели. Детей младше 10 лет распределяли по семьям местных жителей. К 1943 г. их начали оставлять на более длительное время, под конец даже на месяц. В 5000 лагерей одновременно находилось более миллиона детей[944]. Кроме прочего, такая схема позволяла организации Гитлерюгенда, действовавшей вместе с Национал-социалистической народной благотворительной организацией, освобождать детей от влияния семьи (а особенно церкви) и давать им суровое нацистское образование. Священникам и пасторам строго запрещалось бывать в таких лагерях, и это вызывало протест епископов, беспокоившихся из-за отсутствия религиозного образования[945]. Руководитель Гитлерюгенда Бальдур фон Ширах считал схему настолько успешной, что его штаб планировал расширить данную практику после победы в войне[946]. Однако схема встречала противодействие враждебно настроенного населения, особенно тех, в чьи семьи распределяли нахальных, непослушных детей и подростков из рабочих районов крупных промышленных центров Германии. Многие наотрез отказывались их принимать, даже несмотря на государственное финансирование. Широкой эвакуации разрушенных школ вместе с учениками и учителями не производилось. Так, даже к концу 1943 г. из Берлина при общей численности учеников около 249 000 было эвакуировано всего 32 000 учеников. В городе осталось 85 000 школьников, а еще 132 000 детей были отправлены в другие части Германии их родителями. Получается, что к этому моменту самопомощь в деле эвакуации детей из германских городов выглядела значительно эффективнее действий государства и нацистской партии[947].

По мере усиления бомбежек в 1944-м и в начале 1945 г. все больше людей оставалось бездомными. Количество эвакуированных и беженцев превысило 8 миллионов. В их числе были не только дети, но также матери, младенцы и престарелые[948]. 18 ноября 1943 г. Служба безопасности СС суммировала эффект от эвакуации в отчете. Хотя большая часть эвакуированных женщин и детей в целом удовлетворилась судьбой, выпавшей на их долю, меньшинство выражало свое недовольство — особенно это касалось женщин, которых вынудили уехать и оставить мужа. Такое же недовольство высказывали мужчины (особенно выходцы из среды рабочих), чьи семьи были вывезены в сельскую местность. Они чувствовали себя униженными, забытыми и брошенными на произвол судьбы. Один из шахтеров Рура после смены заявил своим товарищам следующее: «Я с ужасом жду наступления вечера. Я не думаю об этом, когда нахожусь на фабрике, но дома меня душит страх. Я тоскую по жене и скучаю, не слыша, как смеются дети». В отчете отмечалось, что после этих слов шахтер прослезился при всех, ничуть не смутившись этим обстоятельством[949]. Возникали трения между выходцами из рабочего класса, эвакуированными в католические районы, и религиозными местными семьями, в которые их определили на постой. После бомбежек Мюнхена и Нюрнберга некоторые баварцы говорили переселенцам с севера: «За эту кару нужно благодарить вас, жителей Гамбурга. Все потому, что вы не ходите в церковь!»[950] Напряжение усиливалось потому, что, как гласил отчет, «большинство женщин и детей разместили в небольших деревнях и промышленных поселках, где они жили в самых примитивных условиях». Ходить за продуктами часто приходилось за несколько километров, «в дождь и ветер, по снегу и льду», оставляя детей без присмотра. Все это вызывало рост недовольства. Зачастую местное и партийное руководство промышленных регионов не могло оказать эвакуированным никакой помощи. Всеобщее негодование вызывал очевидный факт, что дома представителей среднего и высшего класса стояли пустыми, а крестьянам и мастеровым приходилось тесниться, принимая городских беженцев в своих скромных жилищах. В свою очередь, эвакуированных беспокоила судьба оставленного в городе имущества[951].

Иногда такого рода проблемы заставляли женщин увозить детей назад в город. Стараясь удержать прибывших, местные чиновники обычно использовали аргумент о тем, что в городе их продуктовые карточки будут недействительны. Как результат, в октябре 1943 г. 300 женщин вышли на демонстрацию в промышленном городе Виттен (близ Дортмунда), и для наведения порядка пришлось вызвать полицию. Однако, прибыв на место, полицейские убедились, что женщины имели право протестовать, — и не выполнили поставленную задачу. Похожие, хотя и не столь драматические, события то и дело происходили по всей Рурской области. Отчет с удивлением констатировал: «Оскорбление должностных лиц и руководителей вошло в норму»[952]. Одна женщина даже заявила, прозрачно намекая на участь германских евреев: «Почему не отправить нас в Россию или расстрелять — и покончить с вопросом?»[953] Люди хотели, чтобы их дома по возможности быстро восстановили, либо построили новые[954]. Но, учитывая масштабы разрушений, это было невозможно. Некоторые представители власти, например гаулейтер Гамбурга Карл Кауфман, предлагали депортировать евреев, чтобы обеспечить жильем тех, кто потерял свои дома в результате бомбежек. Хотя еврейская община Гамбурга была слишком малочисленна и никогда не составляла более 1% населения, эта мера, не решавшая проблемы в целом, все же была применена Альбертом Шпеером в ходе кампании по размещению его рабочих. Местные руководители разрабатывали чрезвычайные планы по возведению двухэтажных деревянных бараков, но строительство таких домов затруднялось официальным приоритетом объектов военного назначения. 9 сентября 1943 г. Гитлер издал декрет, по которому учреждалась «Германская программа помощи в строительстве домов». Программой руководил Роберт Лей. Государство выделяло средства на возведение сборных домов, причем некоторые строились руками заключенных-евреев из числа узников концлагерей. Впрочем, это строительство не меняло общей картины. К марту 1944 г. официальная оценка числа бездомных составляла 1,9 млн человек, нуждавшихся в 675 000 новых жилищах. К концу июля 1944 г. их было построено всего 53 000. Некоторые предприятия самостоятельно возводили простое жилье для немецких рабочих, их возможности были весьма невелики. Посетив Бохум в декабре 1944 г., Геббельс отметил, что город обеспечивает жильем 100 000 человек, но тут же оговорился: «жилье — это чересчур громко сказано; они обитают в подвалах и норах, вырытых в земле»[955].

В связи с бомбежками становилась все более значительной роль самого Геббельса, особенно после того, как в январе 1943 г. Гитлер назначил его председателем межминистерского комитета по ликвидации ущерба от бомбежек. Назначение давало Геббельсу широкие полномочия по оказанию экстренной помощи городам, подвергшимся авиаударам, — вплоть до конфискации армейских лагерей для временного размещения оставшихся без крова жителей. Когда 22 октября 1943 г. во время авианалета на Кассель огромный пожар уничтожил сразу 63% домов, Геббельс направил в город группу, которая вскоре доложила о неспособности местного гаулейтера Карла Вейнриха справиться с ситуацией. По требованию Геббельса Вейнриха вскоре отправили в отставку. Полученный опыт навел Геббельса на мысль убедить Гитлера в необходимости учреждения инспекции рейха по делам мирного населения. Инспекция во главе с самим Геббельсом была создана 10 декабря 1943 г. Все это обеспечило Геббельсу возможность критиковать некоторых партийных функционеров, действуя в обход них или даже смещая их с постов. Разумеется, Геббельс не добился полного контроля над этой сферой, но в отдельных вопросах поднялся выше других крупных фигур, например — Геринга, отвечавшего за гражданскую оборону, и Гиммлера, который возглавлял полицию и службу пожаротушения. Неразорвавшим ися бомбами, которых было множество, занималось министерство юстиции. Следуя приказу Гитлера, изданному в октябре 1940 г., Имперское министерство юстиции использовало при разминировании заключенных, взятых из тюрем рейха. По докладу, представленному Гитлеру, к июлю 1942 г. силами министерства было обезврежено более 3000 бомб, и после начала интенсивных бомбежек это число резко возросло. Смертность среди заключенных, занятых на разминировании, составляла примерно 50%. Для тех, кому удавалось выжить, обещание о пересмотре приговора так и не стало явью. Некоторые виды помощи обеспечивала Национал-социалистическая народная благотворительная организация, к примеру кормившая людей из полевых кухонь. Обстановка заставляла эту организацию участвовать в операциях по спасению, бороться с последствиями тотальной войны, размещать эвакуированных, присматривать за стариками, искать дома для размещения сирот, заниматься потерявшимися детьми и многими другими делами. К 1944 г. в работе этой организации и в тесно связанной с ней организации Красного Креста участвовало более миллиона добровольцев. Такая конкуренция существенно облегчала работу церковных благотворительных групп[956]. В оказании помощи столь же активно участвовал Национал-социалистический женский союз, помогавший семьям с детьми[957]. Гаулейтерам давалось право увеличивать размеры пайков, оказывать дополнительную продовольственную помощь и выдавать продовольственные карточки взамен утраченных при бомбежке. Но запасы продовольствия были, как правило, ограничены, а потребность в домашней утвари не могла удовлетворяться ввиду приоритета военной промышленности. Хотя пострадавшим от бомбежек выплачивалась финансовая помощь (согласно двум декретам декабря 1940 г.), размеры этой помощи были строго ограничены.[958]

Не хватало также возможностей для усиления средств защиты от новых бомбежек. Несмотря на частые проверки, которые устраивали нацистские руководители — например, гаулейтер Гамбурга Карл Кауфман (в январе 1945 г. во время инспекционной поездки в Дрезден Кауфман критиковал местные власти за отсутствие бомбоубежищ), мало что делалось для улучшения ситуации. Вначале Гитлер запланировал построить до 2000 бомбоубежищ к концу 1940 г., но к августу 1943-го их соорудили всего 1700. В Берлине на момент пика строительства в середине 1941 г. на работах по возведению убежищ было занято более 22 000 рабочих, в основном — насильно пригнанных из-за границы. Но даже 2000 убежищ явно не могли защитить население крупных немецких городов. Бетон требовался для строительства баз подводных лодок, трудовые ресурсы поглощались военной промышленностью и «Западным валом», транспорт был занят перевозкой вооружений, а деньги уходили на постройку самолетов и танков. Поэтому бомбоубежища, строительство которых довели до конца, имели недостаточно толстые стены либо представляли собой надземные сооружения. Во время налетов в убежищах скапливалось огромное количество людей — например, в начале 1945 г. в Гамбурге в убежище района Харбург, рассчитанном на 1200 человек, укрывалось до 5000 жителей. Как и в крупных центрах, убежища в маленьких городках вмещали лишь незначительную часть населения — в городе Люденшейд бомбоубежище принимало 1200 человек из 38 000 жителей, а в Зосте могло укрыться 4000 человек при населении 25 100. Уже с 1943 г. люди начали сетовать на то, что убежища не строили в начале войны, когда необходимые средства, люди и материалы имелись в наличии. Вскоре начали ходить слухи, будто партийные боссы выстроили себе личные бункеры, например, что саперы СС построили лично для гаулейтера Саксонии Мартина Мучмана бомбоубежище — единственное укрытие на весь город. Разумеется, наибольшее впечатление производил огромный бункер самого Гитлера, находившийся под Имперской канцелярией в Берлине. На этом месте с 1936 г. существовало бомбоубежище, но в самом начале 1943-го на этом сооружении начали грандиозную программу расширения. Бункер включал два этажа, расположенные на 40 футов (12 м) ниже поверхности земли и прикрытые армированным бетоном толщиной около 12 футов (3,6 м). В бункере имелся собственный дизельный генератор, вырабатывавший электричество и обеспечивавший подачу тепла, воды и циркуляцию воздуха. На возведение этого бункера (его строила компания «Хохтиф» из Эссена) вместе с бункером управления полевой штаб-квартиры Гитлера и подземным комплексом новой ставки фюрера близ Ордурфа в Тюрингии ушло больше бетона и трудовых ресурсов (в общей сложности — 28 000 рабочих), чем на всю программу строительства бомбоубежищ по всей территории Германии за 1941 — 1944 гг?[959].

Как отмечал Геббельс в комментарии относительно Бохума, всю вторую половину войны жители германских городов проводили в укрытиях, бомбоубежищах и подвалах. Вой сирен заставлял людей спешить в бомбоубежище и днем, и ночью. Так, в Мюнстере в 1943 г. сирены прозвучали 209 раз, в 1944 г. — 329 раз (дневные тревоги объявлялись не менее 231 раза). При этом уже за первые 3 месяца 1945 г. сигнал о воздушном нападении противника был выдан 293 раза — больше, чем за весь 1943 г. В других городах происходило то же самое. Тревоги выбивали из привычного жизненного ритма, лишали сна, разрушали экономику и вызывали у людей чрезмерное, иногда невыносимое напряжение. Некоторые пытались освободиться от напряжения, рассказывая анекдоты: «Кому сказать спасибо за ночные истребители? — Герману Герингу. — Кого благодарить за всю авиацию? — Германа Геринга. — Чьи приказы выполнял Герман Геринг? — Приказы фюрера! — Где бы мы были, если бы не Герман Геринг и фюрер? — В своих постелях!»[960]. В 1944—1945 гг. по мере движения армий противника через оккупированную Европу германские радиолокационные станции одна за другой прекращали работу, а перерывы между авиарейдами становились все короче. Люди начали впадать в панику. В бомбоубежищах нередко возникала давка, когда людей просто затаптывали. Так, в январе 1944 г. в берлинском бомбоубежище Германплац в давке погибло 30 человек; в ноябре того же года 35 человек лишились жизни при сходных обстоятельствах в городе Ванн-Эйкель[961].

Жители, остававшиеся в домах, для борьбы с огнем запасали мешки с песком и бадьи с водой. Они хорошо знали, что в случае прямого попадания шансов не будет. При попадании бомбы в дом оставалось спасаться только через проломы, заранее сделанные в подвальных стенах. Один из жителей описал в дневнике ночь, проведенную в подвале:

Для начала на наш район сбросили «зажигалки». Затем, одна за другой, начали детонировать бомбы — это были мощные, очень мощные взрывы. К счастью, нам достался глубокий подвал. Скрючившись на матах, мы лежали на полу возле пролома, устроенного на случай, если придется выбираться наружу (по правилам полагалось оборудовать выход в соседнее здание). Голова у каждого была обмотана влажными тряпками, каждый имел на руках противогаз, в кармане — спички. По сигналу «Внимание!», всякий раз раздававшемуся при звуке падающей тяжелой бомбы, каждый плотно прижимал к лицу мокрое полотенце, защищая глаза, ноздри и уши от перепада давления и продуктов взрыва. Хотя на нашу улицу не падали особо мощные бомбы, стены ощутимо и угрожающе содрогались. Свет был погашен, и мы пользовались фонариками. Слышался звук бьющегося стекла, падающей черепицы и треск оконных рам. Казалось, от дома не останется ничего, кроме битого камня. В нос бил всепроникающий запах гари[962].

Хотя вход и поведение в общественных бомбоубежищах строго регламентировались и за этим следили назначенные служащие, на последнем этапе войны правилами все чаще пренебрегали. Предполагалось, что укрытия предназначены для тех, кто не может переждать налет в подвале своего дома, а евреям и цыганам и вовсе запрещалось входить в убежища. В 1944 г. Геббельс распорядился отдавать приоритет рабочим жизненно важных военных производств. При входе в общественное убежище следовало показать карточку разрешения допуска. Но ко второй половине 1943 г. на такие правила почти никогда не обращали внимания. Население массой набивалось в бомбоубежища, вентиляция которых не могла справиться с таким наплывом, в результате чего атмосфера быстро сгущалась, люди начинали страдать от удушья, инфекций, чесотки и других неприятностей, что приводило к снижению норм поведения. Как отмечал один санитарный офицер из Хамма в январе 1945 г.: «Они захватывают чужие места, они не уважают ни женщин, ни детей, перестают соблюдать порядок и чистоту. Люди, в обычных условиях следящие за собой, перестают умываться и сутками даже не причесываются... Они в туалет и то не выходят, а предпочитают справить нужду где-нибудь в уголке»[963].

А наверху полиция вела борьбу за соблюдение порядка на местах бомбежек. Вокруг опасных развалин выставляли ограждения, собирали тела погибших, организовывали опознание, после чего хоронили в общих могилах, иногда просто обернув труп бумагой. Хотя Гитлер запрещал такую практику, иного выхода просто не было: количество погибших превышало возможности кладбищ, а крематориев просто не было, поскольку в свое время их не строили по религиозным соображениям. Жители разрушенных домов писали мелом на руинах сообщения пропавшим родственникам в надежде, что те еще живы. Повсюду среди руин валялись вещи: кровати, мебель, кастрюли и сковородки, одежда, банки и жестянки с припасами и все прочее, что только можно представить. По развалинам ходили специальные подразделения, в задачу которых входили сбор и складирование вещей в специальных хранилищах на случай, если хозяева живы и смогут востребовать свое имущество. В одном только Кёльне было 150 таких хранилищ, большую часть которых разбомбили в следующих налетах[964]. В ситуации, когда по улицам бродят сплошь отчаявшиеся и обездоленные люди, очень сильным было искушение облегчить свою участь, подобрав среди руин хоть что-то пригодное. Но наказание для тех, кого за этим поймали, было весьма суровым. Декретом от 5 сентября 1939 г. о «вредителях нации» предусматривалась смертная казнь за воровство во время затемнения, действовавшего при авианалетах. Как отмечалось в гамбургской газете 19 августа 1943 г., вскоре после массированных бомбежек города:

Полиция и суды, энергично взявшись за дело, выносят суровые приговоры всем, кто эгоистично воспользовался горем наших товарищей и занялся мародерством. Всякий, кто мародерствует и тем совершает преступление против нации, будет вырван с корнем![965]

Самый малый, незначительный эпизод мародерства мог повлечь за собой тюремное заключение сроком на 1—2 года. Повторное же или совершенное в более крупных размерах воровство наказывалось куда строже — смертной казнью (в особенности если обвиняемый служил в подразделении, занимавшемся сбором вещей).

Так, 4 марта 1943 г. особый суд Бремена приговорил к 15 годам тюрьмы человека, обвиненного в 15 случаях воровства одежды, провизии, радиоприемников и других вещей из разбомбленных домов и продажи всего этого скупщику краденого. Суд отметил, что обвиняемый уже совершал преступления, и признал его опасным рецидивистом. Тем не менее прокурор счел приговор излишне мягким и призвал суд ужесточить наказание вплоть до смертной казни через обезглавливание. За день до оглашения приговора обвиняемый покончил с собой[966]. В другом подобном деле, рассматривавшемся 23 января 1945 г. чернорабочий, ранее совершивший два преступления, был осужден за ограбление тел погибших при бомбежке в июле 1944 г. Его улов состоял из наручных часов, трубки, жестянки табака, кисточки для бритья, связки ключей, маникюрных ножниц, пары зажигалок и портсигара. Приговоренного казнили 15 марта 1945 г.[967]. Подобные дела рассматривались судом все чаше и чаше. В 1941 г. 22 из 52 смертных приговоров, вынесенных особыми судами в Дортмунде, Эссене и Билефельде, были вынесены за преступления против собственности. В 1943 г. за такие преступления было вынесено четверть всех смертных приговоров в Германии, причем в абсолютном большинстве случаев — за мародерство после бомбежки[968]. Впрочем, эта борьба не могла увенчаться победой. Разрушение немецких городов постепенно сказываться на германском обществе. С 1943 г. Германия начала превращаться из «народного общества» в общество руин. В 1945 г. это закончилось почти абсолютным разложением.

IV

Успешные бомбардировочные операции союзников, проведенные весной и летом 1943 г., были серьезным обвинением противовоздушным силам Геринга. Это не только затрагивало его позиции в нацистском руководстве, но и мало-помалу подрывало его репутацию среди широких слоев населения. Очень скоро о Геринге начали рассказывать самые разные анекдоты. Поскольку однажды Геринг хвастливо заявил, что возьмет фамилию Майер, если на «Фатерланд» упадет хоть одна вражеская бомба, то его стали привычно называть «герр Майер». Но, как впоследствии отмечал Шпеер, рейхсмаршал лишь прятал голову в песок. Когда инспектор истребительной авиации генерал Адольф Галланд доложил тревожную информацию о том, что американские истребители, оборудованные дополнительными топливными баками, могли сопровождать бомбардировщики врага до самого Ахена, Геринг отмахнулся от доклада. Он сам был старым пилотом истребителя и хорошо знал, что такое невозможно. Вероятно, самолеты просто сбились с курса. Но Галланд стоял на своем, утверждая, что несколько истребителей были сбиты и идентифицированы на земле. Геринг вышел из себя и закричал: «Я вам официально приказываю: их там не было!» Галланд, с длинной сигарой в зубах, не скрывал иронии. «Приказ есть приказ, рейхсмаршал», — ответил Галланд, по выражению Шпеера, «с незабываемой улыбкой». Бомбежки оказались настолько серьезным испытанием, что ввергли в состояние глубочайшей депрессии даже начальника штаба люфтваффе Ганса Ешоннека. 18 августа 1943 г. он покончил с собой, оставив записку, в которой писал, что не хочет, чтобы Геринг присутствовал на его похоронах. Понятно, что рейхсмаршал не мог выполнить этого требования и возложил на могилу венок от имени Гитлера. Но это самоубийство, случившееся через два года после самоубийства Эрнста Удета, было новым свидетельством того, до какого отчаяния доводило подчиненных Геринга беспредельное самодурство их шефа[969].

Однако в 1943 г. вместо продолжения авианалетов на Рур союзники переключили внимание на Берлин. Город не только выполнял роль столицы Третьего рейха, но также был крупнейшим промышленным центром Германии. Но Берлин находился дальше от аэродромов Англии, чем Гамбург или Рур, и бомбардировщикам требовалось преодолевать до цели и обратно значительно большее расстояние. Это обеспечивало германской ПВО время для обнаружения противника. Кроме того, находясь за горизонтом (в силу кривизны земной поверхности), Берлин оставался вне зоны действия наиболее эффективных навигационных систем того времени. В ночь с 22 на 23 ноября 1943 г. более 700 бомбардировщиков храбро вошли в воздушное пространство над Берлином, и, ведомые радаром, сбросили бомбы сквозь плотный слой облаков. Многие бомбы упали мимо целей, но все же авианалет уничтожил большое число известных достопримечательностей, в т.ч. — большинство вокзалов и, по какой-то злой иронии, здания британского и французского посольств. Альберту Шпееру, наблюдавшему за налетом с зенитной башни, открылась впечатляющая картина спускавшихся на парашютах осветительных ракет (берлинцы называли их «рождественскими елками»), за которыми следовали вспышки разрывов в облаках дыма, лучи бесчисленных прожекторов и ощущение восторга, когда на месте самолета, попавшего в их перекрестие и пытавшегося выйти из конуса яркого света, возникал факел. К рассвету город был окутан густыми облаками дыма и пыли, поднимавшейся до высоты 20 000 футов (6000 м)[970].

В следующие несколько месяцев бомбардировщики еще 18 раз атаковали столицу Германии. Всего в результате бомбежек погибло более 9000, и еще 812 000 лишились своих жилищ. Но и союзникам пришлось заплатить за это. Погибли более 3300 пилотов и членов экипажей, около 1000 попали в плен. Во время налета 24 марта 1944 г. 10% бомбардировщиков были подбиты или уничтожены. Это был последний авианалет британской авиации. В начале марта американцы перешли к дневным бомбежкам, продолжавшимся в апреле и мае 1944 г.[971]. К этому времени американцы смогли уменьшить потери за счет использования истребителей сопровождения, боровшихся со средствами германской противовоздушной обороны. Однако малый радиус действия вынуждал пилотов разворачиваться назад вблизи границы Германии. 14 октября 1943 г. группа приблизительно из 30 самолетов Б-17С вошла в пространство германского рейха в районе Ахена. Как только эскорт из американских истребителей лег на обратный курс, появился целый рой истребителей люфтваффе, обрушивших на бомбардировщики пушечный и ракетный огонь. Рассеяв боевой строй американцев, немецкие летчики принялись добивать самолеты противника поодиночке. Прорвавшись до Швейнфурта, 220 американских бомбардировщиков продолжили бомбежки подшипниковых заводов. Безвозвратные потери нападавших составили 60 самолетов и еще 138 получили повреждения. Нечто подобное произошло во время налета на Нюрнберг 30 марта 1944 г., когда 795 бомбардировщиков, вылетевших на бомбежку лунной ночью, были обнаружены по инверсионному следу еще на подходах к границе, и в течение всего долгого пути до целей их атаковали эскадрильи германских ночных истребителей. В результате было уничтожено 95 машин, или 11% всей группы, вылетевшей на задание. Харрис предупреждал командование о недопустимости таких потерь[972].

Бомбардировщики явно нуждались в истребителях сопровождения, способных взять на себя противодействие немецким ночным истребителям. Американские истребители Р-38 «Лайтнинг» и Р-47 «Тандерболт» оснащались дополнительными топливными баками, располагавшимися под крылом. Но куда большими возможностями обладали истребители Р-51 «Мустанг», построенные с использованием американского планера и английских двигателей «Роллс-Ройс Мерлин». С дополнительными топливными баками эти истребители могли пролететь до 1800 миль, что позволяло долететь с бомбардировщиками до Берлина и вернуться назад. Вскоре тысячи этих самолетов начали сходить с производственных линий. Их дебют в Германии состоялся во время рейда на Киль в декабре 1943 г., и вскоре все бомбардировочные операции производились в сопровождении истребителей, даже с запасом топлива оказавшихся достаточно скоростными и маневренными, чтобы успешно противостоять немецким истребителям. Благодаря применению новой тактики уже в ноябре 1943 г. потери истребительной авиации Германии существенно выросли. В декабре люфтваффе потеряло почти четверть наличного парка истребительной авиации. Выпуск новых истребителей не поспевал за их скорой убылью (к весне 1944 г. ежемесячно терялось до половины общей численности). Авиазаводы также подвергались бомбежкам, и выпуск самолетов упал с 873 машин в июле до 663 в декабре 1943 г. Переброска истребителей на запад оголяла германский Восточный фронт, где люфтваффе в апреле 1944 г. располагали всего пятью сотнями боевых машин, противостоявших более чем 13 тысячам советских самолетов. Министерство авиации нацистской Германии полагало, что выпуск 5000 самолетов в месяц даст хороший шанс одержать верх над противником. Но бомбежками союзников были уничтожены не только авиационные, но также нефтеперегонные заводы и оборудование для выработки топлива. С июня 1944 г. действия люфтваффе начали зависеть от сделанных ранее запасов топлива.

На самом деле к этому времени германские ВВС перестали господствовать в небе, открыв свое воздушное пространство для дальнейшего наращивания крупномасштабных бомбардировочных операций[973]. Но, конечно, даже после сокращения до минимума угрозы со стороны истребителей люфтваффе эскадрильям бомбардировщиков приходилось иметь дело с большим количеством наземных зенитных батарей, и полеты над германской территорией оставались опасным, часто — смертельно опасным делом. Впрочем, потери союзников снизились, и командующие союзной авиацией полагали, что цифры приемлемы — особенно с учетом стремительно нараставшего выпуска самолетов в Британии и Америке. К марту 1945 г. в операциях участвовало более 7000 американских бомбардировщиков и истребителей, плюс 1700 тяжелых бомбардировщиков Британии, осуществлявших налеты по всей территории Германии. Всего в ходе войны на Германию было сброшено 1,42 миллиона тонн бомб, причем не менее 1,18 млн тонн пришлось на короткий период с конца апреля 1944 г. по начало мая 1945-го, когда война наконец закончилась. Но дело было не только в количестве. Слабость германской обороны позволяла использовать в операциях истребители-бомбардировщики, способные бомбить цели с куда большей точностью, чем это делали «Ланкастеры» или «Летающие крепости». Поэтому начиная со второй половины 1944 г. особое внимание уделялось бомбежке транспортных путей, вокзалов и железнодорожных узлов. В результате бомбежек к концу года объем грузоперевозок по железным дорогам Германии упал вдвое. Еще более ожесточенным ударам подвергались военные заводы. В конце января 1945 г. министерство Шпеера подсчитало, что промышленность выпустила танков на 25% меньше запланированного, на 31% меньше самолетов и на 42% меньше грузовиков — и все это из-за ущерба от бомбежек. Но, даже выполняя намеченные планы, военная промышленность Германии не могла ничего противопоставить ошеломляющему размаху военной индустрии Соединенных Штатов, даже без учета военных заводов Великобритании и Советского Союза. К тому же противодействие бомбежкам требовало от Германии все больше и больше ресурсов. Так, к 1944 г. около трети объемов артиллерийской продукции уходило на нужды зенитчиков, а всего в противовоздушной обороне и на разборке завалов было занято около 2 млн человек. Германия утратила превосходство в воздухе на Восточном фронте, где попросту не оставалось достаточного количества истребителей и бомбардировщиков. В результате сухопутные войска лишились поддержки авиации, сыгравшей ключевую роль на начальных этапах войны. В 1944 г. бомбардировщики союзников уничтожили дороги, мосты и железнодорожные линии за пляжами Нормандии, сделав невозможной переброску подкреплений для германской армии. Высадка союзников могла оказаться не столь успешной, будь немецкая авиация способной вернуть себе господство в воздухе[974].

Высказывалось также мнение, что поскольку бомбежки ослабляли сопротивление германской армии, то они приближали окончание войны — и тем способствовали сохранению человеческих жизней, а конкретно, жизней военнослужащих союзников. В то же время на территории Германии от бомбежек погибло от 400 000 до полумиллиона человек, причем в основном пострадало гражданское население. Из этого количества примерно 11 000 человек погибло до конца 1942 г. и, вероятно, около 100 000 в течение 1943-го. В 1944 г. бомбежки унесли 200 000 жизней, а в 1945-м, в последние месяцы войны погибло от 50 до 100 тысяч человек. Примерно 10% погибших — это иностранные рабочие и военнопленные. Хотя цифры весьма приблизительные, распределение потерь по военным годам не подлежит сомнению. Со стороны союзников погибло около 80 000 участников авиарейдов. Кроме этого, в ходе германских воздушных налетов на Британию погибло около 60 000 гражданских лиц и, вероятно, примерно такое же количество жертв среди населения вызвали авианалеты люфтваффе на Варшаву, Роттердам, Белград, Ленинград, Сталинград и другие города Европы. В городах и других населенных пунктах Германии было уничтожено около 40% жилищ, а вместе с ними — примерно 20 000 их обитателей. В некоторых городах, таких как Гамбург и Кёльн, степень уничтожения достигала 70%, а в ряде небольших городков вроде Падерборна или Гиссена в результате ковровых бомбежек не осталось ни домов, ни жителей. Ущерб был огромен, и на восстановление разрушенного потребовались годы[975].

Вопреки фразе, пущенной в оборот много лет спустя и далеко от Германии, немцы, погибшие под бомбами, представляли вовсе не «сопутствующие потери». Несомненно, что наряду с местью немцам и Германии одной из целей кампании стратегических бомбардировок был подрыв морального духа гражданского населения — несмотря на то, что вести боевые действия против мирных жителей всегда считалось преступлением. Даже несогласный с мнением о бессмысленности ковровых бомбежек должен признать, что такие бомбежки продолжались дольше необходимого (особенно в последний год войны) и с неоправданным размахом[976]. Споры по этому болезненному вопросу не утихают и поныне. Все же нельзя отрицать, что бомбежки действительно сильно повлияли на моральный дух населения. Но надежды кое-кого из британцев, полагавших, что авианалеты вдохновят рядовых немцев, и те начнут борьбу против нацистов, устроят переворот и тут же закончат войну, оказались нереалистичными. Немцам было не до революций. Большинство пострадавших от бомбежек жили среди руин, восстанавливали свои разбитые дома и разрушенные жизни и старались хотя бы не умереть. Отвечая после войны на вопрос о том, что было самым трудным, 91% из опрошенных граждан Германии сказали, что труднее всего было выдержать бомбежки. Более трети опрошенных отмечали падение морали, в т.ч. и собственной[977]. Бомбежки подействовали сильнее, чем поражения под Сталинградом и в Северной Африке, а результатом стало всеобщее разочарование в нацистской партии. В этом смысле одним из нетипичных примеров был Мартин Поппер, в то время служивший в одном из подразделений, противостоявших высадившимся в Нормандии частям союзников. В 1944 г. он получал все более и более тяжелые письма от жены, находившейся дома, в Германии. Она уже перестала понимать и поддерживать нацистов. «Что они сделали с нашей прекрасной, цветущей Германией? — спрашивала она. — От этого хочется плакать». Бомбы союзников уничтожали все без разбора, и было понятно, что войну пора заканчивать. «Почему наших солдат посылают умирать ни за что, почему вся Германия в руинах, почему вокруг столько горя, почему?»[978]

Геббельсовское министерство пропаганды изливало потоки желчи на экипажи бомбардировщиков и на политических лидеров союзных сил. Американцев называли преступниками, а экипажи самолетов — отпетыми бандитами, выпущенными из тюрем. По утверждению германской прессы, британские летчики были в основном изнеженными аристократами. Впрочем, по мнению нацистской прессы, как американцы, так и англичане находились на службе тайного еврейского заговора, манипулировавшего Рузвельтом и Черчиллем и имевшего целью полное уничтожение Германии[979]. Пропаганда действительно имела эффект[980]. В 1943 г. распространилось мнение, что скоро начнутся ответные бомбежки Лондона. Впрочем, за этим крылось не столько желание немцев отомстить, сколько их надежда на прекращение дальнейших бомбежек Германии и даже на прекращение войны в целом[981]. В отчетах службы безопасности СС говорилось: «Можно опять и опять услышать, что «если мы ничего не предпримем сейчас, то потом нас уже ничто не спасет», или «нельзя больше смотреть, как все наше достояние разлетается в пыль»[982].

В 1944 г. народный гнев нередко обрушивался на пилотов и экипажи англо-американских бомбардировщиков, что вполне объяснимо, принимая во внимание сильнейший психологический стресс вследствие постоянных бомбежек, а также давление пропагандистской машины Геббельса, выпивавшийся в акты насилия над пилотами подбитых самолетов союзников, сдававшимися в плен. Так, 26 августа 1944 г. были забиты до смерти семеро американцев, выбросившихся с парашютом над Рюссельхей-мом, а 24 марта 1945 г. немецкий солдат напал на пилота английских ВВС, опустившегося на парашюте на поле близ Бохума, ударив его прикладом винтовки. Англичанин упал, и толпа людей принялась избивать его. Его уже хотели пристрелить, но затвор заело, и англичанина волочили по земле до тех пор, пока кто-то не убил его ударами молотка. Трое других пилотов-англичан, также приземлившихся на парашюте в этом районе, попали в руки гестапо, где их сначала пытали, а затем расстреляли. Один из местных пожарных, выступивший против этих убийств, также был арестован и расстрелян гестаповцами. Полиция не только не предотвращала самосуд, но и не арестовывала тех, кто пытался это сделать якобы «за нарушение запрета на «контакты с военнопленными». В приказе гаулейтера Южной Вестфалии от 25 февраля 1945 г. черным по белому было написано, что «не следует ограждать пилотов сбитых самолетов от проявления народного гнева». В обшей сложности за последние два года войны в результате самосуда погибло не менее 350 военнослужащих союзной авиации, и еще примерно 60 получили увечья. Трагический случай произошел 24 марта 1944 г., когда 58 английских летчиков совершили побег из лагеря для военнопленных близ Сагана в Нижней Саксонии и те, кого удалось поймать, были расстреляны по личному приказу Генриха Гиммлера. Подобные случаи не прекращались и в дальнейшем. Хотя в целом число пилотов и членов экипажей союзников, забитых до смерти или расстрелянных гестапо, не превышало 1% от общего количества попавших в плен[983]. Ненависть, толкавшая людей к подобным действиям, проявилась на последнем этапе бомбежек, хотя, согласно отчетам службы безопасности СС, ничего подобного до 1944 г. не наблюдалось. Сотрудники службы безопасности отмечали, что призывы «испепелить» англичан или отравить их ядовитыми газами, то и дело раздававшиеся среди населения (особенно среди той его части, которая лишилась домов в ходе бомбежек), выражали скорее отчаяние и неверие людей в возможность спасения... «Нельзя сказать, что ненависть к англичанам была всеобщей». Те же сотрудники приводили слова женщины, дом которой был уничтожен во время одного из налетов: «Мне больно думать, что я потеряла все нажитое. Но это война виновата. Нет, во мне нет ненависти к англичанам»[984].

Долгое отступление

I

Резкое падение морального духа населения рейха в 1943 г. объяснялось не только ужесточением бомбардировок немецких городов, но и отражало серьезные перемены, произошедшие на театрах военных действий. Одним из самых заметных разочарований было поражение немецких войск в Северной Африке. Летом 1942 г. фельдмаршалу Эрвину Роммелю удалось захватить ключевой порт Северной Африки — город Тобрук и заставить англичан отступить в Египет. Однако позиция Роммеля была ослаблена трудностями войскового подвоза (как морским, так и сухопутным путем). Это дало возможность англичанам удержать хорошо укрепленные позиции в Эль-Аламейне, где они сосредоточили достаточно сил для контрнаступления. 23 октября 1942 г., уже под командованием генерала Бернарда Монтгомери, славившегося своей методичностью, британцы атаковали германские войска силами, вдвое превосходившими количество пехоты и танков Роммеля. Им потребовалось 12 дней для нанесения противнику сокрушительного поражения. За время стремительного отступления по пустыне Роммель потерял около 30 000 человек, захваченных в плен англичанами. Через две с небольшим недели союзники, по-прежнему контролировавшие Средиземное море, перебросили в Марокко и Алжир еще 63 000 бойцов и 430 танков. Попытка Германии обрести контроль над Северной Африкой и пробиться к нефтяным полям Ближнего Востока завершилась провалом. В марте 1943 г. раненый Роммель вернулся в Германию на носилках[985]. Поражение в Северной Африке достигло масштабов катастрофы в середине мая, когда войска «оси» (250 000 человек, из которых половину составляли немцы) сдались союзникам[986]. Это положило конец попыткам дестабилизировать позиции Британии в Египте и окончательно закрыло Третьему рейху путь к источникам ближневосточной нефти. Перечисленные неудачи вновь подтвердили не только тот факт, что британцы не собирались сдавать позиций, но также демонстрировали силу огромной Британской империи, поддерживаемой материальными ресурсами Соединенных Штатов[987]. В 1944 г., рассуждая в частном кругу о своих поражениях, фельдмаршал Роммель продолжал верить, что при наличии «большего числа механизированных войсковых частей и надежных путей снабжения» он смог бы овладеть Суэцким каналом, тем самым лишив Британию поставляемых ресурсов — и двинулся бы дальше для овладения нефтяными месторождениями Ближнего Востока, Ирана — и даже до Баку на Каспии. Однако этого не произошло. Роммель с горечью констатировал, что «исход войны в Северной Африке решил перевес в англо-американском материально-техническом снабжении. А перспектива достижения решающей победы на самом деле померкла уже с момента вступления Америки в войну»[988]. Такую точку зрения разделяло большинство простых немцев. Студентка Лора Вальб писала в своем дневнике, что Роммель был блестящим генералом. «Но что он мог сделать при таких ограниченных силах, и почти не имея боеприпасов?» Начиная примерно с повторного взятия Тобрука союзниками в ноябре 1942 г. Лору Вальб одолевали мысли о том, что это «начало конца», а через несколько дней она со страхом напишет в дневнике о возможном поражении Германии в войне: «Неужели Бог допустит нашу гибель?»[989]

Третий рейх начал постепенно терять союзников. В марте 1943 г., болгарский король Борис III пришел к выводу, что Германия не сможет выиграть эту войну. В июне на встрече с Гитлером он из политических соображений дал согласие на просьбу диктатора Германии о замене немецких частей на северо-востоке Сербии болгарскими войсками, что давало возможность перебросить освободившиеся части на Восточный фронт. Однако Борис III отказался от какого-либо дальнейшего содействия Германии и вел закулисные поиски мира с союзниками, справедливо полагая, что Советы проигнорируют официальное заявление Болгарии о нейтралитете в случае расширения конфликта. На следующей встрече в августе 1943 г. Гитлер продолжал оказывать давление на болгарского царя, но прежде чем эти переговоры получили развитие, события приняли неожиданный оборот. Вскоре после возвращения в Софию Борис заболел и 28 августа 1942 г. умер в возрасте всего 49 лет. В то беспокойное время немедленно пошли слухи, что царя отравили. Впрочем, исследование останков, проведенное в начале 1990-х гг., показало, что Борис умер от инфаркта левого желудочка сердца. Бориса сменил Симеон II, в ту пору еще ребенок. Регентство в основном придерживалось курса Бориса на отход от союза с Германией, а начало бомбежек Софии в ноябре 1943 г. лишь усилило антигерманские и антивоенные настроения. Вскоре возникли вооруженные отряды партизан, действовавших под руководством вдохновляемого Советами «Отечественного фронта». Акции партизан усиливали общий хаос; для содействия им были присланы британские агенты, но партизанское движение не смогло оказать им помощи, из-за чего часть агентуры провалилась и была расстреляна. Тем временем правительство, действовавшее в столь сложных условиях, отменило антиеврейское законодательство и объявило о полном нейтралитете в войне на весь следующий год[990].

У многих немцев вызывали серьезное беспокойство драматические события, развернувшиеся в Италии после поражения в Северной Африке. 10 июля 1943 г. англо-американские войска переправились через море и, при поддержке авиации атаковав береговые оборонительные позиции, высадились на Сицилии, занятой совместными итало-германскими силами. Несмотря на тщательную подготовку операции, атака складывалась далеко не идеально. Высадившиеся подразделения по ошибке открыли огонь по своим же самолетам, и в значительной мере лишили себя воздушного прикрытия. Командующий силами англичан Монтгомери разделил имевшиеся на востоке силы на две группы, одна из которых действовала на побережье, а другая вторглась в глубь Сицилии. В результате обе группы, натолкнувшись на яростное сопротивление немцев, продвигались очень медленно. Союзники овладели Сиракузами, но из-за задержек в продвижении британских колонн основная часть германских войск успела выйти на «большую землю». Все же постепенно весь остров перешел в руки союзников. Грозным предзнаменованием для фашистского диктатора Италии Муссолини стало то, что жители Палермо выбрасывали белые флаги, когда в город вошли американские войска. Это говорило о растущем нежелании простых итальянцев продолжать войну. 18 июля 1943 г. Гитлер, решивший приободрить Муссолини, встретился с ним на севере Италии, но двухчасовой монолог фюрера вверг итальянского диктатора в глубокое уныние, отбив всякое желание продолжать борьбу. Престиж и популярность Муссолини в народной среде были подорваны катастрофическими неудачами 1941 г., наиболее примечательной из которых было поражение в Греции. После этого его отношения с Гитлером кардинально изменились. Хотя сам Муссолини считал фашистскую Италию не более чем второстепенным участником «оси», вскоре он удостоился нового «титула» и стал гаулейтером Италии. Гитлер, по обыкновению работавший допоздна, то и дело связывался с Муссолини, вынуждая того подниматься среди ночи и читать присланные сообщения. Итальянский диктатор жаловался, что чувствует себя официантом, которого вызывают по звонку[991].

Итальянские войска продолжали сражаться, но вера в идеалы, за которые от них требовали отдать свои жизни, угасала. В свое оправдание Муссолини выдвинул довод, что, дескать, итальянцы его предали. Разуверившись в способности Италии продолжать борьбу, Гитлер уже строил планы взять в свои руки контроль над ней и другими подвластными ей территориями во Франции, Югославии, Греции и Албании. Во главе операции он поставил Роммеля[992]. Поскольку авиация союзников уже начала бомбежки итальянских городов, угроза вторжения войск на территорию Италии выглядела неминуемой. На полуостров были введены германские войска, самим своим присутствием указывавшие на то, за чьи интересы теперь предстояло сражаться итальянцам. К концу июля впервые за многие годы проявила себя и стала играть заметную роль серьезная оппозиция диктаторскому режиму Муссолини. В феврале 1943 г. Муссолини избавился от нескольких видных фигур из своей вызывавшей все большее и большее его недовольство фашистской партии. Такое решение дуче лишь усилило критику методов его политического и военного руководства. Вероятно, это был последний решительный акт, предпринятый Муссолини. Растерянный и упавший духом, диктатор начинает страдать от изнурительных желудочных колик. Он проводит много времени, развлекаясь со своей любовницей Кларой Петаччи, переводит классические итальянские романы на немецкий язык или решает неутомительные административные вопросы. Поскольку Муссолини являлся не только верховным главнокомандующим всеми вооруженными силами, но также руководил несколькими важнейшими министерствами, создавшееся положение означало вакуум центральной власти. Снятые с должностей партийные руководители начали строить интриги против Муссолини. Его противники из Большого фашистского совета, настаивавшие на принятии радикальных мер для мобилизации населения, либо желавшие передачи командования армией в руки военных, договорились лишить Муссолини основных полномочий на совете, созванном 24-25 июля 1943 г. (впервые с 1939 г.). Известны некоторые детали этого критического 10-часового заседания. Возглавивший заговор лидер умеренных фашистов Дино Гранди впоследствии признавался, что пронес на заседание гранату, на случай непредвиденной ситуации. Но в этом не было необходимости. Ответ Муссолини на обрушившуюся критику оказался вялым и сбивчивым. Казалось, он слабо понимал происходящее и даже не сформулировал контрпредложений, отчего многие решили, что Муссолини не возражает против действий Гранди. Решение было принято ранним утром 19 голосами против 7[993].

Решение Большого фашистского совета сыграло на руку представителям военного командования, недовольным ходом войны и требовавшим, чтобы король отправил Муссолини в отставку (король имел на это право, поскольку формально Муссолини оставался премьер-министром). На следующий день Муссолини был вызван к королю и арестован. Никакого сопротивления оказано не было, и диктатор, теперь уже бывший, был препровожден в тюрьму без серьезной охраны. Насколько известно, когда об этом сообщили в новостях, покончил с собой всего лишь один из фанатиков-фашистов. Король назначил новым главой правительства маршала Пьетро Бадольо. В результате драматических событий фашистская партия распалась на несколько фракций и вскоре была запрещена. Бадольо и король заверили Германию в том, что Италия не выйдет из войны, и в качестве жеста доброй воли (или, возможно, принимая как неизбежность) новое правительство передало немцам контроль над альпийскими горными проходами и другими стратегически важными пунктами, обеспечив возможность переброски на полуостров значительного числа войск и техники. Одновременно с выводом своих частей с Корсики и Сардинии, покинувшие Сицилию германские войска, приступили к подготовке обороны южной части полуострова. В условиях быстро нараставшего развала Бадольо начал секретные переговоры с союзниками и 3 сентября 1943 г. подписал с ними соглашение о прекращении огня. В тот же день войска союзников высадились на дальнем юге Италии, в Калабрии, а 9 сентября 1943 г. — чуть севернее, в Салерно. За день до этого, 8 сентября 1943 г., итальянское правительство объявило о капитуляции союзникам. Бадольо, король и правительство вылетели на юг, под защиту союзных сил. В рейхе простые немцы не скрывали разочарования тем, что итальянские руководители не были схвачены и повешены. Ни итальянская армия, ни итальянское правительство так не отдали ни единого приказа более чем миллиону военнослужащих, все еще находившихся под ружьем[994].

Встретившись лицом к лицу с закаленными в боях немецкими военными, занимавшими позиции по всему полуострову, итальянские солдаты бросали оружие, снимали форму или просто сдавались в плен. Лишь некоторые части пытались оказывать сопротивление. Стоит упомянуть оборону находившегося под контролем Италии острова Кефалония, расположенного вблизи побережья Греции, где около недели шли бои. После захвата острова немцы, устроив 4-часовую кровавую баню, расстреляли свыше 6000 итальянских солдат и матросов и почти всех офицеров. Полмиллиона военнослужащих на их счастье оказались на территории, контролируемой союзными войсками. Разоружив, их постепенно распустили по домам. Но 650 000 итальянских солдат попали к немцам в качестве военнопленных и в декабре 1943 г. были депортированы на работы в Германию. Они оказались в незавидной ситуации. Геббельс объявил, что итальянцы — это «цыгане, вылетевшие в трубу». Гитлер считал их «падшей нацией». Многих немцев оскорбило, по их мнению, вопиющее предательство интересов «оси», которое сравнивалось с аналогичными событиями времен Первой мировой войны, когда Италия перешла на сторону прежнего противника. Служба безопасности СС докладывала, что во всех частях рейха и среди всех слоев населения отмечался рост ненависти по отношению конкретно к итальянцам. «В основном люди не испытывают к ним неприязни, как к нашим реальным противникам. Скорее, они склонны видеть в этом волю судьбы. Однако итальянцам не могут простить того, что после столь долгих заверений в дружбе они уже во второй раз предали нас. Ненависть к итальянцам проистекает из других, куда более глубоких чувств»[995].

В отместку за предательство германские власти обращались с итальянцами особенно жестоко. В части продуктового рациона и режима содержания итальянцев приравнивали к рабочим, вывезенным из Советского Союза. На заводе Крупа в Эссене средняя потеря веса итальянских военнопленных составила 3 кг за первые 3 месяца 1944 г., причем некоторые потеряли до 22 кг. Смертность также была выше, чем в других категориях военнопленных, за исключением советских рабочих[996]. В таких условиях умерло около 50 000 итальянских военнопленных. Количество умерших составляло 77 человек на 1000, что в пять раз превышало смертность среди британских военнопленных и поставило мрачный рекорд смертности среди всех групп военнопленных западных стран в Германии[997].

На территории самой Италии возмущение немцев находило выход в многочисленных актах вандализма и мести. 26 сентября 1943 г., встретив незначительное сопротивление при вступлении в Неаполь, немецкие военные облили керосином и подожгли полки университетской библиотеки, уничтожив 50 000 книг и рукописей. Многие тексты были утрачены безвозвратно. Два дня спустя, когда библиотека еще горела, германские солдаты обнаружили в городе Нола еще около 80 000 книг и рукописей, собранных из различных архивов, и сожгли все заодно с экспонатами музея, в т.ч. 45 картин. Командующий германскими войсками в Италии фельдмаршал авиации Альберт Кессельринг поспешно организовал эвакуацию предметов искусства из музеев Флоренции и других городов, которые наверняка стали бы полем битвы в случае продвижения войск союзников в глубь Апеннинского полуострова. Солдаты вермахта и эсэсовцы забирали из дворцов и сельских домов ювелирные украшения, меха и столовое серебро или просто вселялись на постой, вышвырнув хозяев на улицу. Марчеса Ориго, американка, вышедшая замуж за итальянского аристократа, приехала на свою виллу сразу после отхода немецких военных и описала сцену, представшую ее глазам.

Немцы утащили все, что попалось им на глаза — одеяла, одежду, обувь и детские игрушки, — и, разумеется, все съестное и все мало-мальски полезное; заодно расколошматили то, что имело личную ценность или могло быть связано с воспоминаниями... В столовой еще стоит накрытый стол со следами попойки: пустыми винными бутылками и разбитыми стаканами, валявшимися рядом с моими летними шляпками (видимо, они их примеряли); повсюду валяются табуреты, игрушки, мебель перевернута, куда ни глянь — обрывки туалетной бумаги... Из загаженного туалета смердит невыносимо, вонь исходит и от разбросанных по столам кускам разлагающегося мяса. В доме мириады мух. Та же картина и в нашей спальне[998].

Впечатления хозяйки, пострадавшей от черствости измотанных немецких военных, до этого повидавших Восточный фронт, подтверждаются свидетельствами многих итальянцев.

Немцы предпринимали и определенные политические шаги. В сентябре 1943 г. по решению нового правительства свергнутый диктатор Муссолини был перевезен сначала на остров Понца, затем на другой остров и, наконец, в уединенный горнолыжный отель в центральной части Италии, в Апеннинах. Больной и впавший в депрессию, Муссолини пытался покончить с собой. Вскоре, заключив, что его союзник не должен попасть в руки англо-американцев (со всеми вытекающими разоблачительными последствиями), Гитлер распорядился начать операцию по его поиску и спасению. Из донесений службы безопасности СС он знал, что многие немцы, ставшие свидетелями того, как в одночасье пал режим Муссолини, не исключали, что и режим самого Гитлера постигнет та же судьба. Требовалось вновь воссоздать мистический ореол, некогда окружавший итальянского диктатора. Наконец, было необходимо затушевать негативный эффект внезапного смещения Муссолини. Это событие повлияло на умонастроения в немецком обществе: судя по донесениям, в конце июля в народе распространилось мнение, что это второй поворотный пункт войны, и большинство людей пали духом, не видя более «реального выхода»[999]. Обнаружить место, где содержали Муссолини, оказалось нетрудно — его вычислили по данным радиоперехвата. В отеле были сосредоточены значительные силы военной полиции. Однако эти подразделения имели приказ действовать с повышенной осторожностью, да и в любом случае оккупация Италии немецкими войсками отбила у полиции охоту защищать новую власть. Все говорило в пользу успеха спасательной операции[1000].

12 сентября 1943 г. после проведения разведки с воздуха группа спецназа во главе с офицером СС Отто Скорцени, уроженцем Австрии, бесшумно перелетев на планерах через горный пик, опустилась на парашютах на территорию отеля. Покинутые планеры разбились в горах. Гостиничный комплекс был захвачен без единого выстрела за 5 минут. Отыскав Муссолини, Скорцени сообщил, что прибыл по заданию Гитлера. Парашютисты расчистили на склоне посадочную площадку и вызвали по радио небольшой разведывательно-связной самолет «Шторьх», обладавший малой посадочной скоростью: Муссолини «упаковали» в кабину и доставили сначала в Рим, а затем в полевую штаб-квартиру Гитлера в Растенбурге. Гитлер был разочарован: перед ним предстал совершенно надломленный человек. И все же Гитлер уговорил бывшего итальянского диктатора основать новый марионеточный режим в Северной Италии, с центром в городе Сало. Сюда с помощью германских нацистов доставили пятерых лидеров фашистской партии, голосовавших против Муссолини на Большом совете, в т.ч. его зятя, бывшего министра иностранных дел Галеаццо Чиано. Всех их осудили за измену, после чего расстреляли. Режим бывшего диктатора очень скоро увяз в болоте коррупции, преступлений и террора. В то же время смелая операция акция Скорцени, как и предполагалось, приободрила население Германии. Судя по отчетам, люди заговорили о том, что Германия еще может импровизировать и находить решения для выхода из непростых ситуаций[1001].

II

Приход немцев и установление марионеточного фашистского режима в Сало поставило 43-тысячное еврейское население Италии (из которого 34 000 оказались в зоне германской оккупации), в небывало трудное положение. При правлении фашистов эта часть населения подвергалась дискриминации со стороны властей, в 1938 г. издавших расистские законы, аналогичные по формулировке Нюрнбергским законам, провозглашенным в 1935 г. в Германии. Тем не менее антисемитизм в Италии никогда не был широко распространенным явлением. Итальянская армия до поры до времени защищала евреев от расправ и депортации в Греции, на юге Франции и в Хорватии. Правда, уповать на вечную защиту не приходилось. Вначале немцы сосредоточились на грабежах. Сразу же после вступления германских вооруженных сил в столицу Италии глава римского отдела службы безопасности СС Герберт Капплер приказал еврейской общине собрать в течение полутора суток 50 кг золота. Капплер заверил, что если золото будет собрано, евреев не станут депортировать из города. Но на самом деле еще 12 сентября Гиммлер в телефонном разговоре с Капплером приказал ему организовать депортацию итальянских евреев, однако начальник римского отдела Службы безопасности СС считал, что куда большую угрозу представляет собой итальянская полиция, и намеревался в первую очередь с помощью имевшихся в его распоряжении весьма ограниченных сил нейтрализовать именно ее. Пока еврейская община собирала золото и доставляла его Капплеру для намеченной им на 7 октября 1943 г. транспортировки в Берлин, в Рим прибыли люди из штаба Альфреда Розенберга, которые начали грузить книги из еврейской библиотеки в два железнодорожных вагона, чтобы вывезти в Германию. Открытый грабеж вызвал тревогу среди римских евреев, потрясенных беспардонностью, с которой производилась эта операция. Казалось, их собственная безопасность находится под угрозой. Действительно, вскоре на самом севере Италии, в районе озера Маджоре, войсками СС было убито 54 еврея, и, кроме того, началась депортация евреев из Мерано и Триеста. Наконец, 6 октября 1943 г., в Рим с вооруженным эскортом прибыл Теодор Даннекер, в соответствии с приказом из Берлина заменивший Капплера и начавший аресты и транспортировку евреев в Освенцим для уничтожения[1002].

Прибытие Даннекера вызвало беспокойство среди верхушки германских властей в Риме. Действующий представитель германского министерства иностранных дел Эйтель Молльхаузен и командующий германскими вооруженными силами в Италии фельдмаршал Альберт Кессельринг поддержали Капплера и предложили министерству иностранных дел в Берлине использовать евреев на фортификационных работах — вместо «ликвидации», о чем Молльхаузен необдуманно упомянул в телеграмме в Берлин 6 октября 1943 г. Более того, незадолго до этого назначенный послом Германии в Ватикане Эрнст фон Вайцзекер предупредил МИД Германии о том, что Римский Папа Пий XII, под окнами которого предполагалось организовывать вывоз евреев, может выступить с публичным протестом и, чтобы избежать этого, он также рекомендовал использовать евреев на тяжелых работах в Италии. Реакция Гитлера не заставила себя ждать. 9 октября 1943 г. министерство иностранных дел в недвусмысленных выражениях известило Молльхаузена, что Риббентроп «на основании приказа фюрера» настаивает на депортации евреев из Рима и намерен сам «проследить за всеми вопросами о судьбе евреев», находящимися в компетенции СС[1003]. Возражений не последовало. При поддержке регулярных частей германской армии отряд Даннекера 16 октября 1943 г. арестовал 1259 румынских евреев, в т.ч. 200 детей в возрасте до 10 лет. Большинство арестованных составляли женщины. Освободив 29 арестантов, которые не были итальянцами, представляли «смесь» разных наций или состояли в браке с неевреями, Дан-некер отправил всех прочих в Освенцим. Пятнадцать из них пережили войну. Многим евреям удалось укрыться при помощи итальянцев не еврейской национальности, возмущенных этой акцией. Несколько тысяч евреев нашли убежище в Ватикане, а также в монастырях и церквах в различных районах Рима. Однако, вопреки предсказаниям, Римский Папа не выступил с протестом, который мог бы сплотить итальянцев и заставить немцев прекратить депортацию из страха перед ростом народной оппозиции. Конечно, понтифик опасался того, что всеобщее осуждение может ослабить позиции Церкви или даже самого Ватикана. Вслед за этим в официальном печатном органе Ватикана, газете «Оссерваторе Романо», появилась статья, в которой Римского Папу благодарили за его попытки облегчить страдания жертв войны, причем в таких туманных выражениях, что, как отметил Вайцзекер, лишь немногие могли связать это с еврейским вопросом[1004].

В куцем фашистском государстве Муссолини на севере Италии правительство распорядилось интернировать всех евреев в концентрационные лагеря. В декабре 1943 г. в Венеции начались аресты евреев, продолжившиеся в августе и октябре 1944 г., причем людей забирали не только из домов, но даже из больниц и домов для престарелых. Во время второго и третьего рейдов, проходивших в отличие от первого с участием немцев, наиболее слабых интернированных убивали, а остальных отправляли в Освенцим. Всего в 1944 г. в Освенцим отправили 3800 евреев. Еще около 4000 евреев и партизан, пойманных Одило Глобочником (руководитель СС и полиции оперативной зоны Адриатического побережья. — Прим, перев.), были переправлены с побережья Адриатики и затем умерщвлены в концентрационном лагере близ Триеста, причем часть из них — в передвижных газовых камерах — газвагенах[1005]. Несмотря ни на что, около 80% еврейского населения Италии уцелело — не в последнюю очередь благодаря поддержке простых итальянцев нееврейского происхождения[1006]. Немецкая оккупация немедленно привела к созданию партизанских отрядов, насчитывавших около 10 000 бойцов к концу 1943 г., а к октябрю 1944-го — уже 100 000. Примерно около половины из них были коммунистами, но отряды действовали вне единого командования и почти не координировали своих действий. Ответом на рост активности партизан стало появление отрядов, действовавших по заданию марионеточного режима Муссолини. Прочесывая сельские районы, они жестоко карали противников режима. Им помогали части СС, например — в печально известном инциденте 24 марта 1944 г., когда 335 человек, арестованных в Риме в отместку за действия партизан (в числе захваченных было 72 еврея), отвезли в катакомбы и расстреляли, предварительно заставив встать на колени. За этим последовали другие массовые убийства с аналогичным сценарием — включая расстрел 771 человека в городе Марцаботто. Всего, по оценкам, в перестрелках с германской и фашистской полицией, полувоенными формированиями, подразделениями СС и армии было убито около 45 000 партизан, и еще около 10 000 человек было расстреляно в качестве меры возмездия[1007]. В числе партизан, захваченных во время этих акций, был молодой химик Примо Леви. Желая избежать ареста, он добрался до предгорий Альп, где вступил в группу, называвшую себя «Правосудие и свобода». Попав в руки фашистской милиции, Леви признался, что он еврей и был отправлен в лагерь для интернированных евреев в Фоссоли близ Модены, откуда его увезли в Освенцим. Там он пробыл 7 месяцев и выжил лишь благодаря знанию немецкого и помощи товарища, итальянского заключенного. В ноябре 1944 г. Леви перевезли в Моновиц, где его научные познания были использованы в проекте по созданию каучука. После войны Леви опубликовал свои воспоминания и размышления в книге «Если это человек» и многочисленных статьях. Свидетельства очевидца, изложенные со всеми нюансами и подробностями, вызывали большой интерес в мире[1008].

Вскоре союзники продолжили медленное наступление в северном направлении. На их пути лежали Понтийские болота, которые Муссолини осушал ценой неимоверных расходов все 1930-е гг., превратив эти территории в сельскохозяйственные угодья и поселив здесь 100 000 ветеранов Первой мировой войны вместе с семьями, для которых было построено пять новых городов и 18 деревень. Чтобы замедлить продвижение союзников и заодно еще раз отомстить вероломным итальянцам, немцы решили вернуть болота в первоначальное состояние. Вскоре после капитуляции Италии в этот район приехали Эрих Мартини и Эрнст Роденвальд — медики, специалисты по малярии, работавшие в берлинской Военно-медицинской академии. Ученые работали при поддержке организации «Наследие предков» («Ане-нэрбе»), руководимой Гиммлером и входившей в структуру СС. Мартини являлся одним из руководителей исследовательского института в Дахау. Два этих специалиста распорядились отключить насосы, осушавшие территорию бывших болот, так что к концу зимы болота оказались снова покрыты примерно 30 см слоем воды. Затем, проигнорировав возражения итальянских медиков, они приказали включить насосы на реверс, закачали на болота морскую воду и разрушили шлюзы, отгораживавшие болота от моря. По их приказу германские военные подорвали часть насосов, демонтировали и вывезли в Германию остальное оборудование, привели в негодность устройства, не позволявшие растительности забивать дренаж, — и заминировали прилегающую территорию с тем, чтобы сооружения не были восстановлены в течение длительного времени[1009].

Поскольку именно Мартини обнаружил в 1931 г., что всего один вид комара одинаково способен выживать и размножаться как в пресной, так и в соленой или полусоленой воде (а именно, переносчик малярии anopheles labranchiae), то все эти меры были прежде всего направлены на возвращение малярии на болота. В результате затопления комары, развивавшиеся в пресной воде, исчезли — и все 98 000 акров болот заполонили комары из вида переносчиков малярии. Ситуация развивалась по контрасту с 1940 годом, когда этот вид комаров пропал на болотах в результате осушения. Чтобы гарантировать распространение малярии, Мартини и Роденвальд забрали со склада запасы хинина и вывезли это лекарство, предназначенное для лечения малярии, в секретное хранилище в Тоскану, подальше от болот. Немцы, не желавшие лишних свидетелей и заранее эвакуировавшие местное население из района болот, разрешили людям вернуться только тогда, когда вся работа была закончена полностью. Поскольку дома были затоплены или разрушены, жителям приходилось спать под открытым небом, где они вскоре стали жертвами укусов малярийных комаров, быстро плодившихся в забитых дренажных каналах и воронках, оставшихся от взрывов. Официальные данные о заболеваемости малярией в этом районе резко взлетели, увеличившись от всего 1200 случаев за весь 1943 г. до примерно 55 000 заболевших в следующем, 1944 г. и до 43 000 — в 1945-м. По современным оценкам, истинное количество заболевших за 1944 г. примерно вдвое превышало официальные данные. Без хинина и нормальной медицинской помощи из-за войны, в условиях развала государственной машины, обнищавшее местное население оказалось жертвой опасной болезни. Это, несомненно, было актом биологической войны, направленным не только против частей союзников, могущих действовать в этом районе, но и против четверти миллиона живших здесь итальянцев. Немцы больше не считали местных союзниками — а «недочеловеки» заслуживали самого сурового наказания за дезертирство из рядов «оси»[1010].

III

Вторжение союзников в Италию стало возможным благодаря почти неограниченному господству вооруженных сил союзников на Средиземном море. В 1942—1943 гг. англичане и американцы могли беспрепятственно высаживать свои армии в Северной Африке, Сицилии и Италии. Германский и итальянский флоты оказались неспособны их атаковать. Хотя в 1930-е гг. Гитлер намеревался построить большой надводный флот, судьба тех относительно немногих кораблей, которые удалось спустить на воду к 1939 г., особого оптимизма не вселяла. В самом начале войны три крейсера Британского королевского флота блокировали германский карманный линкор «Адмирал граф Шпее» у берегов Уругвая. После 15-часового боя рейдер укрылся в бухте Монтевидео, но позднее капитан Лангсдорф был вынужден затопить корабль, чтобы он не достался противнику. 16 февраля 1940 г. в территориальных водах Норвегии другое соединение королевского флота захватило германский корабль «Альтмарк», на борту которого находилось 300 пленных английских моряков. Во время вторжения в Норвегию было потоплено еще несколько германских кораблей. Так как германский флот не смог достроить единственный авианосец, то воздушные атаки на британские суда ограничивались радиусом действия береговых дальних бомбардировщиков. Хотя базировавшиеся в Норвегии самолеты могли атаковать конвои, направлявшиеся в арктические порты СССР, пилоты располагали весьма ограниченным запасом топлива. Урон морским коммуникациям могли нанести только германские корабли. Поэтому командующий германским флотом гросс-адмирал Рэдер использовал против британцев крупные боевые корабли. Но этим кораблям была уготована разная судьба. Новый линкор «Бисмарк» потопил в бою английский крейсер «Худ» и серьезно повредил линкор «Принцесса Уэльса», но вскоре его обнаружила британская летающая лодка, и 27 мая 1941 г. «Бисмарк» был потоплен англичанами. «Карманный» линкор «Лютцов» был торпедирован 13 июня 1941 г., а линкоры «Шарнхорст» и «Гней-зенау» в начале того же года получили повреждения от английских мин во время прорыва по Ла-Маншу на пути из Франции в Норвегию и частично вышли из строя. Нападением британских диверсантов в порту Сен-Назер был уничтожен единственный имевшийся на побережье Атлантики док, способный вместить «Тирпиц» — последний из германских линкоров, стоявший на якоре в Норвегии и регулярно подвергавшийся авиаударам. В сентябре 1943 г. линкор подвергся нападению британской мини-подлодки, а позднее «Тирпиц» потопили в результате бомбежки. Выводы понятны. Обычные корабли не могли добиться успеха на море. В итоге гросс-адмирал Рэдер, продолжавший выступать за использование надводного флота, 30 января 1943 г. был смещен со своего поста. Рэдера сменил адмирал Карл Дениц, до этого командовавший германским подводным флотом, незадолго до описываемых событий убедил Гитлера не списывать крупные боевые корабли, еще остававшиеся в строю, ради использования их орудий для береговой обороны[1011].

На самом деле Гитлер уже долгое время сосредотачивал все основные ресурсы на строительстве подводных лодок. Впрочем, на начальном этапе войны из-за нехватки таких важнейших материалов, как медь и резина (основные ресурсы направлялись на подготовку намеченного вторжения во Францию), амбициозные планы Деница по постройке 600 подводных лодок не могли воплотиться в жизнь. Фактически с момента развязывания войны до лета 1940 г. немцы построили всего 20 субмарин. Впечатляющим пропагандистским успехом стало проникновение германской подлодки на британскую военно-морскую базу в Скапа-Флоу, где немцам удалось потопить линкор «Роял Оук». Но гораздо более важным оказался тот факт, что при тогдашней незначительной численности силы германского подводного флота могли успешно атаковать торговые суда, нарушая морские поставки союзников. Успеху способствовала расшифровка кодов, применявшихся англичанами при радиопереговорах. К марту 1940 г. немцы отправили на дно британские суда с общим водоизмещением около 680 000 тонн. Это вызвало серьезную тревогу в Лондоне. Однако была потеряна лишь часть всего тоннажа. Потери, поломки и необходимость долгих ремонтов лодок в порту привели к тому, что к лету 1940 г. на просторах Атлантического океана действовало всего 25 германских подлодок. Этого явно не хватало для того, чтобы эффективного перерезать британские пути снабжения[1012].

Германские подводные лодки были не только малочисленны, но и несовершенны: конструктивно они мало чем отличалась от лодок, применявшихся во время Первой мировой войны. Как и прежде, субмарины действовали в основном на поверхности, где оставались медлительными и могли легко обнаруживаться самолетами противника — а в подводном положении лодка могла находиться сравнительно короткие периоды времени. Серьезным недостатком оказывалась невозможность ведения авиаразведки, из-за чего экипажам подлодок приходилось искать вражеские суда самостоятельно. Англичане быстро наладили систему конвоев, обеспечивших защиту уязвимых торговых судов. Хотя немецкие подводники жадно обшаривали горизонт в поисках столбов поднимавшегося из труб дыма, для поражения транспорта из торпедных аппаратов им требовалось выйти на визуальный контакт с целью. Относительная безопасность атаки достигалась погружением — тактическим маневром, благодаря которому подлодка уклонялась от эсминцев конвоя, забрасывавших их глубинными бомбами. Во время атаки лодка могла себя обнаружить, а даже незначительные потери среди подлодок серьезно подрывали возможности германского флота по нарушению путей снабжения Британии[1013]. Подводный флот мог иметь преимущество только при условии масштабного строительства лодок. По сравнению с надводными кораблями строительство подлодок обходилось гораздо дешевле. Гитлер приказал увеличить темпы постройки лодок до 25 субмарин в месяц к июлю 1940 г. Но и это не возымело быстрого эффекта. К концу года вдумчивый наблюдатель, каким был солдат вермахта Ганс Мейер-Велькер, был вынужден признать: «Нам не превзойти военно-морскую мощь Британии»[1014]. Того же мнения были и другие, куда более заметные в рейхе фигуры. Вскоре Гитлер сменил приоритеты и снова поставил во главу угла армию. К марту 1941 г. флот получил всего 72 дополнительные подводные лодки. За тот же период всего пара десятков или чуть больше субмарин, бороздивших Атлантику, смогли тем не менее потопить значительное количество британских кораблей общим тоннажем более 2 млн тонн. Но система конвоев продолжала укреплять оборону. К тому же англичанам удалось раскрыть немецкие коды, в результате чего к лету 1941 г. потери снизились до менее чем 100 000 тонн в месяц[1015].

В первые месяцы после вступления США в войну немецкие подлодки, рыскавшие вдоль американского берега и вокруг Карибских островов, пользуясь отсутствием затемнения, потопили огромное количество вспомогательных судов, выходивших в трансатлантическое плавание без эскорта военных кораблей. К концу августа 1942 г. немецкими субмаринами было потоплено 485 судов общим тоннажем более чем 2,5 млн тонн. Новый германский шифр позволял беспрепятственно вести радиообмен на протяжении почти всего 1942 г. — и все это время немцы могли декодировать радиообмен британского флота. Наконец, в декабре 1942 г. шифр был раскрыт. Только в ноябре 1942 г. на дно отправились суда союзников общим водоизмещением 860 000 тонн, причем 720 000 тонн пришлось на германских подводников. Тем временем количество германских подлодок, находившихся в море, увеличилось с 22 (по состоянию на январь 1942 г.) до более чем 100. 27 июня 1942 г. конвой PQ-17, шедший с грузом военных поставок для Советского Союза, был почти полнбстью уничтожен германской авиацией и подводными лодками. Конвой потерял 26 из 39 судов после того, как Лондон приказал судам рассеять строй из-за ошибочного предположения, что в море вышел линкор «Тирпиц», который намерен атаковать конвой. Из разгрома конвоя PQ-17 извлекли много уроков. С сентября 1942 г. после непродолжительного перерыва арктические конвои продолжились, теперь уже с куда меньшими потерями. Однако попытки нанесения бомбовых ударов по верфям, где сооружались подводные лодки, и портам их базирования обернулись дорогостоящим провалом. «Битва за Атлантику» достигла наибольшего размаха в первые 4 месяца 1943 г., когда происходили неоднократные жестокие столкновения между кораблями охранения конвоев и германскими субмаринами. В этот период на акватории Северной Атлантики действовало более 120 немецких подлодок[1016].

На первый взгляд, силы были примерно равны. Однако англичане, в декабре 1942 г. научившиеся расшифровывать радиограммы германского ВМФ, направили свои конвои в сторону от поджидавших добычу немецких подлодок[1017]. Субмарины были вынуждены искать конвои союзников, действуя в основном поодиночке и собираясь в группу только после обнаружения противника (тактика «волчьей стаи»). Радиопереговоры торговых судов с берегом перехватывались германским ВМФ с 1941-го по июнь 1943 г. (когда англичане перешли на новый код), что позволяло обнаруживать конвои или хотя бы определять порты назначения. Но радиосигналы, с помощью которых связывались друг с другом подлодки из «волчьих стай», также перехватывались кораблями эскорта. Подводные лодки не могли отправлять и получать радиограммы, находясь в подводном положении. Из-за относительно низкой скорости под водой большую часть времени лодкам приходилось всплывать и следовать надводным ходом, что позволяло легко их обнаруживать и атаковать. Лодки, находившиеся под водой, обнаруживали с помощью гидролокаторов и затем уничтожали глубинными бомбами. Субмарины почти всегда шли в атаку в темное время суток и в надводном положении, поэтому на кораблях сопровождения стали устанавливать мощные прожекторы. Начиная с 1943 г. конвои сопровождались небольшими авианосными кораблями. Это резко изменило ситуацию, в т.ч. и для арктических конвоев. К февралю 1943 г. союзники (в первую очередь американцы) впервые не только компенсировали потерянный в результате потоплений немцев тоннаж, но и превысили его. По данным на май 1943 г. потери подводного флота составляли одну лодку в день, и командиры лодок неохотно вступали в бой с противником. 24 мая 1943 г. адмирал Дениц признал поражение и приказал флоту покинуть Северную Атлантику. Подводные лодки, как прежде, строились в значительных количествах, также было продолжено создание новых, более совершенных лодок. Война на море продолжалась, но серьезная угроза трансатлантическим и арктическим путям снабжения больше не возникала никогда[1018].

«На нас обрушился ад»

I

На Восточном фронте поражение 6-й армии под Сталинградом ознаменовало начало долгого отступления, которое всего два года спустя завершилось в Берлине полным и окончательным разгромом Германии. Поражение в Сталинграде стало решающим поворотным пунктом всей войны на Востоке[1019]. Еще до того, как Паулюс и его вконец измотанные части сдались Красной Армии, в трудном положении оказалась группа армий «А» (вторая половина группы армий «Юг»). Летом 1942 г. группа армий «А» стремительно прошла через Кавказ, преследуя отступавшие части Красной Армии, в то время как советские генералы отчаянно пытались пополнить свои войска личным составом и вооружениями. К началу осени измотанным и поредевшим германским армиям, зависевшим от растянутых и ненадежных линий войскового подвоза, приходилось наступать одновременно по нескольким направлениям. Несмотря на быстрое продвижение, к середине сентября 1942 г. германские части все еще находились в сотнях миль от своих целей — нефтяных месторождений Грозного и Баку. Командующий группой армий «А» фельдмаршал Вильгельм Лист пришел к выводу, что он не в состоянии оттеснить русских по горным перевалам до наступления зимы, так как просто не располагает достаточными силами. Когда об этом до-дожили Гитлеру, тот пришел в ярость. Отстранив Листа, фюрер временно взял командование группой армий «А» на себя — впрочем, не озаботившись посещением театра военных действий. Гитлер продолжал считать, что сумеет захватить нефтяные месторождения Каспия. Но со временем даже его вера иссякла, и он вынужден был согласиться, что в 1942 г. этого не произойдет. Красная Армия наконец сплотила ряды настолько, что смогла организовать эффективную оборону. Для многих немецких солдат наступление, проходившее мимо фруктовых садов, виноградников и кукурузных полей с белевшими вдалеке заснеженными вершинами выглядело почти идиллией. Однако в городе Орджоникидзе немцы столкнулись с непреодолимым сопротивлением. 2 ноября один молодой артиллерист писал: «До этого дня ни один из нас не переживал ничего подобного. На нас обрушился ад»[1020]. 14 ноября 1942 г. он написал: «То, что мы испытали за две последние недели, было ужасно»[1021]. Германские войска, окруженные частями Красной Армии, пытались с боем выйти из кольца, но оставался лишь один путь — назад. Наступление не просто приостановилось, оно завершилось[1022].

Отвод войск стал единственной возможностью после того, как Советы нанесли удар на запад от Сталинграда, не только отрезав 6-ю армию Паулюса, но и поставив под удар другие участки германских войск. В случае взятия Ростова советскими войсками и изоляции Кавказа с северного направления группа армий «А» попадала в окружение. Гитлер, всецело поглощенный обстановкой, складывавшейся у стен Сталинграда, назначил командующим группой армий «А» фельдмаршала Эвальда фон Клейста, который тут же разглядел опасность. 27 декабря 1942 г. Манштейн убедил Цейтцлера запросить санкции фюрера на отвод войск с Кавказа. Гитлер скрепя сердце пошел на это, видимо, понимая, что не сможет перебросить силы подкрепления войскам на Кавказе, учитывая положение окруженной под Сталинградом 6-й армии и уже произведенную переброску главных сил на северное направление. И хотя фюрер тут же изменил свое мнение, было уже слишком поздно: Цейтцлер успел отдать соответствующие распоряжения по телефону, и отвод войск шел полным ходом. Германские части, преследуемые относительно слабыми войсками Советов, преодолели весь обратный путь до Ростова-на-Дону и были вынуждены продолжить отступление после того, как Красная Армия, разгромив противника под Сталинградом, двинулась на запад[1023].

Отступление гнетущим образом действовало на немецкие войска. «Слезы наворачиваются, когда думаешь, скольких жертв и усилий стоило завоевать все эти земли, — писал своей жене Альберт Нойхаус 16 февраля 1943 г. — Но ты не должна думать об этом... Кажется, сейчас назревает большой перелом, а если утратишь веру, то можешь потерять остатки мужества»[1024]. Это письмо было одним из последних. Альберт Нойхаус погиб от пули Красной Армии месяц спустя, И марта 1943 г.[1025].

В результате этих отступлений произошла перестройка и некоторая стабилизация Восточного фронта. Пока Манштейн готовился к контрнаступлению, реорганизовывая и пополняя свои части, из Западной Европы подоспели свежие силы. 19 февраля 1943 г. две танковые армии из состава группы армий «А» выдвинулись в северном направлении. Разбив передовые части Красной Армии, германские войска снова овладели Харьковом. В это время еще одна танковая армия уничтожала войска Советов, продвигаясь на восток. Уже через месяц весенняя распутица превратила дороги в месиво, остановив дальнейшее продвижение войск. Впрочем, ни Гитлер, ни армейские командиры не питали иллюзий по поводу своих весьма скромных успехов. Они понимали: несмотря на все бравые речи нацистского руководства, после Сталинграда германская армия на Восточном фронте перешла к обороне. Теперь главным приоритетом было сохранение контроля над Донецким бассейном с его развитой тяжелой промышленностью и значительными запасами угля и руды. Гитлер указывал своим генералам, что потеря Донбасса будет означать конец войны[1026]. Для выравнивания линии германского фронта следовало провести тактическую наступательную операции, имевшую цель ослабить части Красной Армии и предотвратить летнее наступление при условии минимальных потерь в людях и технике. Возможности для этого были ограничены. Немецкие генералы знали, что по сравнению с их силами на Восточном фронте Красная Армия располагала к этому времени двукратным перевесом в живой силе и четырехкратным — в артиллерии и танках. Немцам предстояло выбрать наиболее безопасное направление для наступательной операции. Как и ранее под Москвой, генералы разошлись во мнениях и не смогли выработать согласованное решение. Объединенное главнокомандование вермахта (ОКВ) разошлось с высшим командованием армии в вопросе о том, являлось ли наступление на востоке более важным, чем усиление оборонительных позиций в Италии и на западе. Как и под Москвой, Гитлер в конце концов был вынужден сам принять решение. Согласно приказу фюрера, главный удар приходился на Курск, где выступ на линии фронта открывал фланги советских войск для классического маневра окружения[1027]. Ожидая встретить серьезное сопротивление, германское командование подтянуло на это направление значительное количество новых танков — «Тигров» и «Пантер», а также другое тяжелое вооружение, в т.ч. новые самоходные орудия «Фердинанд», а также авиацию. Манштейн торопился начать операцию прежде, чем Красная Армия успеет завершить приготовления, но этому препятствовала недостаточная пропускная способность железнодорожной сети, подвергавшейся непрерывным атакам партизан. Фельдмаршал Модель, командующий 9-й армией, действовавшей к северу от Курска, не раз предупреждал, что не имеет достаточных сил для решения задач операции, получившей кодовое наименование «Цитатель». Поэтому Гитлер отсрочил наступление до того момента, когда его армии обретут наконец полную силу. При этом уязвимость курского выступа была для всех очевидной, и Красная Армия также получила значительные подкрепления в живой силе и танках. Разведке Советов удалось установить не только место, но и точное время начала германского наступления. Фактор внезапности, крайне важный для успеха такой операции, был утерян. Последствия для немецких армий оказались фатальными[1028].

В начале июля силы противников были готовы к величайшему в истории сухопутному сражению. Данные статистики ошеломляли. В Курской битве, включавшей операцию «Цитадель» и два контрнаступления Красной Армии, было задействовано в общей сложности 2 млн военнослужащих, 69 000 единиц артиллерии, 13 000 танков и самоходных орудий, и около 12 000 боевых самолетов. На первом этапе операции «Цитатель» Красная Армия практически втрое превосходила силы германской армии (1 426 352 военнослужащих против около 518 000 солдат и офицеров вермахта). 2365 германских танков и самоходных орудий противостояли 4938 советским танкам и самоходкам. Советская оборона располагала 31 415 единицами артиллерии различных типов, включая реактивные установки, что обеспечивало сильнейшее огневое воздействие на наступающие части немцев. В то же время 7417 единиц артиллерии, имевшейся у германской стороны, не могли эффективно разрушить оборону Советов. Гер-майская авиация, потерявшая господство в воздухе на Восточном фронте, располагала всего 1372 боеготовыми машинами против 3648 самолетов у противника и не была способна перехватить инициативу. Кроме этого, Красная Армия располагала огромными резервами живой силы и техники, сосредоточенными вблизи района предполагаемых боевых действий и в любую минуту готовыми к вводу в бой в случае необходимости. Сознавая опасность, Модель держал значительные силы танков на некотором удалении от поля битвы на случай, если Советы введут свои резервы и создадут угрозу его тылам. В целом на театре боевых действий войска Красной Армии соотносились с германскими войсками в живой силе как 3:1, в бронетехнике как 3:1, в артиллерии как 5:1 и в самолетах как 4:1. Боевая подготовка и организованность частей Красной Армии также существенно улучшились в сравнении с прошлыми периодами[1029].

II

Утром 5 июля 1943 г. германские войска одновременно с двух направлений атаковали курский выступ. Русские ждали их в полной готовности. За три месяца тяжелой работы 300 000 человек гражданского населения помогли возвести оборонительные сооружения на глубину до 300 км, состоявшие из колючей проволоки, окопов полного профиля, укрытий для танков, блиндажей, артиллерийских, пулеметных и огнеметных позиций. Укрепления состояли из 8 таких линий обороны, эшелонированных в глубину. В землю было заложено около миллиона мин, причем на отдельных участках плотность закладки доходила до 3000 мин на километр. Командир одной из немецких танковых частей написал по этому поводу: «То, что случилось под Курском, было трудно представить. За годы войны я не видел ничего подобного — ни до, ни после. Советы подготовили оборону, уходившую на немыслимую по нашим меркам глубину. Всякий раз, с огромным трудом пробившись сквозь позицию русских, мы оказывались перед следующим заграждением»[1030]. Тем не менее начало сражения оказалось для Красной Армии неудачным. Введенные в заблуждение информацией взятого в плен немецкого солдата о времени начала наступления, Советы первыми начали артобстрел германских позиций, выдав тот факт, что им известно о предстоящей атаке.

Советские бомбардировщики, взлетевшие, чтобы внезапной атакой разбомбить забитые самолетами аэродромы немцев, были обнаружены германскими радиолокационными станциями. В воздух немедленно поднялись истребители люфтваффе, сбившие 425 советских самолетов ценой потери всего 36 своих машин. Как результат, несмотря на значительный численный перевес советской авиации, немцы на время получили господство в воздухе[1031].

Тем временем фельдмаршал Вальтер Модель наступал силами 9-й танковой армии на северной оконечности курского выступа. Помня об оставшихся у него в тылу резервах Советов и превосходящих силах неприятеля по фронту, Модель проявил совершенно нетипичную для него нерасторопность: он старался сберечь свои танки, пустив их за пехотой вместо того, чтобы бросить их на прорыв эшелонированной в глубину обороны Советов. Это в значительной степени замедлило наступление. К тому же вскоре Модель начал терять танки, подрывавшиеся на минах. После 5 дней ожесточенных боев продвижение его частей замерло[1032]. На южной оконечности выступа действовала относительно более мощная танковая армия Манштейна. Имея более 200 «Тигров» и «Пантер», танкисты в классической манере проламывали оборону Советов. Их продвижение также замедлялось из-за минных полей, на которых в первый же день наступления подорвалось 25 немецких машин. Механические неисправности, возникшие у 45 «Пантер», вновь продемонстрировали, что новое оружие нельзя бросать в бой до завершения его испытаний и окончательной доводки. Но тяжелые танки «Тигр» успешно доказали, что могут противостоять уничтожающему огню, да и «Пантеры» вскоре также обнаружили свое превосходство над советскими Т-34, поскольку эффективно расстреливали эти танки с дистанции 2000 метров. Войска Манштейна и Гота неумолимо двигались вперед, и это обеспокоило советских генералов. Они решили врыть в землю значительную долю своих танков, скрыв их по башню и тем самым защитить от огня немецких танков. Это создавало огромные трудности для немецких танкистов, которым теперь приходилось вступить в ближний бой с противником. Тщательно замаскированные русские танки нередко намеренно пропускали немецкие «Тигры» и «Пантеры» через свои боевые порядки, а затем расстреливали их с тыла. Наступление на юге начало замедляться. Ситуация осложнялась передачей значительных сил авиации в помощь окруженным частям Моделя на севере. Тем не менее к 11 июля 1943 г. войска Манштейна преодолели оборону Советов и вышли к первому назначенному рубежу у станции Прохоровка[1033].

Здесь советские генералы, ставившие целью окружить и уничтожить силы противника, перешли в контратаку. Генерал Ротмистров ввел в бой свежие силы в количестве более 800 танков, находившихся в резерве и за три дня марша преодолевших 380 километров. Оставив часть танков в резерве, Ротмистров подтянул 400 танков с северо-восточного направления. Еще 200 танков подошли с востока, чтобы лицом к лицу встретиться с германскими войсками, закаленными в боях, но не ожидавшими встретить такого противника. Немцев, в распоряжении которых имелось 186 единиц бронетехники, из которой всего 117 составляли танки, ожидал неминуемый и сокрушительный разгром. Однако сказалась усталость трехдневного перехода и, возможно, возымела действие и щедро отпускаемая в подобных случаях водка (чем нередко грешили в Красной Армии). Советские механики-водители не заметили противотанкового рва глубиной до 4,5 м, незадолго до этого вырытого своими же саперами, готовившими укрепления по приказу Жукова. Первые танки Т-34 угодили прямо в ров. При виде опасности следовавшие за ними танки рассыпали строй, в панике сталкиваясь друг с другом. Часть из них загорелась в результате попадания немецких снарядов. В середине дня германские войска доложили результаты: на поле боя осталось 190 подбитых и брошенных советских танков. Некоторые танки продолжали гореть. Данные показались настолько невероятными, что для проверки на место лично прибыл германский командующий. Потеря столь значительного количества танков вызвала гнев Сталина, пригрозившего отдать Ротмистрова под трибунал. Спасая себя, генерал договорился со своим командующим, а также с членом Военного совета фронта Н. С. Хрущёвым, заявившими, что танки потеряны в ходе крупнейшего сражения, в котором героическими войсками Советов было уничтожено более 400 немецких танков. Сталин, сам предложивший использовать армию Ротмистрова в контрударе, был вынужден принять этот доклад. В результате родилась долгоживущая легенда о том, что сражение под Прохоровкой было «величайшей танковой битвой в истории». На самом деле это сражение представляло одно из наиболее катастрофических в военной истории поражений. Советские войска потеряли в общей сложности 235 танков; германские войска — 3 танка. Несмотря на все это, Ротмистров превратился в героя, и ныне на месте событий высится огромный монумент[1034].

Немецкие танки ушли с поля боя, выполняя отданный Гитлером приказ о передислокации. Быстрое ухудшение ситуации в регионе Средиземного моря и прежде всего высадка союзников на Сицилии 10 июля 1943 г. привели германского фюрера к мысли о необходимости немедленного отвода основных сил с Восточного фронта (прежде всего это касалось танковых дивизий, принимавших участие в операции «Цитадель») и их переброски на Апеннинский полуостров для обороны на случай вторжения превосходящих сил союзников. Манштейн продолжал считать, что в наступлении под Курском можно добиться определенных выгод — особенно если представить тяжелые потери советских войск. Но 17 июля 1943 г. командиры бронетанковых частей получили приказ на отступление. Спустя годы Манштейн и другие генералы упрекали Гитлера, с обидой говоря, что тот якобы заранее отказался от возможной победы. Факт, однако, в том, что фиаско под Прохоровкой почти не отразилось на балансе сил в районе Курской битвы. В целом потери германских войск оказались относительно небольшими: 252 потерянных танка против примерно 2000 советских танков, по некоторым подсчетам около 500 единиц артиллерии против примерно 4000 единиц советской артиллерии, 159 самолетов против примерно 2000 истребителей и бомбардировщиков у русских, 54 000 погибших военнослужащих против приблизительно 320 000 убитых на стороне русских войск. Курская дуга нанесла германской армии минимальный урон — во всяком случае поле боя не стало, как это иногда описывают, кладбищем для немецких войск. Можно уверенно говорить, что танковые сражения демонстрировали огромное преимущество «Тигров» и «Пантер» над Т-34. Но это ничего не меняло: «Тигры» и «Пантеры» выпускались в слишком малом количестве, несравнимом с объемом выпуска Т-34. В операции «Цитадель» решались ограниченные и вполне четкие задачи. Однако операция провалилась. Этот провал заставил многих немецких солдат поверить, что после Сталинграда фортуна уже никогда не повернется к ним лицом. Германское летнее наступление впервые потерпело неудачу — не в последнюю очередь потому, что теперь Германия воевала на два фронта[1035].

Но сражение под Курском было далеко от завершения. Красная Армия нанесла свой контрудар 12 июля 1943 г, когда наступление немцев еще продолжало развиваться. В бой вошли свежие силы численностью более миллиона человек, а также 3200 танков и самоходных орудий, 25 500 единиц артиллерии и минометов, а также почти 4000 самолетов. С учетом войск, уже задействованных в обороне, количественные характеристики армий, действовавших на стороне Советов, были ошеломляющими и беспрецедентными: более 2 250 000 человек личного состава, из которых полтора миллиона приходилось на боевые подразделения; 4800 танков и самоходок; 35 200 единиц артиллерии. Это более чем вдвое превосходило численные характеристики армий, одержавших победу в Сталинграде. Численное превосходство Красной Армии было подавляющим, что позволяло Советам одновременно вести наступательные действия в нескольких других секторах Восточного фронта. Этому способствовали бесчисленные операции партизан, находившихся в тылу германских войск и отвлекавших на себя значительные силы немцев. Красная Армия, наступавшая широким фронтом вместо того, чтобы использовать классическую тактику прорывов с дальнейшим окружением изолированных частей противника, несла ужасающие потери.

Всего за июль и август 1943 г. Красная Армия потеряла около 10 000 танков и самоходок — при том, что немцы потеряли всего чуть более 1300 единиц бронетехники[1036]. От безразличия, с каким Сталин и его генералы относились к жизни своих солдат, перехватывало дух. Что же касалось немцев, те едва ли могли безболезненно перенести выпавшие на их долю даже сравнительно небольшие потери. 2 сентября 1943 г. немецкий пехотный генерал Отто Вёлер признался:

Если мы, будучи вынуждены экономить боеприпасы, прибегали к наиболее трудной тактике, то наш противник располагал неограниченным боезапасом для артиллерии и минометов. Цепи из наших бойцов истончились настолько, что мы больше не могли удерживать линию сплошной обороны и устраивали отдельные гнезда для групп охранения, между которыми двигались патрули... Сегодня после утреннего боя от 39-й П[ехотной дивизии] осталось всего 6 офицеров и около 300 человек личного состава... Командиры докладывали, что из-за переутомления бойцы впадают в апатию, и теперь ни жесткие понукания, ни личный пример, ни «разговоры по душам» желаемого эффекта не приносят[1037].

Немецким генералам пришлось отступить. Гитлер в ярости подписывал кипы приказов, предписывавших войскам удерживать оборону. Но ситуация была безвыходная. Даже любимец фюрера Вальтер Модель, и тот не внял прихотям Гитлера и отступил, пойдя на тактические ухищрения ради того, чтобы максимально сохранить численность войск. Когда советские армии двинулись к Харькову, Гитлер приказал удержать город любой ценой, но Манштейн и его командующий Вернер Кемпф возразили фюреру, заявив, что это невозможно. Гитлер тут же сместил Кемпфа, но заменивший его генерал повторил сказанное своим предшественником, и фюреру пришлось согласиться с выводом войск из города. Германские войска, покидавшие район битвы под Курском, оставляли позади картины апокалиптического разрушения, где, по описанию одного немецкого солдата, «каждое дерево и каждый куст были разодраны в щепы, а весь район действий — сплошь усеян искореженными орудиями, сгоревшими танками и подбитыми самолетами... Картина, невольно ассоциировавшаяся с концом света, действовала угнетающе на всех — кроме, разве что, обладателей стальных нервов»[1038].

III

Долгие месяцы, отделявшие битву под Курском (июль — август 1943 г.) и высадку союзников в Нормандии (июнь 1944 г.), иногда называют «забытым годом» войны[1039]. Прекрасно понимая безнадежность положения, немецкие генералы периодически запрашивали у Гитлера свободы действий, чтобы использовать огромные степные пространства для крупномасштабных тактических перемещений своих войск и попыток отрезать и уничтожить наступавшие армии Советов. Но Гитлер, считавший эти запросы оправданием трусливого отступления, продолжал с еще большей настойчивостью требовать удержания линии обороны. Поэтому отступление германских войск все чаще происходило не по единому плану, а спонтанно, в качестве ответной реакции на угрозу их окружения советскими армиями. Очень часто вместо планового отхода подразделения немецкой армии в панике бросали позиции[1040]. В течение всего упомянутого периода германские войска почти непрерывно отступали, сжигая и уничтожая все, мимо чего они проходили. Молодой пехотинец так описывал сцену отхода своего подразделения за реку Днепр в письме остававшейся в Германии жене:

Все, что располагалось на противоположном берегу реки, горело вот уже несколько дней. Знаешь, все поселки и деревни в районе, который мы теперь покидаем, были преданы огню. Этой участи не избежали даже самые убогие деревенские домишки. Все крупные здания взрывают. Русские не найдут здесь ничего, кроме руин и пепелищ. Им негде будет разместить войска. Так что картина ужасающе красивая[1041].

Войска были охвачены своего рода страстью разрушения — что, как следовало из письма, нередко вело к нарушениям дисциплины и массовому разграблению сжигаемых дотла домов. Горевшие дома выдавали наступавшим советским частям точное местоположение германских сил. К тому же на разрушение домов уходило время, которое немцы могли использовать с пользой, укрепляя свои оборонительные позиции. Германские подразделения все чаще и чаще отступали без приказа, руководствуясь обстановкой[1042].

Тем не менее германские армии совместными действиями сдерживали бесконечные атаки советских войск, штурмовавших в лоб и несших потери, в пять и более раз превосходившие потери оборонявшихся немцев. Превосходная работа разведки, заблаговременная подготовка укрепленных пунктов и эшелонирование обороны по глубине позволяли немецким частям выдерживать многочисленные атаки и отступать только при подавляющем численном преимуществе противника[1043]. Но что двигало германскими солдатами, проигрывавшими одно сражение за другим? В немцах нарастало понимание того, что они воюют за интересы Германии, а не за Гитлера и не за нацистский режим. Жажда германских солдат убийств и разрушений подпитывалась страхом и отвращением — чувствами, которые они испытывали, думая о наступающих «большевистских ордах» или о советских «недочеловеках». Безрассудные действия их противников больше прежнего обесценивали человеческую жизнь. Независимо от отношения немцев к нацизму, чем ближе к границам Германии подходили их отступавшие части, тем ожесточеннее становились бои. В то же время националистические убеждения продолжали овладевать сознанием бойцов, терпевших новые и новые поражения. В результате их переполняло презрение к славянам, в сознании утверждалось мнение о превосходстве германской расы и, вне всякого сомнения, крепла решимость использовать насилие для реализации собственных целей[1044].

Смешение нацистских идеалов с традиционным национальным самосознанием наиболее сильно проявлялось у совсем молодых, неопытных бойцов и гораздо слабее у представителей старших поколений, прежде всего — у высшего командования и офицеров. Большинство генералов, родившихся в 1880-е гг., придерживались национализма традиционного типа. Они выросли в годы правления последнего германского кайзера и вскоре стали частью правящей касты, к которой принадлежали офицеры, аристократы, высшее чиновничество, протестантские священники, университетские профессора и консервативно мыслящие представители деловых кругов. Многие из них жили в районах с развитой промышленностью или в небольших городах, связывая судьбы только с семьями других офицеров или представителей местной элиты. Многие из родившихся в Восточной Пруссии по обыкновению смотрели на Россию с опаской, как на «полуазиатского» колосса. Длительное обучение военному делу формировало и утверждало их приверженность идеям монархизма и приоритета национальных ценностей, но одновременно изолировало от представлений, живших в большей части общества. В этом смысле показателен пример генерала Готгарда Хейнрици, выделявшегося разве только привычкой вести дневник, где в красочных подробностях он описывал все увиденное и пережитое. Генерал Хейнрици родился в 1886 г. в Гумбиннене близ границы с Польшей, в 1905-м поступил в кадетский корпус, участвовал в Первой мировой войне и продвигался вверх по служебной лестнице, как было принято, чередуя штабные и командные должности. В 1938 г. Хейнрици получил звание генерал-лейтенанта, в июне 1940 г. стал полным генералом, а 1 января 1943 г. — генерал-полковником. Вся его жизнь проходила в среде военной элиты. Хейнрици не знал жизни других слоев германского общества и никогда не входил с ними в контакт. Весь этот мир рухнул в ноябре 1918 г. как для Хейнрици, так и для всех представителей элиты времен императора Вильгельма. В стенах своего дома он проклинал еврейско-социалистический революционный заговор и, что неудивительно, поддержал путч Каппа. Хейнрици надеялся, что с падением Веймарской республики Германия может начать войну и отомстит врагам за поражение. Его вначале подозрительное отношение к вульгарному радикализму нацистов изменилось благодаря поддержке, которую Гитлер оказал перевооружению армии, а также в силу того, что Гитлер подавлял социал-демократов и коммунистов. Хейнрици не разделял идеологии нацизма, но искренне восхищался Гитлером и примкнул к его режиму из-за органически присущего ему конформизма и патриотических чувств. Хейнрици поддерживал идею Гитлера о порабощении Европы с дальнейшим захватом Британской империи и Соединенных Штатов, но в отличие от Гитлера скептически относился к возможным срокам реализации этой идеи. В дневнике сквозит не только его образцовая забота о состоянии войск, тяготы и лишения которых он, без сомнения, разделял, но также очевидная узость мышления Хейнрици, не знавшего иных приоритетов, кроме военных. Типичной чертой его касты была глубоко укоренившаяся (хоть и не выражаемая прямо) предубежденность по отношению к евреям и славянам. Верность Гитлеру и собственным представлениям о германской идее почти до самого конца толкала Хейнрици на продолжение борьбы[1045].

По таким же лекалам была скроена фигура Федора фон Бока, который в отличие от прозаичной карьеры Хейнрици закончил свою военную карьеру в звании генерал-фельдмаршала. Бок родился в 1880 г. в городе Кюстрин, также на восточной границе Германии, в военной семье. Впоследствии он сражался на двух фронтах Первой мировой войны и тоже оставался в армии в годы Веймарской республики. В 1938 г. он командовал входившей на территорию Австрии 8-й армией, а в 1939-м — вторгшейся в Польшу группой армий «Север». Поздняя женитьба фон Бока на вдове с двумя детьми (в 1936 г. ) казалась удачной, хотя его активная карьера не позволяла долго находиться с семьей. Бок не разделял нацистской идеологии, хотя и преклонялся перед Гитлером, восстановившим национальную и военную гордость Германии. Военные дневники фон Бока показывают его как узкого профессионала, не замечающего вокруг себя почти ничего, кроме военных действий и военного планирования. Не были секретом и монархические убеждения фон Бока. В мае 1940 г. в Нидерландах, где жил в изгнании экс-кайзер Вильгельм II, фон Бок приехал в поместье Дорн, чтобы засвидетельствовать почтение бывшему императору Германии, но обнаружил, что охрана имеет приказ никого не допускать к нему. Как профессиональный военный, Бок соблюдал основные законы ведения войны, уважал права гражданского населения, заботился о военнопленных, а также учитывал многие другие аспекты. К примеру, он считал, что оккупированные районы должны оставаться под контролем военной администрации и негативно относился к вмешательству СС в дела вермахта. Его беспокоила политика нацистов по отношению к евреям в оккупированной Франции и Бельгии, причем дневниковые записи фон Бока вовсе не обнаруживают открытого либо неявного антисемитизма. Бок признавал за Гитлером право распоряжаться на захваченных армией территориях — во всяком случае вопросы тылового переустройства имели для него весьма малое значение в сравнении с насущными требованиями военной необходимости. В период военных действий фон Бок все силы и время отдавал управлению армиями, посему никогда не обращал внимания на правомерность действий оккупационных властей[1046].

Генералы служили не только по причине их узкого профессионализма и консервативного национализма, но также и по материальным соображениям. В нацистской Германии, как и в других странах, были утверждены почетные награды и знаки за участие в боевых действиях, а наиболее успешных командиров частей действующей армии быстро продвигали по службе. После победы Германии на Западе в 1940 г. 12 таких генералов удостоились звания генерал-фельдмаршала. Гитлер, никогда не питавший особого доверия к армии, все же считал карьерное продвижение одним из способов вынудить генералитет действовать по воле фюрера, даже в случае неприятия идеологии нацизма. Впрочем, не успешный карьерный рост определял поведение высших аристократических слоев офицерского корпуса[1047]. Продвижение по служебной лестнице приносило не только рост жалованья, но также всякого рода дотации: генерал-фельдмаршалу или гросс-адмиралу, например, причиталось 4000 рейхсмарок в месяц, и, что примечательно, эта сумма не облагалась налогами. В таких вопросах Гитлер не мелочился. Случалось, что он выплачивал из немалых личных средств и более значительные суммы. 24 апреля 1941 г. фюрер распорядился выплатить гросс-адмиралу Рэдеру единовременную премию в 250 000 рейхсмарок по случаю 65-летнего юбилея, чтобы помочь тому расплатиться за постройку нового особняка. Такие подарки делались избирательно и без огласки — как было в случае с еще одним чеком на 250 000 рейхе-марок, которые Гитлер передал через своего главного адъютанта Рудольфа Шмундта фельдмаршалу Вильгельму фон Леебу, отмечавшему 5 сентября 1941 г. свой 65-летний юбилей. И при этом Гитлер знал, что Лееб критически относился к способу ведения войны, избранному фюрером. Фельдмаршал остался доволен суммой. В начале 1942 г., когда его уже отправили в отставку после поражения под Москвой, Лееб активно искал недвижимость, которую мог бы приобрести на подаренные ему деньги и постоянно требовал помощи у гражданских властей (в 1944 г. Леебу наконец удалось совершить такую покупку).

До этого Лееб настолько разочаровался в Гитлере, который в 1940 г. предложил нарушить нейтралитет Бельгии, что начал искать контакта с военной оппозицией, снова формировавшейся в окружении начальника Генерального штаба сухопутных войск Франца Гальдера. Впрочем, первый контакт оказался единственным, и Лееб больше подобных инициатив не проявлял. Другие высшие офицеры также получали аналогичные суммы к 60- и 65-летним юбилеям — в их числе фельдмаршалы Герд фон Рунд-штедт, Вильгельм Кейтель, Ганс Гюнтер фон Клюге. Некоторым — например Гудериану и Клейсту отдавали в собственность обширные поместья, либо предоставляли денежные средства на приобретение земель. По оценкам, доставшееся Гудериану имение Дейпенхоф стоило миллион с четвертью рейхсмарок. Гудериан, в прошлом критиковавший подход Гитлера к войне, вернулся из принудительной отставки и к концу войны стал одним из наиболее убежденных сторонников продолжения борьбы до самого конца. Можно не сомневаться, что надежда получить награду такого размера сказывалась на отношении к делу многих других высших офицеров. Впрочем, находились и те, кто открыто демонстрировал приверженность традиционным качествам прусских военных: честности, неподкупности, умеренности и обостренному чувству офицерской чести. По мнению одного из участников заговора против Гитлера дипломата Ульриха фон Хасселя, «для большинства генералов карьера и положение фельдмаршала важнее основополагающих жизненных принципов и моральных ценностей»[1048].

Такие же качества демонстрировали и младшие представители офицерского корпуса на уровне дивизии. Впрочем, здесь были свои отличия, большей частью происходившие из того факта, что эти офицеры принадлежали уже к более младшим возрастным группам. Так, в ставшей объектом глубокого статистического исследования 253-й пехотной дивизии служило всего 9% офицеров, родившихся до 1900 г., и 8%, родившихся в период с 1900 по 1909 г.; 65% родились в 1910—1919 гг., а оставшиеся 19% принадлежали к поколению, родившемуся после 1919 г. В военной элите преобладали протестанты: 57% офицеров дивизии считали себя протестантами и всего 26% — католиками. Среди их подчиненных, напротив, большинство составляли католики. Степень проникновения идеологии нацизма обнаруживалась следующим фактом: 12% офицеров объявили себя приверженцами деизма[1049], что было туманным и неконфессиональным определением, предпочтительным для тогдашнего режима. Офицеры дивизии в подавляющем большинстве происходили из среднего класса и буржуазии, имели образование, профессию и какое-то время служили в армии, во многих случаях — в годы Веймарской республики. 43% входили в состав тех или иных нацистских организаций. Офицеры получали больше наград за храбрость, чем их подчиненные, и имели лучшие карьерные перспективы (в случае если им выпало уцелеть): за войну примерно половине удалось вырасти до командира батальона, иногда и выше, и даже самые молодые рассчитывали, что смогут дослужиться до звания капитана или майора. Для офицеров это означало более высокую вероятность перевода в другую дивизию или на новую должность[1050].

Как ни удивительно, но для основной массы простых солдат условия, в которых они воевали и жили, почти не менялись. Примерно половина германской армии на конкретный период времени не участвовала в боевых действиях. Их части могли находиться в резерве, нести охранную службу на оккупированных территориях вдали от линии фронта, либо заниматься решением административных или снабженческих задач. Например, в каждом танковом полку несли службу не только экипажи танков, но и ремонтники, заправщики, оружейники, транспортники и другой вспомогательный персонал. В любой момент значительное количество военнослужащих проходило боевую учебу, либо находилось на излечении в госпиталях после ранения или вследствие полученного заболевания. Из другой половины армии, непосредственно участвовавшей в боевых действиях, примерно 80% служило в пехотных дивизиях, являвшихся, таким образом, основной боевой единицей вермахта. С начала вторжения на территорию Советского Союза начался период численного роста, обучения и реорганизации германской армии, в течение которого военные потери оставались на сравнительно низком уровне — примерно 130 000 убитых и пропавших без вести, что составило всего 2,5% суммарных военных потерь Германии за годы войны. Формирование новых дивизий всегда осуществлялось пополнением опытных частей существующих дивизий новобранцами, что обеспечивало преемственность в обучении военнослужащих. Начав войну в составе 90 пехотных дивизий, германская армия выросла к июню 1941 г. до примерно 175 дивизий. Поначалу немецкие войска участвовали в боевых действиях лишь время от времени. Примером могут служить молниеносное вторжение в Польшу, кампании 1940 г. на западе Европы и балканские победы следующего года. Все это означало достаточно крепкую сплоченность и сохранение «чувства локтя» внутри боевых подразделений[1051].

Картина относительной стабильности драматически изменилась из-за тяжелых потерь, постигших германскую армию с началом вторжения на территорию СССР. Военные старались уменьшить негативный эффект этих потерь — например, подбирая новобранцев из тех же районов Германии, из которых были призваны уже воевавшие бойцы пополняемых частей, либо отправляя выздоравливавших из госпиталей именно в те части, где они проходили службу до ранения. Таким образом, внутренняя среда каждой военной части поддерживалась в более или менее однородном состоянии, что (как считали начальники) обеспечивало высокую слаженность и боеспособность. Войска проходили интенсивную учебу, обеспечивавшую их эффективное применение после отправки в район боевых действий. Несмотря на все меры, возраставшие потери затрудняли формирование и комплектацию личным составом полностью боеспособных подразделений и в результате часть полков оказывалась в значительной мере небоеспособной. Череда крупных поражений германской армии, начавшаяся со Сталинграда, также негативно влияла на боевой дух войск. Однако до самого конца лета 1944 г. германская армия оставалась силой, сохранившей организованность, структуру и возможность ее пополнения. Поражение стало возможным не по причине дезорганизации или неэффективности, а благодаря военному и экономическому превосходству Красной Армии (или армий Великобритании и США — если вести речь о Северной Африке, Италии или Нормандии)[1052].

Что же представляли собой военнослужащие упомянутых пехотных дивизий? В 253-й пехотной дивизии проходили службу солдаты и младшие командиры самых разных возрастов. 19% военнослужащих дивизии родились в период с 1901 по 1910 гг. и хорошо помнили времена Веймарской республики. 68% служивших были 1911 — 1920 гг. рождения, а оставшиеся 11% приходились на тех, кто родился между 1921 и 1926 гг. и получил воспитание и образование в Третьем рейхе. Любопытно то, что, невзирая на непрерывно снижавшийся в течение войны средний возраст военнослужащих, ведущая роль всегда принадлежала поколению солдат, родившихся незадолго до начала или непосредственно в годы Первой мировой войны. Другими словами, характер, поведение и боевой дух этой и, по всей вероятности, других пехотных дивизий определялись доминантной группой, состоявшей из военнослужащих в возрасте до 30 лет[1053]. Вполне предсказуемо, что при такой возрастной структуре большинство военнослужащих (68% в начале войны и 60% к ее окончанию) не состояло в браке. Многие военнослужащие более старшего возраста успели обзавестись детьми, и в результате командиры дивизий старались держать их подальше от фронта, посылая на самые опасные участки тех, кто помоложе. Точно так же фактор наличия семьи и детей влиял на обращение солдат старшего возраста с гражданским населением, в особенности — с женщинами и детьми на территориях, оккупированных Германией[1054].

В пехотных дивизиях 59% солдат, родившихся после окончания Первой мировой войны, принадлежали нацистской партии. Из тех, кто родился в период с 1916 по 1919 г., 69% были членами Трудового фронта. 83% военнослужащих, родившихся в 1913—1917 гг., до 1939 г. уже проходили службу в армии. Доля тех, кто родился в 1910—1920 гг. и ко времени начала войны прошел через один из упомянутых общественных институтов, составляла в среднем 75%. При этом доля тех, кто прошел несколько таких институтов, составляла 43%. Таков был точный состав возрастных групп, большую часть войны составлявших ядро пехотных дивизий[1055]. С течением войны в германской армии усиливалось идеологическое воздействие на офицеров и младших командиров, а через них — и соответствующая обработка личного состава. Так громко и настойчиво продвигаемая во времена Веймарской республики идея создания армии, находящейся вне политики, канула в прошлое. К моменту начала войны в армии было принято рассматривать призыв на службу и обучение воинским специальностям в качестве последнего и высшего этапа получаемого с ранних лет идеологического образования. Военнослужащий проходил обучение не только как боец, но и как полноценный член германского расового общества — и, в некоторых отношениях, как человек совершенно нового типа. От всех офицеров требовалось изучить и перестроить себя в соответствии с господствующими национал-социалистическими взглядами. В помощь для решения этой задачи предлагалось огромное количество книг, брошюр и прочей руководящей литературы. Во многих таких работах офицерам внушалась мысль о существовании мирового еврейского заговора против Германии и утверждалось, что евреи — это самые опасные и самые злые враги из всех, с которыми им предстоит сражаться. Читателей старались убедить в «праведном характере войны» и в том, что эта война соответствует духу национал-социализма. Интенсивная идеологическая обработка нацеливалась на людей, уже подготовленных к восприятию таких идей в школе, в гитлерюгенде, и воздействием геббельсовской пропаганды. Поэтому неудивительно, что многие немецкие военнослужащие, вступавшие в битву на Восточном фронте, представляли солдат Красной Армии в образе «недочеловеков, доведенных евреями до потери рассудка»[1056].

Когда в Сталинграде окончательно рухнул миф о непобедимости германской армии (начавший таять еще в декабре 1941 г.), германское командование начало с удвоенным старанием убеждать солдат в том, что они сражаются за стоящее дело. В 1943 г. Гитлер заявил, что германский офицер должен быть политизирован. По мере ухудшения ситуации все большую важность обретала глубокая убежденность офицеров в идеях национал-социализма. 22 декабря 1943 г. Гитлер приказал создать группу по обеспечению «лидерства национал-социалистической идеологии в вооруженных силах». В начале следующего месяца фюрер в узком кругу сказал Геббельсу и еще нескольким высшим офицерам, что вся его армия должна обитать в едином ментальном пространстве, где все будут охвачены «фанатичным желанием» до конца сражаться за дело нацизма. Подготовка нацистских политических офицеров велась централизованно и в широких масштабах. Такие же меры предпринимались на флоте и в авиации. По сути, нацисты внедрили в германской армии новый институт, аналогичный институту политкомиссаров, занимавших столь важное место в Красной Армии. Эта роль еще больше усиливалась многочисленными курсами политического обучения, проводившимися вдали от линии фронта, и подкреплялась на армейских партийных конференциях. Со временем, по мере все новых и новых поражений приказы и распоряжения офицеров становились все более национал-социалистическими по своей сути, и в основном нацеливали личный состав на фанатичное сопротивление значительно превосходящим силам противника[1057]. Разумеется, в рядах армии оставалось значительное количество офицеров и рядовых солдат, безразличных или даже враждебных нацистской идеологии — что определялось возрастом, жизненным опытом и укоренившимися представлениями. В целом же не приходится сомневаться, что политические занятия и идеологическая обработка оказывали на войска заметное влияние, побуждая их сражаться до конца.

Находились и те, кто продолжал воевать из антисемитских убеждений. Пропаганда и идеологическая работа утвердили в войсках твердое убеждение, что, как было сказано в письме солдата из службы военной корреспонденции фюрера на Восточном фронте от 1 марта 1942 г.: «Это вопрос выбора одного из двух основных мировоззрений: нашего либо еврейского»[1058]. Убежденность в этом возрастала с того момента, как победа Германии оказалась под вопросом. Один из военнослужащих, в конце мая 1942 г. находившихся в Южной Франции, писал: «Конечно, не должно случиться так, чтобы евреи победили и оказались у власти»[1059]. К подобному скептицизму примешивалась значительная доля страха. Как писал другой солдат в августе 1944 г., в случае поражения Германии «евреи отыграются на нас, устроят побоище и жестоко истребят все немецкое»[1060]. Тем не менее находились люди, на которых нацистская идеология оказывала слабое или вовсе ничтожное влияние. Почему, к примеру, не уходил из армии Вильм Хозенфельд, искренне ненавидевший нацистов? В декабре 1943 г. Хозенфельд пришел к пониманию, что режим, которому он служил, преследовал и убивал не только жителей Восточной Европы и евреев, но и самих немцев. Будучи выходцем из промышленного района Гессе, Хозенфельд не сразу понял, во что могли вылиться проходившие в 1930-е гг. расправы нацистов над политическими оппонентами. Последние иллюзии он утратил, пообщавшись с новым товарищем, бывшим коммунистом, потерявшим здоровье после неоднократных пыток в гестаповских застенках. Как писал Хозен-фельд, было совершенно ясно, что все это делалось с ведома высших нацистских руководителей:

Теперь мне понятно, почему их система действует лишь благодаря силе и лжи — и почему ложь стоит на защите всей их системы... Единственное логическое продолжение их политики — война и новые злодеяния. Теперь за них должен страдать весь [немецкий] народ, вовремя не истребивший эту заразу. Эти негодяи принесли нас в жертву... Злодеяния, совершенные здесь на востоке — в Польше, Югославии и России, есть лишь прямое продолжение линии, начало которой было положено расправой над политическими противниками в Германии... И мы, как идиоты, верили, что они смогут привести нас в лучшее будущее. Каждый, кто хоть в малой степени их поддерживал, должен стыдиться своих поступков[1061].

Хозенфельд считал нацистов кучкой преступников, никоим образом не представлявших народ Германии в целом. Он продолжал исполнять свой долг не ради них, а ради защиты Германии от большевизма. Скорее всего, другие офицеры испытывали похожие чувства. Так, к июлю 1943 г. генерал Хейнрици начал понимать, что Германия может проиграть войну. Он писал, что это сильнее подталкивало его к продолжению борьбы, как бы подчеркивая «невозможность потерпеть поражение в этой войне — потому, что нельзя даже подумать о том, что должно случиться после этого поражения. Германия погибнет, и мы погибнем вместе с ней»[1062].

Едва ли уместно предположить, что нацистская идеология вошла в плоть и кровь армии столь глубоко, что могла восполнить развал воинской дисциплины и ухудшение взаимоотношений между товарищами по оружию. Относительная однородность каждой дивизии сохранялась во многом потому, что в течение войны в них сохраняли основной костяк преданных дивизии людей. Варварская жестокость, с которой германская армия вела войну на востоке, определялась не распадом дивизий, а скорее смешением уже повоевавших, все более циничных и брутализи-рованных ветеранов с постоянным, а с 1943 г. — нараставшим потоком молодых бойцов, глубоко впитавших нацистскую идеологию. Даже в периоды тяжелых потерь, например, в конце 1941 и в начале 1942 г., социальное единство 253-й пехотной дивизии, хотя и пострадало, но не было разрушено и восстановилось вскоре после пополнения новобранцами и возвращения ветеранов дивизии из госпиталей[1063]. Людей накрепко связывали совместные бои, в которых закалялось их доверие друг к другу. Даже сомневаясь в возможности будущей победы (что началось после Сталинграда) они продолжали воевать, не теряя чувства товарищества и взаимной поддержки при трудных обстоятельствах[1064]. Бойцы могли устанавливать эмоциональные связи в пределах небольших групп, до некоторой степени заменявших оставленные дома семьи. Здесь они заботились о раненых, украшали свои бункеры и жилые помещения, либо отмечали праздники (например, немецкие войска отмечали Рождество в Сталинграде). Это придавало той бессмысленной войне какой-то смысл. Возможно, это был своего рода уменьшенный вариант общества расового единства, или Volksgemeinschaft. Соответственно, агрессивно-мужественное поведение солдат было ориентировано на внешнего врага и направлялось на популяцию, которая, по крайней мере, на востоке, считалась расово-неполноценной и недостойной человеческого обхождения[1065].

Наконец, солдаты продолжали сражаться из чистого страха. Они опасались проявить слабость — и боялись того, что может произойти, если они сдадутся и попадут в плен. В армии имелись свои военные трибуналы, широко применявшиеся для пресечения самых разных нарушений дисциплины — от воровства пайков, выдаваемых передовым постам, до дезертирства. Любой из подобных проступков мог закончиться для нарушителя расстрелом. Очень многие подвергались наказанию за преступление, туманно определенное как «подрыв боеспособности» (Wehrkraftzersetzung) и означавшее что угодно вплоть до попытки сдаться в плен или «самострела». В гражданской жизни уголовным преступлением считалась критика режима или руководителей страны. Напротив, как уже говорилось, относительно немногих наказывали из-за преступлений, совершенных против гражданского населения на оккупированных территориях — таких как грабежи, мародерство и расстрел пленных, получивших широкое распространение на Восточном фронте, особенно на начальных этапах операции «Барбаросса». Трибуналы широко использовались как средство укрепления дисциплины и боевого духа. В целом за годы войны трибуналами было рассмотрено около 3 млн дел, из которых около 400 000 касалось преступлений, совершенных против гражданских лиц и военнопленных[1066]. В результате не менее 30 000 военнослужащих германской армии было приговорено к смертной казни. Сравните это количество с 48 военнослужащими, казненными в Германии во время Первой мировой войны. Некоторые из этих 30 000 смертных приговоров были отменены; незначительная часть приговоров выносилась в отсутствие обвиняемых. Но в подавляющем большинстве — по крайней мере, примерно в 21 000 случаях, приговоры приводились в исполнение. Во всех других странах — участницах боевых действий (за исключением Советского Союза) количество вынесенных трибуналами смертных приговоров измерялось даже не тысячами, а максимум сотнями[1067].

Предполагалось, что в трибунале обвиняемый должен предстать перед тремя судьями. Хотя по закону обвиняемому полагался защитник, в период боевых действий на это требование редко обращали внимание. Так, один участник войны вспоминал, что на участке Сталинградского фронта, занятом четырьмя дивизиями, военными трибуналами всего за неделю было вынесено 364 смертных приговора — в основном, за трусость, дезертирство и воровство продуктовых пайков[1068]. Гитлер, действуя властью главнокомандующего, издал наставление, предписывавшее трибуналам использовать самые что ни на есть драконовские наказания. В одном из положений было сказано: «Наказание в виде смертной казни рекомендуется в случаях, если действия обвиняемого были вызваны страхом за собственную жизнь или в связи с необходимостью поддержать дисциплину личного состава в конкретных обстоятельствах»[1069].

В общем и целом военные суды разделяли мнение судей из гражданского судебного аппарата нацистов, один из которых заявил следующее: «Законно то, что служит людям. Применительно к законам военного времени это определение можно выразить более узко: законно то, что служит вооруженным силам... Таким образом, становится понятно, почему не существует «среднего солдата». Быть солдатом означает поднять национал-социалистическую идею о чести и солдатском мужестве до уровня профессионального долга[1070]. Это означало, например, исполнение 6000 смертных приговоров, вынесенных за «подрыв боеспособности». Чаще всего к расстрелу приговаривали за дезертирство (15 000 исполненных приговоров). Во многих случаях такое наказание назначалось по сути за самовольную отлучку. В соответствии с приказами Объединенного главнокомандования вермахта от декабря 1939 и июля 1941 г. приговоры приводились в исполнение без проволочек. «Чем скорее вредитель из рядов вооруженных сил (Wehrmachtschadling) получит заслуженное наказание, тем будет легче оградить других солдат от совершения такого же или похожих деяний — и тем проще окажется поддержать дисциплину в войсках»[1071].

IV

Угрожая войскам применением жестких карательных мер, военные суды в значительной мере обеспечили продолжение сопротивления даже после того, как всем стало ясно, что война проиграна. Но режим все больше и больше нуждался в частях, которые могли сражаться с неослабевающим фанатичным упорством. Такими фанатиками национал-социализма были укомплектованы войска СС. Их история началась в первые дни существования Третьего рейха, когда Гитлер приступил к формированию подразделения личной охраны, впоследствии получившего известность под наименованием Лейбштандарт СС «Адольф Гитлер». Вооруженными частями СС, изначально предназначавшимися в основном для церемониальных задач, командовал нацист, грубый баварец Йозеф Дитрих (по прозвищу Зепп), в прошлом успевший поработать заправщиком автомашин, официантом, сельскохозяйственным рабочим и мастером на табачной фабрике. Дитрих, родившийся в 1892 г., проходил армейскую службу в танковой части и не имел опыта в других сферах военной жизни, на что потом не раз сетовали армейские генералы. Но вскоре шеф Дитриха, Генрих Гиммлер основал другую, более крупную структуру и начал набирать военных, способных наладить военное обучение в новых частях. Начиная с 1938 г. люди Дитриха также участвовали в этом процессе. К концу 1939 г. эти сборные военные отряды СС были пополнены формированиями Теодора Эйке под названием «Мертвая голова», созданными для охраны концлагерей. Войска СС, в начале войны насчитывавшие 18 000 человек, к ноябрю 1941 г. достигли численности 140 000 бойцов и включали танковые и мотопехотные полки. Эти войска с самого начала задумывались как элитные, идеологически надежные, хорошо обученные — и в отличие от регулярной армии безраздельно преданные Гитлеру. Высшие офицеры войск СС были существенно моложе армейских офицеров, занимавших аналогичные должности. Большинство из них родилось в 1890-х или начале 1900-х гг., и в годы войны им было от 40 до 50 с небольшим лет. Дивизиям и полкам войск СС присваивали имена собственные, например — «Дас Рейх», «Дойчланд», «Фюрер» и т.д. В отличие от обычных армейских частей подразделения войск СС представляли не народ Германии, а германскую расу, и поэтому начальник главного управления СС Готтлоб Бергер — нацист со стажем, ветеран Первой мировой войны и один из ближайших сподвижников Гиммлера, вербовавший офицеров в «германских» странах — Голландии, Дании, Норвегии и Фландрии, весной 1941 г. сформировал первую ненемецкую дивизию «Викинг». По мере того как требования количества брали верх над расовыми интересами, в войска СС начали вербовать новобранцев из стран Восточной Европы. К 1942 г. в войсках СС служило 236 000 человек. В 1943 г. количество бойцов перевалило за пол миллиона, а в 1944-м эта цифра составила почти 600 000 военнослужащих (из которых 369 000 непосредственно участвовали в боевых действиях)[1072].

Командиры регулярной армии относились к войскам СС с пренебрежением, считая, что их офицерам не хватает профессионализма, и они слишком охотно жертвуют своими людьми. Несмотря на то что дивизии СС находились в подчинении армейского командования, генералы вермахта никак не могли умерить фанатичную тягу эсэсовцев к самопожертвованию. Когда Эйке однажды заметил своему командиру, генералу Эриху Гёпнеру, что его бойцы в только что закончившейся атаке погибли напрасно, генерал резко осудил его действия, сказав: «Это подход мясника»[1073]. Однако было бы ошибкой утверждать, что генералы наотрез отказывались от убийственных атак войск СС, связанных со значительными потерями: такие атаки сохраняли жизни их собственных солдат и уменьшали сопротивление противника. В августе 1944 г. Гиммлер жаловался на «безвольных армейских командиров», приносящих бойцов СС в жертву ради незначительных успехов[1074]. Армейские командиры обычно утверждали, что в сравнении с обычными подразделениями вермахта части войск СС оказывались более склонны к совершению расправ над мирным населением (особенно над евреями) и другим преступлениям — прежде всего на Восточном фронте. Официальное расследование, проведенное в августе 1943 г., показало, что из 18 доказанных случаев изнасилования 12 были совершены военнослужащими войск СС. Трудно судить, насколько точными были эти данные. Зачастую войска СС обеспечивали командованию регулярной армии возможность скрыть или «откреститься» от преступлений, совершенных людьми из вермахта. В то же время на жестокость войск СС жаловались даже офицеры из других ведомств СС. Когда командир дивизии «Принц Евгений» решил принести марионеточному правительству Хорватии извинения и назвал «ошибками» злодеяния, совершенные его подчиненными, ему ответил другой офицер СС сказавший: «С тех пор как вы прибыли, “ошибки” следуют одна за другой»[1075]. После 1945 г. попытки бывших офицеров ваффен-СС представить себя и своих товарищей всего лишь обычными солдатами терпели провал: никто не сомневался в их статусе элиты и фанатичной преданности режиму. С другой стороны, начиная с 1990-х на свет вышла масса фактов о действиях регулярной армии на Восточном фронте и в его немецком тылу, в корне меняющих представление о том, что нарушение законов войны и международных конвенций было исключительной прерогативой ваффен-СС.

Несомненный фанатизм частей ваффен-СС и стремление военного командования бросать эти части на передовую вело к большим потерям среди личного состава. В общей сложности из 900 000 человек, за годы войны проходивших службу в рядах войск СС более трети — точнее, 34% — погибли[1076]. 15 ноября 1941 г. из дивизии «Мертвая голова» докладывали о 60% потерях среди офицеров и младших командиров. В донесении было сказано, что костяк дивизии уничтожен. По докладу службы безопасности СС от марта 1942 г., в германском обществе сложилось мнение, что войска СС плохо обучены и их часто «приносят в жертву». Считалось, что эти части идут в бой, желая показать, что они лучше других частей вермахта[1077]. К тому же родители начали отговаривать своих сыновей от службы в рядах войск СС из-за проводившейся в этих войсках антихристианской идеологической обработки. «Влияние родителей и церкви имеет негативный характер», — говорилось в донесении одного из вербовочных центров в феврале 1943 г. «Родители в массе настроены против войск СС», — говорилось в докладе из другого аналогичного центра. В Вене один из жителей сказал проводившему набор офицеру: «Священник говорил, что в СС служат атеисты, и если мы поступим в эти войска, то попадем в ад»[1078]. Добровольцы из Фландрии, Дании, Норвегии и Голландии подавали заявления об увольнении, жалуясь на грубость и властное обращение со стороны германских офицеров СС. В поисках «добровольцев» офицеры-вербовщики начали посещать лагеря Трудового фронта. В ответ посыпались жалобы родственников, и вскоре офицеры войск СС объявили, что также разочарованы результатами из-за «низкого интеллектуального уровня» многих новобранцев и их склонности к «неподчинению и симуляции болезней». К концу войны части войск СС начали стремительно терять былые качества. Но в этом они едва ли отличались от других частей вермахта[1079].

Новые «годы борьбы»

I

7 ноября 1942 г. Альберт Шпеер с Гитлером направлялся в Мюнхен на личном поезде фюрера. После войны Шпеер вспоминал: «В прежние годы Гитлер, где бы ни остановился его специальный поезд, имел привычку показываться в окне. Теперь казалось, что он перестал ждать этих встреч с внешним миром. Напротив, он стал требовать, чтобы оконные шторки на стороне станции были закрыты». Когда вечером поезд остановился на боковом пути, Гитлер и все его окружение сели в вагоне ужинать. Шпеер описал, что случилось потом:

На столе были красиво разложены столовые приборы, расставлена хрустальная посуда, хороший китайский фарфор и цветы. Приступив к обильной трапезе, мы не заметили, как на соседнем пути остановился товарный поезд. Из вагона для перевозки скота прямо на наш ужин смотрели солдаты, возвращавшиеся с Восточного фронта — оборванные, изголодавшиеся, а некоторые — раненые. Как будто очнувшись, Гитлер наконец заметил унылую сцену, застывшую в двух метрах от его окна. Сделав не более чем вялый жест в направлении окна, фюрер приказал обслуге закрыть шторки. Вот так вел себя Гитлер во второй половине войны, встречаясь с рядовыми солдатами, как и он когда-то, воевавшими на передовой[1080].

На самом деле начиная с 1942 г. Гитлер все реже и реже показывался на публике. Геббельс и Шпеер на два голоса и без всякого успеха уговаривали фюрера посетить районы Германии, пострадавшие от бомбежек, чтобы поднять моральный дух населения[1081]. Пошли слухи, что фюрер заболел или был ранен. Но, даже выступая с речами, Гитлер больше не мог вызывать того эффекта, какой в свое время демонстрировали его публичные выступления. Например, речь Гитлера, транслировавшаяся 21 марта 1943 г. — первое публичное выступление фюрера после Сталинграда, — оказалась настолько краткой и была прочитана в таком быстром темпе, что многие начали подозревать, будто фюрер опасается попасть под авианалет или что за него выступает дублер[1082].

Даже в узком кругу Гитлер стал менее открытым. Начиная с осени 1943 г. ужины с фюрером стали для Шпеера «настоящей пыткой». Как отмечал Шпеер, эльзасская овчарка Гитлера «оставалась единственным живым существом в ставке, которое его как-то приободряло». Нелюбовь Гитлера к плохим новостям означала, что подчиненные шли у него на поводу, представляя только хорошие доклады и говоря о временных успехах как о значительных победах. Гитлер не выезжал на фронт и не имел представления о суровой реальности боев. Он всегда полагал, что отмеченные на карте дивизии обладают полной силой. В распоряжении Гитлера были последние технические достижения, в т.ч. двухсторонняя радиосвязь, с помощью которой он мог в любой момент вызвать любого генерала, однако на деле эта связь всегда была односторонней: стоило возразить фюреру или попытаться вернуть вождя к реальности, как он срывался на крик, а иногда и снимал несговорчивых с должности. У себя в Ставке Гитлер третировал офицеров Генерального штаба и окончательно терял самообладание, когда ему сообщали плохие новости. Он считал генералов трусами и утверждал, что «Генеральный штаб — это школа лжи и обмана»; полученную из войск информацию фюрер считал лживой, говоря: «Ситуация всегда представляется в неблагоприятном свете — именно так они заставляют меня соглашаться на отступления!»[1083]

Внешне Гитлер продолжал демонстрировать оптимизм, хотя за фасадом явно скрывалось понимание того, что ситуация ухудшается. Он считал, что уже испытал триумф воли, и это произойдет опять. Теперь, полностью сосредоточив в своих руках военную власть, он впервые в жизни оказался в ситуации, когда должен был приложить все силы к работе, забыв легкомысленно-хаотический стиль жизни, характерный для первых лет его диктаторства, с музыкальными вечерами, просмотром старых фильмов и играми в архитектурные модели, созданные Шпеером. Теперь фюрер проводил время над военными картами, обдумывая планы и разговаривая или, чаше, споря с генералами, угрожая, доказывая и иногда добираясь до самых мелких деталей боевых действий. Гитлер, более чем когда-либо веривший в свою непогрешимость, перестал доверять своим подчиненным, особенно в вопросах военного характера. Ни одно важное решение не принималось без фюрера. Гитлер, никогда в жизни не занимавшийся физическими упражнениями, поправлял здоровье исключительно таблетками и другими средствами, которые ему выписывал доктор Тео Морель, личный врач фюрера с 1936 г. В последние месяцы войны Морель назначал Гитлеру до 28 таблеток в день и делал столько уколов, что Геринг называл его «рейхсмастером инъекций». Также Морель следил за диетой Гитлера — по крайней мере, насколько это было возможно, учитывая вегетарианские вкусы пациента и его любовь к блюдам вроде горохового супа, вызывавшего у фюрера расстройство пищеварения. Морель был квалифицированным терапевтом, и все лекарственные средства, которые он прописывал Гитлеру, прошли клиническую апробацию. Доверительная манера помогала справляться с проблемами пациента, все больше и больше полагавшегося на врача. Морель действительно помогал фюреру долгое время оставаться в строю, за исключением одного короткого периода болезни в августе 1941 г. Однако Морель не мог исправить его физического состояния, ухудшавшегося от тяжелого бремени, которое Гитлер взвалил на свои плечи. Начиная с 1941 г. электрокардиограммы показывали прогрессирующее развитие сердечного заболевания, по всей вероятности, вызванного сужением коронарных артерий. С весны 1943 г. Гитлер страдал от хронического несварения и периодических болей в желудке (не менее 24 приступов к концу 1944 г.), возможно, усиливавшихся от лечения Мореля. С конца 1942 г. у фюрера начала заметно дрожать левая рука, он сильно сутулился и подергивал левой ногой. К 1944 г. Гитлер передвигался с трудом, шаркая и едва переступая ногами. На взгляд медиков, у него проявлялись явные симптомы болезни Паркинсона. Даже Морель, склонявшийся к диагнозу психосоматического заболевания, в начале 1945 г. согласился назначить своему пациенту стандартное для того времени лечение от болезни Паркинсона. В целом все наблюдатели сходились во мнении, что Гитлер необычно быстро старел, его волосы седели, и он больше не производил впечатления решительного, энергичного человека и, не в последнюю очередь из-за паркинсонизма, напоминал дряхлеющего старика. Вероятно, боязнь продемонстрировать внешнему миру свою слабость была главной причиной стойкого нежелания фюрера выступать перед публикой[1084].

В 1940 г. Гитлер 9 раз выступал с публичными речами, в 1941 г. — 7 раз, в 1942-м — 5, а в 1943-м — всего дважды. Гитлер также выступил по радио 30 января 1944 г., на 11-летнюю годовщину своего назначения на пост рейхсканцлера. 24 февраля, на годовщину обнародования программы нацистской партии, он выступал в Мюнхене перед «старой гвардией» партии и не только отклонил предложение Геббельса транслировать речь в эфире, но даже не позволил опубликовать текст в газетах. После этого никто не слышал его публичных речей, за исключением короткого обращения, сделанного (как мы еще увидим) по особому поводу 21 июля 1944 г., Гитлер больше не сделал ни одной попытки обратиться непосредственно к немецкому народу — и даже традиционную речь фюрера в Мюнхене 8 ноября 1944 г. произнес его давний соратник по партии Генрих Гиммлер. Гитлер, крайне обеспокоенный ходом войны, большую часть времени проводил в полевой штаб-квартире либо находился в Баварских Альпах, в Бергхофе, где отдыхал в течение 3 месяцев в 1943 г., и с конца февраля по середину июля в 1944-м[1085]. В геббельсовское министерство пропаганды возрастающим потоком шли письма, в которых люди, как отмечал Геббельс 25 июля 1943 г., задавались вопросом: «Почему фюрер даже не выступит перед германским народом для объяснения текущей ситуации? В своем дневнике министр пропаганды записал следующее: «Я считаю, фюреру крайне необходимо это сделать». Как считал Геббельс, в противном случае простые люди перестанут ему верить[1086]. Восторженные почитатели также проявляли нетерпение. Один из сторонников фюрера в письме министерству пропаганды интересовался, почему Гитлер не выступил по поводу «драматической» военной обстановки сентября 1944 г.[1087]. Геббельсу не нравилось, что Гитлер, слишком занятый военными делами, не уделяет достаточного внимания внутренней политике. Геббельс сетовал, что отсутствие фюрера в Берлине создавало «кризис власти». «Я не могу политически на него повлиять. Я даже не могу доложить о самых неотложных проблемах моего ведомства. Все идет через Бормана»[1088]. Скрытое влияние Бормана увеличилось еще больше, когда 12 апреля 1943 г. он получил должность «секретаря фюрера». Геббельс склонялся к мысли, что Гитлер теряет контроль над обстановкой внутри Германии[1089].

Внешне могло показаться, что образовавшуюся пустоту может восполнить «второй человек» в рейхе — Герман Геринг. 30 августа 1939 г. Геринг убедил Гитлера учредить Совет министров по обороне рейха для координации действий гражданской власти. Хотя Гитлер оставил за собой право накладывать вето на решения этого органа, однако на самом деле он передал почти полный контроль над внутренними делами страны в руки Геринга, ставшего председателем этого совета. Поскольку в работе совета участвовали видные фигуры, в т.ч. Геббельс, Гиммлер, Лей и Дарре, то к февралю 1940 г. он начал превращаться в некое подобие теневого кабинета. Обеспокоенный этим, Гитлер распорядился прекратить заседания, что и было сделано. Геринг не пытался возродить совет к жизни: его самолюбие вполне удовлетворялось правом второй (после Гитлера) подписи законов и декретов. Несмотря на широкие полномочия, предоставленные ему как руководителю четырехлетнего плана, Геринг становился все более пассивным и нерешительным — возможно, из-за пристрастия к морфию.

Он проводил все больше и больше времени в своих многочисленных охотничьих домах и замках, растрачивая остаток сил на претенциозный и экстравагантный образ жизни. В марте 1943 г. один из гостей, который провел один день в доме Геринга в Каринхале, так описал «гротескный» стиль жизни рейхсмаршала:

Он появился рано утром в баварской кожаной куртке и белом жилете. Костюм часто менялся в течение дня, а к обеду Геринг вышел в сине-фиолетовом кимоно и отороченных мехом тапочках. С самого утра он носил на боку золотой кинжал, который менял так же часто. Галстук он закалывал булавками с разнообразными драгоценными камнями; упитанное тело охватывал широкий пояс, украшенный множеством камней. — не говоря уже о блеске и количестве колец[1090].

Не оставалось ни малейших сомнений в том, что в подобных условиях Геринг никак не сможет сосредоточиться на ежедневных внутренних делах рейха. Вдобавок, начиная с 1942 г. провальные действия люфтваффе подорвали его авторитет не только в народе, но и в глазах самого Гитлера.

Третий рейх явно оставался без руководства на «внутреннем фронте», хотя государственная машина кое-как продолжала функционировать. Гражданская власть, состоявшая преимущественно из заурядных, сознательных и весьма въедливых бюрократов, продолжала делать свое дело; министры и главы департаментов продолжали реализовывать политику, в общих чертах намеченную Гитлером еще до начала войны, внося изменения лишь в случаях, когда этого требовал сам фюрер. Никто не отваживался менять политические приоритеты и основные направления без его санкции. Как и прежде, вмешательство Гитлера в политику носило эпизодический, поверхностный, а иногда и противоречивый характер. Придя к выводу, что добиваться встреч с Гитлером становится все труднее и труднее, министры (в первую очередь, Геббельс) начали регулярно отсылать фюреру сводные отчеты по вопросам, требовавшим его решения. Иногда Гитлер делал письменные замечания, иногда — нет. Впрочем, непохоже, чтобы фюрер прочитывал каждый из присылаемых материалов: так, за годы войны министерство пропаганды выслало ему около 500 обзоров, а имперское министерство юстиции — 191. Вероятно, сознавая тот факт, что у него не хватает времени уследить за внутренними проблемами Германии, Гитлер издал два приказа (в мае 1942 г. и, повторно, в июне 1943-го), утверждавших порядок подписания им официальных законов и декретов не в качестве «фюрера и рейхсканцлера», а только в качестве «фюрера». Поскольку Гитлер не мог обеспечивать общее руководство внутренними делами страны, правительственные департаменты начали разрабатывать собственные распорядительные документы по конкретным вопросам, зачастую принимая их без консультации с другими департаментами. Так, в 1941 г. 12 законов процессуального характера было принято после обсуждения с министерствами, 33 декрета издал сам Гитлер, 27 декретов выпустил министерский совет по обороне, а департаменты разработали 373 постановления и распоряжения. В отсутствие либо формального кабинета министров, либо конкретных указаний Гитлера, работа правительства становилась все более и более фрагментированной. 2 марта 1943 г. Геббельс записал в дневнике: «Каждый занимается чем хочет, уклоняясь от того, чего не хочет — потому, что у нас нет настоящей власти»[1091].

Как мы помним, в начале 1943 г. был учрежден координирующий «Комитет трех» (в лице Бормана, Кейтеля и Ламмерса), столкнувшийся с противодействием могущественных фигур вроде Геббельса и Шпеера и распущенный по итогам августа[1092]. Постепенно в образовавшийся вакуум власти стала проникать нацистская партия. 20 августа 1943 г. Гитлер сместил имперского министра внутренних дел Вильгельма Фрика, которого назначил на пышную, но невлиятельную должность имперского протектора Богемии и Моравии (руководство фактически осталось у Карла Германа Франка, назначенного государственным министром по делам Богемии и Моравии). Геббельс много лет добивался ухода Фрика. Как говорил министр пропаганды, Фрик староват и вяловат для своей должности, требующей более жесткого подхода к решениям на внутреннем фронте. На замену Фрику Гитлер выбрал Генриха Гиммлера, возвышение которого означало усиление политических репрессий, направленных против возможной деморализации и открытых протестов населения[1093]. В то же самое время Мартин Борман, умело использовавший возможность доступа к Гитлеру, результативно интриговал против административной власти и многих министров. В начале 1945 г. Ламмерс сетовал, что с сентября прошлого года не может встретиться с Гитлером и что на него «давят со всех сторон, пытаясь добиться многочисленных решений, ожидаемых от фюрера»[1094]. Глава административной службы рейха был вынужден сократить количество запросов партийной канцелярии, выдававшей разрешения на аудиенции с главой государства. Возможности партийной власти явно затмевали возможности гражданской администрации. Это еще больше подчеркивалось растущей властью Геббельса, который в 1943 г. удачно выступил с инициативой «тотальной войны», что среди прочих шагов поставило его в самый центр управления экономикой[1095].

С началом войны гаулейтеры получили новые должности имперских комиссаров по обороне, что давало им возможность действовать независимо от существовавших гражданских властей и командиров военных округов. Начавшаяся борьба за власть завершилась 16 ноября 1942 г. победой нацистской партии, когда количество имперских комиссаров по обороне было увеличено с 13 до 42, а находившиеся в их подчинении регионы получили границы партийных округов. Дальнейшая борьба за полномочия, явившаяся результатом попыток Бормана контролировать гаулейтеров через Партийную канцелярию, закончилась тем, что гаулейтеры получили возможность напрямую общаться с Гитлером. Однако, вопреки запланированному, имперские комиссары по обороне проводили свои приказы в жизнь по собственным каналам, в обход гражданской региональной администрации. После марта 1943 г. они встретили конкуренцию со стороны нового имперского министра внутренних дел Генриха Гиммлера, оказавшегося намного более серьезным оппонентом, чем его предшественник на этом посту, Вильгельм Фрик, и также столкнувшимся с падением эффективности гражданской власти в ходе войны. Доклад от 26 августа 1944 г., полученный Гиммлером от Эрнста Кальтенбруннера, занявшего пост начальника Главного управления имперской безопасности после Гейдриха, подтверждал, что гаулейтеры действуют в обход гражданских властей. Кальтенбруннер с сожалением отмечал:

В обществе растет недовольство тем, что в текущей ситуации никто не стремится к товарищеской взаимопомощи, а вместо этого на местах ищут способы изменить баланс власти. Постоянное стремление местной власти обезопасить свои позиции требует слишком много сил, ведет к безынициативности, а иногда вызывает чувство беспомощности[1096].

С ухудшением военной обстановки в партийной власти росла озабоченность укреплением морального духа и изоляции «ворчунов» и жалобщиков. Согласно сборнику инструкций от 1 июня 1944 г., разработанному в ведомстве Роберта Лея, квартальным надзирателям вменялось в обязанность посещать каждое домохозяйство не реже раза в месяц и лично убеждаться в благонадежности и приверженности каждого жильца идеям нацистской партии. Чем хуже становилась ситуация на фронтах, тем энергичнее партийные лидеры старались воссоздать атмосферу, существовавшую до 1933 г., когда нацисты боролись за власть[1097]. Рост сил и влияния нацистской партии приветствовали многие руководители, чувствовавшие, что их «затирают» представители военной администрации. 7 августа 1944 г. Инга Мольтер, отец которой вступил в нацистскую партию в 1932 г., в Гамбурге, написала: «Вообще, этот момент сильно напоминает время борьбы. В эти дни, как и тогда, мой папа отдает партии каждую свободную минуту»[1098].

II

Во время войны поддержание высокой степени идейной убежденности требовало применения огромного количества правовых санкций. Как заявил в сентябре 1939 г. статс-секретарь Имперского министерства юстиции Роланд Фрейслер:

Германия вовлечена в борьбу за честь и закон. Как никогда раньше, германский солдат является образцом верности долгу для каждого немца. В нашем обществе нет места тем, кто вопреки этому совершает преступления против своего народа... Не наказывая таких вредителей с максимальной жестокостью, мы предаем сражающегося германского солдата![1099]

За подобными рассуждениями явственно проступала зловещая тень 1918 г.

Окончательную ясность внесло заявление Имперского министерства юстиции, сделанное в январе 1940 г.: «Во время войны перед юридической системой стоит задача освобождения от политически вредных и криминальных элементов, могущих попытаться в критический момент нанести удар в тылу (примером являются Советы рабочих и солдатских депутатов 1918 года). Это особенно важно, поскольку, как показывает опыт, гибель лучших солдат на фронте всегда приводит к усилению заведомо худших элементов, оставшихся в тылу»[1100].

Подобные рассуждения в духе социал-дарвинизма нашли отражение в судебном преследовании и наказании правонарушителей не в зависимости от степени тяжести совершенных деяний, а от их социальной принадлежности. Суть дела прояснили новые законы с их зачастую туманными формулировками, пестрившими упоминаниями о «вредителях нации» (Volksschadlinge). С момента начала войны смертная казнь применялась ко всем осужденным за «публичную» попытку «свержения или подрыва воли Германии или ее союзников на военную самозащиту»[1101]. Декрет о врагах государства, вышедший 5 сентября 1939 г., вводил смертную казнь за преступления против собственности или личности, совершенные во время затемнения, включая мародерство и подрыв воли немцев к вооруженной борьбе. С 5 декабря 1939 г. использование огнестрельного оружия при совершении преступлений каралось смертью. В уголовный кодекс Германии были внесены поправки о применении смертной казни за преступления, наносившие «ущерб» военным усилиям Германии. В число этих преступлений входили, например, пораженческие разговоры. По другому декрету смертная казнь полагалась за накопление и сокрытие запасов продовольствия. Такое же наказание ожидало тех, кого уличили в нанесении умышленного вреда оборудованию военного назначения или в производстве недоброкачественного снаряжения для армии. Всего к началу 1940 г. смертная казнь полагалась за более чем 40 различных преступлений, причем некоторые (например, только что упомянутые) истолковывались довольно расплывчато. В 1941 г. смертная казнь была распространена на «закоренелых преступников», совершивших серьезные преступления[1102].

Неудивительно, что количество приговоров за уголовные преступления начало расти. В 1939 г. во всем германском рейхе было осуждено на смерть 329 человек. В 1940 г. эта цифра увеличилась до 926, а в 1941-м количество смертных приговоров составило уже 1292. Затем их число возросло драматически резко, до 4457 — в 1942-м и 5336 — в 1943 г. Всего суды Третьего рейха, в частности суды на местах и Народная судебная палата, вынесли 16 560 смертных приговоров, из которых 664 пришлись на период с 1933 по 1939 гг., и 15 896 — на период военных действий. Приблизительно 12 000 приговоров привели в исполнение, остальные заменили пожизненным заключением. Только Народная судебная палата за период своего существования вынесла 5000 смертных приговоров, причем более чем 2000 за один 1944 г. Хотя начиная с 1936 г. казни в Германии производились на гильотине, в 1942 г. смертные приговоры начали официально приводить в исполнение через повешение, поскольку это было проще, быстрее и доставляло меньше проблем с уборкой. К этому времени в Германии выносили такое количество смертных приговоров, что Министерство юстиции разрешило приводить их в исполнение не только на рассвете, но и в любое удобное время. Для этой цели были привлечены новые исполнители, большинство из которых принадлежало к кругу профессиональных забойщиков скота и лошадников. К 1944 г. этой работой занималось 10 главных экзекуторов, которым помогало в общей сложности 38 помощников. Впоследствии одного из них обвинили в казнях более чем 2800 приговоренных, произведенных за период с 1924 по 1945 г. Теперь на исполнение смертного приговора отводилось не более нескольких часов — срок, явно недостаточный для составления и подачи апелляции. Несмотря на это, очереди на исполнение приговоров непомерно выросли. До конца 1942 г. около половины всех приговоренных составляли не немцы, а вывезенные на принудительные работы в Германию поляки и чехи, к которым суды применяли истинно драконовские санкции. В ночь с 7 на 8 сентября Министерство юстиции распорядилось немедленно повесить 194 заключенных в тюрьме Плётцензее с целью устранения чрезмерной скученности, усугублявшейся разрушением камер из-за авианалетов на тюрьмы. После ликвидации 78 заключенных, которых вешали партиями по 8 человек, выяснилось, что тюремное начальство представило не те списки, и шестерым повешенным вообще не полагалась смертная казнь. Характерно, что Министерство юстиции не стало разбираться в ситуации и вместо этого занялось поиском шестерых заключенных, избежавших казни. Палачу было категорически отказано в предоставлении 24-часового перерыва, и утром 8 сентября он завершил обработку, повесив 142 заключенных. Тела, в жаркую погоду оставленные под открытым небом, были убраны только несколько дней спустя[1103].

Такие меры, направленные прежде всего против коренных немцев, не в последнюю очередь отражали устоявшееся представление Гитлера о неэффективности юридической системы Германии. К примеру, 8 февраля 1942 г. фюрер сетовал в частном кругу, что в тюрьмы сажают слишком много грабителей и воров, которых держат там «за счет общества». По его мнению, следовало отправить их в «концентрационные лагеря для окончательного исполнения смертного приговора». Гитлер считал, что во время войны в качестве примера нужны самые строгие наказания. Однако, по его мнению, юридическая система действовала по законам мирного времени и была слишком увлечена поиском смягчающих обстоятельств. «Мы должны покончить с подобной практикой», — заявил Гитлер[1104]. В марте 1942 г. фюрера так вывела из себя газетная статья о том, как в Ольденбурге суд приговорил мужчину, бившего свою жену и замучившего ее до смерти, всего к 5 годам тюрьмы, что «в досаде» он позвонил в Министерство юстиции и сделал внушение статс-секретарю Шлегельберге-ру[1105]. Эта проблема, очевидно, беспокоила Гитлера во время его выступления в Рейхстаге 26 апреля 1942 г., которое транслировалось на всю Германию. Под бурные аплодисменты фюрер заявил: «Начиная с этого момента, я буду вмешиваться в такие дела, и увольнять кабинетных судей, очевидно, не способных отвечать требованиям дня»[1106]. Судьи аплодировали. До этого момента даже нацистам не приходило в голову нарушить давно устоявшийся принцип несменяемости судей. Оказавшись в уязвимом положении, судьи назначали обвиняемым более суровые наказания. Во многих случаях давление на судей оказывал сам Гитлер. С начала войны он примерно 18 раз звонил в Министерство юстиции, прочитав в утренних газетах о случаях, когда преступников приговаривали к тюремному заключению вместо того, чтобы, как он считал, «застрелить при попытке к бегству». Консервативный имперский министр юстиции Франц Гюртнер, старавшийся как-то регулировать такие вмешательства, в январе 1941 г. умер, и его кресло занял старший по должности гражданский сотрудник министерства Франц Шлегельбергер. Это сделало министерство крайне подверженным влиянию. 20 августа 1942 г. Гитлер в конце концов сместил Шлегельбергера, назначив вместо него Отто Георга Тирака — убежденного нациста и президента Народной судебной палаты.

Место Тирака в судебной палате занял статс-секретарь Министерства юстиции Роланд Фрейслер[1107]. На обеде, устроенном по случаю этого назначения, Гитлер разъяснил, насколько, на его взгляд, важна юстиция для улучшения человеческой породы. «На войне, — сказал он, — всегда погибают лучшие. Все это время полное ничтожество отдыхает [в тюрьме] телесно и духовно». Если ничего не делать, «нация постепенно качнется» в сторону низкокачественного и криминального элемента. Поэтому, заключил он, судьи должны быть «столпом расового самосохранения»[1108]. Тирак без промедления взялся за дело. В сентябре 1942 г. он начал рассылать судьям письма, в которых разъяснялись дела, рассмотрение которых вызвало критику со стороны фюрера, СС или партийных органов — и содержались инструкции на случай рассмотрения похожих дел в будущем[1109]. Наряду с этим Тирак давал рекомендации по принципиальным вопросам. Например, 1 июня 1943 г. Тирак писал, что «вынесение приговора должно иметь целью защиту общества», а наказание «в наши дни решает задачу расовой чистки общества путем его освобождения от недостойных этой жизни криминальных элементов»[1110]. Ради достижения этой цели Тирак, кроме прочего, взялся регулировать отношения между юридической системой и органами СС, которые даже помимо распоряжений Гитлера вели дело к осуждению или расстрелу преступников «при попытке к бегству» либо в досудебном порядке по инициативе самой СС. Следовало прекратить то, что в министерстве юстиции деликатно называлось «коррекцией недостаточно обоснованных правовых санкций с помощью особых полицейских мероприятий. Борман и Гиммлер должны были отписывать такие дела в Министерство юстиции с заключением о чрезмерной мягкости приговора — так, чтобы Гитлер не тратил время на столь тривиальные дела. Местным и региональным партийным чиновникам, а также офицерам СС было указано прекратить вмешательство в процесс вынесения судебных решений. В качестве компенсации Тирак 18 сентября 1942 г. на встрече с Борманом и Гиммлером согласился, что «асоциальные» элементы должны передаваться из государственных тюрем в распоряжение СС для «истребления в процессе труда». «Согласно рекомендациям имперского министра юстиции, должны передаваться без исключения все лица, находящиеся под обеспечивающим арестом, а также чехи и немцы, осужденные на срок более 8 лет»[1111].

С этого времени значительное количество лиц не немецкой национальности обрабатывалось СС, а остальные категории проходили через судебную систему. Это в основном подтверждается тем фактом, что количество официально зарегистрированных в рейхе смертных приговоров упало с 5336 случаев 1943-м до 4264 в последующем году — хотя падение было до некоторой степени связано с отзывом на фронт судей, фанатично преданных нацизму, место которых заняли судьи более старшего возраста, сохранившие, хотя бы отчасти, верность традиционному судебному процессу[1112]. Другими словами, данное статистическое уменьшение отмечало продолжавшийся рост числа немцев, в отношении которых исполнялись смертные приговоры. К этому количеству добавлялись «асоциальные элементы» и «закоренелые преступники», которых Тирак передавал СС для «уничтожения посредством труда». После того как Гитлер 22 сентября 1942 г. одобрил такие убийства, началась передача заключенных из государственных тюрем и исправительных заведений. Большую их часть составляли закоренелые преступники, изолированные от общества с первых лет существования рейха. Сюда же включали находившихся в тюрьмах цыган и евреев. Судьбу заключенных, передача которых в концлагеря была рекомендована Министерством юстиции, решала тюремная администрация, собиравшаяся на очень короткие, длившиеся всего несколько минут сессии. Для вынесения решения некоторых оставляли в тюрьме после положенного срока. Тюремное начальство старалось оставлять у себя заключенных, полезных с экономической точки зрения. В обшей сложности в концлагеря было передано свыше 20 000 заключенных. В основном заключенных отправляли в Маутхаузен, где их сначала подвергали избиению и, в случае если они оставались живы, заставляли таскать камни весом до 50 кг в лагерную каменоломню, до которой нужно было подниматься на 186 ступеней. Если заключенные не могли идти и падали, их пристреливала эсэсовская охрана. Бывало, что заключенных сбрасывали в каменоломню с высоты 30—40 метров, либо заставляли их сваливать камни на тех, кто работал внизу.

Некоторые заключенные кончали с собой, прыгая в каменоломню со скалы. К концу 1942 г. смертность среди прибывших из тюрем заключенных составляла около 35% — гораздо больше, чем среди всех других групп лагерников, за исключением евреев[1113].

III

По мере продолжения войны условия содержания заключенных, остававшихся в тюрьмах Германии, неуклонно ухудшались. Возросшая потребность в рабочей силе вынудила Министерство юстиции начать кампанию, которую Тирак назвал «мобилизацией» заключенных. Так же, как и узников концентрационных лагерей, заключенных во все больших количествах за символическую плату передавали из тюрем на военные заводы. Зачастую, вместо того чтобы держать заключенных в тюрьмах, их переводили в лагеря временного содержания. Продовольственные рационы в самих тюрьмах уменьшались, и заключенным приходилось питаться кормом для скота и гнилыми овощами. Так, по докладам, в 1943 г. заключенные Плётцензее во время ежедневной прогулки обрывали листья с деревьев на тюремном дворе, чтобы добавить в суп. Потеря веса и дефицит витаминов ослабляли организм заключенных, что увеличивало восприимчивость к инфекциям[1114]. Продовольственный рацион не поспевал за ростом тюремного населения, особенно женского. Количество женщин, осужденных за уголовные преступления, выросло с 46 500 заключенных в 1939 г. до 117 000 — в 1942 г., а количество несовершеннолетних — с 17 500 до 52 500 за тот же период. Многих приговаривали к заключению за нарушение законов и постановлений военного времени, в частности — за экономические преступления, число которых выросло с менее чем 3000 в 1940 г. до более чем 26 500 двумя годами позже. Количество приговоров, вынесенных за такое новое преступление, как «незаконная связь с военнопленными», к 1943 г. достигло 10 600 случаев. При этом количество других преступлений также росло: к примеру, за воровство в 1943 г. посадили 83 000 человек (против 48 000 случаев в 1939-м). Напротив, преступления на сексуальной почве становились более редкими — за сутенерство было осуждено вполовину меньше обвиняемых, за изнасилования — на 65% меньше, а за насилие над малолетними — на 60%. По-видимому, власть настолько заботило нарушение законов военного времени, что полиция начала пренебрегать другими категориями уголовных преступлений в других сферах. Наконец, снижение количества преступлений на сексуальной почве отражало тот факт, что миллионы молодых людей были отправлены на фронт[1115].

При таких обстоятельствах неизбежной проблемой тюрем Германии в годы войны была их перенаселенность. Общая численность тюремного населения, составлявшая всего 110 000 в середине 1939 г., выросла до 144 000 к середине 1942-го — и до 197 000 к середине 1944 г. В границах «старого рейха» — т.е. на территории, которую Германия занимала до 1937 г., количество заключенных выросло со 100 000, имевшихся в начале войны, до 140 000 в сентябре 1942 г., а еще через два года достигло 158 000. Доля заключенных-женщин увеличилась с 9% (1939 г.) до 23% (через 4 года), и в 1943 г. за решеткой сидело уже около 43 000 женщин. Тюрьмы не вмешали такое количество заключенных. Поскольку в каждой камере сидело по нескольку человек, результатом были грязь и болезни. Санитарно-техническое оборудование использовалось слишком интенсивно, так что умыться или принять душ было почти немыслимо, особенно в последний год войны. Почти все заключенные страдали от чесотки и вшей, а в нескольких тюрьмах возникли вспышки тифа и других инфекционных заболеваний. Тюремная охрана не справлялась и для наведения порядка нередко прибегала к насилию. Количество охранников неуклонно падало: если в 1939 г. на каждого тюремщика приходилось 6 заключенных, то в 1944-м это отношение составляло уже 1:14. Иногда на время наказания заключенных приковывали к полу или стене. Избиения, к которым в 30-е гг. прибегали сравнительно редко, в последние два года войны стали общей практикой. В декабре 1941 г. тюремное начальство решило помочь замерзавшим под Москвой германским частям и конфисковало у заключенных примерно 55 000 пар носков и около 5000 свитеров, оставив сидельцев мерзнуть, что резко увеличило смертность. В тюрьмах не предусматривалось устройство бомбоубежищ, поэтому те из них, которые располагались в центре крупных городов, нередко подвергались бомбовым ударам, приводившим к гибели заключенных и еще большей скученности из-за разрушения части камер[1116].

Даже после 1943 г. в тюрьмах Германии содержалось больше заключенных, чем в концентрационных лагерях. Впрочем, условия содержания в концлагерях также непрерывно ухудшались. С середины 1930-х гг. концлагеря служили в основном местом содержания политических противников режима (которых предполагалось выпускать на свободу после перевоспитания), а также «асоциальных» элементов и иных меньшинств. Но с началом войны концлагеря снова начали функционировать как центры для содержания и устрашения все более широких слоев населения Германии, в первую очередь бывших коммунистов и социал-демократов. В начале войны Гитлер наделил Гиммлера новыми полномочиями, позволявшими задерживать и содержать под стражей оппонентов режима. 26 октября 1939 г. гестапо издало приказ, по которому арест и лагерь грозили каждому, чье поведение было враждебно государственному строю и подрывало моральный дух рабочего класса. О таких фактах полагалось сообщать на фабриках, причем иногда в этих сообщениях дополнительно указывалось, что провинившийся отправлен в карцер. Приказом не допускалось разглашение срока заключения и даты освобождения арестованного. Если рабочего приговаривали к телесным наказаниям, этот факт полагалось обязательно публиковать[1117]. Если принятые меры устрашения оказывались недостаточными, концлагеря начинали использовать для уничтожения тех, кого арестовывали как «саботажников» и «уклонистов». Казни широко освещались в прессе. Как позднее сообщил Рудольф Хёсс, во время его службы в лагере Заксенхаузен арестовали одного рабочего авиационного завода «Юнкере», бывшего коммуниста, который отказался выполнять работы по защите от авианалетов. Гиммлер лично приказал казнить рабочего, что следовало произвести в ближайшем концентрационном лагере. Несчастного доставили в Заксенхаузен, где Хёсс должен был исполнить распоряжение рейхсфюрера. Он приказал вкопать столб в песчаном карьере поблизости от мастерских и привязать заключенного к этому столбу. «Хотя этот человек не ждал казни, он совершенно покорился своей участи, — вспоминал Хёсс. — Ему разрешили написать записку семье и по его просьбе дали сигарету». Расстрельная команда дала залп, поразивший несчастного в грудь, и Хёсс «из сострадания» сделал последний выстрел. По признанию Хёсса, в наступившие за этим дни он испытал много подобных ощущений. «Мне почти ежедневно приходилось маршировать со своим расстрельным взводом»[1118].

Большинство немцев, попавших в лагеря, надолго становились заключенными. Значительную долю лагерного населения опять составляли «политические» заключенные. Политические носили на робе красный треугольник, отличавший их от заключенных других категорий — например, от уголовников, которые носили зеленый треугольник. Позже, рассказывая о пережитом, политические заключенные писали об особенной жестокости уголовников, которые занимались устрашением остальных с ведома СС. Реальность была несколько иной. СС привлекала к совместной работе с лагерной администрацией как уголовных, так и политических заключенных. Поскольку обе категории состояли из немцев и поэтому отвечали расовому критерию, с точки зрения СС обязательному для занятия более-менее ответственных позиций, им поручался контроль над остальными заключенными. Бенедикт Каутский, сын одного из видных социал-демократов времен рейха, впоследствии вспоминал, что, будучи заключенным нескольких лагерей, он всегда наблюдал «жестокую борьбу», разворачивавшуюся между «красными» и «зелеными», в которой одна сторона доносила СС на представителей другой, то и дело устраивая «интриги» и «дворцовые перевороты». Победившие могли претендовать на относительно безопасную работу в лагерной конторе, лучшее питание и одежду, большую свободу, власть и более высокое положение. Получить должность старшего по бараку или «капо» означало выиграть больше шансов на выживание. Такими способами политические заключенные добились успеха в некоторых лагерях, самыми известными из которых являются Бухенвальд и Нейенгамме, получив доминирующее положение в лагерном самоуправлении. Не существует доказательств более жестокого или аморального отношения со стороны «уголовных» капо по сравнению с «политическими». Выживание той и другой категории полностью зависело от исполнения приказов СС[1119].

Все изменилось со значительным расширением системы лагерей и их превращением из центров наказания в поставщиков рабочей силы. В середине 1939 г. в концентрационных лагерях содержалось около 21 000 заключенных, большую часть которых составляли немцы. К сентябрю 1942 г. система вмещала уже 110 000 заключенных, а к январю 1945-го — 715 000, в т.ч. более 202 000 женщин. Так, в Бухенвальд за один только 1944 г. было доставлено около 100 000 новых заключенных. В лагере содержались представители более чем 30 различных национальностей, так что количество иностранцев многократно превышало количество немцев[1120]. При таких обстоятельствах, поскольку лагерное начальство не успевало строить новые бараки для размещения огромного потока прибывающих, участились случаи гибели и болезни заключенных, а также усилилась жестокость охраны. Основная масса заключенных, находившихся ниже лагерной аристократии из «красных» и «зеленых», жила в обстановке постоянного страха и лишений. За редкими исключениями, жизнь в лагере представляла собой войну каждого против всех за выживание наиболее приспособленного. При этом худшая работа доставалась тем, кто был менее всего способен себя защитить. Евреи и славяне получали худший рацион и худшие условия для размещения, поэтому от голода, непосильного труда, постоянных избиений и болезней они быстро превращались в «мусульман». Это название, придуманное самими узниками, обозначало людей, окончательно павших духом. Несчастные переставали следить за собой, не пытались остановить тех, кто воровал их пищу, и уже не выдерживали побоев, неминуемо обрушивавшихся на них со стороны охраны и «капо». В конце концов они умирали от истощения и плохого обращения[1121].

Превращение лагерей в центры обеспечения промышленности рабочей силой и постоянное прибытие сотен тысяч новых заключенных создавало почву для обогащения, чем не замедлили воспользоваться коменданты и офицеры. Зная об этом, Гиммлер 4 октября 1944 г. обратился к руководству СС в Познани с напоминанием о необходимости передавать рейху ценности, находившиеся в собственности евреев:

Мы не должны оставлять себе ничего. Отдельные лица, совершившие это, будут наказаны... Какое-то число людей из СС — совсем небольшое — не оправдали доверия, и будут казнены без жалости. У нас есть моральное право, и мы ответственны перед народом за уничтожение этих людей, задумавших уничтожить нас. Но у нас нет права на самообогащение — и мы не возьмем ни меха, ни часов, ни марки денег, ни сигареты, ни чего-либо еще. Мы должны истребить заразу потому, что не хотим распространения болезни, грозящей смертью. Я не вижу здесь ничего, кроме небольшого очага инфекции или желания обогащения. Мы будем прижигать такие язвы, где бы они ни появлялись[1122].

Здесь Гиммлер косвенно упомянул о работе комиссии, которую возглавлял Конрад Морге и обнаружившей многочисленные свидетельства коррупции администрации нескольких лагерей. На самом деле расстреляли лишь нескольких виновных, а большинство были либо уволены со службы, либо переведены на другие места. Наибольшую известность заслужил комендант Освенцима Рудольф Хёсс, которого 22 ноября 1943 г. перевели на административную работу в инспекцию лагерей. Такое же наказание получили несколько комендантов других лагерей, в т.ч. Майданека и Треблинки. Необычно суровым выглядело наказание по делу Карла Отто Коха, смещенного с должности коменданта Бухенвальда в конце 1941 г. Обстоятельное расследование, проведенное Моргеном в 1942—1943 гг., обнаружило, что Кох не только растрачивал значительные суммы денег, принадлежавших СС, но также позволял заключенным совершать побеги, уничтожая следы коррупции и убивая свидетелей. Получив санкцию Гиммлера, Морген 24 августа 1943 г. арестовал Коха и привлек бывшего коменданта к суду трибунала СС, приговорившего его к смертной казни. Коха расстреляли в Бухенвальде за несколько дней до освобождения лагеря американскими войсками[1123].

IV

С ростом скученности в лагерях распространялись болезни. Заключенные, ослабевшие от недоедания и плохого обращения, легко подхватывали болезни, в т.ч. смертельно опасный тиф. Госпитальные бараки не справлялись с наплывом больных. По этой причине Гиммлер еще в 1941 г. запросил помощи у берлинского бюро по координации программы эвтаназии Т-4. Однако ее участники не могли оказать никакой поддержки, так как вначале программа эвтаназии занималась уничтожением только умственно неполноценных и больных людей. Но когда в августе 1941 г. эти убийства были остановлены из-за вмешательства влиятельного епископа Мюнстера Клеменса фон Галена, два главных руководителя программы — Филипп Боулер и Виктор Брак — начали командировать врачей программы Т-4 в концлагеря для обработки тяжелобольных заключенных. Врачи действовали под изобретенной в инспекции концентрационных лагерей бюрократической вывеской «Специальная обработка 14x13». Термин «специальная обработка» означал убийство, код «14» служил для обозначения умершего в лагере, а код «13» указывал на причину смерти — в данном случае на убийство газом (предусматривались и другие коды — самоубийство «14x6», смерть от естественных причин «14x7» и т.д.)[1124]. Врачебные комиссии из бюро по координации эвтаназии, действовавшие по программе «14x13», посещали лагеря начиная с сентября 1941 г. После осмотра заключенных (в основном осмотра их внешнего вида), члены комиссий заполняли особые бланки, предусмотренные программой Т-4 и содержавшие данные лиц, отобранных для эвтаназии. Заполненные формы отсылали в Берлин, в контору Брака. Затем бумаги переправляли в один из центров уничтожения (Бренбург, Хартхейм или Зоннен-штейн), куда должны были доставлять заключенных из назначенных лагерей. Как сказано в письме Фридриха Меннеке к жене, написанном в концентрационном лагере Бухенвальд 26 ноября 1941 г., процесс селекции был «чисто формальной задачей», не имевшей с медициной почти ничего общего. По словам Меннеке, селекции подверглось «в общей сложности 1200 евреев, которых даже не всегда осматривали, а вместо этого изучали обстоятельства ареста (часто этим и ограничивались), механически копируя данные в их формы». Меннеке давал заключенным неевреям, отобранным для уничтожения, следующие характеристики: «маниакальный психопат с антигерманским образом мышления» или «асоциальный психопат, фанатично ненавидящий Германию». Среди основных симптомов Меннеке указывал что-то вроде «закоренелый коммунист, непригодный к службе в вооруженных силах» или «расово неполноценный»[1125].

Людям, отобранным для уничтожения, говорили, что их переводят в места с лучшими условиями содержания. После первых осмотров остальные заключенные, сообразившие, что к чему, советовали товарищам снимать на время осмотра очки и по возможности не жаловаться на самочувствие. Но самым верным признаком будущей судьбы отобранных заключенных было то, что при погрузке на транспорт им приказывали не брать с собой очки, протезы и другие предметы, какие обычно используют люди с ограниченными возможностями. Комиссии отбирали значительное количество заключенных. Уже первыми транспортами из лагерей «старого рейха» и бывшей Австрии — Бухенвальда, Дахау, Флоссенбурга, Маутхаузена, Нейенгамме и Равенсбрюка было отправлено не менее 12 000 жертв. Это не соответствовало предпочтениям Гиммлера, приказавшего комендантам лагерей отправлять на уничтожение только заключенных, непригодных к физической работе. В апреле 1943 г. отбор был ограничен душевнобольными. Тем не менее по программе эвтаназии Т-4 в газовых камерах было убито около 20 000 заключенных. С апреля 1944 г. из лагеря Маутхаузен непосредственно в газовые камеры Хартхейма поступило 10 000 из примерно 50 000 заключенных, числившихся больными. Это было сделано без участия берлинского бюро по эвтаназии. Точное число уничтоженных таким образом заключенных неизвестно. Программу считали настолько важной, что запланированное уничтожение газовых камер было отложено до 12 декабря 1944 г.[1126].

Однако после августа 1941 г. центр уничтожения в Хартхейме и другие подобные центры использовались не только для убийства заключенных. Боулер и Брак не только направляли своих экспертов в лагеря или на восток в помощь «акции Рейнгарда», но также использовали их в собственной засекреченной программе уничтожения. Протест Галена ослабил политические позиции бюро, ставшего объектом бюрократической борьбы между действовавшей под эгидой Имперской канцелярии фюрера группой Т-4 и Министерством внутренних дел. Эта борьба завершилась нелегким компромиссом, в результате чего программа перешла под формальную опеку Герберта Линдена, занявшего в министерстве внутренних дел вновь созданный пост имперского комиссара по лечебным учреждениям. Но группа Т-4 продолжала работу. Руководитель группы Виктор Брак объяснил участникам, что «после августа 1941 г. “акция” не остановлена и будет продолжаться»[1127]. Также продолжали функционировать и другие смежные организации — например транспортная группа, занимавшаяся перевозкой пациентов в центры уничтожения. Очевидным стало, что ввиду растущей в обществе подозрительности на смену массовым убийствам должна прийти индивидуальная обработка. Подозрительность не уменьшилась и после упразднения газовых камер. Так, 18 ноября 1941 г. профессор медицины Франц Бюхнер из университета города Фрейбурга выступил с самым резким за времена Третьего рейха осуждением программы эвтаназии. В речи о клятве Гиппократа он задал риторический вопрос: «Следует ли оценивать человека будущего только по его биологической ценности?» Его ответ был однозначно негативным. «Любой врач, думающий по Гиппократу, воспротивится мысли о том, что неизлечимо больного человека следует оценивать в терминах Биндинта и Хоха, говорящих о нем как о недостойном жизни». На взгляд Бюхнера, недобровольная эвтаназия, которую оправдывали авторы известной книги Карл Биндинг и Альфред Хох, являлась нарушением основных этических принципов медицины. Бюхнер заявил: «Врач должен служить жизни как своей единственной цели»[1128].

Однако медицинский персонал штаб-квартиры Т-4 в Берлине, а также врачи психиатрических больниц продолжали следовать идее уничтожения пациентов, «недостойных жизни». Как и раньше, детей продолжали умерщвлять при помощи смертельных инъекций или голода. Те же методы начали применять к взрослым, причем в еще больших масштабах, чем это делалось в первых центрах уничтожения. Так, в Кауфбройен-Ирзее пациенты, которые могли работать на ферме приюта или выполняли другие обязанности, питались в соответствии с «нормальной диетой», а пациентам, неспособным работать, полагалась «базовая диета» из небольшого количества овощей, сваренных в воде. Через три месяца такого питания, люди, совершенно не получавшие жиров и белков, слабели настолько, что их можно было лишить жизни введением незначительного количества болеутоляющих препаратов. К концу 1942 г. в приюте умирало так много пациентов, что директор запретил звонить в колокол на похоронах, чтобы не беспокоить местное население. Директора приютов и специалисты целого ряда организаций участвовали в совещаниях, на которых определялись лучшие способы доведения до смерти путем голода. Делались необходимые распоряжения — например, баварское Министерство внутренних дел приказало урезать рацион питания «непродуктивных» пациентов. В Эгльфинг-Хааре пациентов, отобранных для уничтожения, изолировали в специальных корпусах, вскоре прозванных «голодными домами». Директор приюта Герман Пфаннмюллер приветствовал введение таких рационов и регулярно заходил на кухню, чтобы удостовериться в «качестве» пищи. Сознавая происходящее, повар после ухода директора добавлял жира в котел. Все же с 1943 по 1945 гг. в «голодных домах» умерло 429 пациентов приюта. В Хадамаре пациентов, неспособных работать, переводили на диету из крапивного супа, который давали три раза в неделю. Родственникам, получавшим письма с просьбами выслать продукты, объясняли, что это симптом болезни и что в любом случае продукты в первую очередь должны доставаться солдатам, либо тем, кто работает для народа. С августа 1942 г. по март 1945 г. в Хадамар было вывезено 4817 пациентов, из которых не менее 4422 умерло[1129].

К этому времени голод и смертельные инъекции применялись также для уничтожения нарушителей режима и трудноизлечимых больных, а заодно и для умерщвления тех, кого директора независимо от информации из форм Т-4 считали никудышными работниками. Например, в Кауфбойрен-Ирзее 15-летнему цыганенку, пойманному на краже из госпитального склада, ввели смертельную инъекцию, сказав, что просто сделают прививку от тифа. В Хадамаре в декабре 1942 г. выяснили, что один из пациентов, бывая в городке, рассказывает всякое о приюте — его заперли в комнате, где он умер через три дня. Свою роль также играла коррупция: иногда пациентов, имевших хорошие часы или пару качественной обуви, убивала обслуга, желавшая завладеть их имуществом. В психиатрической клинике Кальменхоф урожай, собиравшийся с участка в 1000 акров, нередко присваивался директором и персоналом, в то время как пациенты кое-как жили на половинном рационе молока, мяса и масла[1130].

В 1944—1945 гг. программа уничтожения действовала с особой интенсивностью и в некоторых заведениях продолжалась до самого конца войны. Так, в Кауфбойрен-Ирзее одно из убийств было зафиксировано 29 мая 1945 г., почти через месяц после окончания войны[1131]. В переходный период к изначальному списку добавились новые категории жертв. К концу 1942 г. центральное руководство программы эвтаназии приступило к организации уничтожения иностранных рабочих, в частности, поляков, страдавших психическими заболеваниями, либо заболевших туберкулезом. С середины 1944 г. до конца войны в Хадамаре уничтожили более 1000 таких пациентов. Еще больше убийств было совершено в Хартхейме и других центрах уничтожения, а также в новых лагерях и заведениях, выделенных специально для этой цели. Убивали даже младенцев, родившихся у женщин, вывезенных на принудительные работы и отказавшихся делать аборт. С 1943 по 1945 гг. в Кельстербахе уничтожили 68 детей в возрасте до 3 лет, которых сочли потомством, нежелательным в расовом отношении[1132]. В Хадамаре убили более 49 здоровых детей, переведенных туда в апреле 1943 г., — на том основании, что их классифицировали как «полукровок первой степени», у которых один из родителей был евреем. Дети часто попадали на обработку из-за того, что у них погибли оба родителя или один из родителей-евреев был убит, а второго сочли неспособным заботиться о ребенке. Оправдывая эти убийства, главный врач приюта в Хадамаре, Адольф Вальман, утверждал, что жертвы страдали от «врожденного слабоумия» и были «неспособны к обучению» — несмотря на полное отсутствие каких-либо медицинских или психиатрических свидетельств болезни[1133].

Убийства психически больных пациентов происходили и за пределами рейха. Уже в 1939—1940 гг. это имело место на территории оккупированной Польши. Начиная с лета 1941 г. то же происходило в областях Советского Союза, занятых немцами в ходе операции «Барбаросса». Наряду с убийством большого числа евреев и деятелей коммунистической партии, войска эйнзатцгруппы группы СС занимались поиском психиатрических больниц и систематическим уничтожением их обитателей, которых расстреливали, отравляли ядом, морили голодом или выбрасывали на мороз, заставляя умирать от холода. По приказу Гиммлера, с августа 1941 г. начали искать другие способы уничтожения — ввиду стресса, причиняемого эсэсовцам столь прямыми методами убийства. Личный состав или начинал пить, или вскоре доходил до нервного истощения. Вначале, заручившись помощью Альберта Видмана из криминально-технического института, эсэсовцы пробовали уничтожать пациентов, запирая их в домах, которые затем подрывали взрывчаткой. Попробовав, в СС решили, что это слишком хлопотно. Поэтому они вернулись к предложенному Видманом варианту с передвижными душегубками, в которых использовалась окись углерода. Эйнзатцгруппы СС продолжали уничтожать пациентов психиатрических больниц на оккупированной территории Советского Союза до конца 1942 г.

Хотя точное количество жертв осталось неизвестным, советские источники указывают, что таким способом было истреблено около 10 000 человек[1134]. После августа 1941 г. немцы предприняли меры, чтобы скрыть программу массовых убийств от внимания общественности. К примеру, транспортировка пациентов оправдывалась необходимостью вывезти их из района бомбежек. Тем не менее убийства перестали быть тайной. 21 октября 1943 г. Герберт Линден жаловался президенту университета в Йене, что его подчиненные слишком открыто говорят о программе «детской эвтаназии»:

По словам директора Клооса из Штадтрода, в одной из клиник Йены матери мальчика, страдающего идиотией, заявили следующее: «Ваш сын — идиот без перспективы улучшения. Нужно отправить его в региональную больницу Штадтрода, там детей периодически смотрят три психиатра из Берлина — и они определят, кого нужно убить, а кого нет[1135].

«Нужно покончить с расслабленностью», — требовал Линден. «Как вам известно, — добавил он в следующем письме, — фюрер хочет избежать дискуссий по вопросу эвтаназии»[1136]. Со стороны церкви также раздавались голоса протеста, наиболее громко прозвучавшие в октябре 1943 г., когда синод в Бреслау выступил с публичным заявлением: «Уничтожение человеческих существ по причине того, что они связаны с преступным миром, слишком стары, психически больны, либо принадлежат иной расе, не является деянием, угодным Богу»[1137]. Иногда протестантские лечебные учреждения вроде психиатрической больницы Фридриха Бо-дельшвинга в Бетеле пытались задерживать перевозку пациентов в центры уничтожения или направлять транспорт по неверному адресу, но их возможности были также ограничены[1138]. Католическая церковь занимала выжидательную позицию, хотя быстро осознала, что программа уничтожения продолжается. В ноябре 1942 г. группа епископов подготовила черновой вариант пасторского послания, которое было запрещено к публикации кардиналом Бертраном, не пожелавшим обострять положение после проповеди Галена. Вместо этого в начале 1943 г. епископы запретили учреждениям католической церкви регистрировать пациентов для Имперского министерства внутренних дел, годом раньше выпустившего соответствующее распоряжение с очевидным намерением составить списки людей, намеченных для уничтожения[1139]. 29 июня 1943 г. Римский Папа Пий XII издал энциклику «Mystici Corporis», осуждавшую способ, которым в Германии обращались с «физически ущербными, умственно отсталыми людьми, которые иногда лишаются жизни...» «От земли к небесам вопиет кровь тех, кем Господь дорожит больше всего потому, что эти люди заслуживают великой жалости», — заключил Римский Папа[1140]. За этим 26 сентября 1943 г. последовало открытое осуждение убийства «невинных и беззащитных психически неполноценных и душевнобольных, неизлечимых и смертельно раненных, заложников, невооруженных военнопленных или уголовных преступников, людей иной расы или отверженных», исходившее от католических епископов и прочитанное во множестве церквей по всей Германии. В обращении поднимались действительно серьезные проблемы, но в целом эффект оказался ничтожным[1141].

V

Среди народов, которых нацисты считали расово неполноценными, особое место занимали цыгане. Гиммлер считал цыган особенно вредными из-за присущего им образа жизни, склонности к криминалу и абсолютного неприятия какой бы то ни было регулярной работы. Кровные связи цыган с немцами считались расовым преступлением. К сентябрю 1939 г. всех германских цыган собрали и зарегистрировали в специальном учреждении в Берлине. Многих отправили в особые лагеря. Когда только началась война, в СС решили воспользоваться моментом и начали проводить в жизнь то, что Гиммлер уже назвал «окончательным решением цыганского вопроса»[1142]. Цыганам ограничили свободу перемещения и запретили пребывание в приграничных областях, поскольку считалось, что из-за постоянных скитаний и вероятного отсутствия патриотизма эти люди могут стать объектом вербовки со стороны иностранных разведок. Был разработан план расселить цыган на территории оккупированной Польши. Гиммлер, собиравшийся расселить на этих землях этнических немцев, сначала положил план на полку, но затем, после встречи руководства СС с Гейдрихом 30 января 1940 г., было решено начать его реализацию. В мае 1940 г. власти собрали около 2500 германских цыган и вывезли их на территорию генерал-губернаторства. Однако уже в августе 1940 г. депортация цыган была приостановлена до окончания обработки еврейского населения. К удивлению руководства СС началось усиленное преследование цыган, оставшихся на территории рейха. Солдат-цыган увольняли с военной службы, цыганских детей выгоняли из школ, а мужчин отправляли на принудительные работы. В начале 1942 г. начались аресты цыган в Эльзасе и Лотарингии. Многих отправили в концентрационные лагеря за принадлежность к «асоциальным» элементам. В Восточной Пруссии 2000 цыган посадили на повозки и разом вывезли всех в Белосток, где сначала определили в тюрьму, а затем отправили в лагерь в Брест-Литовск. Тем временем исследовательская группа доктора Роберта Риттера, действовавшая на базе имперского управления здравоохранения, напряженно работала над регистрацией и расовой оценкой каждого немецкого цыгана и полуцыгана. К марту 1942 г. группа обработала данные 13 000 цыган, а через год были обработаны сведения уже 21 000 германских и австрийских цыган. К марту 1944 г. проект подошел к финишу, изучив данные в общей сложности на 23 822 человек. Впрочем, к этому времени многих уже не осталось в живых[1143].

Физическое уничтожение цыган началось в 1942 г. В предшествовавший год управление криминальной полиции рейха, уже собравшее цыган австрийской земли Бургенланд и распределившее их по нескольким лагерям в этой провинции, запросило у Гитлера разрешение на депортацию 5000 человек в специально охраняемую секцию гетто в Лодзи. Однако попытки использовать взрослых цыган на работах закончились неудачей. Когда в гетто распространился тиф, особенно сильно ударивший по перенаселенному и запушенному кварталу, в котором жили цыгане, немецкая администрация решила перевезти их в Хелмно, где почти всех (больше половины составляли дети) уничтожили в передвижных газовых камерах. Примерно в это же время карательные команды СС в массовом порядке расстреливали цыган за «саботаж» и «асоциальное» поведение на территории Восточной Европы. Так, в марте 1942 г. эйнзатцгруппа «Д» с явным удовлетворением доложила, что в Крыму больше не осталось цыган. Как правило, эйнзатцгруппы уничтожали женщин и детей вместе с мужчинами. Обычно цыган сгоняли заодно с местным еврейским населением, заставляли раздеться, выстраивали вдоль траншей и убивали выстрелом в затылок. Количество убитых таким образом цыган измерялось тысячами. Уничтожению подвергались как оседлые цыгане, так и кочевые семьи — несмотря на то, что Гиммлер четко различал две эти категории. Как мы уже видели, командующий немецкими войсками в Сербии генерал Франц Бёме арестовывал цыган при облавах и расстреливал их в числе заложников. Один из свидетелей массового расстрела евреев и цыган солдатами 704-й пехотной дивизии вермахта, происшедшего 30 октября 1941 г., сообщал в своих показаниях: «Евреев было проще расстреливать, чем цыган. Нужно признать, что евреи спокойно шли на смерть — они стояли, не шевелясь, в то время как цыгане, уже находясь на месте расстрела, вопили, рыдали и суетились. Некоторые даже прыгали в траншею, притворяясь мертвыми». Руководитель СС в этом районе Харальд Турнер утверждал (без всяких оснований), что цыгане пособничали евреям, действовавшим в партизанских отрядах, и были ответственны за многие злодеяния. Несколько тысяч цыган было уничтожено, но когда в феврале 1942 г. СС приступила к обработке сербских евреев в газовых камерах, цыганских женщин и детей освободили[1144].

Уничтожением цыган занимались также союзники Германии на Балканах. Как мы уже знаем, усташи в Хорватии зверски убили большое число цыган, а также сербов и евреев. Точно так же в Румынии режим Иона Антонеску приказал вывезти в Трансильванию около 25 000 из 209 000 румынских цыган, а также 2000 членов религиозной секты, отказывавшихся служить в армии по соображениям веры. Депортированные в основном были кочевыми цыганами, на которых Антонеску возлагал ответственность за разгул преступности и общественные беспорядки в Румынии. На практике аресты часто носили произвольный характер, и бывало, что из-за протестов служащих румынской армии ветераны Первой мировой войны исключались из списков подлежавших депортации. В 1942 г. рассказывали, что депортированные живут в условиях «неописуемой нищеты», страдая от голода и чесотки. Многие умирали от голода, холода и болезней. Тела нередко находили на дорогах, а к весне 1943 г. погибли уже тысячи депортированных. Позднее оставшихся перевезли в дома, более пригодные для жизни, и заняли на общественных работах. Ко времени отступления румынской армии в 1944 г. из Трансильвании вернулось лишь около половины всех депортированных[1145].

Несмотря на размах, убийства носили гораздо менее систематический характер по сравнению с акциями, которые проводили сами немцы. 16 декабря 1942 г. Гиммлер приказал депортировать более 13 000 германских цыган в особую секцию концентрационного лагеря Освенцим[1146]. Комендант лагеря Рудольф Хёсс вспоминал, что аресты цыган проводились хаотично, и в результате в лагере оказалось много ветеранов войны, имевших награды. Попадались даже члены нацистской партии, обладавшие некоторыми чертами цыганской внешности. В таких случаях никто не разбирался в определении цыгана-полукровки или цыгана на четверть: потенциальным врагом считали любого человека с мало-мальски цыганскими чертами. Упомянутые 13 000 составляли половину цыганского и частично цыганского населения рейха. Многие взрослые избежали лагеря потому, что работали на заводах, производивших военное снаряжение и боеприпасы, так что большинство депортированных составляли дети. Тысячи цыган были транспортированы в лагеря из протектората Богемии и Моравии. По прибытии в Освенцим-Бжезинку они заполняли особую семейную карту. В этом лагере содержалось около 14 000 цыган из Германии и Австрии, 4500 цыган, вывезенных из Богемии и Моравии и 1300 — из Польши. Условия содержания были ужасными, среди заключенных царила антисанитария и вскоре многие, особенно дети, оказались жертвами тифа и туберкулеза. Заключенных периодически подвергали селекции, после которой больных отправляли в газовые камеры. Около 1700 из цыган, транспортированных из Белостока 23 марта 1943 г., были убиты почти сразу после прибытия. В начале 1944 г. большую часть мужчин и женщин, содержавшихся в «семейном» цыганском лагере, перевели на принудительные работы в другие лагеря на территории Германии. 16 мая 1944 г. эсэсовцы окружили цыганский лагерь, чтобы отправить 6000 его обитателей в газовые камеры. Предупрежденные немецким комендантом, цыгане заранее вооружились ножами, заступами, ломами и камнями — и наотрез отказались выходить из лагеря. Эсэсовцы не стали затевать драку и отступили. В течение нескольких недель большую часть цыган небольшими партиями вывезли на работы в Германию. 2 августа 1944 г. Рудольф Хёсс, восстановленный в прежней должности главного коменданта, приказал СС отделить примерно 3000 оставшихся цыган, которым выдали пайки и сообщили, что их переводят в другие лагеря. На самом деле задача состояла в освобождении цыганских бараков для размещения большого количества прибывавших в лагерь заключенных. Цыган отправили в крематорий. В начале октября в Бухенвальд отправили еще 800 человек. В основном это были дети, которых убили, как и остальных. Всего в Освенциме погибло более 20 000 цыган, из которых 5600 были отправлены в газовые камеры, а остальные умерли от болезней и жестокого обращения. В это трудно поверить, но Хёсс позже вспоминал о цыганах как о своих «любимых заключенных», отмечая, что они доверчивы, добросердечны и безответственны, как дети[1147].

В нацистской Германии цыган арестовывали, отправляли в концентрационные лагеря и убивали не потому, что они, как евреи, считались потенциальной угрозой военным усилиям Германии, а из-за цыганского образа жизни, который считали «асоциальным», криминальным и в целом никчемным для «национального общества». Разумеется, что нацисты считали эти качества наследственными и связанными с расовым происхождением. Однако массовые убийства цыган в Германии и Европе не достигли уровня геноцида, проводимого в отношении германских и европейских евреев. В большинстве концентрационных лагерей цыган относили к «асоциальным» элементам, в знак этого заставляя носить на робе черный треугольник. Как будет показано в следующей главе, иногда цыган специально отбирали для медицинских экспериментов. Несомненно, что в Бухенвальде именно цыгане подвергались особо жестокому обращению. Во время войны на территории Германии оставалось как минимум 5000 — или, возможно, до 15 000 цыган, — и в январе 1943 г. полиция получила приказ о стерилизации тех цыган, которые согласятся на такую операцию. Цыган побуждали к этому, обещая, что согласившиеся на стерилизацию смогут заключать браки с гражданами Германии не цыганской национальности.

В то же время отказ от стерилизации означал тяжелые последствия. Многих пугала перспектива отправки в концентрационный лагерь. Некоторым удавалось доказать, что в их жилах течет слишком мало цыганской крови. Всего за годы войны было стерилизовано от 2000 до 2500 цыган, большую часть которых Рит-гер и его группа относили к «асоциальным цыганам-полукровкам». Эти люди попадали в ту же категорию, что и так называемые евреи-полукровки — т.е. в группу, относительно которой нацисты так и не приняли окончательного решения. Иначе говоря, цыгане не были субъектом согласованной, настойчивой и направляемой из единого центра кампании полного физического истребления. Но из-за того, что большинство цыган было отнесено к «асоциальному» типу, на них легло двойное бремя дискриминации и преследования. По этой причине большое количество цыган было убито, но большинство т.н. цыган-полукровок остались живы. Разумеется, что в более отдаленной перспективе расовые законы и принудительная стерилизация вели к исключению цыган из наследственной цепи, или «отложенному геноциду» этого народа[1148].

VI

Среди прочих заключенных в концлагерях также присутствовали гомосексуалисты, носившие на робе знак в виде розового треугольника. Мужской гомосексуализм в Германии был под запретом по определению, рамки которого были расширены еще до начала войны. Шеф СС Генрих Гиммлер был одержим поиском гомосексуалистов, в его представлении разрушавших мужественный образ СС и вооруженных сил. В этом его поддерживал Гитлер, который в августе 1941 г. заявил, что «гомосексуализм — настоящая зараза, столь же опасная, как и чума». Гитлер требовал «с суровостью варваров искоренять любые проявления гомосексуальности среди молодых людей»[1149] . 4 сентября 1941 г. была введена смертная казнь за сексуальные действия в отношении малолетних[1150]. По просьбе Гиммлера в ноябре 1941 г. Гитлер издал конфиденциальный приказ о введении смертной казни для эсэсовцев, уличенных в совершении «противоестественных актов с другим мужчиной»[1151]. В марте следующего года Гиммлер распорядился, чтобы приказ фюрера довели до всех без исключения членов СС и полиции под роспись. Хотя было выявлено несколько таких случаев, на практике меры не были реализованы до конца. В последние месяцы войны Гиммлер отменил несколько смертных приговоров, вынесенных офицерам СС, замеченным в гомосексуализме. Вместо расстрела их отправили на фронт в части войск СС[1152].

В вермахте также проявляли озабоченность по поводу гомосексуализма в войсках и после долгих внутренних споров 19 мая 1943 г. постановили расстреливать виновных в наиболее серьезных случаях, а остальных увольнять со службы с позором и сажать в лагерь либо отдавать в руки полиции. В 1940 г. в вооруженных силах Германии было выявлено немногим более 1100 случаев нарушения закона о гомосексуализме. В период войны эта цифра держалась на уровне около 1700 случаев в год. Общее число приговоров в отношении гражданских лиц по статье 175 Имперского уголовного кодекса, запрещавшей гомосексуализм, упало с 8200 случаев в 1939 г. до немногим более 4000 в 1940 г., что отражало призыв миллионов мужчин в ряды вооруженных сил. Вначале осужденных преступников сажали в тюрьмы, но в 1940 г. Гиммлер приказал, чтобы всех гомосексуалистов, уличенных в связи более чем с одним партнером, отправляли в концентрационные лагеря до конца назначенного им срока[1153]. Начальник Главного управления имперской безопасности Эрнст Кальтен-бруннер предлагал еще более суровые меры. В июле 1943 г. он настаивал на том, чтобы Имперское министерство юстиции выпустило чрезвычайный указ о принудительной кастрации гомосексуалистов, поскольку на это добровольно соглашается слишком малое число заключенных. В ответ Министерство юстиции указало Кальтенбруннеру, что недостаток добровольцев связан с его собственным приказом о запрете кастрации с начала войны — правда, добавив при этом, что такой запрет уже отменен. Удовлетворившись объяснением, Кальтенбруннер тем не менее потребовал от вермахта поднять дела примерно 6000 солдат, обвиненных в гомосексуализме начиная с сентября 1939 г. и найти «закоренелых» преступников (которых в большинстве случаев должны были арестовать и отправить в концентрационные лагеря)[1154].

В результате за каждый год войны в один из двух главных концентрационных лагерей Германии попадало не менее 2300 гомосексуалистов[1155]. В лагерях гомосексуалистов содержали отдельно от других категорий заключенных и заставляли в любую погоду работать под открытым небом — вероятно, в надежде определить тех, кто обладает действительно «мужскими» качествами. Так, комендант Заксенхаузена Рудольф Хёсс полагал, что таким способом молодые люди, ставшие на путь мужской проституции ради денег, «придут в чувство благодаря тяжелой работе и строгой лагерной дисциплине». В отношении истинных гомосексуалистов Хёсс предполагал, что те «рано или поздно надорвутся» от физической нагрузки[1156]. В 1939 г. в Дахау за гомосексуальные наклонности посадили в карцер приблизительно 31 заключенного. В 1940 г. в карцер попало 50 человек, в 1941-м — 37, в 1942-м — 113, в 1943-м — 81, в 1944-м — 84, а в 1945-м — 19. В 1945 г. в канун освобождения в лагере все еще находилось 109 заключенных этой категории[1157]. Иногда из-за гомосексуальной ориентации в лагерь попадали мужчины с левыми политическими взглядами, на которых гестапо не собрало достаточно улик. К примеру, чиновник Г.Д. 1915 года рождения был арестован в 1938 г. за попытку связаться с советским посольством в Праге. Его партнер, арестованный гестапо, не выдержал пыток и признался в гомосексуальной связи с ГД. Гестапо не могло доказать в суде факт государственной измены, но добилось вынесения приговора за гомосексуализм. Г.Д. осудили на три с половиной года тюрьмы. В ноябре 1941 г. сразу после освобождения ГД. был повторно арестован и отправлен в Бухенвальд, где носил робу с розовым треугольником и работал в каменоломне, испытывая самое жестокое обращение со стороны капо, известного своей ненавистью к гомосексуалистам. Жизнь заключенного спасло лишь освобождение капо из лагеря. Барак, в котором жили гомосексуалисты, подвергался безжалостному грабежу со стороны эсэсовской охраны, регулярно отбиравшей продукты, присылаемые друзьями и родственниками заключенных. На работе в каменоломне гомосексуалистов также регулярно «выделяли» из общей массы, запросто расстреливая при «попытке к бегству». С осени 1942 г. такие расстрелы прекратились ввиду большой потребности в рабочей силе, однако никто не отменил жестокости охраны и капо. Со временем Г.Д. смог получать более легкие работы и выжил. Многие другие не смогли этого сделать[1158].

В общей сложности за весь период существования Третьего рейха в концентрационные лагеря было отправлено от 5000 до 15 000 гомосексуалистов, из которых, как считается, погибло около половины[1159]. Несомненно, что с ходом войны политика нацистов в отношении гомосексуалистов все более ужесточалась. На самом деле, широчайшее распространение системы концентрационных лагерей не только свидетельствовало о ненасытности военной экономики, но также отражало растущий радикализм всего нацистского режима. К февралю 1944 г. Имперское министерство юстиции готовилось принять закон, разрешавший полиции арестовывать, заключать в тюрьму, и на самом деле уничтожать каждого, кто будет признан элементом, «враждебным обществу». Проект закона формулировал это положение следующим образом:

Враждебным элементом является: (1) всякий, кто своей личностью и образом жизни... демонстрирует неспособность своими силами отвечать минимальным требованиям национального общества; (2) всякий, кто (а) из нежелания работать или легкомысленного отношения тяготеет к бесполезной, расточительной либо беспорядочной жизни... или (Ь) из пристрастия или природной склонности тяготеет к ... совершению уголовных преступлений, или из склонности к беспорядку, сопряженной с пьянством, серьезно пренебрегает своими обязанностями перед национальным обществом, или (с) злостно нарушает общественный порядок, внося раздражение и смуту; или (3) всякий, личность или образ жизни которого ясно свидетельствует о природной тяге к совершению серьезных преступлений[1160].

В преамбуле к проекту закона, написанного криминологом Эдмундом Мецгером, говорилось, что закон должен применяться к «неудачникам» и «аморальным» элементам, а также к преступникам и лицам, уклоняющимся от работы[1161]. Закон так и не нашел применения. Геббельс считал, что его принятие произведет негативное впечатление за пределами Германии, в то время отчаянно нуждавшейся в поддержке нейтральных стран. Другие представители высших эшелонов общества блокировали принятие закона о враждебных элементах, поскольку этот закон обеспечивал полицейской системе Гиммлера практически неограниченную власть над всем германским обществом и путем разнузданного террора придавал новую силу нацистской идеологии[1162]. Однако закон был типичным продуктом того времени. Его текст пропитан возродившимся на заключительных этапах войны ра-дикалистским духом «нового времени борьбы». Этот дух овладел тогда всем государственным и партийным аппаратом Германии.

Глава 6

Моральный дух нации

Страх и раскаяние

I

Ночью 10 марта 1941 г. внезапный шум разбудил 15-летнюю девочку, проживавшую со своей семьей в доме рабочего квартала Дюссельдорфа. «Я услышала, как отчим ругается с мамой, — рассказала она позже гестапо. — Он был пьян, и я слышала, как он произнес: “Теперь уже все равно. Англия точно победит. Германии больше нечем воевать”. На что мама возразила: “Ты не немец, раз так говоришь. Я сдам тебя полиции”». Встав с постели, девочка стала наблюдать за ссорой через кухонную дверь. «Я видела, — продолжала она, — как отчим взял нож и замахнулся на маму со словами: “Пока ты меня не предала, я тебя прикончу”. Я вбежала, чтобы заступиться за мать, и отчим, заметив меня, тут же спрятал нож и попытался ударить меня стулом... Потом его забрала полиция»[1163]. Его жена сообщила гестапо, что, кроме прочего, он сказал: «Это Гитлер виноват в том, что идет война и народ голодает» и «Гитлер хотел перевешать евреев, но пусть сперва его самого вздернут». Мужчина отверг все обвинения и заявил, что ничего подобного не помнит, поскольку был в стельку пьян. Как и во множестве подобных (хоть и менее драматичных) эпизодов, дело было не столько в том, что жена осуждала политические убеждения мужа. Расследовавшие дело офицеры гестапо поняли, что девочка была права: ее отчим регулярно напивался и скандалил, и пришли к выводу, что причиной случившегося стали скорее семейные неурядицы, нежели неприятие режима. Они решили, что доказательств для возбуждения дела недостаточно, и, конфисковав нож, отпустили мужчину на свободу. В подобных случаях полиция обычно вставала на сторону мужа: защита избитых жен не входила в число первостепенных задач гестапо[1164].

Впрочем, были случаи, когда полиция относилась к жалобам женщин куда серьезнее. В частности, в марте 1944 г. некая жительница Дюссельдорфа, чей дом был уничтожен во время бомбежки, решила приютиться у сестры. Сестра, фрау Хоффман, с 1933 г. была замужем за полицейским и в это время гостила у матери в Баварии. Там женщина испытала шок, застав полицейского в супружеской спальне с эстонкой. Затем она связалась с сестрой и все ей рассказала. По возвращении домой фрау Хоффман попыталась заставить мужа разорвать отношения с любовницей, но это ни к чему не привело. Семейная жизнь стремительно катилась под откос, сопровождаясь частой руганью и скандалами. В отчаянии фрау Хоффман отыскала несколько писем, которые муж когда-то прислал ей, будучи в отъезде. В них он утверждал, что Германия никогда не победит в войне. Женщина также сообщила, что ее муж позволял себе пораженческие высказывания и на работе. Мужчину, как и положено, арестовали и допросили. Под давлением гестапо он не сумел опровергнуть содержание своих писем и вскоре признал обвинения жены. Его судили за подрыв духа нации и в начале 1945 г. приговорили к смертной казни, которую вскоре привели в исполнение[1165].

В данном случае донос также был продиктован личными мотивами, что, впрочем, не имело значения, так как в дело вмешалось гестапо. Лишь около 30% доносов в полицию исходило от женщин. В подавляющем большинстве случаев именно женщины подвергались насилию и оскорблениям со стороны мужчин. С 1933 г. нацистское государство, как никогда, глубоко проникло в семейную и личную жизнь граждан, а женщины, испытывавшие трудности во взаимоотношениях с мужчинами, в ответ пересекали грань между частным и общественным в обратном направлении, тем самым позволяя режиму эффективно использовать их для подавления пораженческих и протестных настроений в обществе. Зачастую в царившей в Третьем рейхе агрессивной атмосфере мужского превосходства женское население попросту не находило иного выхода. Едва ли к доводам подвергшейся сексуальным домогательствам начальника или избитой и униженной мужем женщины кто-то прислушивался, если только она не доносила о политическом преступлении обидчика[1166]. Государство стремилось удержать солдатских жен в узде, пока их мужья сражаются на фронте, и потому не прислушивалось к их жалобам. Пропагандистские листовки и средства массовой информации изображали жен солдат, моряков и летчиков (Kriegerfrauen) непорочными, асексуальными, самоотверженными, трудолюбивыми, а главное — верными. Блоклейтеры, руководители партийных ячеек и работодатели зорко следили за их поведением. В результате сыпались доносы от тех женщин, кому не удалось соответствовать предписанному образу целомудрия. Типичный случай был зарегистрирован дюссельдорфским районным отделением гестапо в ноябре 1944 г. Бригадир упаковочного завода, где работала фрау Мюллер, обвинил ее в связи с рабочим-бельгийцем. Последовала перепалка, во время которой женщина ударила бригадира по лицу, и тот донес на нее в полицию. На допросе фрау Мюллер сообщила, что ее муж, военнослужащий, имел связи с другими женщинами, и некоторые из них даже были от него беременны. Однако гестапо вынесло женщине официальное предупреждение и под угрозой более жестких мер обязало следить за своим поведением и разорвать отношения с бельгийцем[1167].

Несмотря на попытки принудить солдатских жен вести непорочный образ жизни, пока их мужья служат в вермахте, нацистское государство вовсе не являлось сексуально репрессивным и ханжеским режимом, который обычно изображают ссыльные приверженцы Франкфуртской школы социологии и последователи марксиста-фрейдиста Вильгельма Рейха. Во время войны люди опасались заводить детей, и это вполне объяснимо. Пока мужья были на фронте, шансы женщин забеременеть снижались, к тому же многие из них не желали впоследствии превращаться в матерей-одиночек. Уровень рождаемости упал с 1413 тысяч человек в 1939 г. до чуть более миллиона в среднем на каждый год войны, тогда как количество новых браков снизилось с почти 775 тысяч до менее чем до 520 тысяч[1168]. По мере увеличения боевых потерь, Гитлера все сильнее беспокоили демографические перспективы Германии. 15 августа 1942 г. он издал указ, согласно которому с фронта отзывались все, кто был последним ребенком мужского пола в семье, а также выходцы из тех семей, где уже погибли двое и больше сыновей. Гитлер мотивировал свое решение тем, что такого рода людям наверняка присущи наследственное мужество и самоотверженность, а «нация и страна заинтересованы в том, чтобы наши семьи не вымерли»[1169]. Генрих Гиммлер уже приказал сотрудникам СС заводить детей не только в узах брака, но и, как он выразился, «вне буржуазных правил и условностей»[1170]. Потомки, конечно же, должны были быть расово чисты, к тому же ограничения на смешанные браки ужесточились в 1941 г., вероятно, в связи с появлением в Германии большого количества иностранных рабочих[1171]. В январе 1944 г., докладывая Гитлеру о своем видении проблемы, Мартин Борман также издал директиву, предупреждавшую о том «катастрофическом» положении, в котором Германия может оказаться после войны в связи с большой «кровопотерей» нации после массовой гибели храбрейших ее сынов на фронте. Он предложил несколько решений, включая просвещение женщин о пользе деторождения и ослабление наказаний за внебрачные связи в случае, если численность женщин значительно превысит численность мужчин[1172].

Организованные нацистским режимом меры по поддержке прироста населения доходили до того, что побуждали расово чистых женщин иметь детей вне брака, а также предусматривали издание массовых пособий о счастливой сексуальной жизни. Одну из подобных книг в 1940 г. написал доктор Йоханнес Шульц. Она называлась «Секс — Любовь — Брак» и подробно объясняла мужчинам и женщинам, как лучше достичь оргазма. В то же время простодушное отношение Шульца к гетеросексуальным связям имело и мрачную изнанку: доктор поддержал обследование неполноценных по программе умерщвления Т-4 и сам ставил «эксперименты» в Институте психологических исследований и психотерапии имени Геринга, во время которых обвиненных в гомосексуализме мужчин принуждали заниматься сексом с проституткой и в случае провала ссылали в концентрационный лагерь. Что касается расово одобренного межполового секса, то поощрение его нацистами с 1939 г. по 1945 в условиях военного времени, по многим свидетельствам, привело к ослаблению сексуальных запретов[1173]. В 1943 г. социальный работник из Гамбурга Кете Петерсен жаловалась на резко испортившееся поведение женщин во время войны, когда падение морали, разврат и даже проституция стали нормой:

Многих прежде уважаемых замужних женщин домогались их сотрудники-мужчины. На очень многих предприятиях — особенно в трамвайном парке — мужчины-рабочие наперебой волочились за солдатскими женами. На многих заводах солдатские жены также встали на скользкую дорожку, поддавшись тлетворному влиянию отдельных невежественных сотрудниц. Подобное влияние подвигло женщин, ранее посвящавших себя домашним заботам и исполнению родительского долга, забросить дом и детей ради ночных приключений и мужского общества[1174].

13 апреля 1944 г. служба безопасности СС докладывала, что солдаты на фронте обеспокоены рассказами об изменах замужних женщин. Заметно увеличилось число женщин, начавших вести аморальный образ жизни, и даже особенно не скрывавших этого. Но особую тревогу внушало то, что молодые женщины не видели ничего плохого в том, чтобы предаваться сексу с расово неполноценными иностранцами и военнопленными. Нередко таких женщин арестовывали по доносам и с января 1940 г. в соответствии с распоряжением Гиммлера отправляли в концентрационные лагеря на срок не менее года, если их поведение оскорбляло «общественные отношения»[1175].

Доклад службы безопасности СС 1944 г. возлагал ответственность за падение нравов на женскую лень, а не на безработицу, в связи со сравнительно высокими семейными привилегиями, которые предоставляются солдатским женам и вдовам... Этим женщинам не приходится искать работу, потому что во многих случаях сумма семейного пособия гарантирует им более высокий уровень жизни, нежели до войны. Лишние деньги и время толкают их на то, чтобы проводить вечера и ночи в кафе и барах, где они легко могут себе позволить дорогие вина и прочие напитки, более того — даже угощать ими мужчин — в основном солдат[1176].

Среди прочих факторов свою роль сыграла всеобщая эротизация населения эстрадными шлягерами, популярными фильмами и ревю, а также убежденность некоторых женщин в том, что если солдаты «ходят на сторону» (что, возможно, и случалось), то дамы «имеют равные права и тоже могут развлекаться»[1177]. Секс стал платной услугой, особенно среди девушек, которые взамен получали дефицитные продукты и предметы роскоши, такие как шоколад, шелковые чулки или сигареты. Распространению этого в немалой степени способствовали участившиеся в конце войны авианалеты на города Германии, когда всех охватило чувство, что жизнь не стоит и гроша и может оборваться в любую минуту, поэтому женщины и девушки решили, пока не поздно, пуститься во все тяжкие[1178].

Связано ли это со всеобщим усилением социального влияния женщин и расцветом женских свобод, как утверждают историки-феминистки, сказать трудно. Определенно, в военное время женщинам приходилось постоять за себя, вести домашнее хозяйство без напутственной помощи мужей и проявлять все больше находчивости и предприимчивости в повседневных делах. Но жить с каждым годом становилось все труднее: перебои с топливом и продовольствием вызывали тревогу и озабоченность, бомбежки и вынужденные эвакуации ставили все с ног на голову, а постоянная борьба за выживание утомляла и изматывала. Солдатские жены, бросившие или донесшие на своих мужей, составляли ничтожное меньшинство. Большинство же продолжало регулярно переписываться с мужьями, в письмах женщины просили совета и признавались в своей тоске: «Ах, если бы только ты был с нами, тогда жить стало бы намного, намного легче и проще», — говорилось в одном из писем от 17 апреля 1945 г.[1179]. В конце войны солдаты все чаще получали увольнение и приезжали домой. Замужние женщины по обыкновению хранили фотографии мужей и вешали их на стену, чтобы напоминать детям об отце, постоянно говорили о нем и пытались всячески создать ощущение его присутствия в доме. Отцы, в свою очередь, в письмах с фронта помогали женам советами, подбадривали или же порицали их, стараясь, по возможности, даже вдали от дома влиять на происходившее в семьях. Они даже обсуждали школьные оценки детей. «Клаус лентяйничает, скатился на двойки по английскому, — писал отец, предположительно школьный учитель, жене с фронта, — Ему недостает жесткой отцовской руки»[1180]. «Высылаю твою тетрадь, — писал другой своему девятилетнему сыну в 1943 г. — Продолжай в том же духе, и родители будут тобой гордиться. Твое сочинение по истории очень хорошее»[1181].

II

Одной из причин не слишком удачных попыток Гиммлера повысить рождаемость в стране путем поощрения внебрачных связей стало то, что в повседневной жизни подавляющее большинство немцев все еще руководствовалось моральными принципами христианства. В 1939 г. 95% жителей относило себя к католикам либо к протестантам, 3,5% считали себя «верующими» (Gottglaeubig) и 1,5% оставили религию по требованию партии, с середины 30-х гг. пытавшейся ослабить влияние религии в обществе[1182]. Сильное влияние христианства, сохранявшееся главным образом в сельской местности и среди старшего поколения, обуславливало консервативное отношение к нравственности, которое также подкрепляли своими проповедями священники и пасторы. Нацистские иерархи этого не одобряли. В 30-е гг. Гитлер максимально урезал структуру католической церкви, последователи которой проживали в основном на западе и юге страны, что в итоге привело к резкому ухудшению отношений между церковью и Рейхом. Попытка смешать идеологию нацизма с очищенной от «иудейских» элементов церковью в протестантских землях Центральной и Северной Германии провалилась, в немалой степени благодаря яростному сопротивлению пасторов самопровозглашенной Исповедальной церкви. Имперский министр по делам церкви Ганс Керль, ярый сторонник «Немецкого христианства», так и не сумев ничего изменить, умер 12 декабря 1941 г. в возрасте 54 лет. С началом войны в недрах германского протестантизма назрела тупиковая ситуация, и пока ни одна из группировок не могла одержать верх, большинство простых верующих пыталось отыскать компромисс между ними[1183].

С началом войны враждебность Гитлера по отношению к христианству достигла новых высот (или глубин). В застольных монологах он часто упоминал религию. Когда война победоносно завершится, заявил он в 1942 г., подписанный в 1933 г. Конкордат с католической церковью будет формально аннулирован, и с церковью разберутся так же, как и с любым другим добровольным ненацистским объединением. Третий рейх «не потерпит иностранного вмешательства», даже в лице Папы Римского, а папскому нунцию в итоге ничего не останется, как вернуться в Ватикан[1184]. По словам Гитлера, священники были «черными тараканами», «выродками в сутанах»[1185]. Он постоянно подчеркивал, что нацизм — это светская идеология, основанная на современной науке. Наука, заявлял фюрер, не оставит и следа от предрассудков. «Достаточно привезти в любую деревню небольшой микроскоп, чтобы рассеять целое скопище суеверий»[1186]. 14 октября 1941 г. он сказал: «Лучше всего позволить христианству умереть своей смертью. Есть нечто успокаивающее в его медленном угасании. Перед лицом научных достижений христианские догматы становятся архаикой»[1187]. Наибольшей критике Гитлер подверг христианство за его нарушение закона естественного отбора и выживания сильнейшего. «Идея христианства, доведенная до логического завершения, состоит в систематическом потакании человеческим слабостям»[1188]. Слова эти были еврейскими и по характеру, и по происхождению. «Христианство — это прообраз большевизма: евреи мобилизуют массы на подрыв общественного строя»[1189]. Христианство считалось чем-то вроде наркотика или заболевания: «Так будем же единственным народом, получившим иммунитет от этой заразы»[1190]. «В конце концов, — заключил Гитлер, — национал-социализм и религия больше не смогут сосуществовать». Он не станет преследовать церкви: они отомрут сами. «Но в этом случае мы категорически не имеем права заменять религию каким-либо эквивалентом. Это было бы ужасно!»[1191] Будущее принадлежало нацизму, и церкви в нем места не было.

Тем не менее, когда разразилась война, Гитлер вначале приостановил свой антихристианский курс, понимая, что дальнейшее ухудшение отношений государства и церкви могут пошатнуть единство нации в военное время. Режим оказал давление на духовных лидеров обеих конфессий, заставив их публично выступить в поддержку военных. Через несколько недель после начала боевых действий приказ гестапо о временном прекращении богослужений был отменен. Во все подразделения были срочно назначены полевые капелланы, которые снискали уважение солдат. Однако перемирие долго не продлилось. Как только Гитлер и нацистские лидеры обрели уверенность в победе, они возобновили нападки на церковь. Отчет о посещаемости протестантских церквей во Франконии весной 1941 г. начинался словами: «Борьба против церкви заметно активизировалась». Партия снова взялась раздавать антихристианскую литературу[1192]. В июне 1941 г. Мартин Борман издал циркуляр для региональных лидеров партии с напоминанием о том, что национал-социализм несопоставим с христианством, и призывом делать все возможное для ослабления влияния церквей[1193]. Многие руководители региональных отделений, такие как Артур Грейзер в Вартеланде, изначально относились к христианству крайне враждебно, поэтому готовы были по первому призыву последовать инициативе Бормана. Вскоре церкви, находившиеся вдали от бомбоубежищ, были опечатаны, колокола переплавлялись на оружие, печать религиозной периодики была свернута якобы в связи с дефицитом бумаги. Герман Геринг, один из нацистских лидеров, всецело отвечавший за люфтваффе, изгнал из них капелланов. Осознавая необходимость в постоянной боевой готовности, государство перенесло одни религиозные праздники на воскресенье, а другие вовсе упразднило. Последние очаги религиозного образования были формально ликвидированы в Саксонии. Церковная собственность по всей Германии изымалась в пользу родильных домов, школ для эвакуированных и военных госпиталей. В сентябре 1940 г. всем монашеским орденам было запрещено принимать новых послушников. Затем, с декабря 1940 г., женские и мужские монастыри были экспроприированы, а монахи и монахини изгнаны. К маю 1941 г. в партийной и государственной собственности находилось около 130 монастырей[1194].

Подобные акции, как мы уже видели, заставили епископа фон Галена осудить т.н. эвтаназию, имевшую место в 1941 г. Кроме того, подобные меры правительства вызвали огромную волну недовольства среди верующих. В частности, 31 мая 1941 г. появилось сообщение о том, что жители сельского округа города Эберманштадт в Баварии попросту отказываются выходить на работу в дни религиозных праздников:

Подавляющее большинство сельского населения сохраняет крепкую связь с религиозной общиной. Все попытки подорвать их лояльность натолкнулись на холодное неприятие, а кое-где доходило до недовольства и враждебности. В (официально отмененные) праздничные дни Вознесения имел место демонстративный протест против государственного запрета, как со стороны протестантов, так и католиков. Отмена праздника Вознесения в сочетании с запретом на процессии, паломничества и прочего в рабочие дни воспринимается лишь как оправдание постепенного и непрерывного упразднения всех церковных праздников в процессе всеобщего уничтожения христианских общин[1195].

За участие в протестах против отмены праздников в одной лишь Баварии было арестовано около 59 священнослужителей. Такое сопротивление вызывало опасения. Однако ни один антихристианский закон не вызвал такого негодования, как декрет министра образования Баварии Адольфа Вагнера от 23 апреля 1941 г., предписывавший заменить школьные молитвы пением нацистских песен, убрать со стен классов распятия и религиозные изображения. Толпы разгневанных матерей собирались у школ, подчинившихся распоряжению, с требованием вернуть распятия на место. Спустя две недели потрясенный столь мощным сопротивлением людей Вагнер без лишней огласки отозвал свой декрет. «Горячие головы» из числа местных нацистов продолжали упорствовать, вызвав тем самым еще более массовые протесты и манифестации осенью 1941 г. Женщины собрали тысячи подписей под обращением, требовавшим от властей исправить положение. Можно ли поддерживать мужей в борьбе против безбожного большевизма — вопрошали они риторически, — если религию притесняют на родине? Женщин поддерживало пылкое пасторское послание кардинала Фаульхабера, зачитанное с церковных кафедр 17 августа 1941 г. Оппозиция явно не собиралась сдаваться. Униженный Вагнер был вынужден публично отозвать свой приказ, распорядился отпустить на свободу 59 священников, возвратить школам все распятия и дозволил читать молитвы (официально утвержденного образца) на утренних службах. Гитлер вызвал Вагнера после провала и пригрозил, что отправит его в Дахау, если тот совершит еще какую-нибудь глупость[1196].

Успех протестующих послужил доказательством их преданности Вере и одновременно стал результатом непоследовательной политики нацистов. Если бы Вагнер разом принял все необходимые меры, шансы на успех были бы гораздо выше. Гитлер, Геббельс и даже Борман теперь понимали, что решение проблемы придется отложить до окончания войны. Дело в том, что противоборство с церковью служило слишком большим отвлекающим фактором и подрывало единство и боевой дух нации, особенно в связи с осложнившейся обстановкой на фронте. К 1942 г. отчеты о посещаемости протестантских церквей во Франконии вновь свидетельствовали о том, что волнения утихли[1197]. На активистов партии все еще оказывалось давление с целью вынудить их порвать с церковью, но уступали лишь немногие. С другой стороны, ухудшение дел в Германии во время войны не побуждало широкие массы вновь обратиться к религии. Как говорилось в том же отчете, «серьезность сложившегося положения заставила лишь некоторых прихожан, на время отдалившихся от церкви, вернуться к участию в богослужениях. В целом большинство людей настроено апатично... К сожалению, среди молодежи наблюдается определенная склонность считать церковь не заслуживающей внимания»[1198]. Судя по всему, Гитлер имел все основания полагать, что христианство само увянет, если Третий рейх продержится достаточно долго. Нацистское образование и пропаганда изымали молодое поколение из лона церкви.

Гонения, в особенности пережитые в 1941 г., заставили католических иерархов впредь проявлять особую осторожность относительно участия церкви в массовых протестах против режима. Епископы, интересовавшиеся «еврейским вопросом, обращением с русскими военнопленными, зверствами СС в России и др.», согласно неподписанному меморандуму (позже обнаруженному в личном архиве кардинала Фаульхабера), обращались с просьбами к нацистскому правительству сугубо в личном порядке и не позволяли себе никакой публичной критики преступлений режима, попиравшего права человека, в т.ч. и на частную собственность, свободу и жизнь немецких граждан. Тем не менее открытый протест состоялся 15 ноября 1941 г., но был подавлен распоряжением высшего духовного лица немецкой католической церкви, кардинала Бертрама[1199]. Кардинал был больше других озабочен тем, чтобы не лезть на рожон, однако на протяжении многих лет католические епископы открыто не проявляли озабоченности массовыми убийствами евреев или участью советских военнопленных. Даже Клеменс фон Гален хранил молчание. В своей знаменитой проповеди 3 августа 1941 г., обвиняя кампанию по умерщвлению людей, он упомянул евреев, лишь риторически вопрошая, скорбит ли Иисус об одном только Иерусалиме или же о Вестфальской земле тоже. По мнению епископа, наивно было бы уверовать в то, что Иисус оплакивал лишь тех, кто «отринул Истину Господню, низверг Закон Божий и тем самым обрек себя на погибель»[1200]. Если к фон Галену и обратился хотя бы один еврей в надежде, что тот поможет его народу, епископ утаил бы это и не стал бы предпринимать никаких шагов, даже неофициально[1201].

Самым ярым в католической церкви сторонником открытого обличения преступлений режима против евреев был граф Конрад Прейзинг, епископ Берлинский. В августе 1943 г. он составил обращение к властям, рассчитывая, что его подпишут все епископы Германии. Обвиняя бесчеловечную депортацию евреев из страны, эта петиция, однако, ни словом не обмолвилась об уничтожении людей и содержала только просьбу о соблюдении прав человека подвергшихся депортации лиц. Но епископы отвергли обращение графа в пользу послания к пастве с увещеванием уважать право других народов на жизнь. Папский нунций заявил Прейзингу: «Любить соседа правильно и нужно, однако высшая соседская любовь состоит в том, чтобы не осложнять жизнь церкви»[1202]. Безмолвствие германского католичества в немалой степени отражало растущую озабоченность Папы Пия XII коммунистической угрозой. В особенности понтифик забеспокоился, когда немецкие войска забуксовали на Восточном фронте, а Красная Армия перешла в наступление. Видимо, он не успел забыть о том, что ему довелось пережить в должности папского нунция в 1919 г. во время восстаний коммунистов и анархистов в Мюнхене. Об этих событиях Папа напомнил новому послу Германии в Ватикане, Эрнсту фон Вайцзеккеру, во время аудиенции в июле 1943 г. Во время войны Пий XII считал германский рейх единственной надеждой Европы в борьбе с коммунизмом, в особенности после свержения Муссолини, когда влияние коммунистических партизанских отрядов в Центральной и Северной Италии резко возросло. Папа также негласно осуждал требования союзников о безоговорочной капитуляции. Он направил свои усилия на использование международного нейтралитета Ватикана ради возможности заключения компромиссного мира, который не затронул бы антикоммунистической Германии. Во имя достижения этой цели Пий XII счел нецелесообразным высказываться против геноцида евреев, опасаясь скомпрометировать статус Ватикана. Однако это не удержало его от острых высказываний по поводу программы эвтаназии в письмах немецким епископам, равно как и не помешало публично выразить поддержку истерзанному народу Польши в мае и июне 1943 г., когда Папа повторил уже сказанное им в декабре 1939 г.[1203].

В письме Прейзингу в апреле 1943 г. Папа выразил опасения тем, что акции протеста могут привести к новым преследованиям церкви. В вопросе помощи евреям он предпочитал оставаться в стороне, полагая, что его публичное выступление не только не остановит убийства, но и, напротив, может их ускорить. Пока в Риме правят фашисты, всякая открытая критика режима может привести к оккупации Ватикана немцами. Теперь, как писал понтифик Прейзингу, он может лишь молиться за «неарийских и полуарийских католиков... во времена духовной нужды и крушения земного бытия». Несмотря на утверждения многих критиков, убедительных доказательств антисемитизма Папы Пия XII не зафиксировано, так же как и свидетельств, подтверждавших бы его высказывания периода мюнхенской деятельности о том, что коммунизм был частью еврейского мирового заговора[1204]. Но с другой стороны, уже к апрелю 1943 г. Папа окончательно понял, что евреи, в т.ч. и католики еврейского происхождения, не просто пострадали духовно и физически, а подверглись массовому уничтожению. Несомненно, понтифик знал, что многие католические священники в Италии, в т.ч. и в самом Ватикане, укрывали евреев, поскольку с осени 1943 г. немцы начали угрожать их жизни. Пий XII никак не препятствовал в этом, дистанцировавшись от этого, равно как и ни словом, ни жестом не призвал духовенство оказать помощь евреям. Всегда оставаясь осмотрительным дипломатом, он предпринимал любые шаги, если считал, что они пойдут во благо католической церкви как в Италии, так и во всем мире[1205].

Положение немецких протестантов не слишком отличалось. 4 апреля 1939 г. в Бад-Годесберге «Немецкие христиане» издали декларацию, подтверждавшую «ответственность церкви за сохранение расовой чистоты своего народа» и настаивала на существовании «наиболее резких противоречий» между иудаизмом и христианством. Не прошло и месяца, как Исповедальная церковь Германии ответила похожим документом, утверждавшим, что «сохранение чистоты нашего народа требует вдумчивой и ответственной расовой политики». Немногие заметят особую разницу между двумя этими документами[1206]. При случае Исповедальная церковь даже выступала с протестами. Когда церковная канцелярия (формально руководящий орган Евангелистской церкви) совместно с тремя епископами опубликовала открытое письмо с требованием, чтобы «крещеные неарийцы держались подальше от церковных дел духовной общины Германии», руководство Исповедальной церкви язвительно осведомилось, были бы в этом случае отлучены от церкви Иисус и Апостолы, будь они подданными Третьего рейха. Когда преследование неарийцев вылилось в геноцид, один из лидеров протестантского движения попытался остановить истребление евреев. В ноябре 1941 г. епископ Теофил Вурм писал Геббельсу, предупреждая о том, что кампания против евреев способствует вражеской пропаганде. Геббельс выбросил письмо в мусорную корзину. В другом послании, которое Вурм попытался передать Гитлеру через одного высокопоставленного чиновника, также говорилось об «участившемся жестоком обращении с неарийцами»[1207]. 16 июля 1943 г. епископ предпринял еще одну попытку. Сообщая, что уже потерял на Восточном фронте обоих сыновей и зятя, и, обращаясь лично к Гитлеру, заявлял, что «меры по уничтожению неарийцев резко противоречат Господним Заповедям и подрывают основу европейского образа жизни и миропонимания: Богом данное первостепенное право на жизнь и человеческое достоинство». Несмотря на то что это письмо носило якобы личный характер, Вурм все же снял с него копию и распространил среди представителей духовенства. 20 декабря 1943 г. епископ повторил основные положения своего письма, обратившись к начальнику Имперской канцелярии Гансу Генриху Ламмерсу. «Настоящим решительно предупреждаю Вас, — ответил Ламмерс, — и впредь прошу проявлять максимальную щепетильность касательно своих профессиональных полномочий». Епископ плохо разбирался в политике. Никто, кроме Вурма, не решился на подобное вмешательство, и вскоре после протеста ему до конца войны запретили высказываться устно и письменно, хотя это не помешало ему и дальше проповедовать и вести богослужения[1208].

III

Если религиозные конфессии открыто не осуждали геноцид евреев и не предпринимали попыток воспрепятствовать ему, каково же было отношение немецкого обывателя? Узнать о массовых убийствах труда не составляло. Очевидно, вести быстро долетали до горстки оставшихся в Германии евреев[1209]. В январе 1942 г. Виктор Клемперер писал о слухах, согласно которым «в Риге эвакуированных евреев расстреливали группами на выходе из поезда»[1210]. 16 марта 1942 г. его дневник впервые упоминает «Освенцим (или нечто-то похожее), расположенный неподалеку от Кенигсхютте в Верхней Силезии, который называли самым ужасным концентрационным лагерем»[1211]. В октябре 1942 г. он именовал это место «скоростной бойней»[1212]. «С каждым разом они становятся все кровожаднее», — отмечал Клемперер в августе 1942 г.[1213] По его словам, сообщения о массовых убийствах в лагере Освенцим и других лагерях «приходили так часто и освещались в таком количестве арийских средств информации, что происходящее должно было войти в историю»[1214].

Судя по всему, сведения о массовых убийствах евреев, поляков и представителей других народов на востоке Германии не являлись редкостью. Найти их можно было во множестве источников. В марте 1942 г. служба безопасности СС докладывала, что возвращавшиеся из Польши солдаты открыто говорили о проходивших там многочисленных расстрелах евреев[1215]. 9 октября 1942 г. Партийная канцелярия НСДАП сетовала на то, что «слухи о крайне жестоких мерах» против евреев, в особенности на восточных территориях, «распространяют ставшие свидетелями служащие расположенных на востоке воинских частей»[1216]. Гражданские служащие на разных уровнях правительственной администрации читали доклады оперативных групп и поддерживали связь с должностными лицами на востоке[1217]. Мелкие служащие железнодорожных предприятий, машинисты и прочий персонал на перегонах и товарных станциях отличали поезда с пересыльными и знали их место назначения. Такой же информацией владели полицейские, охранявшие евреев и разбиравшие их документы и багаж, работники жилищных управлений, переписывавшие ранее принадлежавшее евреям имущество на немцев, администраторы, перераспределявшие недвижимость, — этот список можно продолжать до бесконечности.

Часть немцев не скрывали удовлетворения дискриминацией евреев. Нашив на одежду желтую звезду, Виктор Клемперер впервые испытал уличные нападки юных членов Гитлерюгенда[1218]. Детально описывая в своем дневнике повседневную жизнь еврея в нацистской Германии во время войны, он упомянул и различную реакцию обычных прохожих, которые замечали его клеймо. Один бесцеремонно спросил: «Сволочь, почему ты до сих пор жив?», другие же подходили с рукопожатием, шептали «Вы понимаете, почему!» и быстро уходили[1219]. С октября 1941 г. подобные встречи стали опасными, потому как Главное управление имперской безопасности приказало арестовывать любого немца, который публично проявит дружелюбие к еврею, а самого еврея также арестовывать и отправлять в концентрационный лагерь[1220]. Однако находились те, кто не подчинялся нацистам. Иногда Клемпереру удавалось отличить дружески настроенных рабочих, среди которых он узнавал «бывших социал-демократов или, возможно, бывших коммунистов», тогда как остальные рабочие его оскорбляли[1221]. Во время визита в Управление медицинского страхования Клемперер услышал, как один рабочий, заметивший желтую звезду, сказал: «Надо было делать им такие уколы, чтоб их совсем не стало!»[1222] В апреле 1943 г. случилось противоположное: рабочий, убиравший следы пребывания депортированных в еврейском доме в Дрездене, где жил Клемперер, шепнул ему: «Что эти проклятые свиньи творят в Польше! Я тоже их ненавижу»[1223]. Рацион евреев был весьма скудным, и пока одни лавочники бездумно следовали правилам, другие позволяли себе небольшие нарушения[1224].

Когда евреев заставили носить на одежде желтые звезды в качестве отличительного знака, многие немцы отреагировали совсем не так, как хотел Геббельс. По свидетельствам самих евреев, на улицах к ним проявляли неожиданную вежливость, люди подходили, извинялись и даже уступали место в трамвае. Иностранные дипломаты, в их числе посол Швеции и генеральный консул США в Берлине, отмечали, что многие граждане, в особенности пожилые, относились к евреям с сочувствием. Когда массовая пропаганда вешала на обычных людей ярлык неполноценных, общество переживало чувство вины и стыда[1225]. Подавляющая часть населения выступила резко против желтых нашивок, а тех, кто использовал их как предлог, чтобы в открытую подвергать евреев нападкам и оскорблять, оказались в меньшинстве[1226]. Когда же полиция вскоре начала арестовывать евреев в городах и доставлять на железнодорожные станции для отправки на восток, негативная реакция общественности заглушила все положительные отзывы. Представители старшего поколения называли подобные меры отвратительными. В декабре 1941 г. служба безопасности СС указывала в рапорте высказывания жителей Миндена: «Это просто непостижимо; как можно относиться к людям с такой жестокостью; не важно, евреи это или арийцы, все они творения Божии»[1227]. Довольно резко критиковали депортацию и верующие[1228]. В конце июля 1942 г. в Лемго за отправкой последнего поезда с евреями наблюдала целая толпа. Многие, особенно старики, осуждали происходящее, даже члены нацистской партии говорили, что уж слишком сурово отнеслись к евреям, которые жили в городе десятилетиями и даже столетиями[1229].

«В поезде, — писала Луиза Зольмиц 7 ноября 1941 г., — люди стоят, вытянув шеи, видимо, в Лангенезе новый поезд с неарий-цами готовится к отбытию»[1230]. Вскоре она услышала комментарий одного из прохожих, когда какую-то пожилую женщину забирали из еврейского дома престарелых: «Правильно, пусть эту дрянь выметают!» Однако другой очевидец ему возразил: «Вы со мной говорите? Нет? Тогда заткнитесь»[1231]. Все лето 1942 г. Луиза Зольмиц регулярно наблюдала, как поезда с пожилыми евреями уходили в Терезин. «Весь Гамбург обсуждает депортацию стариков», — писала она. По словам ее знакомого, «за поездами бежали улюлюкающие подростки», хотя сама она ничего подобного не видела. «Евреев снова везут в Варшаву, — записала Луиза 14 июля 1942 г., — подтверждение я нашла недалеко от их дома, в мусорном баке, который оказался доверху забит жалкими остатками их недавнего имущества: разноцветными жестянками, старыми лампами, рваными сумками. В мусоре копались дети; они весело разбрасывали вещи, приводя все в неописуемый кавардак»[1232].

Новая беда неожиданно постигла семью Зольмиц, когда дочь Фридриха и Луизы, Гизела, влюбилась в бельгийца, работавшего на фабрике в Гамбурге, и те решили пожениться. Работник бюро регистрации браков предупредил Луизу, что Имперское министерство юстиции отклонило заявление молодоженов, добавив:

«Родители молодого человека знают, что ваша дочь полукровка в первом поколении? Уверен, они дали согласие на брак, но разве они были в курсе? — В Бельгии не признают ни подобных взглядов, ни законов. — Что значит «в Бельгии»? Сегодня мы даже не говорим «Германия». Мы подразумеваем Европу. А в Европе евреям нет места. Таково мое личное мнение, и судя по тому, что я вижу, у меня складывается впечатление, что к евреям будут относиться еще жестче».

Он повторил свои слова, и я присела — возразить мне было нечего. — Посмотрите, — продолжил он наставлять меня, — до чего евреи довели Россию и Америку. И мы только сейчас это поняли.

Когда Луиза Зольмиц осмелилась упомянуть о своем муже-еврее, чиновник был просто ошеломлен. «Ваш муж все еще здесь?!» — воскликнул он в недоумении[1233].

IV

Кое-кто, по мере возможностей, все же пытался спасать евреев. Хорошо известна история бизнесмена Оскара Шиндлера: немец чешского происхождения и член нацистской партии, он приобрел лакокрасочный завод в Кракове, когда его владелец, еврей, был лишен права собственности. Шиндлер нанял 1100 рабочих — евреев из исправительно-трудовых лагерей, кроме того, он занимался торговлей трофейными произведениями искусства на черном рынке и не брезговал коррупционными сделками. Со временем отношение нацистов к польским евреям стало приводить Шиндлера в ярость, и он сумел использовать деньги и связи ради защиты своих подопечных. Когда Советская армия приблизилась к границам Германии, Шиндлер получил разрешение вывезти рабочих на оружейный завод в Судеты, который, впрочем, никакого вооружения не производил. Евреи пережили войну, но их спаситель потерял почти все свое состояние и так и не смог разбогатеть в послевоенные годы. В 1948 г. Шиндлер переехал в Аргентину, но через десять лет обанкротился и вернулся в Германию. Сначала он жил во Франкфурте, затем в Хильдесхейме, а в 1974 г. умер в возрасте 66 лет, не имея гроша за душой[1234].

Другой спаситель — бывший школьный учитель, верующий католик и офицер германской армии Вильм Хозенфельд — также принимал на работу евреев и поляков в армейское спортивное ведомство в Варшаве, чтобы защитить их от ареста. «Скольким я уже помог!» — писал он своей жене 31 марта 1943 г. «Моя совесть не настолько запятнана, чтобы бояться наказания», — признался Хозенфельд в письме несколько месяцев спустя[1235]. 17 ноября 1944 г. он наткнулся в гетто на одного умиравшего от голода еврея, который жил в заброшенном доме, где Хозенфельд планировал обустроить новый штаб[1236]. Этот несчастный оказался знаменитым пианистом, популярным в предвоенной Польше благодаря своим радиоконцертам. Звали его Владислав Шпильман. Хозенфельд прятал его на чердаке дома, нижние этажи которого были заняты немецким командованием, и тайком приносил затворнику еду и зимнюю одежду. Так продолжалось до тех пор, пока немцы не покинули город. Из соображений безопасности он не раскрыл Шпильману своего имени и ни строчки не посвятил ему в своем дневнике. И только в 50-е гг. пианист, вернувший себе к тому времени популярность в Польше, выяснил личность своего спасителя[1237].

Находились и другие, менее известные люди, кто помогал скрываться нескольким тысячам евреев в Берлине, Варшаве, Амстердаме и многих других оккупированных городах. Среди них были различные группы подпольщиков, объединенные социалистическими, религиозными или общечеловеческими идеалами, такие как разведотряды, благотворительные общества, студенческие клубы и целый ряд бывших подпольных организаций. Немало евреев, особенно во Франции, сумело укрыться в лесах при поддержке сочувствующих им фермеров и крестьян. Одной из множества организаций, занимавшихся спасением людей, было Общество охранения здоровья еврейского населения, основанное в 1912 г. в России. Французское отделение общества укрыло несколько сотен еврейских детей, бежавших из Германии и Австрии, снабжало их подложными документами, расселяло по нееврейским семьям, члены которых шли на риск ради спасения детей, или же нелегально переправляло в Испанию и Швейцарию. Всего подобным группам подпольщиков удалось спасти многие тысячи евреев или благополучно вывезти их из оккупированной нацистами Европы[1238]. Хотя эти тысячи, конечно, несравнимы с миллионами погибших.

Некоторые немцы также пытались рассказать за пределами захваченной немцами Европы об истреблении людей. В конце июля 1942 г. немецкий промышленник Эдуард Шульте, который был на дружеской ноге со многими членами нацистского правительства, отправился в Цюрих, где поведал своему коммерческому партнеру-еврею о планах Гитлера к концу года полностью очистить Европу от евреев. По его словам, до 4 миллионов будут вывезены на восток, где будут умерщвлены, предположительно серной кислотой. Эти сведения попали к главе Всемирного еврейского конгресса Герхарду Ригнеру, который передал их по телеграфу через британские и американские посольства в свой офис в Нью-Йорке. Информацию восприняли с немалым скепсисом. Преступление казалось невероятным по своим масштабам. Правительство США рекомендовало конгрессу сохранить сообщение Ригнера в секрете до поступления подтверждений из независимых источников[1239]. Более достоверную и ценную информацию мог предоставить только очевидец. Одним их них стал эксперт по дезинфекции в Институте гигиены войск СС Курт Герштейн. Летом 1942 г. Главное управление имперской безопасности поручило ему доставить сто килограммов «Циклона-Б» в Люблин для секретных целей. 2 августа 1942 г. он прибыл в Бель-жец и видел, как из Львова на поезде привезли евреев, им приказали раздеться, а затем украинские солдаты загнали их в газовые камеры якобы для дезинфекции. Там они прождали, плача и рыдая, два с половиной часа, пока механики снаружи пытались запустить дизельный мотор. Едва тот заработал — и ровно 32 минуты спустя, как пунктуально отметил Герштейн, все люди в камере были мертвы. Увиденное повергло его, благочестивого протестанта, в шок. На обратном пути из Варшавы в Берлин Герштейн рассказал обо всем шведскому дипломату Герану фон От-теру, который, осторожно выяснив личность собеседника, отправил детальный отчет в министерство иностранных дел Швеции. Отчет пролежал в министерстве почти до конца войны — чиновники сохранили его в тайне, опасаясь конфликта с Германией. Вернувшись в Берлин, Герштейн докучал своими рассказами папского нунция, лидеров Исповедующей церкви и швейцарское посольство, но безуспешно. Тем не менее Герштейн не оставил своего поста и не попросил о переводе, как можно было бы ожидать. Он продолжал доставлять партии «Циклона-Б» в лагерь и в то же время не оставлял свои тщетные попытки распространить информацию о происходящем. В конце концов, Герштейн написал три отчета о том, что видел своими глазами, дополнив их сведениями, добытыми в разговорах с другими очевидцами, и тайно хранил до конца войны, после чего предал огласке, передав американцам. После ареста по обвинению в военных преступлениях 25 июля 1945 г. Герштейн повесился в своей камере, по всей вероятности, не выдержав угрызений совести за совершенную ошибку или из чувства вины за тщетность предпринятых им усилий[1240].

Наиболее решительные попытки сообщить миру о программе уничтожения евреев предпринимались в Польше. Едва ли не с первого дня участники Сопротивления высылали в Лондон польскому правительству в изгнании сведения об умерщвлении газом в Треблинке. 17 сентября 1942 г. ссыльное руководство Польши официально одобрило народный протест против нацистских злодеяний, что, однако, не повлекло никаких конкретных действий и не подвигло ни поляков укрывать евреев, ни евреев искать убежища у поляков. По мнению польского правительства, излишнее упоминание еврейской проблемы отвлекло бы внимание мировой общественности от страданий самих поляков, а также подорвало бы попытки противостоять политике Сталина, пытавшегося убедить союзников признать советско-германские границы, обозначенные до раздела Польши в сентябре 1939 г. Некоторые польские политики полагали, что еврейство оказывает влияние не только на Сталина, но и на Черчилля и Рузвельта. В свою очередь, это могло привести к признанию границ по «линии Керзона»[1241].

Ситуация изменилась лишь в 1942 г., когда Сопротивление направило на запад подпольщика Яна Карски, чтобы тот рассказал о бедственном положении Польши. Убийство евреев не входило в число его приоритетных задач. Однако, узнав о его миссии, двое членов еврейской подпольной группы убедили Карски посетить варшавское гетто и, вполне вероятно, лагерь Бельжец. Добравшись наконец до Лондона, он доложил об увиденном[1242].

Его сообщение привело к трагическим последствиям. 29 октября 1942 г. архиепископ Кентерберийский возглавил крупную общественную акцию протеста в Альберт-Холле в присутствии представителей еврейской и польской общины. 27 ноября 1942 г. польское правительство в Лондоне официально признало факт уничтожения еврейского населения в Польше и других странах Европы. Представители правительства известили Черчилля, а 14 декабря 1942 г. министр иностранных дел Великобритании Иден выступил перед кабинетом министров с официальным докладом о геноциде евреев. Три дня спустя правительства государств-союзников издали совместную декларацию, назначавшую наказание лицам, ответственным за массовые убийства евреев в Европе[1243]. Союзники решили, что наилучший способ борьбы с геноцидом состоял в том, чтобы сконцентрировать все усилия на скорейшей победе в войне. Бомбежки железнодорожных путей вокруг Освенцима и других лагерей лишь отсрочат гибель обреченных на смерть и, кроме того, истратят силы и ресурсы, предназначенные для более важной цели — свержения правящего режима[1244]. Однако союзники предприняли шаги, развернув мощную пропагандистскую кампанию, обличавшую нацистскую власть. С декабря 1942 г. британские и прочие средства массовой информации союзников обрушили на жителей Германии радиопередачи и листовки о геноциде и неотвратимом возмездии[1245]. В Берлине, столкнувшись с такими обвинениями, нацистские пропагандисты даже не утруждали себя публиковать опровержения. Как заявил Геббельс, с точки зрения контрпропаганды, опровергать полностью или частично обвинения в жестоком обращении с евреями не требуется, потому что действия Германии сопоставимы с актами насилия англичан и американцев во всем мире... Стороны просто обязаны обвинять друг друга в зверствах. И в конечном итоге тема сама затеряется среди воплей возмущения[1246].

Таким образом, к 1943 г. массовое истребление евреев стало в Германии своего рода секретом Полишинеля, общеизвестной тайной, и Геббельс понимал, что отрицать факты злодеяний бессмысленно.

Уже сам этот факт начисто опровергает возникшие сразу же после войны свидетельства многих немцев о том, что они якобы ничего не знали об уничтожении евреев. Так же как не подтверждают ни мнение, согласно которому вся немецкая нация горячо поддерживала кровавый антисемитизм нацистского правительства, ни мнение о том, что ненависть к евреям была существенной силой, сплотившей «гражданское сообщество» как до, так и во время войны[1247]. Как ни удивительно, многотомные разведывательные сводки службы безопасности СС об этом почти ничего не сообщают. На то имелись достаточные основания. Как докладывал в марте 1940 г. секретный отдел отчетности социал-демократической партии:

Всеобщий страх заставляет «германских товарищей» скрывать свое истинное настроение, сдерживаться в выражении своего мнения, а вместо этого разыгрывать показной оптимизм и покорность. Более того, страх вынуждает все больше людей мыслить в соответствии с требованиями режима, они больше не рискуют требовать, чтобы с ними считались. Сформировавшаяся таким образом лжелояльность может сохраниться надолго[1248].

В итоге преследования и убийства евреев открыто обсуждались все реже и почти не упоминались в донесениях службы безопасности СС[1249]. Однако ставшие доступными сведения говорят о том, что большинство простых немцев происходящего не одобряло. А проведенная Геббельсом во второй половине 1941 г. и в 1943 г. пропагандистская кампания так и не сумела переубедить их. Но если людей невозможно было заставить оправдывать массовые убийства, то, вероятно, стоило использовать их осведомленность — куда легче убедить воевать и дальше тех, кто страшится мести евреев, которые, по утверждению нацистской пропаганды, воздействовали на врагов Германии: Великобританию, США и Советский Союз[1250].

Последние два года войны рейх захлестнула волна пропаганды о зверствах противника, выплеснутая нацистскими средствами массовой информации: Красная Армия в особенности изображалась (причем не всегда ошибочно) в виде разъяренного насильника и убийцы невинных немцев. Однако результат не соответствовал ожиданиям Геббельса. Вместо того чтобы укрепить решимость немецких обывателей, пропаганда лишь пробудила глубоко засевшее в людях чувство вины за бездействие, обрекшее евреев на смерть. Подобная реакция оказалась неожиданным побочным эффектом, возникшим под действием христианских убеждений подавляющего числа жителей Германии. В частности, в июне 1943 г. сообщалось о «клерикальных объединениях» в Баварии, которые своеобразно отреагировали на пропагандистскую кампанию, развернутую по поводу расстрела советскими войсками польских офицеров в Катыни. Отделение Партийной канцелярии в Мюнхене так передавало их слова:

СС так же зверски уничтожала евреев на востоке. Ужасающие и бесчеловечные действия СС поистине насылают на наш народ кару Господню. Если мы не понесем наказания за эти убийства, то нет больше Суда Божьего! Немецкий народ совершил столь тяжкий грех, что не вправе более рассчитывать на снисхождение и сострадание. За все на этой земле приходится горько расплачиваться. Эти варварские методы лишили наших противников всех оснований относиться к нам гуманно[1251].

Спустя месяц во время бомбежки был разрушен собор в Кельне, и, по мнению горожан, это была кара за поджоги синагог в 1938 г.[1252] 3 августа 1943 г. агент службы безопасности СС сообщил, что, по мнению жителей Баварии, «вражеская авиация не атаковала Вюрцбург, потому что там не сжигались синагоги. Другие же утверждали, что теперь авиация точно нагрянет в город, потому что последнего еврея вывезли из города совсем недавно». 20 декабря 1943 г. протестантский епископ из Вюртемберга, Теофил Вурм, писал Гансу Генриху Ламмерсу, давнему начальнику Имперской канцелярии, сообщая о том, что во многих случаях немецкое население считало:

страдания, причиненные вражескими бомбежками, расплатой за содеянное с евреями. Горящие дома и церкви, сеющие смерть и разрушение ночные налеты, бегство из разгромленных домов с жалкими пожитками, отчаянные поиски убежища — все это самым болезненным образом напоминает народу о том, что ранее довелось пережить евреям[1253].

Спустя год, 6 ноября 1944 г., служба безопасности СС доложила из Штутгарта, что пропаганда, изображавшая мародерства, убийства и насилие, чинимые солдатами Красной Армии в Неммерсдорфе, Восточная Пруссия, ...зачастую вызывала противоположную реакцию. Соотечественники говорят, что так изображать врага в германской прессе просто бесчестно... «Чего хочет добиться руководство, публикуя подобные изображения на страницах субботнего выпуска «Национал-социалистического курьера»? Надо понимать, что вид этих жертв напоминает каждому мыслящему человеку о зверствах, которые мы совершили на вражеской территории и даже в самой Германии. Разве мы не уничтожили тысячи евреев? Неужели солдаты больше не рассказывают о евреях в Польше, которым приходится рыть себе могилы? И как мы отнеслись к евреям в концентрационном лагере в Эльзасе? Евреи — тоже люди. Совершив все это, мы показали врагу пример того, что он вправе сотворить с нами в случае победы[1254].

«Только евреи вновь заплатят за все наши преступления против них», — предсказывалось в анонимном письме начальнику отдела прессы Министерства пропаганды 4 июля 1944 г.[1255] Страх и раскаяние заставляли многих немцев опасаться возмездия со стороны союзников. С 1943 г. люди морально готовились избежать наказания, всячески опровергнув свою информированность о геноциде, как только война будет проиграна.

Культурное разрушение

I

Во время Второй мировой войны, равно как и до нее, нацистская пропаганда казалась всемогущей и всепроникающей силой, которая овладевала пассивной нацией, заставляя бездумно поклоняться Гитлеру, безоговорочно следовать нацистской идеологии и безропотно поддерживать вторжение в другие страны и расистскую политику, иными словами, все основные направления военных устремлений Германии. По крайней мере, такое впечатление стремился создать Геббельс. Впрочем, оно было ошибочным[1256]. Прежде всего, немецкая пропаганда вовсе не была всепроникающей. Даже Геббельс понимал, что влияние ее ограничено. Всевозможные зрелища и развлечения также должны были сыграть свою роль. «Для поддержания боевого духа важно сохранить хорошее настроение нашего народа, — писал он в своем дневнике 26 февраля 1942 г. — Мы не сумели добиться этого во время Первой мировой, за что пришлось заплатить катастрофическими последствиями. Мы обязаны не допустить подобного вновь ни при каких обстоятельствах»[1257]. Придерживаясь этого мнения, Геббельс учился и на собственном опыте — перед войной чрезмерно политизированные СМИ и публикуемые ими бесконечные воззвания будили в массах лишь отвращение, что приводило к всеобщему безразличию к нацистской пропаганде[1258]. Таким образом, к 1939 г. министр пропаганды прекрасно понимал, что первоначальная цель — добиться полной моральной и эмоциональной мобилизации германского народа — недостижима в принципе. Поэтому задачи нацистской пропаганды в военное время были несколько скромнее: заставить солдат сражаться дальше и держать их в подчинении, хотя бы внешне, согласно требованиям режима[1259].

При всем том, что Геббельс располагал колоссальными возможностями оказывать воздействие на искусство, культуру и средства массовой информации, далеко не все подчинялось его воле. Главным его соперником был и оставался Отто Дитрих, которого Гитлер в 1931 г. назначил главой партийной пресс-службы, а в 1938 г. — президентом Имперской палаты печати. В отличие от Геббельса, Дитрих подчинялся непосредственно Гитлеру и поэтому практически ежедневно получал прямые указания от лидера партии и государства. Одна из обязанностей Дитриха состояла в том, чтобы каждое утро представлять Гитлеру дайджест международных новостей. С 1938 г. Дитрих с коллегами ежедневно проводил полуденную пресс-конференцию, на которой давал указания редакторам немецких газет. Пытаясь подорвать растущее влияние Дитриха, Геббельс в 11 утра проводил ежедневную министерскую конференцию. Это только осложнило его положение. В 1940 г. Дитрих обошел Геббельса, начав издавать в штаб-квартире фюрера «Ежедневные обращения начальника имперской прессы». Отношения между соперниками обострились еще сильнее. Однажды, обедая за одним столом с Гитлером, Дитрих сказал: «Мой фюрер, сегодня утром, когда я принимал ванну, ко мне пришла прекрасная идея». Геббельс мгновенно перебил его: «Господин Дитрих, вам следует принимать ванну почаще»[1260].

Наиболее сильная стычка между ними произошла в октябре 1941 г., когда Гитлер поручил Дитриху объявить на международной пресс-конференции в Берлине о поражении Советского Союза. Хотя это и отражало расхожее суждение многих представителей высших эшелонов нацистской власти, Геббельс пришел в ярость: по его мнению, делать столь оптимистичные заявления авансом было крайне рискованно[1261]. Впоследствии выяснилось, что он оказался прав. К 23 августа 1942 г. напряженность между соперниками возросла настолько, что Гитлер счел необходимым проводить все директивы (в том числе и составленные Геббельсом) через ведомство Дитриха, в итоге полуденная пресс-конференция Дитриха стала единственным легитимным рупором фюрера. Вскоре Дитрих организовал назначение одного из своих подчиненных на пост заместителя пресс-секретаря Имперского правительства, заседавшего в здании министерства пропаганды. Геббельс наябедничал Борману, чье влияние на Гитлера уже существенно усилилось. Дитрих решился на довольно рискованный шаг — подал в отставку, которую Гитлер бесцеремонно отклонил. Лишь незадолго до конца войны Геббельс наконец добился превосходства: в июне 1944 г. он получил право налагать вето на ежедневные директивы Дитриха, а 30 марта 1945 г. убедил Гитлера сменить пресс-секретаря, хотя это уже ничего не меняло[1262]. К тому времени министр пропаганды оттеснил и всех прочих конкурентов — от информационного отдела Министерства иностранных дел Риббентропа до «пропагандистских кампаний», организованных вооруженными силами. Ведущие пропагандисты постоянно враждовали друг с другом, но за два последних года войны Геббельс стал единоличным диктатором в этой сфере[1263].

Пока в кабинетах бушевали распри, министерство пропаганды направляло гигантский объем материалов во все средства массовой информации, пытаясь поддержать моральный дух нации. В официальном докладе Министерство пропаганды сообщало, что с сентября 1939 г. оно выпустило девять диафильмов, которые посмотрело 4,3 млн человек во время вечерних показов, организованных региональными отделениями партии. Диафильмы освещали такие темы, как «Расовая политика Германии» и «Англия — мировой грабитель». За первые 16 месяцев войны партия провела около 200 000 митингов, преимущественно с целью упрочнения общественного единства. Огромными тиражами издавались настенные плакаты (например, «Смерть врагам Германии!» имел тираж в 1 млн экземпляров); листовки издавались в количестве до полумиллиона. Министерство выпустило 52,5 млн копий книги НСДАП «Слово недели» и изготовило не менее 65 млн брошюр на самую различную тематику. Стоит упомянуть и 700 000 фотографий Гитлера, распространенных к концу 1940 г. Журналисты из обычных репортеров превратились в «солдат германского народа», как заявил представителям прессы Отто Дитрих 3 сентября 1939 г.[1264]. К 1944 г. НСДАП контролировала практически всю немецкую прессу. Однако существовало одно средство массовой информации, занимавшееся скорее пропагандой, нежели развлечением населения. Необходимость считаться с дефицитом бумаги вынудила Имперскую палату печати еще в мае 1941 г. закрыть 500 газет, а два года спустя — еще 950 газет (включая и некогда авторитетную «Франкфуртер цайтунг»). Тем не менее новостной ажиотаж и тиражи центральных газет во время войны значительно возросли, тогда как число их сократилось. Общий тираж ежедневной печати с 1939 по 1944 гг. увеличился с 20,5 до 26,5 млн. К 1941 г. флагман нацистской прессы — «Фёль-кишер беобахтер» («Народный обозреватель») — раскупался в объеме 1 192 500 экземпляров, наряду с которым в свет выходили и другие, не менее заметные еженедельники. Особое место среди них занимал «Рейх», основанный Геббельсом в 1940 г. и уже три года спустя расходившийся полуторамиллионным тиражом. Возросшее влияние и численность СС приводили к тому, что ее собственное еженедельное издание «Черный корпус» (основанный в 1935 г.) стало вторым среди самых продаваемых еженедельников с тиражом в 75 тысяч экземпляров. Однако люди читали прессу не только ради получения информации о жизни СС и партии, но и ради развлечения. Поэтому с 1939 по 1944 гг. продажи иллюстрированных журналов и еженедельников увеличились с 11,9 до 20,8 млн[1265].

Особое внимание власть уделяла литературе как стимулу в воспитании патриотизма и потому стала энергично возрождать и распространять соответствующие произведения классиков, такие как «Вильгельм Телль» Шиллера. На фронте работало 45 тысяч библиотек, которые помогали солдатам коротать редкие часы досуга. Немцы пожертвовали этим библиотекам не менее сорока трех миллионов книг. На благо гражданского населения работало 25 тысяч публичных библиотек. Что же читали во время войны? В октябре 1939 г. Уильям Ширер сообщал, что наибольшим успехом пользуются «Унесенные ветром» Маргарет Митчелл и «Цитадель» Арчибальда Дж. Кронина. Книга шведского исследователя Свена Гедина «Пятидесятилетие Германии» привлекала читателей тем, что рассеивала сомнения части читателей о том, что остальной ненацистский мир ненавидит Германию[1266]. Однако ситуация менялась. Война побуждала Имперскую палату литературы различными способами контролировать писателей и издателей. В 1940 г. цензуру ужесточили, и с этого момента возросшая нехватка бумажного сырья вынуждала издателей уделять больше внимания подбору и одобрению новых книг и авторов. Вся литература и периодика из вражеских государств была запрещена, кроме узконаучных работ, да и то лишь авторов, умерших до 1904 г. (разумеется, неевреев). Современные немецкие авторы, все еще заинтересованные в издании своих произведений в Третьем рейхе, сталкивались с неопределенностью, если только названия их книг не походили на «Мы летим бомбить Англию» — бестселлер 1940—1941 гг., поданным библиотек Гамбурга. Уильям Ширер сообщал, что, несмотря на подписанный «пакт Молотова-Риббентропа», в 1939—1940 гг. хорошо продавались антисоветские книги, а также детективы. Особым спросом пользовались исторические романы о войне, в т.ч. выдающийся трактат о Первой мировой войне «Тотальная война» почившего к тому времени Эриха Людендорфа. Агитационные книги о Польше и Англии тоже хорошо расходились. Однако непревзойденным успехом пользовалась «Майн Кампф» Гитлера, к 1940 г. обеспечившая автору отчисления с продаж не менее чем шести миллионов экземпляров[1267].

С началом войны наиболее востребованной стала всевозможная литература эскапизма. Геббельс поощрял издание эротики, «умеренной» порнографии и распространение этих «шедевров» среди солдат; в то время как юмористические произведения и сборники анекдотов неплохо продавались. Вернулись на полки магазинов и романы Карла Мая — нареченного любимым писателем Гитлера — о Диком Западе, которые, по мнению военных читателей, научили их многому, в т.ч. и тому, как сражаться с советскими партизанами на Восточном фронте. В этой ситуации писатели все больше искали утешения во «внутренней эмиграции» или переключались на исторические романы, если не затихали вовсе. Вернер Бергенгруен, чьи работы до 1939 г. воспринимались обществом как завуалированная критика нацизма, в 1940 г. продал 60 тыс. экземпляров романа «На небе как на земле», а год спустя книга была запрещена. Лишившись возможности напрямую обращаться к читателям, он писал анонимные стихи и тайно, на свой страх и риск, распространял. Под запрет попал и распроданный в 1941 г. роман Франка Тиса «Царство демонов», тогда как его следующая книга — «Неаполитанская легенда» — встретила гораздо меньшее сопротивление, потому что не содержала прямых намеков на происходящее в стране. Сложность романов «внутренней эмиграции» состоит в том, что их основную идею можно раскрыть, лишь старательно вглядываясь между строк и скорее воссоздавая то, что люди сами вкладывали в прочитанное, нежели постигая замысел автора. После войны Тисс гневно заявил в ответ изгнанному Томасу Манну, что претендовать на звание духовного лидера немецкой демократии в праве лишь тот, кто остался в Германии и противостоял режиму. Тем не менее книги этих писателей, равно как и других авторов, не преследуемых нацистами, помогали читателям отвлечься от тягот военной жизни, выражая общее стремление внутренне отдалиться от сурового быта[1268].

II

Из всех средств агитации, доступных Министерству пропаганды, больше всего денег, как ни удивительно, выделялось театру, который получал более 26% всех субсидий, выделенных на нужды искусства, тогда как кинематографу, например, доставалось только 12%. В первые годы войны в Германии насчитывалось не менее 240 региональных, государственных, местных и муниципальных театров на 222 тыс. мест, а также около 120 частных и прочих театров. В 1940 г. было распродано около 40 млн билетов, и примерно четверть из них приходилась на коллективные кинопросмотры для солдат и рабочих оборонных предприятий. После закрытия многих увеселительных заведений и мест досуга спрос весьма возрос[1269]. Также во время войны развивался частный и самодеятельный туризм, а программа Немецкого трудового фронта «Сила через радость» была крайне урезана, туры за рубеж и по стране — сокращены, его корабли и транспортные средства — переоборудованы для нужд армии, а финансирование — перенаправлено на обслуживание военных[1270]. На этом фоне театр стал важной альтернативой.

Весной 1942 г. служба безопасности СС отмечала: «Во время войны посещаемость многих театров возросла, как никогда прежде. В больших городах купить билет в обычной кассе практически невозможно»[1271]. В начале войны Геббельс заявлял, что современный репертуар должен избегать «преувеличений и стилистической размытости, которые противоречат духу времени и национальным чувствам народа»[1272]. Однако он понимал, что большинство театралов, особенно новички, больше всего жаждали развлечений. Театральным распорядителям запретили ставить пессимистичные и грустные пьесы. Также запрет распространялся на произведения авторов из вражеских стран (редчайшим исключением был Шекспир). После 2 июня 1941 г. со сцен исчезли пьесы Чехова. Дирекция театров делала все возможное, чтобы обойти запреты. Они ставили современные версии немецкой классики, в т.ч. трагедии, а позже называли свою работу театральным оазисом в культурной пустыне нацизма. Ничто не могло скрыть того факта, что под влиянием запрета на многих зарубежных авторов театральный репертуар оскудел. Массовый спрос на комедии и ненавязчивые развлечения крайне снизил качество всего, что показывали на немецкой сцене в те годы. Естественно, как и в других областях искусства, в театре люди видели способ бегства от реальности[1273]. С 1943 г. подобный способ эскапизма стал все менее доступным, потому как многие театры один за другим уничтожались бомбами союзников, а это нередко приводило к тому, что актеры и рабочие сцены попадали на фронт или на военные заводы. Когда же в августе 1944 г., будучи Главным уполномоченным по мобилизации на «тотальную войну», Геббельс приказал закрыть все театры, кабаре и мюзик-холлы, он действовал скорее по воле обстоятельств, нежели из искренних побуждений[1274].

Подобно театру в первые годы войны резко возросла и популярность кинематографа[1275]. В 1942 г. было продано более миллиарда билетов, что в пять раз больше, чем в 1933 г. В среднем каждый немец посещал кинотеатр 13—14 раз в год. Чаще всего в кино ходила молодежь — по данным выборочного опроса, в 1943 г. более 70% людей в возрасте от 10 до 17 лет ходили в кино не реже раза в месяц, а 22% — не реже раза в неделю. Всех желающих обслуживали не только свыше семи тысяч кинотеатров, но и множество передвижных кинопроекторов, которые не только разъезжали по сельской местности, но и добирались на фронт, где развлекали солдат. Ежегодно с 1939 по 1944 гг. немецкие киностудии снимали около 60-70 фильмов, которые демонстрировались во всех оккупированных странах Европы[1276]. Все киностудии принадлежали государству, с 1942 г. централизованно управлялись и были оборудованы по последнему слову техники. По приказу Министерства пропаганды, каждый киносеанс должен был содержать один «просветительский фильм» на темы естествознания, повествующий о «воспитательной работе» Германии в Польше, а с 1943 г. — инструктирующий население о правилах безопасности во время авианалетов[1277].

Аудитория считала такие фильмы скучными. Свежая кинохроника — вот что действительно приковывало внимание людей. С 7 сентября 1940 г. все киножурналы были объединены в один, который через месяц получил название «Немецкое еженедельное обозрение» (Deutsche Wochenschau) и составлял обязательную часть любого кинопоказа. Режиссеры могли составлять сорокаминутные новостные выпуски из материала, отснятого за две недели оператором и репортером, которые «прикреплялись» к передовым частям. Благодаря этому киножурнал получался свежим и натуралистичным и потому стал очень популярным. Каждый выпуск издавали в объеме 3 тыс. копий и видели 20 млн человек в одной только Германии. «Обозрение» удовлетворяло массовый спрос на информацию из первых рук о ходе войны, и многие ходили в кино скорее ради новостей, нежели фильмов. Мастерский подбор музыки, четкий монтаж и акцент не на слова, а на изображение придавали киножурналу особую яркость и некоторую эстетическую привлекательность. Естественно, немецкие солдаты всегда представали в образе героев, отражающих нападения кровожадных врагов, которые жаждут уничтожить Германию; описание стратегического положения войск обычно не отличалось ни определенностью, ни пессимизмом; тогда как «чернуха», способная вызвать ужас или отвращение, на экран не допускалась. Личный запрос Гитлера в Министерство пропаганды от 10 июля 1942 г., требовавший включить в обозрение съемки зверствующих русских солдат («Он настаивает, чтобы показали, как отрезают гениталии и закладывают гранаты в штаны военнопленных[1278]»), исполнялся, на счастье зрителей, не слишком строго.

Тем не менее зрители практически ощущали себя участниками происходящего на экране, и в начале войны зал нередко взрывался аплодисментами и криками «Хайль!» во время репортажей о первых победах[1279].

Геббельс усиливал информационное и пропагандистское воздействие новостей серией специальных фильмов, направленных на популяризацию ключевых элементов нацистской идеологии. В 1941 г. он поручил снять четыре антибольшевистских киноленты, в т.ч. и картину «ГПУ», премьера которой состоялась 14 августа следующего года. Хотя это название уже было неактуально: политическим сыском в России занимался НКВД. Как и следовало ожидать, в центре внимания оказались махинации предполагаемого еврейского заговора, который якобы стоял за всеми кровавыми преступлениями. Геббельс попытался завоевать аудиторию, введя в драму любовную историю, однако фильм не имел успеха: образ русских палачей-садистов был слишком неправдоподобным и предсказуемым, и после выхода картины в прокат Геббельс поручил больше не снимать антисоветские фильмы. Аналогичная судьба ожидала и заказные киноленты против Великобритании, которую Геббельс хотел изобразить в виде плутократии, контролируемой евреями. Фильм 1940-го «Ротшильд в Ватерлоо» выставлял на поругание мнимые финансовые махинации еврейского банка во время сражения при Ватерлоо в 1815 г. (где, конечно же, победила прусская армия под командованием генерала Блюхера). Вскоре после выхода в прокат стало ясно, что картина провалилась из-за отсутствия четкой направленности, ни антибританской, ни антисемитской, и в 1940 г. была снята с показа. Другие фильмы, такие как «Моя жизнь за Ирландию», «Карл Петерс» и «Дядя Крюгер», вышедшие годом позже, нападали на колониальную политику Великобритании. Особое впечатление производил «Дядя Крюгер». Этот фильм об Англо-бурской войне отличался хорошим актерским составом (главную роль исполнил Эмиль Яннингс) и качественной режиссурой. Тем не менее большинство персонажей картины представляли собой грубую карикатуру: королева Виктория оказывалась алкоголичкой, лечившейся виски; Сесиль Родс — помешанным на золоте и окруженным рабами декадентом; Остин Чемберлен — изнеженным лицемером в монокле; генерал Китченер — жестоким и бесчеловечным солдафоном; а молодой Уинстон Черчилль — комендантом концентрационного лагеря, садистом и убийцей, который кормил своих бульдогов бифштексами и стрелял в голодающих заключенных, когда те жаловались на плохой паек. Лидер буров, Дядя Крюгер, изображался честным народным героем, который успешно руководит Сопротивлением, побеждая превосходящих по численности угнетателей — этот урок Геббельс решил преподать дважды, приказав переиздать фильм в 1944 г.[1280]. Желающих критиковать первоначальную версию нашлось очень немного, те же, кому некоторые сцены показались «не совсем исторически точными», остались в меньшинстве среди воздыхателей, называвших киноленту едва ли не «историческим документом». Однако наиболее прогрессивная часть аудитории сомневалась, стоит ли изображать «бурский народ» в столь героическом свете. «Образ столь разнородной нации неоднозначен и не может служить идеальным прототипом немецкой расы, если только не принимать во внимание колониальные задачи, которые встанут перед Великой Германией после окончательной победы»[1281].

Как только началась война, Геббельс приказал начать подготовку к съемкам двух антисемитских фильмов: «Еврей Зюсс» и «Вечный жид», которые должны были вызвать общественное одобрение жестких мер в отношении евреев, которые нацистское руководство осуществляло в Польше. «Еврей Зюсс», снятый Фейтом Харланом и вышедший 24 сентября 1940 г., представлял собой исторический фильм, основанный на одноименном романе (к тому времени изгнанного) еврейского писателя Лиона Фейхтвангера. В то время как Фейхтвангер хотел показать страдания невинного человека, Харлан превратил Зюсса — ростовщика из XVIII века, казненного по ложному обвинению, — в злодея, который не только вымогал деньги у бедных немцев, но и похитил и надругался над красивой немецкой девушкой. Режиссер противопоставил воспитанного и общительного Зюсса и светловолосых немцев всем остальным евреям, которых изобразил в фильме уродливыми грязнулями. Повешение Зюсса в финале картины ясно раскрывало главную идею фильма, указывая на участь, которую заслуживали все евреи. Высоко оцененная критиками актерская игра была столь проникновенной, что одному из исполнителей главных ролей пришлось просить Геббельса публично разубедить зрителей, решивших, что он и вправду еврей. Гиммлер так вдохновился фильмом, что приказал всем сотрудникам СС его посмотреть. Также были организованы специальные показы для нееврейской аудитории в Восточной Европе, проживавшей неподалеку от концентрационных лагерей и лагерей смерти, и в немецких городах, где планировалась новая волна депортаций[1282].

«Вечный жид», полнометражная документальная лента, снятая Фрицем Хипплером под личным руководством Геббельса, претендовала на правдивый рассказ о евреях. Съемки евреев на польских улицах прерывались кадрами из жизни «крыс, которые», как говорилось в синопсисе, «паразитируют и разносят заразу среди животных, подобно евреям, выполняющим ту же роль в человеческом обществе». Фильм о кошерной скотобойне, отснятый в Польше вскоре после вторжения 1939 г., был смонтирован так, чтобы показать жестокость евреев, а съемки ненастоящих еврейских домов обличали грязь, запустение и антисанитарию. Подобно крысам, евреи мигрировали по миру, и всюду — утверждал фильм, опираясь на цифры несуществующей статистики, — они совершали преступления, подстрекали людей к саботажу и свержению власти, подрывали культурные ценности и нормы. Антисемитизма в фильме оказалось так много, что даже Министерство пропаганды не решалось представлять его публике. Естественно, наибольшим успехом лента пользовалась среди активистов НСДАП, тогда как остальная публика приняла его довольно сдержанно. Согласно рапортам, многие уходили посреди сеанса, некоторые называли фильм «скучным». Большинство зрителей предпочитало более драматические и ненавязчивые образы, такие как в драме «Еврей Зюсс», которая произвела на аудиторию столь мощный эффект, что во время просмотра люди (особенно в сцене изнасилования) невольно вскакивали с мест и извергали проклятия. В кинотеатрах Берлина раздавались крики «Гнать жидов из Германии!»[1283]

Успех «Еврея Зюсса» и относительный провал «Вечного жида» доказал, что голая пропаганда на немцев не действует. С приближением войны люди, как никогда, искали возможность отвлечься от ежедневных забот. В октябре 1939 г. Уильям Ширер писал: в кино сейчас огромным успехом пользуется фильм Кларка Гейбла «Приключения в Китае», как его здесь называют. Уже четвертую неделю он собирает полные залы. Немецкий фильм считается удачным, если ему удается продержаться хотя бы неделю»[1284]. Ширер преувеличивал: не все немецкие картины ждал провал. Геббельс знал о популярности таких фильмов, как «Ночная серенада» и «Большая любовь», каждый из которых собрал не менее 20 миллионов зрителей. Обе киноленты содержали идеологический подтекст, изображая разлученных войной влюбленных, которые отказались от личного счастья ради общественного блага и воссоединились после победы. В то же время в эпизодах боевых действий наиболее разрушительные и жестокие стороны войны оставались за скобками, тем самым предлагая аудитории более приглаженно версию, которая должна была вселять в людей оптимизм[1285]. Большой успех этих картин убедил Геббельса приказать, чтобы четыре из пяти немецких фильмов представляли собой «доброе развлекательное кино несомненного качества». Действительно, не менее сорока одного из семидесяти четырех фильмов, снятых в 1943 г. в Германии, были комедиями[1286]. К тому времени толпы людей смотрели пестрые костюмированные оперетты, ревю, детективы и мелодрамы. В тот момент, когда во Дворце спорта Геббельс произносил перед верными соратниками по партии свою знаменитую речь о «тотальной войне», немецкие обыватели заполняли залы берлинских кинотеатров, чтобы увидеть фильмы «Двое счастливых», «Обожай меня» и «Большая цифра». В следующем году общественный эскапизм достиг новых высот — в прокат вышла картина «Белый сон», обзор которой содержал песенку, советовавшую зрителям: «Шарик новый ты купи / И за ниточку держи / Оторвавшись от земли / С ним ты в сказку улети»[1287].

К 1943 г. ни множество развлекательных фильмов, ни дерзкая интонация закадрового голоса в новостных хрониках не могли скрыть того факта, что дела на войне шли плохо. Как докладывала 4 марта 1943 г. служба безопасности СС, стало ясно, что «люди больше не ходят в кино исключительно ради новостей и не хотят обременять себя даже незначительными заботами, связанными с посещением кинотеатров, например такими, как ожидание в очередях за билетами»[1288]. Чем сильнее пропаганда расходилась с действительностью, тем чаще непрерывные заверения киножурналов в неминуемой победе наталкивались на скепсис аудитории. В течение 1943 г. Геббельс пытался компенсировать общественное разочарование, приказав Фейту Харлану снять фильм об осаде немецкого города Кольберг на Балтике армией Наполеона в 1806 г. После сокрушительных поражений под Йеной и Аустерлицем гарнизон решил сдать город, но бургомистр сумел сплотить жителей для последней отчаянной схватки. Фильм объединял в себе основные темы нацистской пропаганды последних лет войны: партийное недоверие к армии, популистский призыв к немецким обывателям сплотиться во имя общей цели, вера в самопожертвование, мужество народа перед лицом смерти. «Смерть и победа неразделимы, — говорит бургомистр в одном из эпизодов. — Величайшие подвиги совершаются ценой страданий». «Из праха и пепла, — говорит другой персонаж, предчувствуя гибель и подспудно убеждая слушателей идти сражаться, — подобно фениксу, восстанет новая нация, новый рейх».

Многие высказывания для миллионов написаны не Харланом, а самим Геббельсом. Он назначил картине бюджет в 8,5 миллиона рейхсмарок, что вдвое превышало расходы на создание обычного художественного фильма. Чтобы наглядно продемонстрировать всю важность агитационной работы, для съемок батальных сцен Геббельс снял с фронта 4 тысячи моряков и 187 тысяч солдат, крайне необходимых там. Большинство зрителей не имело верного представления об исторической достоверности показанных в фильме событий — они попросту не знали, что на самом деле Наполеон захватил Кольберг, однако по сценарию изумленный несгибаемой волей горожан французский император в ужасе бежал. Однако было уже слишком поздно. Подготовка фильма завершилась лишь к 30 января 1945 г., когда в Берлине состоялась премьера, приуроченная к 12-й годовщине назначения Гитлера на пост рейхсканцлера. К тому времени многие кинотеатры уже были разрушены — 237 из них не стало к августу 1943 г. В Ганновере из 31 кинотеатра работали только 12. Нарушенное железнодорожное сообщение практически не позволяло переправить копии «Кольберга» в другие части страны. Лишь очень немногие увидели этот фильм. Менее чем через два месяца после премьеры Кольберг захватила Советская армия. Позже Геббельс написал в своем дневнике: «Я позабочусь о том, чтобы вывод войск из Кольберга не упоминался в докладе Верховного командования вооруженными силами Германии»[1289].

III

Один из амбициозных замыслов Йозефа Геббельса состоял в том, чтобы нацистские идеи проникли в каждый немецкий дом,-а для воплощения его в жизнь лучшим средством было радио[1290]. В августе 1939 г. Министерство пропаганды завладело всеми радиостанциями Германии, а с июля 1942 г. Имперское радиосообщество (основной радиовещатель) перешло под непосредственное руководство министерства. Как и во враждебных странах, радиопередачи использовались, чтобы давать населению практические рекомендации о том, как сберечь продовольствие, правильно экономить и переносить другие тяготы военного времени. Репортажи с передовой описывали яркие примеры солдатского героизма, однако на более поздних этапах войны радиотрансляции призывали слушателей стойко сражаться, несмотря на удручающие фронтовые сводки. В связи с призывом в армию радио страдало от нехватки кадров, тем не менее целые программы и даже частоты отводились для агитации на иностранных языках и были рассчитаны на зарубежную аудиторию. Геббельс продолжал настаивать на том, что пропаганда — далеко не единственная и не главная задача радио. Например, в 1944 г. из 190 часов вещания в неделю 71 час отводился популярной музыке, 55 часов — прочим развлечениям, 24 часа — классической музыке, 32 часа — передачам на политические темы, 5 часов уделялось музыке или обсуждениям и 3 часа — «просвещению». Некоторые слушатели сходились во мнении, что в столь тяжелые времена веселая музыка совершенно неуместна, а среди сельских жителей в особенности «новинки» эстрады и танцевальной музыки вызывали массовое недовольство. Но радиовещатели настаивали (причем аргументированно) на том, что подобные программы нравились солдатам и немцам, занятым на общественных работах. Служба безопасности СС докладывала, что наибольшим успехом пользовались передачи, где сочетались популярная музыка и юмор. Вещатели заботились о том, чтобы удовлетворить запросы жителей отдельных областей: например, баварские слушатели любили фольклорные произведения, такие как «песня лапшичников Тегернзее»[1291].

Однако некоторые песни преодолевали любые границы и становились хитами как среди гражданского населения, так и среди военных. Сентиментальные композиции Зары Леандер, в частности песня «Я знаю, что однажды свершится чудо», успокаивали людей в тревожные моменты и вселяли надежду на будущее. Как мы уже видели, солдаты в Сталинграде собирались у приемников, чтобы услышать голос Лале Андерсен, певшей: «Вскоре все закончится / Однажды все пройдет». Подобно многим другим произведениям, эта песня укрепляла эмоциональные связи между молодыми парами и целыми семьями, разлученными войной. Самая известная песня Андерсен, «Лили Марлен», повествующая о прощании солдата с возлюбленной под уличным фонарем, пробуждала в слушателях ностальгию. Увидятся ли влюбленные вновь? Вернется ли герой с войны? Если нет, кого же встретит Лили? Песня отражала личные переживания людей, а также давние чаяния мужчин, оказавшихся вдали от любимых. Особая пикантность песни состояла в том, что от лица мужчины пела привлекательная дама. Тем не менее Геббельсу пришелся не по душе пессимистичный и ностальгический настрой песни. В конце сентября 1942 г. он приказал арестовать Андерсен за подрыв боевого духа армии. Переписка певицы с друзьями в Швейцарии, в т.ч. немецкими евреями, была перехвачена, а ее отказ подчиниться требованиям Геббельса и ради агитационных целей посетить Варшавское гетто, разгневал министра пропаганды, который запретил ей появляться на публике. Позже, с середины 1943 г., Андерсен все же позволили выступать, но при условии, что она исключит «Лили Марлен» из репертуара. На первом же концерте после запрета зрители требовали исполнить песню, когда же стало ясно, что «Лили Марлен» не будет, зрители спели ее сами. В августе 1944 г. «Лили Марлен» запретили окончательно. Задолго до этого британские и американские войска услышали песню во время трансляций, которые вел мощный немецкий передатчик в Белграде. Командование союзных войск приказало перевести песню на английский язык. «Девушку под фонарем» исполняла и Марлен Дитрих, и Вера Линн, и (на французском) Эдит Пиаф. Под конец войны радио британских войск транслировало немецкую версию песни над вражескими позициями, пытаясь подоврать боевой дух противника, ненароком подтвердив мнение Геббельса о том, что песня пагубно сказывается на настроении солдат[1292].

К тому времени немцам было все труднее услышать не только «Лили Марлен», но и любую другую передачу. Дешевые «народные приемники» часто ломались, а достать батарейки и запчасти было непросто. Скорее после их появления начал бурно развиваться черный рынок радиодеталей. Авианалеты оставляли без электричества целые города, иногда на несколько дней. С тех пор как германская армия потерпела первые поражения, слушатели стали все меньше доверять репортажам немецкого радио[1293]. Уже в январе 1942 г. служба безопасности СС с досадой сообщала, что к политическим передачам интерес населения охладел. Зато люди были обеспокоены нехваткой подробных репортажей о ходе боевых действий на Восточном фронте и в Африке. Они чувствовали, что их держат в неведении. «Честный рассказ о том, что волнует и удручает население, развеял бы всеобщее ощущение неопределенности»[1294]. В поисках достоверной информации немецкая аудитория переключалась на зарубежные радиостанции, прежде всего на Би-би-си. «Народные приемники», продававшиеся перед войной по низким ценам, не позволяли слушать иностранные трансляции. Тем не менее в 1943 г. «народных приемников» насчитывалось лишь 40%. Большинство же приемников принимали передачи немецкого отдела Би-би-си. По оценке Би-би-си, к августу 1944 г. ежедневно ее слушали до 15 млн немцев[1295].

Население Германии настраивалось на Би-би-си и прочие «вражеские» станции на свой страх и риск. С началом войны прослушивание иностранных передач каралось смертью. Проживая в многоквартирном доме с плохой шумоизоляцией, стать жертвой доноса фанатичных или враждебно настроенных соседей, которые услышали через стену голос британского диктора, труда не составляло. После введения запрета в течение только 1941 г. было арестовано и казнено около 4 тыс. нарушителей[1296]. Характерный случай произошел в декабре 1943 г. с рабочим из Крефельда, которого отправили на год в тюрьму за то, что он слушал Би-би-си и рассказывал обо всем на работе. Подобно многим осужденным за это преступление, он раньше активно участвовал в одном из левых политических движений. Обычных провинившихся редко карали строго, а после 1941 г. расследования и судебные разбирательства по таким делам практически не проводились. К примеру, в течение 1943 г. во всем рейхе за «радиопреступления» было вынесено только 11 смертных приговоров, что составляет 0,2% от общего числа[1297]. Тем не менее чтобы услышать передачи Би-би-си, люди шли на экстраординарные меры: закрывались в туалете, прятались под одеялом вместе с приемником, выпроваживали остальных членов семьи за дверь. Вскоре после начала войны Уильям Ширер писал (с некоторой долей преувеличения) в своем дневнике: «Многих немцев осудили на длительные сроки за прослушивание иностранных передач, и все равно множество людей продолжает их слушать», включая и семью, с которой он совсем недавно общался. «Включив шестичасовой выпуск новостей Би-би-си, они слегка нервничали», — писал он. Консьерж был «осведомителем гестапо», причем не единственным в доме. «Они включили радио так тихо, что я едва улавливал слова диктора, — писал Ширер, — а одна из дочерей сторожила у входной двери»[1298].

Что касается прослушивания агитационных передач из Германии, в Великобритании и других странах подобные меры предосторожности были излишними. Геббельс позаботился о том, чтобы все больше ресурсов было брошено на обеспечение англоязычного вещания, а также нанимал прогермански настроенных англичан и американцев, которые нередко имели нацистские взгляды. Самым известным из них был Уильям Джойс, которого за аристократический акцент британские слушатели наградили прозвищем «Лорд Гав-Гав». Подобные пропагандисты имели аудиторию ничуть не меньшую, потому что их стиль подачи информации отличался от строгого формализма Би-би-си особой доверительностью и простотой. Однако их влияние на умонастроение общества оказалось минимальным, а со временем люди устали от постоянного сарказма и высокомерия Джойса. Возможно, самой удивительной агитационной программой стал концерт, организованный Геббельсом в защиту нацистского толкования «дегенеративной» природы джаза: немецкий оркестр под руководством эстрадного певца Карла («Чарли») Шведлера исполнял в эфире популярные британские и американские песни, слова которых были переписаны в пародийной манере и высмеивали оригинал. Излюбленной темой этих песен была недостоверность Би-би-си, которая «выдавала желаемое за действительное» (как говорилось в пародии на песню «Lambeth Walk»)[1299].

Но джаз и свинг были инструментом не только в руках режима, но и средством борьбы против него. В Гамбурге детям состоятельных родителей, немецким «стилягам», даже война не помешала собираться на танцы и устраивать вечеринки. В начале 1940 г. гестапо обнаружило в дансинге отеля «Альтона» 500 человек, отплясывавших под английскую музыку. В следующий раз полиция была начеку. 2 марта 1940 г. агенты гестапо провели облаву в клубе Curio-Haus, расположенном в университетском квартале: забаррикадировав двери, он успели снять отпечатки у 408 участников, 17 из которых оказались несовершеннолетними. Позже все общественные танцевальные площадки закрыли, но «золотая молодежь» Гамбурга продолжала веселиться на частной территории. До декабря 1941 г. они собирались неподалеку от железнодорожной станции Даммтор в кинотеатре «Ватерлоо» и смотрели американские фильмы. В роли кинооператора на этих показах выступал будущий газетный издатель Аксель Шпрингер. Когда полиция стала слишком назойливой, «стиляги» перебрались на роскошные виллы родителей, где продолжали развлекаться в подвалах в обстановке, которую гестапо осуждающе называло «интимной». В июне 1942 г. на одной из таких вилл прошла вечеринка в стиле кабаре с участием двойников Гитлера и Геббельса. Представители Гитлерюгенда, которые побаивались «стиляг», считая их соперниками в борьбе за популярность, подослали на вечеринку шпионов, и организатор праздника был арестован.

Высокомерие и беззаботность «стиляг», их вызывающая одежда: например, серый костюм Ганнелора Эверса, состоящий из мужского жилета и открытого пиджака с плечиками («полный отпад», как вспоминал позже один из ветеранов молодежного движения) или привычка Курта Рудольфа Хоффмана носить на лацкане пиджака американский флаг, а также восхищение британским стилем — все это стало известно Гиммлеру и Гейдриху, которые 26 февраля 1942 г. приказали всех арестовать, избить и отправить на работу. Родителей надлежало допросить и, если вдруг обнаружится, что они поощряли «англофильские устремления» своих отпрысков, отправить в концентрационный лагерь. Через несколько недель около семидесяти молодых людей было арестовано и выслано в лагеря, в т.ч. в Равенсбрюк и Заксенхаузен. Их отнесли к категории политзаключенных, хотя многие отвергали влияние каких-либо политических убеждений. «Мы были слишком молоды и слишком глупы», — признавался позже один из «стиляг». Что же касается их обычая освистывать новостные обозрения в кинотеатрах, по словам одного из бунтарей, они так поступали, потому что «хотели доказать этим скотам, что мы другие, только и всего». Тем не менее игнорирование расистских догм режима, позволявшее многим «стилягам» вступать в интимные отношения с еврейскими девушками, ненависть к войне, которую они выражали в письмах (перехваченных гестапо), и нескрываемое презрение к нацистским лидерам и Гитлерюгенду послужили достаточным основанием, чтобы причислить их к политическим преступникам. Многие «стиляги» из тех, кто был моложе, после отбытия срока в лагере для несовершеннолетних были призваны в армию, однако, согласно письменным свидетельствам, по крайней мере трое из них ухитрились ни разу не выстрелить в противника, а двоим удалось перейти линию фронта и сдаться в плен[1300].

IV

Судя по популярности музыкальных фильмов и радиопередач, музыкальная жизнь Германии вряд ли сильно изменилась в военные годы[1301]. Произведения в духе эскапизма оставались востребованы как на театральной сцене, так и в кино: наиболее заметным произведением того времени является «Каприччио» Рихарда Штрауса (1942 г.). Сам фюрер в последние годы проникся страстью к творчеству Антона Брукнера, чьи рукописи планировал собрать в величественной библиотеке огромного австрийского монастыря Св. Флориана, где Брукнер играл на органе и впоследствии был похоронен. Монастырь находился неподалеку от любимого города Гитлера — Линца. Фюрер приказал без промедления выдворить монахов и перестроить здание в библиотеку. Кроме того, он выделил личные средства на реставрацию органа и издание собрания сочинений Брукнера под редакцией Бернгарда Гааса. Гитлер приобрел для библиотеки немало дополнительной литературы, а на базе монастыря создал центр по изучению творчества Брукнера, который оплачивался из его личного фонда. Со временем здесь собирались основать крупнейшую в Германии консерваторию. Гитлер выступил с идеей организовать симфонический оркестр имени Брукнера, который дал первые концерты осенью 1943 г. Разработанный фюрером проект колокольни в Линце, которая по его замыслу должна была исполнять мелодию из четвертой — Романтической — симфонии Брукнера, так и не был реализован[1302].

Однако, по мнению Гитлера, никто не мог сравниться с Вагнером. В 1940 г., возвращаясь после краткого визита в Париж, фюрер заехал в Байройт послушать «Сумерки богов». Этот концерт стал для него последним. Поглощенный военными заботами фюрер все реже появлялся на публике и с тех пор не посетил ни одного концерта. Что, впрочем, не подорвало его веры в могущество музыки. В том же году Гитлер поручил организовать в Байройте «Военный фестиваль», на который он пригласил — или вынудил явиться — специально отобранных гостей. В итоге за все пять лет на фестивале побывало 142 тыс. человек. «Война, — вспоминал фюрер в январе 1942 г., — позволила мне исполнить заветную мечту самого Вагнера: открыть двери фестиваля для избранных представителей народа — солдат и рабочих — совершенно бесплатно»[1303]. К 1943 г. в связи со стремительно ухудшающейся обстановкой на фронте «Сумерки богов» после совещания Гитлера с Винифредом Вагнером были заменены на «Нюрнбергских мейстерзингеров», их исполняли на фестивале последние два военных года. После Сталинградской катастрофы фюрер перестал слушать Вагнера даже у себя дома и утешался полюбившейся ему опереттой Франца Легара «Веселая вдова», не придавая, однако, ни малейшего значения тому, что либретто было написано еврейкой — женой Легара[1304].

Байройт и его фестивали всегда с трудом вписывались в историю Третьего рейха, в немалой степени благодаря тому, что ими руководили потомки Вагнера при непосредственном участии Гитлера, тогда как прочие аспекты музыкальной жизни находились под контролем Имперской музыкальной палаты, т.е. Министерства пропаганды Йозефа Геббельса. В 1940 г. министерство заявило, что в Германии насчитывается 181 действующий оркестр, где работают 8918 музыкантов[1305]. Им приходилось приспосабливаться к условиям военного времени, выступая на военных заводах и благотворительных мероприятиях в поддержку армии. Из политических соображений режиму пришлось пересмотреть свое некогда враждебное отношение к музыкальному модернизму: то, что Венгрия являлась союзником Германии, позволило в 1942 г. Мюнхенской филармонии под управлением дирижера Освальда Кабасты исполнить «Музыку для струнных, ударных и челесты» Белы Бартока, хотя композитор всегда был категорически против того, чтобы его произведения исполнялись в нацистской Германии (к тому времени он эмигрировал в США). Однако именно из политических соображений оркестрам предоставлялась возможность выезжать с гастролями в оккупированные страны, тем самым распространяя и популяризируя немецкую музыкальную культуру. Подавляющая часть репертуара состояла из сочинений немецких авторов, среди которых особое место занимали в те годы еще здравствовавшие классики — Рихард Штраус и Ганс Пфицнер. Благодаря выдающимся дирижерам, таким как Ойген Йохум, Ганс Кнаппертс-буш, и молодым талантам, как Герберт фон Караян и Карл Бём, исполнительское мастерство оставалось на очень высоком уровне, но только до 1943 г., когда почти все концертные залы и оперные театры были разрушены, а многих музыкантов и концертмейстеров призвали в армию. Бём удержался лишь благодаря тому, что начинал концерты с нацистского приветствия, а Караян, еще в 1933 г. вступив в НСДАП, снискал репутацию благонадежного человека, начав в военные годы соперничать за зрительское признание с более опытным дирижером Вильгельмом Фуртвенглером[1306].

Как бы то ни было, Гитлер оставался поклонником Фуртвенглера (в 1942 г. фюрер назвал его «единственным дирижером, чьи движения не выглядят нелепо»[1307]). Подобный комплимент в дальнейшем послужил доказательством преданности идеалам рейха. 13 января 1944 г. Геббельс записал в своем дневнике: «Я с удовольствием замечаю, что чем сильнее ухудшается наше положение, тем больше Фуртвенглер поддерживает режим»[1308]. Во время войны Фуртвенглер стал своего рода придворным дирижером нацистской элиты. В 1940 г. — за неделю до начала вторжения — он давал гастроли в Норвегии, и немецкое посольство в Осло, осведомленное о планах германской армии, назвало их «весьма своевременным событием, способным пробудить интерес к немецкому искусству и к самой Германии». В 1942 г. Фуртвенглер исполнял Девятую симфонию Бетховена на торжестве в честь дня рождения фюрера. Все это он совершал непреднамеренно. Благодаря своим консервативно-националистическим взглядам дирижер продержался в Германии до января 1945 г., пока во время антракта не столкнулся с Альбертом Шпеером. «Маэстро, у вас такой усталый вид», — сказал тот и многозначительно посмотрел на дирижера: вероятно, намекая на то, что после концерта Фуртвенглеру лучше из Швейцарии не возвращаться. Дирижер верно понял министра вооружений и в Германию не вернулся[1309].

После войны Фуртвенглер вспоминал, что многие, кому довелось побывать на концерте или слышать трансляцию по радио, ненадолго попадали в мир более высоких духовных ценностей, нежели то, что предлагали нацисты. Однако в зависимости от исполнителя и слушателя музыке приписывалось самое разное значение. Например, «когда я слушаю Бетховена, — писал один музыкальный обозреватель в 1942 г.. — я становлюсь храбрее»[1310]. Одна гостья фестиваля в Байройте призналась в 1943 г., что концерт придал ей «сил и мужества для предстоящей работы»[1311]. Жители Байройта, напротив, считали роскошь фестиваля вызывающей. Однажды, наблюдая за гостями, пьющими коньяк, один солдат заметил: «Ну вот опять: нам, как всегда, достанутся объедки»[1312]. Больше всего фестиваль раздражал тех, кто в результате бомбежек остался без крова. Так, наблюдая за гостями в театральном ресторане, один из бездомных сказал: «Эти сволочи жрут и хлебают в три глотки, а кто лишился всего, может только мечтать о глотке вина»[1313]. Даже за пределами Байройта люди жаловались на огромное количество припасов, которое тратится на фестиваль, в то время как власти рекомендуют всем жить впроголодь: и без того перегруженный железнодорожный транспорт доставлял в Байройт 30 тысяч человек, многие из которых получали от военных заводов отгул на большую часть недели[1314]. Для тех, кто попадал на фестиваль, подобный праздник казался невероятно щедрым подарком фюрера. Их слова благодарности в соответствующей форме заносились в рапорты службы безопасности СС. Хотя для большинства людей фестиваль был всего лишь короткой (хоть и не всегда желаемой) передышкой. Неосязаемая музыка оставалась далекой от жизни, и, слушая ее, зрители в опере или концертном зале вставали на тропу эскапизма, протоптанную для них Геббельсом. Один из рабочих военного завода, посещавший фестиваль, в 1943 г. признавался: «Когда опустился занавес, мы еще долго не могли прийти в себя»[1315]. Должно быть, то же самое переживали многие.

Успехи Третьего рейха в стремлении популяризовать новую немецкую музыку были весьма скромны. Рихард Штраус, несомненно, являлся наиболее известным композитором фашистской Германии, тем не менее нацисты не одобряли женитьбу его сына на женщине, считавшейся еврейкой. В 1938 г., когда к рейху была присоединена Австрия, где проживала семья композитора, во время погрома 9-10 ноября штурмовики ворвались к невестке Штрауса, Алисе, безжалостно избили ее и разграбили дом. Протест композитора и его хорошие отношения с гаулейтером Вены Бальдуром фон Ширахом — другом семьи Штрауса еще со времен, когда его отец работал театральным директором в Веймаре — сыграли определенную роль, однако Штраус не сумел предотвратить отправку алисиной бабушки в Терезиенштадт. Он подъехал на своем лимузине к воротам лагеря и величественно произнес: «Я композитор Рихард Штраус». Недоверчивые охранники его не пропустили. Бабушка умерла вместе с еще 25 еврейскими родственниками Алисы. Тем временем по подсказке Геббельса полиция ворвалась в дом невестки Штрауса и увезла ее на допрос в присутствии мужа, которого под давлением заставляли развестись с ней. Но он упорствовал. Нескончаемые письма композитора Гиммлеру и другим руководителям так и не помогли добиться ясности относительно наследства, право на которое Штраус собрался передать своим полуеврейским внукам. В 1942 г. Штраус оставался наиболее востребованным оперным композитором Германии, но при этом находился в стесненных финансовых обстоятельствах и, в отличие от некоторых современников, больше не пользовался благосклонностью режима. Ему приходилось мириться с опасностью, постоянно угрожавшей жизни его невестки и внуков[1316].

Истинные взаимоотношения композитора и власти неожиданно раскрылись 28 февраля 1941 г. на встрече ведущих композиторов с Геббельсом: Штраус попытался убедить министра пропаганды отменить недавнее решение, урезавшее авторские отчисления солидных композиторов в пользу авторов более популярной развлекательной музыки, наподобие обожаемого Гитлером Франца Легара, чьи сочинения Штраус считал самоокупаемыми. В ответ Геббельс зачитал вслух компрометирующий отрывок из письма Штрауса либреттисту Стефану Цвейгу (от 17 июня 1933 г.), в котором композитор критиковал режим, а затем закричал на Штрауса: «Замолчите! И знайте — вы не имеете ни малейшего понятия о том, кто вы и кто я! Легар владеет массами, а вы нет! Хватит разглагольствовать о значении высокой музыки! Это не облегчит вашу участь! Культура прошлого несравнима с достижениями будущего! Вы, герр Штраус, уже в прошлом!»[1317] В 1943 г. композитор оказался в еще более затруднительном положении, отказавшись разместить в своем доме эвакуированных. Год спустя он повторил свой отказ, и Геббельс попытался наложить запрет на его оперы, но это решение отменил Гитлер. Тем не менее власть и партия проигнорировали восьмидесятилетие композитора. Штраус окончательно впал в немилость.

Судьба второго по популярности композитора Германии, Ганса Пфицнера, сложилась несколько удачнее. Будучи человеком скаредным и себялюбивым, он постоянно сетовал на то, что, дескать, власть его игнорирует, и в марте 1942 г. записал: «Нет ничего хорошего в том, что важные посты занимают люди решительно недалекие и необразованные, и никто ни разу не прислушался к моему мнению»[1318]. Пфицнер нашел поддержку не в Германии, а в оккупированной Польше, где гаулейтер Грейзер вручил ему премию Вартеланда в размере 20 тыс. рейхсмарок, а генерал-губернатор Франк пригласил в мае 1942 г. дирижировать на концерт в Кракове, состоявший из произведений самого Пфицнера и других авторов. Год спустя, получив аналогичное приглашение, композитор был так растроган, что написал по этому случаю шестиминутное «Краковское приветствие». Пфицнер пережил войну и скончался в зальцбургском доме престарелых в 1949 г. в возрасте 80 лет[1319]. Значительно более успешным композитором был Вернер Эгк, в 1930-е гг. сникавший одобрение Гитлера за сочинение, перекликавшееся с идеологическими темами нацизма, несмотря на откровенно модернистский стиль произведения. Его опера «Пер Гюнт» шла во многих немецких театрах в 1939—1940 годах, в 1941 г. ее поставили в Праге, а в 1942 г. — в Париже. К тому времени Эгк возглавлял отдел композиторов в Имперской палате музыки и зарабатывал 40 тыс. рейхсмарок в год. Его новое произведение — «Колумб» — проводило четкую параллель между покорением Америки европейцами и борьбой за создание Германской империи на востоке. В феврале 1943 г. Эгк написал в «Фёлькишер беобахтер», что не сомневается в военной победе Германии, которая приведет к «слиянию идеалистичной политики и реалистичного искусства»[1320]. Популярность Карла Орфа, чья «Кармина Бурана» имела сенсационный успех после первой же постановки в 1937 г., во время войны напротив пошла на убыль. Его оперу «Мудрая женщина», премьера которой состоялась в феврале 1943 г., приняли уже с меньшим энтузиазмом. «И ради такого искусства жертвуют собой немецкие солдаты на фронте?» — вопрошал один из критиков после представления в Граце в марте 1944 г. Во время второго показа местные нацисты встали с мест и устроили абструкцию. Последующие заявления Орфа о том, что опера служила средством открытого сопротивления нацистскому произволу, кажутся сомнительными: слова либретто о тирании и беззаконии произносил не хор героев, а сборище злодеев и бездельников, и потому все действо невозможно было воспринять всерьез[1321].

В конечном счете, за время войны значительных музыкальных произведений в Германии появилось немного. Наиболее заметные сочинения исходили из совершенно иного источника: авторами их были композиторы-евреи, томившиеся в Терезиенштадте. Кроме Виктора Ульмана и Курта Геррона, находились и другие заключенные, кто за недолгие годы существования в лагере успел написать музыку различных жанров и даже исполнить ее за колючей проволокой. Самым проникновенным сочинителем была Ильза Вебер, писавшая стихи и музыку и исполнявшая свои произведения под гитару во время ночных обходов — она выполняла обязанности медсестры детского отделения лагерного госпиталя. Ильза Вебер родилась в 1903 г. и до депортации в 1942 г. работала редактором и режиссером на пражском радио. Ее муж и младший сын были с ней в лагере, тогда как старшего сына им удалось переправить в Швецию. В отличие от популярных песен Зары Леандер и Лале Андерсен, рассказывавших о временах, когда друзья, родственники, супруги и возлюбленные встретятся вновь, песни Вебер не внушали подобных иллюзий:

«Прощай, мой друг, закончилась вдруг

Дорога, по которой скитались.

Мне выпало место в польском экспрессе,

Навсегда я с тобою прощаюсь.

Ты был добр и верен, помогал мне все время,

От невзгод укрывал, не боясь.

Я рядом с тобою забывала невзгоды

И боль, что нам доставалась.

Время вышло, прощай! И меня вспоминай,

И годы, что мимо промчались.

Тебе сердце отдам — без меня не страдай.

Навсегда я теперь удаляюсь»[1322].

Задушевная простота ее слов наилучшим образом отразилась в колыбельной «Вигала», которую, по воспоминаниям, она пела в лагере сыну Томми и другим детям, вызвавшись сопровождать их в газовую камеру Освенцима 6 октября 1944 г.:

«Вигала-Вигала-вил,

Мир на месте застыл.

Ничто не нарушит мир и покой:

Спи спокойно, мой дорогой»[1323].

V

Терезиенштадт, равно как и другие лагеря и гетто, не предоставлял, как официально считалось, подходящего материала для воплощения в творчестве немецких художников и скульпторов, работавших в военные годы. Героическое противостояние — вот что, по мнению Геббельса и Имперской палаты культуры, должны были изображать люди искусства[1324]. Четвертая по счету «Выставка величайшего германского искусства», открытая министром пропаганды в 1940 г., отвела военному искусству несколько помещений, а батальные сцены теперь занимали почетное место среди представленных 1397 работ 751 автора. Война, как заметил один из комментаторов, «является огромным испытанием. И немецкое изобразительное искусство его прошло»[1325]. На открытии экспозиции в 1942 г. Гитлер напомнил собравшимся о «призвании немецких художников служить родине и фронту»[1326]. Те, кому в военные годы довелось побывать на таких выставках или узнать о них из новостных репортажей в кинотеатре, увидели такие шедевры живописи, как «Огненные цветы» Рудольфа Липуса, «Снайпер целится» Гисберта Пальми, «Дозор на подлодке» Рудольфа Гаускнехта. Сорок пять официальных художников-баталистов назначил комитет под руководством Луитпольда Адама, который сам служил военным художником в 1914—1918 гг. К 1944 г. под его началом трудилось уже восемьдесят человек. Художники прикреплялись к боевым частям, им выплачивалось денежное довольствие, а их картины и рисунки становились достоянием правительства. Специальные передвижные выставки таких произведений путешествовали по Германии, демонстрируя не оскудевший за годы войны творческий потенциал немецкой культуры. Самих художников приравнивали к солдатам: как заметил один из свидетелей в 1942 г., «лишь душа, наделенная отвагой и пылкими чувствами, способна выразить военные переживания в художественной форме»[1327].

Баталисты использовали множество технических приемов, а некоторые из них создавали пейзажи весьма далекие от военных реалий. В частности, картина Франца Юнгханса «Закат на реке дюн» (1942 г.) является почти абстракционистским полотном, на котором все цвета сливаются в один на фоне плоского и невыразительного ландшафта. На картине «Два русских пленника» Олаф Йордан изобразил героев с некоторой симпатией и состраданием, а этюд служившего на Восточном фронте Вольфганга Вильриха о баварской деревушке больше внимания уделил не солдату, а крестьянину, передав его грубовато-комичные черты. Однако подавляющее большинство военных художников малевало жизнеутверждающие сцены, в которых солдаты-герои бесстрашно взирают на врага, занимают позиции у пулеметов и ведут товарищей в бой, призывая и зрителя, и всю нацию ринуться в атаку. Работы одного из наиболее известных баталистов, Элька Эбера, чье творчество без конца тиражировалось в пропагандистских журналах, как отмечал некролог 1941 г. в «Фелькишер беобахтер», «по сути, были посвящены одной теме: неустрашимой, доблестной мужественности нашего времени»[1328]. Полотно Эбера «Посыльный» пользовалось особой популярностью и нередко печаталось на открытках. На картине запечатлен солдат в каске с винтовкой на спине в момент, когда он с решимостью и радостью от осознания выполнения долга на лице отважно выпрыгивает из окопа. Однако какие бы сцены художники ни представляли, они старались не изображать истинных ужасов войны — раненых, убитых, искалеченных, кровь, страдания. Ничего подобного на их картинах зритель не находил. И в этом смысле контраст их с выворачивавшими душу наизнанку полотнами немецких художников-антимилитаристов 1914—1918 гг. вызывал одобрение властей. Было решено, что новые работы больше всего подходят для демонстрации в школах. «Покажите ученикам военные картины Эрлера или Шпигеля, — писал один комментатор, — сравните их с жестокими и ужасными холстами Дикса и Гросса. Каждый школьник тут же осознает суть декадентского искусства... Сила истинного художника у него в крови, она и пробуждает в нем героя»[1329].

Тем не менее ведущим деятелем искусств Германии являлся не художник, а скульптор. Арно Брекер еще до войны создал целый цикл подавлявших величием агрессивно-милитаристских изваяний[1330]. Он пользовался большим авторитетом в Европе. В 1941 г. Гитлер убедил нескольких французских художников, включая Андре Дерна, Киса ван Донгена и Мориса де Вламинка, посетить его студию. Один из них, директор художественной школы, по возвращении взахлеб писал о том, как «эта великая страна чтит своих художников и их труды, а также свою интеллектуальную культуру и ценность человеческого существования»[1331]. Брекер представлялся идеальным кандидатом для крупной ретроспективной выставки, которая состоялась в апреле 1942 г., но не в Берлине, а в оккупированном Париже. Жан Кокто сочинил лестное вступление к каталогу, назвав скульптора достойным преемником Микеланджело[1332]. Приближенность Брекера к Гитлеру заставляла высокопоставленных нацистов сражаться друг с другом за его расположение, тогда как он сам поддерживал хорошие отношения не только с Германом Герингом и Йозефом Геббельсом, но и с Генрихом Гиммлером, который обсуждал с ним заказы на украшение различных владений СС его скульптурами. В апреле 1941 г. Брекер был назначен вице-президентом Имперской палаты изобразительного искусства. Он играл ключевую роль в планах Шпеера по реконструкции Берлина, к тому же Шпеер поддерживал его финансово, учредив фиктивное предприятие якобы по производству репродукций его скульптур, барельефов и других трехмерных произведений, щедро субсидируемое. Однажды за ужином Гитлер сказал своим сотрапезникам, что Брекер заслуживает дохода в миллион рейхсмарок в год, а в апреле 1942 г. Мартин Борман пожаловал скульптору безналоговый гонорар в размере 250 тыс. рейхсмарок. Гитлер и Шпеер оплатили ремонт его замка на берегу Одера, где скульптор хвастал своими привилегиями, выставляя напоказ свою коллекцию картин Леже, Пикассо и других мастеров, официально признанных «неполноценными». Немецкий посол в Париже передал ему в собственность конфискованный особняк владелицы косметических фабрик Елены Рубинштейн, а сам Брекер потратил значительную часть доходов на покупку произведений Родена и прочих мастеров, равно как и на множество коллекционных вин, книг и парфюмерии[1333].

Брекер был далеко не единственным страстным поклонником живописи, скульптуры и других направлений искусства из оккупированных стран. В этом отношении его переплюнули Гитлер и Геринг. К началу войны оба имели солидные состояния[1334]. Герман Геринг владел десятком особняков, замков и охотничьих домиков, снабжавшихся и обслуживавшихся за счет налогоплательщиков. Повсюду и в особенности на территории огромного и постоянно расширявшегося охотничьего поместья Каринхалле, названного в честь его первой жены, Геринг норовил продемонстрировать шедевры искусства: гобелены, картины, статуи и многое другое, желая в очередной раз подчеркнуть свой статус второго человека в рейхе. Он транжирил безумные суммы на приобретение всевозможных произведений, используя все доступные ему средства[1335]. Гитлер же, напротив, считал, что негоже выставлять напоказ личное богатство, а вот собрать коллекцию на благо нации похвально и почетно. Он долгое время носился с идеей превратить свой родной австрийский городок Линц в культурную столицу нового рейха и даже набрасывал эскизы общественных зданий и музеев, которые мечтал возвести. Линцу отводилась роль немецкой Флоренции, где в специально отстроенных картинных галереях и музеях хранилась бы обширнейшая коллекция предметов искусства, прежде всего германского. В Берлине также надлежало построить музеи, отвечавшие бы его статусу будущей столицы мира. 26 июня 1939 г. для подбора соответствующей коллекции Гитлер нанял искусствоведа и директора Дрезденской галереи Ганса Поссе. Заполучив в свое распоряжение практически неограниченные финансовые средства, он уже в середине войны приобретал предметы искусства из всех уголков оккупированной Европы, скопив к 1945 г. невероятное количество произведений — свыше восьми тысяч единиц. Заручившись полной поддержкой Гитлера, Поссе мог перебить любую цену и обыграть любого агента, в т.ч. и Каэтана Мюль-мана, независимо от того, работал тот на Геринга, другие немецкие музеи или даже на самого себя. К декабрю 1944 г. Поссе и продолживший его дело после смерти Поссе от рака в декабре 1942 г. директор Висбаденского музея Герман Восс, израсходовали на закупку произведений для коллекции в Линце 70 млн рейхсмарок. Неудивительно, что перекупщики Гитлера и Поссе, такие как Карл Габершток, сколотили себе целые состояния[1336].

Подобная расточительность не имела места в обычных рыночных условиях. В частности, многие страны вводили запреты и ограничения на экспорт произведений искусства, но во время войны Гитлер с легкостью их отменял и игнорировал. Более того, высокие цены на полотна старых немецких мастеров, которые фюрер хотел выставить в Линце, никак не соответствовали истинной их стоимости, по крайней мере, с 1940 г., когда Германия значительно понизила обменный курс французского франка и других валют оккупированных стран в пользу рейхсмарки. Однако во многих случаях деньги не приходилось тратить вовсе. Множество предметов искусства уже было конфисковано у еврейских коллекционеров в Германии (главным образом после погрома 9—10 ноября 1938 г.) якобы «на хранение», зарегистрировано, а затем присвоено государством. Прецедентом стал случай, имевший место в марте 1938 г. во время вторжения в Австрию. Здесь, как и в других захваченных странах, денежные средства еврейских эмигрантов в случае их выезда за границу переходили в распоряжение рейха. После завоевания Франции в 1940 г. имущество бежавших из страны граждан также считалось собственностью Германии; впоследствии то же правило применялось к евреям, депортированным в Освенцим и другие восточные лагеря смерти из оккупированной Европы, и фактически легализовывало мародерство[1337].

Мародерство вышло за все мыслимые рамки, превзойдя по масштабам даже экспроприацию собственности евреев, когда нацисты вторглись в страны, население которых считалось нецивилизованными славянами и приравнивалось к скоту. Уже во время захвата Польши целые подразделения немецких солдат обшаривали загородные дома и особняки в поисках ценностей, но вскоре расхищение польского культурного наследия было поставлено на поток. Ответственным назначили Каэтана Мюльмана, прежде выполнявшего аналогичные обязанности в Вене. К концу ноября 1940 г. опись была завершена, и Поссе прибыл в Польшу с целью отобрать для фюрера лучшие образцы. Его сопровождали руководители немецких музеев, жаждавшие урвать свою долю от добычи. Разгорелись споры: Герман Геринг попытался завладеть картинами, тогда как Ганс Франк возражал против вывоза главных трофеев из генерал-губернаторства. Хотя идея, возможно, была неплохая, потому что Франк не имел ни малейшего представления о том, как выставлять и где хранить полотна старых мастеров, и однажды получил выговор от Мюльмана за то, что повесил холст Леонардо да Винчи над батареей отопления. Частные коллекции разворовывались наравне с государственными музеями, а из огромного фонда, собранного Чарторыж-ским и включавшего полотна Рембрандта и Рафаэля, систематически пропадали картины[1338]. Тем временем Ганс Франк занимался украшением своей резиденции крадеными произведениями искусства и отправкой трофеев на родину в Баварию. Прибывшие туда в 1945 г. американские войска обнаружили шедевры Рембрандта, Леонардо, Краковскую Мадонну XIV века и похищенные из польских церквей потиры и облачение[1339].

Конфискация и грабежи приняли еще большие масштабы после 22 июня 1941 г., когда Германия вторглась в Советский Союз. Как и в Польше, этнические чистки сопровождались захватом культурных ценностей. К наступающим частям СС были прикреплены специальные отряды, снабженные списками произведений «немецкого» искусства, подлежавших изъятию и отправке в рейх. Среди наиболее известных шедевров была знаменитая Янтарная комната, подаренная Петру I королем Пруссии Фридрихом Вильгельмом I, которая впоследствии обогащалась дарами прусских королей. Русские вынесли всю мебель и движимое имущество, оставив янтарную обшивку, и комната, некогда установленная в Екатерининском дворце в городе Пушкин, была демонтирована и вывезена в Восточную Пруссию, в Кенигсберг, где демонстрировалась публике, а затем спрятана от бомбежек в хранилище. Советские войска сумели уберечь от захватчиков многие культурные ценности. В стране не осталось крупных частных коллекций, так как все они были в свое время экспроприированы коммунистическим государством, а фашистам так и не удалось захватить ни Москву, ни Санкт-Петербург. Однако многое было разграблено: например, только из Кракова нацисты вывезли 279 картин, а Гиммлер реквизировал огромное количество произведений, чтобы украсить и меблировать штаб СС в Вевельсбурге. Некоторым зачастую удавалось приобрести настоящие сокровища за бесценок: один офицер СС отправил Гиммлеру коллекцию старинных драгоценностей, которую купил у вдовы советского археолога, голодавшей в разгромленном Киеве, всего за 8 килограммов пшенной крупы[1340].

Тем не менее наиболее значительные шедевры искусства находились в захваченных странах Западной Европы. 5 июля 1940 г. Гитлер отдал распоряжение подразделению Внешнеполитического управления НСДАП, штабу рейхслейтера Розенберга об изъятии у владельцев-евреев всех культурных ценностей и конфискации всей антигерманской литературы, а также любых документов, представлявших ценность для рейха. Изначально штаб Розенберга располагался в Париже, а по возвращении в Германию по личному приказу Гитлера вскоре завоевал первенство в погоне за произведениями искусства для музеев Линца и других городов. 1 марта 1941 г. штаб перебрался в Берлин, откуда направлял эмиссаров следить за расхищением музеев и библиотек, оставшихся в тылу в ходе проведения операции «Барбаросса». К сентябрю 1940 г., когда подчиненные Розенберга прибыли в Голландию, Каэтан Мюль-ман уже находился там, как и управляющий Германа Геринга по делам искусства Вальтер Андреас Хофер. 13 июня 1940 г. Гитлер поручил Гансу Поссе выехать в Голландию, и Герман Геринг лично отправился в Амстердам. Конкуренты начали безудержно скупать ценности, и громадное количество настоящих и мнимых произведений немецкого искусства перекочевали из рук голландских коллекционеров, перекупщиков и музеев в хранилища рейха. Помощники Мюльмана отследили коллекции, переправленные в Голландию спасавшимися от преследования в ЗО-е годы еврейскими коллекционерами, и конфисковали. В числе шедевров, возвращенных в Германию после их якобы нелегального вывоза за границу, оказался автопортрет кисти Рембрандта 1669 г.: никакой компенсации еврейские владельцы не получили. Кроме того, арестована была и собственность евреев, бежавших в Англию: ожидавшие отправки по морю контейнеры с произведениями искусства были вскрыты, а их содержимое — реквизировано[1341].

Однако наиболее ценные трофеи находились во Франции. 30 июня 1940 г. Гитлер приказал поместить под охрану все культурные богатства, принадлежавшие французскому государству. Посол Отто Абец приготовился к захвату несметных сокровищ, заявив военным, что решать, какие вещи подлежат отправке в Германию, будет Гитлер или Риббентроп. К этой категории относились экспонаты, захваченные Наполеоном в Рейнской области и занесенные в 300-страничный каталог, который составили немецкие искусствоведы, объехавшие в 1930-е гг. под видом обычных исследователей все музеи и библиотеки Франции. Но армия наняла своего искусствоведа, графа-франкофила Франца Вольффа Меттерниха, который убедил командование воздержаться от сотрудничества на том основании, что Гаагская конвенция 1907 г. запрещала мародерство. Заручившись поддержкой главнокомандующего Браухича, он пресек все попытки Абеца секвестрировать ценности, принадлежавшие французскому государству. С еврейскими коллекционерами и перекупщиками, чью собственность Гитлер также приказал конфисковать, дела обстояли совсем по-иному. Хранившееся в зале для игры в мяч (же-депоме) — маленькой галерее, использовавшейся Лувром для временных экспозиций — имущество 50 крупнейших торговцев искусством, в т.ч. и таких собственников-евреев, как Ротшильды, было захвачено. Штаб Розенберга обосновался в Париже, чтобы начать работу над собранными экспонатами, а вскоре добрался до музея и Герман Геринг, который два дня отбирал двадцать семь картин Рембрандта, Ван Дейка и других художников для пополнения своей частной коллекции. Тем не менее он благоразумно согласился с тем, что первостепенное право выбора принадлежало Гитлеру. Розенберг и представители немецких музеев имели право присвоить большую часть того, что останется. За все следовало заплатить, а заработанные средства направлялись в фонд поддержки французских детей-сирот. Пока Ганс Поссе сверял списки нагроможденных в музее экспонатов и отправлял в Германию 53 произведения для последующей выставки в музее Линца, Геринг отобрал более 600 картин, предметов мебели и прочего, которые оценивал крайне низко, если собирался отправить их в Каринхалле, и намеренно завышал цену, если они подлежали продаже. Геринг категорически отверг все возражения Вольффа Меттерниха, и в итоге армия формально сняла с себя всякую ответственность за судьбу культурных ценностей[1342].

К концу войны личная коллекция Гитлера насчитывала 57 картин Ленбаха, 58 — Штукса, 58 — Каульбаха, 52 — Менцеля и 44 — Шпицвега. Кроме немецких и австрийских живописцев XIX века, он также владел 15 произведениями Рембрандта, 23 — Брейгеля, 2 — Вермеера, 15 — Каналетто, а также полотнами Тициана, Леонардо, Боттичелли, Хольбейна, Кранаха, Рубенса и многих других выдающихся мастеров. Лишь уникальность работ Босха, Грюневальда и Дюрера удерживала Гитлера от покупки. Он часто говорил о приобретенных картинах, но сам едва ли их видел  все они содержались в хранилище[1343]. Гитлер был настолько одержим идеей создать музей в Линце, что даже собирался вставить соответствующий пункт в завещание. «Я никогда не покупал картин из коллекций, которые собирал много лет не для собственной выгоды, — заявлял он, — а исключительно для галереи в моем родном городе Линце». Однако мечты Гитлера о едином центре германского искусства в действительности оказались не более чем жаждой компенсации за унижения, перенесенные им за годы жизни в Вене перед Первой мировой войной[1344].

Смертоносная наука

I

В марте 1940 г. профессор металлургии из Берлинского технического университета и давний нацист Вильям Гюртлер написал личное обращение к Гитлеру. Подобных петиций было множество, и ими ведал секретариат фюрера. Нет никаких доказательств того, что Гитлер действительно ознакомился с письмом Портлера. Тем не менее его сочли достаточно важным, чтобы направить начальнику Имперской канцелярии Гансу Генриху Ламмерсу, который разослал копии в несколько министерств, включая ведомство Германа Геринга. Спустя семь месяцев после начала войны профессора больше всего беспокоило резкое падение образовательных стандартов, которое, по его мнению, грозило настоящей катастрофой. С началом войны Министерство образования с целью оптимизации учебного времени постановило изменить количество годичных семестров с двух до трех, сохранив их продолжительность. Таким образом, учебный год увеличился с семи с половиной месяцев до десяти с половиной. Гюртлер жаловался:

Мы, преподаватели, получили приказ проследить, чтобы студенты усвоили за год столько же, сколько раньше усваивали за полтора. Мы сделали все возможное. Но как оказалось, напрасно. Обучаемость студентов уже давно на пределе. Если раньше мы не могли сохранить подготовку на должном уровне, то теперь каждый экзамен свидетельствовал о катастрофически скудных знаниях. Студентам младших курсов уже давно пришлось отказаться от удовольствий даже самых напряженных лет обучения, которыми когда-то так гордились, причем совершенно заслуженно. Они жестоко истязали себя — объем материала был им не по силам[1345].

Ни Ламмерс, ни кто бы то ни было из тех, кто прочел это послание, не стал возражать. Даже имперский министр образования Бернхард Руст согласился с тревожным диагнозом профессора[1346].

Падение образовательных стандартов началось задолго до войны и повлияло как на школу, так и на университет. В 1937 г. срок обучения в средней школе был сокращен с девяти лет до восьми. Под влиянием Гитлерюгенда авторитет многих преподавателей был подорван, а уклон нацистского образования на спорт и физическую подготовку сократил время, ранее отводившееся на изучение академических дисциплин. Если в этих условиях школьникам и удавалось получить неплохие знания, то за два с половиной года, которые им надлежало провести на трудовых работах или в армии, чтобы получить право на зачисление в университет, они практически забывали все[1347]. Во время войны объем идеологических материалов в учебном курсе значительно вырос. В частности, более 150 наспех изданных брошюр заменили учебники по истории Англии и социологии враждебной пропагандой, считавшей Англию страной, управляемой шайкой евреев и ответственной за бесчисленные злодеяния, совершенные в темном прошлом. Хорошие учебники стали большим дефицитом, а школьные здания во многих деревнях и городах Германии были переоборудованы в армейские госпитали, либо (начиная с 1942 г.) уничтожены в результате бомбежек[1348]. Учителя уходили на фронт, а замены им не было. Это привело к тому, что в феврале 1943 г. Национал-социалистический союз учителей был упразднен из-за нехватки средств и кадров. Все чаще и чаще старшеклассников заставляли разбирать завалы после авианалетов, собирать зимнюю одежду для нужд фронта, ветошь, человеческие останки, бумагу и металл в целях экономии, а летом по четыре месяца без перерыва трудиться на сельских полях. С февраля 1943 г. уроки в берлинских школах проводились только по утрам, потому что вторую половину дня дети проводили на военных учениях, а из тех, кому успело стукнуть пятнадцать, комплектовали зенитные батареи. В том же году состоялись последние выпускные экзамены, а в течение последних месяцев войны большинство школ прекратили преподавание[1349].

Элитные нацистские школы пострадали не меньше. Так, с началом войны практически все студенты и преподаватели Орденского замка в Фогельзанге были отправлены на фронт, а на его территории расквартировались войска и проводилась идеологическая работа с выздоравливавшими после ранения солдатами[1350]. Немалый ущерб понесли и другие элитные образовательные учреждения — Национал-политические учебные заведения, или НАПОЛАС. Фанатичные студенты-нацисты верили, что война позволит им доказать свою преданность родине, проявить мужество и заслужить боевые награды. К марту 1944 г. около 143 учащихся и выпускников НАПОЛАС имели медали за храбрость, тогда как убитых насчитывалось 1226. Впоследствии число учащихся резко упало, и к концу года оставшиеся в живых студенты занимались обучением офицеров и солдат СС. Тем не менее некоторые педагоги продолжали преподавать. Так, незадолго до конца войны во время одной из тренировок по яхтенному спорту в школе Ораниенштейн ученики с изумлением увидели в небе американские бомбардировщики. Как позднее вспоминал один из очевидцев, «творился полный абсурд среди абсурда»[1351].

Неудивительно, что в такой ситуации значительно снизился и уровень подготовки в университетах. Кроме того, в учреждениях высшего образования хватало и своих трудностей. 1 сентября 1939 г. все университеты Германии были закрыты, а спустя десять дней открыты вновь, но вдруг оказалось, что в связи с массовым призывом молодых людей на военную службу число студентов резко сократилось с 41 тысячи человек до 29 тысяч. Позднее количество учащихся медленно возросло до 38 тысяч в 1942 г. и 52 тысяч в 1943 г. Во всех университетах наметился рост числа учащихся с 52 тысяч в 1940 г. до 65 тысяч в 1944 г. Но теперь эти цифры составляли получившие тяжелые ранения солдаты; юноши, снятые с воинского учета по различным причинам; военнослужащие-отпускники, лишившиеся права поступления в вуз в момент призыва; студенты-иностранцы, а также учащиеся медицинских факультетов, завершавшие обучение по предписанию своих армейских подразделений, и все больше и больше девушек, которые в 1939 г. составили 14% от общего количества всех студентов, 30% — в 1940 г. и 48% — в 1943 г. Как и до войны, наибольшей популярностью в немецких университетах пользовалась медицина. В 1940 г. на врачебные факультеты было зачислено 62% учащихся. Все они были обязаны отслужить полгода на фронте в звании рядовых, чтобы подготовиться к работе полевых медиков после получения диплома. По этой причине представление некоторых (зачастую невежественных) нацистских активистов о т.н. «халявщиках», которые шли в институты во время войны, чтобы якобы уклониться от военной службы, не соответствовало действительности. На практике почти все студенты, так или иначе, числились в вооруженных силах[1352].

Снижение университетских образовательных стандартов во время войны не было обусловлено падением стандартов среднего образования. Школьникам приходилось тратить все больше времени на выполнение разнообразных поручений, никак не связанных с учебой: их то заставляли собирать урожай, то работать на заводах во время каникул. Признав в 1941 г., что учебный год из трех семестров в сочетании с тяжелой работой на каникулах изнурял детей, Министерство образования сократило число семестров[1353]. Однако массовое распространение получили жалобы профессоров на усталость или же безразличие и лень студентов. НСДАП демонстративно вдалбливала молодежи презрительное отношение к учебе, в итоге подорвав уважение к преподавателям.

«Если после войны, — полагали они, — возникнет большой спрос на врачей и юристов, зачем сейчас напрягаться?» В докладе службы безопасности СС от 5 октября 1942 г. говорилось:

Согласно анонимным сообщениям из всех городов рейха, уровень образования учащихся неизменно падает. Оценки студентов за письменные работы, их активность на лекциях и семинарах, а также результаты экзаменов чрезвычайно низки... Многие учащиеся не владеют самыми элементарными знаниями. Все чаще в письменных работах встречаются орфографические, грамматические и стилистические ошибки[1354].

Знание иностранных языков, как следовало из доклада, было настолько скудным, что студенты не понимали лектора, произносившего латинские обозначения различных частей тела. Студенты попросили профессоров не использовать иностранные термины, и преподаватели вынуждены были понизить требования: упростили экзаменационные испытания и ради экономии собственного времени кое-как проверяли студенческие работы[1355].

Студенчество, к которому до войны многие нацистские активисты относились свысока, считая его политически пассивным, с началом боевых действий не нашло никакой альтернативы НСДАП. Если студенты и шли на фронт, то сражались за идеи национал-социализма не больше, чем во имя родины. Национал-социалистическая студенческая лига Германии деградировала, хотя и сумела убедить все еще остававшихся в ее рядах членов традиционных студенческих корпораций отказаться от дуэлей: теперь уже не было нужды доказывать свое мужество, стоя, не шелохнувшись, перед размахивающим клинком противником — отныне каждый имел возможность проявить отвагу в настоящем бою[1356]. К тому же война сама подступила к стенам университетов, и прежде всего тех, что располагались в крупных городах. К июлю 1944 г. из 61 учреждения высшего образования в рейхе 25 были уничтожены в результате бомбардировок. Проводить занятия стало практически невозможно, поскольку на поиск новых пригодных для занятий помещений требовалось время, да и они зачастую тоже оказывались разрушенными. Много занятий срывалось из-за частых ложных тревог. К концу войны в 1945 г. почти все университеты Германии практически бездействовали.

Не пострадали лишь университеты в Эрлангене, Геттингене, Галле, Гейдельберге, Марбурге и Тюбингене. Почти все остальные были разрушены до основания. Задолго до этого учебный процесс осложнился в связи с вполне объяснимым решением многих университетских библиотек укрыть ценные собрания книг в шахтах и других безопасных местах. Жертвами авианалетов стали и книжные магазины, поэтому достать журнал или учебник становилось все труднее[1357].

После назначения Геббельса в 1944 г. генеральным уполномоченным по мобилизации на «тотальную войну», преподавание в университетах фактически свелось на нет. 16 тысяч студентов были призваны на фронт, а 31 тысяча — брошены на оборонные предприятия. Ранее Геббельс уже пытался закрыть все университеты, но тогда ему помешал Гиммлер, заявив, что хотя бы часть учебных заведений необходимы армии. Таким образом, учиться позволили тем, кто либо готовился к сдаче аттестационных экзаменов, либо изучал такие дисциплины, как физика, математика, баллистика и электроника. В конце 1944 г. в Германии все еще насчитывалось 38 тысяч студентов, хотя этот показатель был значительно ниже, чем в предыдущий год. Молодежь больше не могла учиться где угодно, лишь бы учиться, даже если и захотела бы. Росло число разочаровавшихся в нацистском режиме. По некоторым свидетельствам, традиционное нацистское приветствие «Хайль Гитлер!» постепенно превращалось в экзотику, хотя открытая оппозиция нацизму по-прежнему оставалась явлением чрезвычайно редким. Наиболее распространенным настроением в обществе была апатия[1358].

II

В сложившихся обстоятельствах преподаватели с огромным трудом продолжали исследования и публикацию научных статей. Увеличение продолжительности учебного года 1939/40 г. практически лишило многих такой возможности. Приоритет получали лишь исследования, результаты которых можно было использовать прямо или косвенно в военных целях. По своему содержанию публикации по гуманитарным дисциплинам едва ли отличались от агитационных листовок. Для большинства профессоров, закоснелых националистов, война послужила призывом сражаться за Германию независимо от их негативного отношения к нацистскому режиму и его идеям. Характерным примером был историк из Фрейбурга, Герхард Риттер, который в своих письменных обращениях, как публичных, так и частного характера, разрывался между этическим неприятием нацизма и патриотической верностью родине. Подобно многим педагогам, оказавшимся в его положении, он восторгался победами 1939—1940 гг., однако последующие неудачи и поражения немецкой армии все чаще приводили его в отчаяние. Во многом подобная перемена умонастроений объяснялась гибелью его сына на Восточном фронте. В своих лекциях и печатных трудах Риттер всеми силами старался приободрить как мирное население, так и военнослужащих. Он выезжал во Францию и другие оккупированные страны, где выступал с лекциями перед солдатами и офицерами, совмещая это с преподаванием в родном университете. И хотя Риттер все чаще призывал людей проявлять выдержку, он косвенно осуждал то, что считал проявлениями нацистского экстремизма. В частности, на презентации переиздания биографии Мартина Лютера в 1943 г., автором которой он был, Риттер еще раз напомнил, что совесть и твердый правопорядок — отнюдь не пустые слова. Риттер был ярым противником движения «Немецких христиан», пытавшегося привить протестантам идеи нацизма, и даже с письмами обращался к правительству, в которых утверждал о необходимости восстановления традиционных моральных ценностей после войны. Но в ноябре 1944 г. он был арестован гестапо, хотя в тюрьме ни издевательствам, ни унижениям не подвергался. Риттер пережил войну, став в 50-е годы одним из видных членов сообщества западногерманских историков. Его неоднозначные и зачастую противоречивые взгляды оказались созвучны убеждениям многих представителей гуманитарных наук в период правления Третьего рейха. Кроме того, профессор был не единственным человеком, чье отношение к режиму со временем трансформировалось из позитивной (хоть и условно) поддержки в стойкое неприятие, основанное на христианских, консервативных и патриотических ценностях, по мнению Риттера, оскверненных нацистским режимом[1359].

Тем не менее другие историки и социологи (особенно молодые) жаждали участвовать в идеологической войне, причем не столько во благо Германии, сколько в интересах нацизма. Специалисты по истории Восточной и Центральной Европы, такие как Теодор Шидер и его коллега Вернер Конце, утверждали, что большая часть этого региона исторически принадлежит Германии, и настаивали на изгнании евреев из этих земель, дабы освободить их для немецких поселенцев. В памятной записке, представленной Гиммлеру, Шидер рекомендовал депортировать евреев за границу, а часть польского населения вывезти дальше на восток. Другие историки старшего поколения, в их числе Герман Аубин и Альберт Бракман, предлагали себя в качестве экспертов, способных определить «исконно немецкие» земли на востоке Европы в рамках программы по выселению прежних местных жителей. Статистики подчитывали процентное соотношение евреев и прочих национальностей, демографы детально прогнозировали рост населения после «германизации», экономисты анализировали издержки и выгоду депортаций и расстрелов, а географы очерчивали на картах территории, которые предстояло вновь заселить и освоить. Результаты этой работы всецело укладывались в концепцию генерального плана «Ост», который предусматривал колоссальную по масштабам расовую чистку и земельное переустройство[1360]. Участие в проекте большого числа энтузиастов свидетельствовало о стремлении многих ученых и исследовательских институтов повлиять или хотя бы участвовать в преобразовании Восточной Европы под властью нацистов. Более того, те же ученые бросились реализовывать грандиозные планы нацистского руководства по реформированию всей экономической, социальной и расовой структуры Европы. «Ученые не должны сидеть и ждать, пока их призовут, — писал Аубин Бракману 18 сентября 1939 г. — Они обязаны заявить о себе»[1361].

Некоторые из этих деятелей в военные годы продолжали работать в университетах, тем не менее исследования, особенно в области естественных наук и физики, проводились (причем чаще, чем в мирное время) во внеобразовательных учреждениях, финансируемых крупными государственными организациями, в основном Немецким научно-исследовательским сообществом и Обществом кайзера Вильгельма. Эти организации пережили первые годы войны, сохранив свои довольно крупные бюджеты в немалой степени благодаря тому, что в правительстве о них попросту позабыли. Победы немецкой армии вызывали у многих неоправданно завышенное чувство гордости. Военные успехи на Западе в 1940 г. и последующее стремительное наступление на Советский Союз демонстрировали не только превосходство германского оружия, но и высочайшие достижения немецкой науки и техники. Лишь когда положение дел ухудшилось, нацистские лидеры обратились за помощью к ученым. Одним из инициаторов координации научных изысканий и направления их на нужды армии был Альберт Шпеер. Летом 1943 г. был учрежден Имперский научно-исследовательский совет, призванный привлечь источники финансирования и согласовать усилия ученых из множества институтов, которые постоянно соперничали в разработках новых видов вооружений и технологий. Однако люфтваффе и вермахт настояли на создании собственных исследовательских центров, в результате чего работа большого числа ученых оказалась рассредоточена и децентрализована. Таким образом, планы Имперского научно-исследовательского совета, пытавшегося внедрить четкую стратегию, не позволявшую нескольким научным группам тратить силы и время на решение одной и той же задачи, так и не сбылись[1362].

Во время войны исследования охватывали весь спектр целей и замыслов нацистского правительства. В специально организованном институте в Афинах ученые трудились над повышением урожайности и качества продовольствия для будущих немецких поселенцев на Востоке, а ботанический отряд СС на Восточном фронте собирал образцы растений для выяснения их питательной ценности[1363]. Подобная работа предполагала обоюдную договоренность: ученые не только служили режиму, но и охотно пользовались представившейся возможностью, взбежав по карьерной лестнице, продолжить собственные научные изыскания. Сотрудничество оказалось настолько интенсивным, что некоторые саркастически окрестили войну «прислужницей науки»[1364]. Создание в 1942 г. Имперского института психологических исследований и психотерапии увенчало усилия Матиаса Геринга (двоюродного брата рейхсмаршала), стремившегося добиться признания в области, традиционно ассоциировавшейся с докторами-евреями, как, например, Зигмунд Фрейд. Институт изучал важные вопросы, связанные с войной, в частности, причины неврозов и нервных срывов у солдат, а также занимался исследованиями гомосексуальности, считавшейся в вермахте и СС истинной угрозой боевой доблести[1365].

Расово-биологические исследования проводились не только институтами под управлением Общества кайзера Вильгельма, но и организацией Гиммлера «Наследие предков» («Аненэрбе»), научным подразделением СС[1366]. Как в предвоенные годы, так и во время войны сотрудники «Аненэрбе» разъехались по всему миру в поисках доказательств своих абсурдных расовых и антропологических теорий. Организация снаряжала экспедиции в Скандинавию, Грецию, Ливию и Ирак, где участники пытались отыскать останки людей, живших в доисторическую эпоху, а двое ученых, осуществив множество раскопок на Ближнем Востоке, по ходу пути отправляли донесения немецкой разведке. Наиболее известные ученые, Эрнст Шефер и Бруно Бегер, возглавили экспедицию СС на далекий Тибет, где сфотографировали около 2 тысяч местных жителей, обмерили 376 человек и изготовили гипсовые слепки семнадцати из них. Генрих Харрер, уже ставший знаменитым после покорения горы Эйгер, прославился еще больше, совершив по приказу Гиммлера экспедицию в Гималаи. В самом начале войны он угодил в плен к англичанам, но затем бежал и прожил семь лет в Тибете, позже написав об этом всемирно известную книгу воспоминаний. После захвата этнически и культурно смешанных регионов Крыма и Кавказа, где выделить евреев из местного населения было крайне затруднительно, Гиммлер направил туда Шефера и Бегера, чтобы те попытались разобраться и разработали метод, позволявший в точности идентифицировать евреев для последующего их уничтожения. Задолго до этого Бегер всерьез увлекался изучением гипотетических характеристик еврейской расы. Лишившись возможности продолжать работу после наступления Советской армии в 1943 г., он перебрался в Освенцим, где отбирал и обмерял заключенных-евреев, изготавливал слепки их лиц, будучи прекрасно осведомлен, какая участь ждет их. Затем Бегер направился в концлагерь в Нацвейлере. Там он ассистировал недоброй памяти патологоанатому Августу Хирту, чье лицо было обезображено ранением, полученным в годы Первой мировой войны. В лагере они стали коллекционировать черепа евреев, делали рентгеновские снимки отобранных пленников, а после казни в газовой камере вымачивали их тела в особом химическом растворе для отделения мышц от костей и полученные таким образом скелеты отправляли в замок Миттерзилль, где располагался архив «Аненэрбе». Эти ужасающие эксперименты прекратились только с приходом войск союзников[1367].

III

Наряду с другими научными дисциплинами на войну работала и медицина. Военные и гражданские стратеги остро нуждались в медицинских ответах на множество вопросов, многие из которых были непосредственно связаны с потребностями армии: как эффективнее одолеть тиф, как дезинфицировать раны, как увеличить шансы на выживание для моряков, дрейфующих в спасательных шлюпках после того, как корабль потоплен. С подобными же проблемами столкнулись обе враждующие стороны. В Германии медицина сочла допустимым проводить ради поиска истины эксперименты над узниками концлагерей. Никто не принуждал исследователей заниматься подобными изысками, напротив, они сами охотно брались за них, выбивая, если требовалось, соответствующие допуски. Удивляться здесь нечему: на протяжении многих лет врачи принадлежали к числу наиболее оголтелых приверженцев нацизма[1368]. И заключенные концлагерей в этом смысле были контингентом, о котором можно было только мечтать — либо их объявили расово неполноценными существами, либо это были опасные преступники — изменники родины, а некоторые выступали сразу в двух ипостасях. Впрочем, кем бы ни были эти люди на самом деле, фашистские ученые, составлявшие две трети медиков Третьего рейха, считали их недостойными права на жизнь и благополучие, обрекая тем самым на участь подопытных животных, которым ради науки причиняли боль и страдания, а нередко и просто умерщвляли.

Первые опыты над заключенными прошли в Дахау, где главной фигурой стал молодой амбициозный доктор-эсэсовец Зигмунд Рашер. Рашер, 1909 года рождения, в 1933 г. вступил в НСДАП, а с началом войны начал работать в «Аненэрбе». Его близкая подруга, Каролина Диль (на 16 лет старше Рашера), была на дружеской ноге с Генрихом Гиммлером, что обеспечило Ра-шеру выход на главаря СС, которому он представил свой проект ранней диагностики рака. Проект был одобрен. Рашер пытался создать инфекционную форму рака, которую можно было бы использовать вместо крысиного яда. Заручившись санкцией Гиммлера, он приступил к экспериментам и стал регулярно брать на анализ кровь заключенных, отсидевших в Дахау длительные сроки. В 1941 г. доктор, к тому времени уже зачисленный в резерв люфтваффе на должность офицера медицинской службы, убедил Гиммлера разрешить дальнейшие опыты над пленниками Дахау: он избрал новую тему — реакция человеческого организма на быструю декомпрессию и гипоксию на больших высотах. Изучив эти симптомы, можно было разработать соответствующие наставления для пилотов люфтваффе, позволявшие им уцелеть после катапультирования из герметичной кабины самолета на высотах от 18 до 21 км. С февраля по май 1942 г. с помощью передвижной декомпрессионной камеры в концлагере состоялось не менее 300 экспериментов над группой из 10—15 заключенных-уголовников. Узники испытывали неимоверные страдания; известно, по меньшей мере, три случая со смертельным исходом. В отсутствие направленного в лагерь куратора люфтваффе Рашер проводил «терминальные эксперименты» (как он их называл), в которых гибель подопытного предполагалась изначально: суть опытов сводилась к тому, чтобы установить, насколько долго человек может продержаться без воздуха. Некоторых узников, которых Рашер называл «расово-ущербными еврейскими рецидивистами», вначале доводили до бессознательного состояния, имитируя выброс на парашюте с высоты приблизительно 14 километров, а затем не успевших прийти в себя людей топили в воде. О результатах исследований Рашер сообщал напрямую Гиммлеру, который посещал Дахау, чтобы лично наблюдать за ходом экспериментов, снимавшихся на пленку. Результаты бесчеловечных опытов были представлены на собрании медицинского персонала люфтваффе в Министерстве авиации 11 сентября 1942 г. В ходе экспериментирования погибло от 70 до 80 человек[1369].

Гиммлер остался доволен работой Рашера и летом 1942 г. организовал в рамках «Аненэрбе» Институт прикладных военных исследований, главная задача которого сводилась к проведению медицинских экспериментов в концлагерях. Операции Рашера в Дахау также вошли в программу этой организации. Уже в июне того же года по инициативе люфтваффе Гиммлер поручил Раше-ру приступить к опытам над узниками с целью определения самого надежного способа защиты пилотов, сбитых над ледяными водами Северного моря. Пока переодетые в летную форму и спасательные жилеты подопытные узники плавали в больших резервуарах, наполненных водой различной (но всегда низкой) температуры, под строгим наблюдением за состоянием их тел испытывались различные методики спасения. К октябрю 1942 г. в результате подобных экспериментов из 50—60 человек погибло от 15 до 18. Среднее время до наступления смерти составляло около 70 минут. Если подопытного извлекали и помещали в ванну с теплой водой, это не вызывало шока, как предполагал Рашер, а приводило к немедленному улучшению состояния. Доктор представил свои результаты 95 ученым-медикам на представительной конференции в Нюрнберге 26-27 октября 1942 г., и никого из присутствовавших не поразил ни факт использования узников лагерей в качестве подопытных животных, ни высокий процент смертности пресловутых экспериментов[1370].

Вероятно, участие в нюрнбергской конференции обозначило пик карьеры Рашера, который всеми успехами был обязан личной благосклонности Гиммлера. Когда руководитель СС воспротивился браку доктора с Каролиной Диль на том основании, что в силу возраста дама уже не могла иметь детей, пара опровергла его мнение, объявив о беременности Каролины. Едва Рашер сообщил Гиммлеру о рождении мальчиков-близнецов, согласие на брак было получено, а рейхсфюрер даже послал новоиспеченной паре букет с самыми теплыми поздравлениями. Однако Гиммлера обвели вокруг пальца, а когда супруга Рашера объявила о рождении еще одного ребенка в начале 1944 г., тут уж даже ее благодетель заподозрил неладное: разве женщины способны рожать в пятьдесят два года? В результате проведенного расследования выяснилось, что Каролина выкрала младенца у матери на главном вокзале Мюнхена, причем и близнецами она завладела похожим способом. Выставленный на посмешище Гиммлер был взбешен и тут же приказал арестовать Каролину, отправить в Ра-венсбрюк и затем казнить. Самого же Рашера лишили всех занимаемых должностей и поместили в Бухенвальд, а в конце войны перевели снова в Дахау, но на сей раз уже в несколько ином статусе, где и расстреляли незадолго до освобождения лагеря[1371]войсками союзников.

Тем не менее печальная участь Рашера никак не повлияла на проведение подобных медицинских экспериментов. Люфтваффе и кригсмарине Германии были озабочены выживанием летчиков и моряков, которым удалось спастись в шлюпке или на плоту без единой капли питьевой воды. Больше других с этой проблемой сталкивался летный состав: в целях снижения летного веса на борт не позволяли брать даже минимальный запас воды. Ряд экспериментов по переработке морской воды в питьевую ни к чему не привел, потому что ставить под угрозу здоровье честных добровольцев из числа фронтовиков никто не позволил бы. И тогда 7 июня 1944 г. начальник медицинской службы люфтваффе профессор Оскар Шрёдер обратился к Гиммлеру с просьбой выделить для опытов 40 физически здоровых лагерных заключенных. Молодых людей отобрали из тысячи цыган, доставленных из Освенцима в Бухенвальд. Им было предложено добровольно согласиться выполнить особое поручение в Дахау, обещан хороший паек и всего лишь за то, чтобы поучаствовать в совершенно безобидном эксперименте: ответственный за проведение исследований доктор Вильгельм Байгльбёк заявил, что лично пил морскую воду без каких-либо пагубных последствий. Сначала подопытных неделю кормили армейским пайком, а затем посадили на диету из морской воды, обработанной множеством способов или необработанной вовсе. Вскоре все заключенные начали страдать от невыносимой жажды. Если кто-то отказывался пить морскую воду, их поили насильно. Один из узников сошел с ума от отчаяния, и ему надели смирительную рубашку, другого привязали к кровати. Остальные безучастно лежали на полу или вопили от боли. После влажной уборки они кидались на пол, пытаясь слизать остатки воды. В результате опытов никто не умер, однако боль и мучение заключенных были столь же велики, сколь скудны результаты опытов[1372].

Дальнейшие исследования проводили ученые-медики, занимавшиеся лечением полученных в боях ранений. После гибели Рейнгарда Гейдриха от сепсиса и перитонита Гиммлер (по поручению Гитлера) приказал начать эксперименты под руководством начальника медицинской службы СС Эрнста Роберта Гравица с целью выявления, какие именно сульфаниламиды и при каких условиях можно применять для лечения подобных инфекций. Эти антибактериальные препараты, предшественники антибиотиков, уже были успешно разработаны Баварской фармацевтической компанией: в 1939 г. ученый Герхард Домагк получил Нобелевскую премию по медицине за разработку препарата, известного как пронтозил, хотя Гитлер и запретил ему принять премию. В июле 1942 г. личный врач Гиммлера, Карл Гебхардт, начал опыты в лагере Равенсбрюк над польскими узниками — 15 мужчинами и 42 женщинами, в большинстве случаев — бывшими студентами. От успехов работы зависела репутация доктора, существенно подорванная тем, что он, не сумев вовремя применить сульфаниламиды, обрек на смерть Гейдриха. Гебхардт взялся за дело с особым энтузиазмом. Сначала он имитировал ранения: повреждал мышцы, разрезал икры ног, вшивал различные инородные тела, вызывавшие заражение — осколки стекла, древесные опилки и кусочки марли, пропитанные различными бактериальными культурами. Доктор лечил пациентов сульфаниламидами, а через четыре дня вскрывал раны, чтобы проследить за изменениями. Никакого положительного эффекта не наблюдалось. Аналогичные эксперименты проходили в это время в Дахау, где десять узников скончались от гангрены, искусственно вызванной вводившимися инфекциями. Однако Гравиц был недоволен тем, что эксперименты в Равенсбрюке проводились недостаточно тщательно — экспериментировали с относительно неглубокими ранами. Поэтому Гебхардт, отобрав еще 24 женщины, вшил им гангренозную ткань. Трое из них умерли, однако остальные выжили, вероятнее всего, благодаря лечению сульфаниламидами. Гебхардт продолжил исследования в лагере: чтобы сымитировать переломы, он с помощью молотка ломал женщинам кости. Применение сульфаниламидов возымело эффект, и Гиммлер реабилитировал Гебхардта, позволив ему продолжить работу. В Дахау врачи из СС проводили аналогичные опыты: 40 наиболее видным католическим священникам из Польши был введен в раны гной, а после этого одних лечили, а других нет, причем результаты экспериментов не только записывались, но и снимались на пленку. Двенадцать подопытных умерли в ужасных муках. После таких опытов многие узники до конца жизни оставались неизлечимо больными или утрачивали трудоспособность[1373]. Результаты исследований были представлены на медицинской конференции в мае 1943 г., и никто даже не пытался скрыть того факта, что все эксперименты проводились без согласия заключенных[1374].

Предметом научных изысканий в лагерях были не только методы заживления ран, но и лечения различных заболеваний, и прежде всего — тифа, переносчиками которого, как показали исследования, проведенные незадолго до Первой мировой войны, являлись вши. Кроме дезинсекции никаких иных средств борьбы с этой болезнью попросту не было, пока в начале 1930-х гг. польские ученые не разработали вакцину, однако технология ее производства оказалась слишком сложной, продолжительной и затратной. Немецкая армия начала самостоятельно производить эту вакцину, но ее постоянно не хватало. Угроза заражения немецких солдат тифом через контакт с военнопленными и гражданским населением на Восточном фронте заставила правительство ускорить научные разработки, в т.ч. и в лабораториях химической компании «ИГ Фарбен». Было создано несколько типов вакцины, однако необходимая дозировка так и не была найдена, что ставило под сомнение их эффективность. Очевидным способом разрешения проблемы, по мнению немецких ученых-медиков, были испытания на людях. Предложение получило одобрение 29 декабря 1941 г. на встрече представителей всех заинтересованных сторон, в т.ч. Военно-санитарной инспекции, войск СС, ведомства имперского руководителя здравоохранения и Института Роберта Коха (ведущего центра бактериологических исследований), и в концлагере Бухенвальд начались эксперименты. На первых порах курс вакцинации прошли 145 узников (кроме тех, кто входил в контрольную группу), а спустя примерно две недели после последнего укола им вводили кровь больного наиболее опасной формой тифа. Эксперимент повторялся восемь раз с использованием различных вакцин. Для 127 подопытных из 537 эти процедуры закончились смертью[1375].

Сталинградский котел, в котором немецкие солдаты тысячами погибали от голода, навел Гитлера на мысль о необходимости разработать новые продукты питания для армии. Его личный врач, Карл Брандт, рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер и многие эксперты по продовольствию стали обсуждать возможные варианты. В итоге из отходов целлюлозы была изготовлена искусственная паста под названием «Восточная диета» (Östliche Kostform), которой в 1943 г. накормили 450 внешне здоровых заключенных Маутхаузена. Перспектива использовать ее для питания всех обитателей лагерей представлялась особенно заманчивой. Узники сочли пасту отвратительной, однако у них не было выхода. Второй эксперимент в Маутхаузене заключался в том, что 150 подопытным предстояло питаться одной лишь пастой в течение шести месяцев. 116 человек погибло, хотя условия содержания в лагере не позволяли точно установить, в какой степени на их смерть повлияла диета[1376]. Не меньшие потери, чем во время Сталинградской битвы, германская армия понесла от инфекционного гепатита, поразившего, по одной из оценок, до 6 млн солдат Восточного фронта с июня 1941 г. по конец 1942 г. Курт Гутцайт, профессор медицины из Бреслау и военный эксперт по гепатиту, желая доказать инфекционный характер болезни, добился от СС разрешения на проведение опытов в концлагерях. В июне 1943 г. при поддержке Карла Брандта и Генриха Гиммлера ассистент Гутцайта Арнольд Домен отправился в Освенцим, где на плацу отобрал группу молодых евреев. 10 августа он взял из них 11 человек и, переодев в гражданскую одежду, отправил на поездах сначала в Берлин, а оттуда в Заксенхаузен. В октябре, после отлучки на свадебные торжества и медовый месяц, Домен вернулся в лагерь, однако в душу его закрались сомнения относительно этической стороны эксперимента. Лишь спустя год, под давлением старших коллег, он начал прививать пациентам гепатит и брать на анализ ткани печени, чтобы определить их состояние. Насколько известно, никто из узников не испытывал длительных физических мучений, которых инфекционный гепатит, как правило, не вызывает. Куда сильнее подопытные страдали от разлуки с родителями, чья судьба оставалась покрыта мраком[1377].

Проводились эксперименты и для отыскания средств излечения фосфорных ожогов от зажигательных бомб. В ноябре 1943 г. с санкции Гиммлера Эрнст Гравиц приказал одному из докторов СС смазать фосфором руки пятерых заключенных Бухенвальда, а затем поджечь. По свидетельствам выживших, боль была невыносимой. Мазь, которую позже приложили к ранам, не помогла, и некоторые пациенты скончались[1378]. В Заксенхаузене и Нацвейлере иприт, вызывавший мучения солдат во время Первой мировой войны, который, как опасались, могли использовать во время налетов бомбардировщики союзников, одним заключенным вводился с помощью инъекций, а других заставляли его вдыхать либо принимать в жидкой форме. Одни узники получали кожно-нарывные раны, у других он вызывал отравления. Трое человек умерли во время экспериментов весной 1943 г., однако сотрудничавшие с «Аненэрбе» ученые докладывали об успехах. Во время последующих опытов с фосгеном погибло четверо русских военнопленных, были жертвы и в декабре 1944 г. во время экспериментов с ипритом в лагере Нейенгамме. В ходе перечисленных экспериментов, проводившихся под покровительством Карла Брандта и СС — во многих случаях с санкции самого Гитлера, — опасных, зачастую мучительных, а иногда приводивших к смертельному исходу, в качестве подопытных людей использовались бесправные узники концентрационных лагерей. Ни одно их этих изуверских исследований не принесло пользы ни немецким солдатам, ни морякам, ни летчикам[1379].

IV

Заключенных лагерей также использовали в экспериментах, не имевших никакой явной либо предполагаемой научной ценности. Ведущей фигурой этого направления являлся доктор Йозеф Менгеле, главный врач Освенцима. Менгеле был ассистентом известного ученого-евгениста барона Отмара фон Фершуера в университете Франкфурта-на-Майне. Менгеле публиковал научные статьи, в которых пытался доказать, что строение нижней челюсти зависит от расы, как и расщепление неба и деформация органов слуха, известная как fistulae auris. Менгеле был членом НСДАП и СС, с 1940 г. служил в войсках СС на Восточном фронте в чине офицера санитарной службы. Здесь доктор был награжден Железным крестом 1-го класса и получил ранение в бою. В мае 1943 г. его перевели в Главное административно-хозяйственное управление СС, а в конце месяца направили в Освенцим, где он сразу же произвел впечатление на арестантов ладно сидевшей формой, начищенной до блеска обувью, обходительными манерами и привлекательной внешностью. Все это усиливало драматический контраст между Менгеле и безликой массой оборванных, истощенных узников. В Освенциме он нашел возможность продолжить свою карьеру ученого после вынужденного перерыва на службу на фронте. Одним из его исследовательских проектов было изучение номы (водяного рака), болезни, при которой в результате длительного голода происходит гнилостное разрушение слизистой оболочки щеки, а на отмерших участках обнажаются зубы и челюстные кости. В поисках возможных наследственных причин заболевания, а также полагая, что ему в большей степени подвержены цыгане, Менгеле лечил множество зараженных детей витаминами и сульфаниламидами, значительно улучшив их самочувствие[1380].

Однако лечение детей являлось для доктора скорее средством, нежели целью. Едва начиналось восстановление больных, достаточное, чтобы убедиться в его эффективности, оно тут же прекращалось, и дети возвращались к своему прежнему состоянию и вновь становились жертвами недуга. Будучи неутомимым трудоголиком, Менгеле работал над множеством других исследовательских проектов, некоторые из которых поддерживал берлинский Институт антропологии кайзера Вильгельма, где его наставник Фершуер регулярно получал отчеты о проведенных в лагере экспериментах[1381]. Наиболее важным Менгеле считал проект, основанный на предположении Фершуера, согласно которому влияние наследственности лучше всего изучать на близнецах. Освенцим предоставил доктору уникальную возможность собирать достаточное количество подопытных. Нередко его замечали на плацу во внеслужебное время, где он осматривал вновь прибывших в поисках новых пар близнецов. Бесцеремонно втесавшись в толпу новичков-евреев, он с криком «Близнецы на выход!» выхватывал двойняшек из рук сопротивлявшихся, перепуганных матерей и отправлял в один из трех кабинетов, где проводил свои опыты. Там по его приказу им делали татуировки лагерных номеров и помещали в отделенный от остального лагеря барак, где не заставляли брить голову и разрешалось носить одежду. Если дети были слишком малы, матерям сохраняли жизнь и приводили за ними ухаживать.

Доктор не допускал избиений или жестокого обращения с близнецами, это могло помешать экспериментам. Он тщательно обмерял детей, а затем вводил — в т.ч. и в спинной мозг — различные химические вещества с целью наблюдения за реакцией или обрабатывал им кожу химикатами и наблюдал за их воздействием. Подобные опыты приводили к глухоте, шоку и даже смерти, в особенности, если речь шла о маленьких детях. Если близнецы заболевали, а поставить точный диагноз не удавалось, Менгеле делал смертельную инъекцию, а затем проводил вскрытие, чтобы выяснить причину недуга. Но чаще всего он’оставлял близнецов в живых. Самых старших эвакуировали из Освенцима в 1945 г., и судьба их неизвестна. По некоторым оценкам, количество погибших составляло 15%. Хотя Менгеле и собирался использовать свои исследования для «хабилитации» (процедура, необходимая, для занятия профессорской должности в университете в Германии), однако их научная ценность вызывала сомнения. В частности, доктор не мог точно установить, являлись ли отобранные дети близнецами или же просто похожими друг на друга братьями или сестрами — почти ровесниками. Иногда дети просто выдавали себя за близнецов, стремясь таким образом избежать газовой камеры[1382].

Менгеле снискал дурную славу среди обитателей лагеря не столько за свои эксперименты, сколько за то, что отбирал пленников, подлежавших уничтожению. Стоя на плацу, зачастую в гордом одиночестве, со стеком в руках, этот безукоризненно опрятный человек пробегал глазами по рядам новичков, а затем командовал «налево» или «направо» в зависимости от юго, счел ли физическое состояние и способности кандидата пригодными (или непригодными) для выполнения трудовых программ лагеря. Он так часто выходил на плац, что многие узники предположили (хотя и ошибочно), что Менгеле являлся единственным врачом в лагере, на которого возлагалась эта обязанность. Некоторые усматривали в нем сходство с голливудской кинозвездой. Доктор менял изящную позу, лишь наталкиваясь на сопротивление, тогда он принимался охаживать родителей стеком, заставляя их отдать ему очередную жертву для экспериментов. Однажды он, выхватив пистолет, застрелил мать, набросившуюся на солдата СС, попытавшегося отнять у нее дочь, а потом в назидание другим пристрелил и ребенка, а всех, кто ехал с ними, отправил в газовую камеру с криком: «Избавьтесь от этого дерьма!» Обходя палаты лагерного госпиталя в белоснежном халате поверх эсэсовской формы, благоухая кёльнской водой и насвистывая отрывки из Вагнера, Менгеле поднимал или опускал большой палец, указывая, кому из заключенных суждено умереть. Зачастую он выбирал жертв, руководствуясь сугубо эстетическими причинами, обрекая на гибель только по причине выступившей на коже сыпи или прочертившего спину или руку уродливого шрама. Однажды доктор провел на стене черту и всех, кто не доставал до нее головой, отправил в газовую камеру. Иногда он, не дожидаясь исполнения приказа, сам вводил людям смертельный раствор фенола. Однако больше всего узников поражало нескрываемое чувство удовлетворения Менгеле своей работой: ведь это он решал, кому жить, а кому умереть[1383].

Продолжая исследовать наследственность, Менгеле не ограничивался опытами на близнецах. Он также коллекционировал людей с физическими патологиями, горбунов, транссексуалов и тому подобных и некоторых из них расстреливал, чтобы затем анатомировать их тела. Наибольший интерес доктор проявлял к изучению карликов, которых держал в одном бараке с близнецами и пытался выяснить наследственные причины их заболевания. Менгеле также пользовался своим положением, чтобы отправлять глаза умерших заключенных в свой институт в Берлине, где ученые исследовали феномен гетерохромии (различия в окраске радужных оболочек). Если он обнаруживал кого-то с такой особенностью, то приказывал их убивать. Однажды его ассистент складывал глаза восьми человек из убитой цыганской семьи перед отправкой в Берлин, а когда ответственный за пересылку служащий обнаружил, что одной пары глаз не хватает, ассистент, испугавшись возможной расправы, прочесал морг в поисках тел, затем вырезал по одному глазу у двух разных трупов — один голубой, а второй карий — и положил к остальным. Очевидно, такая работа в научном аспекте внушала сомнения. Как и следовало ожидать, Менгеле не остановился на достигнутом и попытался из найденных им светловолосых и кареглазых детей создать настоящего арийца: он вводил им в глазные яблоки синий метиленовый краситель. Естественно, процедура не привела к окончательному изменению цвета глаз, однако причиняла ужасную боль, иногда нарушая зрение подопытных, а в одном документально подтвержденном случае завершилась летальным исходом. Менгеле считал себя не кем иным, как ученым, и даже регулярно проводил научные семинары с ассистентами, среди которых были лагерные заключенные с медицинским образованием. Доктор председательствовал на этих заседаниях и призывал участников к обсуждению различных вопросов. Свобода мнений, конечно же, отсутствовала: как вспоминал один из узников, никто не отваживался спорить с Менгеле, потому что тот мог в любой момент прикончить кого угодно, причем без всякой видимой причины[1384].

Спустя десятилетия после падения Третьего рейха Йозеф Менгеле стал символом извращенного понимания целей медицины. Хотя его опыты составляли лишь часть огромного множества экспериментов, проводимых на узниках концлагерей целой плеядой докторов. В их число входят исследования Курта Хейссмейера в лагере Нейенгамме, где двадцати вывезенным из Освенцима еврейским детям в возрасте от 5 до 12 лет намеренно привили смертельно опасный туберкулез, а также всячески лечили, в т.ч. и хирургическим путем, удаляя пораженные железы. В конце войны, 20 апреля 1945 г., пытаясь замести следы, один из врачей перевез выживших детей в Булленхузер-Дамм, где вколол им морфий, после чего сопровождавшие солдаты СС, по очереди вешали уснувших детей на крюке, а чтобы удостовериться в их смерти, дергали тела за ноги. Другие опыты проводились по прямому указанию Гиммлера, причем цели их были скорее политическими, нежели научными. Например, в Освенциме ассистенты доктора из СС экспериментировали на заключенных женщинах — в поисках быстрого и дешевого метода массовой стерилизации делали им различные инъекции и даже применяли рентгеновское излучение. Во многих случаях это приводило к выпадению волос и зубов, полному исчезновению сексуального влечения, а в наиболее серьезных случаях — к образованию раковых опухолей. Мужчинам рентгеном облучали мошонку, что вызывало импотенцию или нарушения мочеиспускания. Старшие офицеры СС мечтали о том, чтобы испробовать эти методы на десяти миллионах расово неполноценных людей и евреев, которые требовались для трудовых работ. Однако дальше экспериментальной стадии исследования не продвинулись[1385]. Ученые медики из Института кайзера Вильгельма также делали рентгеновские снимки головного мозга сотен пациентов, умерщвленных в рамках программы Т-4, чтобы выяснить, содержат ли они какие-либо сходные признаки дегенеративности[1386]. Жалобы университетских анатомов на нехватку препаратов для учебных и научных целей привели к тому, что в ноябре 1942 г. Министерство юстиции издало постановление, разрешавшее изымать тела казненных в Германии преступников без санкции родственников. Однако менее чем через год это же постановление привело к новым жалобам: на этот раз проблема заключалась в том, что «за последние месяцы по причине массовых поставок биологического материала в моргах не осталось места»[1387].

Имели ли проводившиеся в концлагерях опыты какую-либо научную или медицинскую ценность? Одни, подобно проектам Менгеле, были с научной точки зрения абсолютно бесполезными. Другие же не обладали никакой практической ценностью. В частности, это относится к экспериментам, проходившим в госпиталях СС в Гогенлигене, где людям вводили туберкулезные бациллы, чтобы их быстрее умертвить, поскольку это давало возможность врачам списать все смертельные случаи на туберкулез. Этот метод решили использовать ради избежания специфического запаха, который исходил от трупов, когда их умерщвляли впрыскиванием фенола или бензина. Изобретенные Зигмундом Рашером капсулы с цианидом для самоубийств широко применялись в конце войны, однако едва ли это новшество можно называть полезным для науки или медицины. Тем не менее опыты на заключенных концлагерей считались в Германии обычным делом, а их результаты представляли на конференциях и публиковали в солидных медицинских журналах. Для оценки экспериментов применялись стандартные правила; так, для своих исследований Баварская фармацевтическая компания выкупила у СС женщин-узниц Освенцима по 700 рейхсмарок за человека. После того как в Равенсбрюке Карл Гебхардт и Фриц Фишер вводили подопытным женщинам палочки газовой гангрены, стафилококк и бактерии, вызывающие злокачественный отек, а затем тестировали на них новые лекарства, результаты работы обсуждались на конференции с участием видных докторов, таких как известный хирург Фердинанд Зауэрбрух. Однако утверждение о том, что подобная деятельность проводилась в соответствии с правилами того времени, никоим образом не оправдывает ее. В любом случае медицинские исследования шли вразрез с этическими нормами, поскольку причиняли страдания бесправным людям (а зачастую приводили к их смерти); но даже будь их согласие выступить в роли испытуемых, это все равно считалось бы вопиющим нарушением фундаментального нравственного закона медицины, требующего сохранять жизнь, а не прерывать ее[1388].

Сопротивление

I

4 октября 1943 г. в Познани Генрих Гиммлер выступил с речью перед старшими офицерами СС, а спустя два дня повторил примерно те же слова в присутствии гаулейтеров НСДАП и прочих высокопоставленных лиц, включая Йозефа Геббельса и Альберта Шпеера[1389]. Речь содержала одно из печально известных высказываний Гиммлера. «Эвакуация евреев, — заявил он, — ...является славной страницей нашей истории, которая никогда не будет написана». Евреи — это враги рейха, добавлял Гиммлер. И потому подлежали истреблению, причем не только мужчины:

Мы столкнулись с вопросом: «Как быть с женщинами и детьми?» Я решил найти абсолютно ясное решение и этой проблемы. Так, я не чувствовал за собой права уничтожать — скажем, убивать или приказывать убивать — мужчин, тем самым позволив их детям вырасти и отомстить нашим сыновьям и внукам. Но чтобы заставить этот народ исчезнуть с лица земли, приходится принимать по-настоящему трудное решение. Из всех миссий, что когда-либо возлагались на нашу организацию, эта оказалась самой тяжелой[1390].

Спустя несколько месяцев, 5 мая 1944 г., а затем 24 мая 1944 г., Гиммлер повторил эти тезисы в Зонтхофене перед старшими офицерами вермахта, описывая, каких трудов ему стоило «исполнить полученный боевой приказ» по уничтожению евреев. Под убийством мужчин, женщин и детей он подразумевал собственное понимание распоряжений фюрера, а упоминание «боевого приказа» могло означать лишь Гитлера, так как приказывать Гиммлеру мог только он. Однако фюрер и сам ясно осознавал степень своей ответственности. Так, обращаясь к армейским командирам, 26 мая 1944 г. он заметил: «Устранив евреев, я устранил вероятность возникновения в Германии какой бы то ни было революционной организации, ядра или ячейки... Гуманизм, как в нашей стране, так и повсеместно, означал бы величайшую жестокость по отношению к собственному народу»[1391]. Шла борьба не на жизнь, а на смерть. Если евреи не будут истреблены, они истребят всех немцев. Не только генералы и партийные функционеры, но и сам Гиммлер, похоже, соглашался с тем, что уничтожение еврейского населения является преступлением, неизбежным, по их мнению, но все же преступлением: будь это не так, разве будущие учебники истории умолчали бы об этом? Иначе после поражения в войне подобное преступление повлекло бы за собой возмездие. Поэтому руководитель СС выступал с речами именно тогда, когда положение на фронте катастрофически ухудшалось, желая напомнить партийным лидерам и генералам об их соучастии в геноциде и тем самым удостовериться в их стремлении сражаться до конца. Это прекрасно понимал и Геббельс: 9 октября 1944 г. он написал, что в своей речи Гиммлер «отстаивал наиболее радикальное жесткое решение, а именно уничтожить евреев со всем их имуществом. Безусловно, это решение самое приемлемое, даже если оно жестоко. Потому что ответственность за окончательное разрешение этой проблемы нам придется взять на себя»[1392].

Еще более откровенное послание Гиммлер представил 4 мая 1944 г. руководителям СС. Он не сомневался, что они будут сражаться до последнего. И все же решил напомнить им, что истребление евреев должно проходить где угодно и когда угодно без всяких исключений:

Еврейский народ будет уничтожен, — заявляют наши партийные соратники. — Ясно, так сказано в нашей программе. Истребить евреев, целиком и полностью — вот наша задача, и мы ее выполним.

И тут каждый из восьмидесяти миллионов немцев начинает защищать одного порядочного еврея. Ясно, что все остальные — свиньи, но этот еврей хороший. И ни один из тех, кто так говорит, не видел, каково это на самом деле, никто из них не прошел через это. Большинство из вас знает, что значит сотня сваленных в кучу трупов, или пять сотен, или тысяча. Способность перетерпеть — за некоторым исключением по причине человеческой слабости — и сохранить достоинство — вот что нас закалило[1393].

Даже карателям СС Гиммлер признался, что их деяния противоречат воле подавляющего большинства немцев.

К тому времени большая часть евреев в Европе была уничтожена. Однако одно крупное еврейское сообщество оставалось более или менее невредимым, и находилось оно в Венгрии. Гитлер некоторое время оказывал давление на регента Миклоша Хорти, чтобы заставить его выдать евреев. По мере ухудшения обстановки на фронте возрастала вероятность того, что Хорти готовится переметнуться на сторону союзников. Венгрия являлась одним из главных поставщиком нефти, поэтому Германии во что бы то ни стало требовалось сохранить над ней контроль. 18 марта 1944 г. Гитлер пригласил Хорти в Берлин и на встрече поставил в известность, что немецкие войска оккупируют его страну немедленно. Единственный нерешенный вопрос состоял в том, обойдется ли это без кровопролития. Загнанный в тупик Хорти принял ультиматум и согласился назначить премьер-министром прогермански настроенного посла в Берлине Дёме Стояи, В немалой степени недовольство Гитлера, по его словам, состояло в том, что «Венгрия не сделала ничего для решения еврейского вопроса и оказалась не готова свести счеты с огромной частью еврейского населения на своей территории». Теперь все должно было измениться[1394].

Немецкие войска вошли в Венгрию 18 марта 1944 г. В тот же день в Будапешт прибыл Адольф Эйхман, за которым вскоре последовал специальный отряд под командованием Теодора Данне-кера, которому было поручено организовать арест и депортацию евреев. Два радикальных антисемита — Ласло Эндре и Ласло Бать — получили назначение на высокие посты в Министерстве внутренних дел, они должны были всеми способами содействовать облавам. Как обычно, был организован юденрат, а 7 апреля 1944 г. введено обязательное ношение евреями желтых звезд. Первые аресты евреев начались в венгерской Трансильвании и Закарпатской Украине, где при полном содействии венгерской полиции быстро возводились лагеря и гетто. Тем временем гестапо задержало несколько тысяч еврейских специалистов, интеллектуалов, журналистов, левых и либеральных политиков и других видных деятелей, большей частью в Будапеште, и отправило в концентрационные лагеря в Австрии. Их дальнейшая судьба пока оставалась неясной. С провинциальными евреями поступили иначе: их сгоняли в новые временные лагеря и гетто в самой Венгрии. Несмотря на то что юденрат и многие другие евреи на собственном опыте, из передач венгерской службы Би-би-си и других источников знали, что ожидало депортированных, оказавшихся на пути в Освенцим, за пределами Будапешта их никто ни о чем не предупреждал и не препятствовал их отправке на поездах. Не изменили ситуацию и широко растиражированные рассказы беглых узников. Вероятно, юденрат не хотел провоцировать беспорядки и не спешил призывать людей к неповиновению. Но в то же время несколько его членов использовали свои связи в СС, чтобы помочь некоторым людям, их семьям и друзьям бежать в Румынию и (в некоторых случаях) другие соседние страны. Таким путем сумели спастись до 8 тысяч человек[1395]. Тогда же в Берлине Министерство пропаганды дало указание немецкой прессе распространять слухи о «евреизации» Венгрии, которую, дескать, удалось окончательно устранить с помощью мер, принятых после немецкой оккупации[1396].

Первые поезда с депортированными евреями отбыли в Освенцим 14 марта 1944 г. С этого момента в лагерь ежедневно на платформах для перевозки скота отправляли от 12 до 14 тыс. человек. Вновь круглосуточно и без перерыва заработали 4 крематория и газовые камеры. Чтобы как можно быстрее убирать трупы из газовых камер, освобождая место для следующих жертв, были набраны новые спецподразделения. Один из пленных работников располагавшейся неподалеку каучуковой фабрики видел, как из труб крематория вырывалось пламя высотой десять метров, а до самой фабрики доносился запах горелого мяса. Не выдержав нагрузки, один крематорий вышел из строя, и тогда спецподразде-ление начало закапывать тела в ямы. Во время визита в Берлин премьер-министр Стояи попытался убедить Гитлера в том, что депортация вызвала массовое недовольство в Венгрии, потому что многие сочли ее результатом иностранного вмешательства во внутренние дела страны. В ответ Гитлер разразился антиеврейской тирадой. Он сказал, что уже предупреждал Хорти о том, что евреи имеют слишком большое влияние, но регент ничего не предпринял. Евреи виновны в гибели десятков тысяч немцев под бомбами союзников, заявил фюрер. Поэтому «никто не в праве требовать, чтобы он проявил хоть каплю жалости к этой всемирной заразе, и отныне он сам следует древнееврейской поговорке: “Око за оно, зуб за зуб”»[1397]. К тому времени протест Хорти уже выразили король Швеции и президент США Франклин Д. Рузвельт, которые обратились к нему с просьбой положить конец депортации. Однако в письме от 25 июня 1944 г. Папа Римский Пий XII не только не упоминал о евреях, но и не интересовался их дальнейшей судьбой. Католические иерархи Венгрии отказались открыто порицать депортационную политику; один из них, архиепископ Эгерский, счел, «что происходящее с евреями есть не что иное, как подобающая кара за их прошлые злодеяния»[1398].

7 июля 1944 г., наконец преодолев сопротивление наиболее ярых пронацистских членов правительства, Хорти приказал им остановить депортацию. Однако 19 и 24 июля Эйхман все же сумел отправить в Освенцим еще несколько составов с венгерскими евреями. К тому времени, за менее чем два месяца, в концлагерь было вывезено 438 тыс. человек, из которых 394 тысячи были умерщвлены в газовых камерах сразу же после прибытия[1399].

II

Эти трагические и ужасные события происходили на фоне стремительно ухудшавшегося военного положения Германии. 3 ноября 1943 г. Гитлер издал директиву, определявшую стратегию и тактику ведения боевых действий в ближайшие месяцы. Красная Армия, конечно, могла начать наступление на востоке, но немецкие войска все еще удерживали часть территории Советского Союза, поэтому на тот момент Третьему рейху ничто не угрожало. С другой стороны, неизбежное вторжение союзников в Западную Европу представляло куда большую опасность, особенно, если учитывать относительно небольшое расстояние, которое англо-американской армии придется преодолеть до немецкой границы в случае удачно проведенного десантирования на континент. Таким образом, приоритетной задачей являлось возведение оборонительных укреплений на западе, потому что Восток пока что мог сам о себе позаботиться. Однако Гитлер в то же время не хотел жертвовать восточными территориями, снабжавшими германские войска большей частью зерна, сырья и рабочей силы. К тому же наседавшая на немцев Красная Армия отбросила группу армий «Юг», которой командовал Манштейн, западнее Киева и сумела оттеснить основные силы группы «А» генерал-фельдмаршала фон Клейста от берегов Днепра. По всему фронту, от Припятских болот до Черного моря, советские бронетанковые дивизии прорывали позиции германских войск, обескровенных перебросками личного состава и техники на запад, обходили их с флангов и продвигались к границам Венгрии и Румынии. В апреле — мае 1944 г. 120 тысяч немецких и румынских солдат оказались отрезанными от основных сил в Крыму и, угодив в окружение, были уничтожены. Как и прежде, во всех поражениях Гитлер обвинил генералов. 28 марта 1944 г. он отправил в отставку Манштейна и Клейста, заменив их двумя своими любимцами из числа старших офицеров — Фердинандом Шёр-нером и Вальтером Моделем[1400].

Эти поражения показали, что Красная Армия окончательно завладела инициативой. Любые контрудары вермахта были фактически обречены на провал. Единственное, что оставалось Шёрнеру, Моделю и другим командующим, так это гадать, где СССР нанесет следующий удар. Но угадывать становилось все труднее. Сталин, Жуков и ведущие советские военачальники решили перехитрить противника, убедив его в том, что следующее наступление станет продолжением весенних побед и произойдет на Украине. Модель убедил Гитлера перебросить значительные подкрепления и боеприпасы на поддержку своих войск (теперь именовавшихся группой армий «Северная Украина»), лишив ресурсов дислоцированную в Белоруссии группу армий «Центр» под командованием генерал-фельдмаршала Эрнста Буша. После успехов Красной Армии на севере и юге центральный участок фронта выступал далеко на восток. Предыдущие попытки советских войск срезать этот выступ успехом не увенчались. В условиях строгой секретности Сталин и его командиры сосредоточили в этом районе огромное число солдат, техники и боеприпасов — силы для широкомасштабного наступления под кодовым называнием «Операция “Багратион”» — и не стали рассеивать войска по отдельным участкам фронта. Благодаря интенсивной и продуманной дезинформации, подбрасываемой немецкой разведке, Буш утратил бдительность и на несколько дней покинул передовую, не придав ни малейшего значения резкой активизации действий партизан в тылу его группы армий. В ночь на 20 июня 1944 г. партизанские отряды подорвали сотни железнодорожных путей, тем самым осложнив переброску немецких подкреплений. Полтора миллиона советских солдат при поддержке большого числа танков, бронемашин и артиллерии начали широкомасштабное окружение серией наступательных бросков, повторив успешную тактику германского командования начального периода войны. Буш вернулся на фронт, но Гитлер категорически запретил ему отступать. По мере продвижения Красной Армии менее чем за две недели было уничтожено или взято в плен 300 тысяч немецких солдат. К середине июля советские войска продвинулись на 20 километров в глубь фронта, где им пришлось остановиться для перегруппировки сил. 17 июля 1944 г. через центр Москвы прогнали под конвоем почти 57 тыс. германских военнопленных — зрелище, мало напоминавшее триумфальное шествие. Многие немецкие солдаты сдались в плен добровольно. Им явно не хотелось пережить еще один Сталинград. Одержанная Советами летом 1943 г. победа стала одной из самых значительных и наиболее зрелищных за всю войну[1401].

Операция «Багратион» открыла путь для дальнейших побед по всему фронту. На севере советские войска достигли берегов Балтики, на западе — Риги; Шёрнер, посланный спасти ситуацию, все же сумел отбросить врага и захватить достаточно прибрежных территорий, чтобы восстановить снабжение, однако его войска были вынуждены покинуть Эстонию и большую часть Латвии, чтобы не угодить в окружение. 5-9 октября 1944 г. советские войска вновь завладели побережьем. Войскам вермахта не хватало ресурсов для контратаки, к тому же войсковой подвоз осуществлялся морским путем. Земли в Восточной Пруссии немцы защищали отчаянно, с невиданной ранее ожесточенностью. Советские линии коммуникации растянулись теперь на слишком большие расстояния. И немецкой армии удалось сдерживать противника, пока он сам не решил остановиться. Тем не менее Красная Армия начала в июне 1944 г. наступление на Финском направлении, окончательно ликвидировав угрозу Ленинграду и вынудив финнов заключить перемирие. 4 сентября 1944 г. новое правительство маршала Маннергейма подписало мирный договор, согласно которому были восстановлены границы 1940 г., а все немецкие войска на территории страны подлежали разоружению и высылке. На южном направлении группа армий «Северная Украина» фельдмаршала Модели, ослабленная переброской войск и техники в группу армий «Центр», подверглась серии мощных танковых ударов, которые отбросили ее к Карпатским горам. Командование Красной Армии получило значительное превосходство не только в наземных войсках и ресурсах, но преимущество в воздухе — после переброски значительного числа самолетов люфтваффе на Запад для борьбы с авианалетами союзников. Советская артиллерия, производившаяся в огромных количествах, позволяла сокрушать врага еще на дальних подступах, до начала танковых атак. Воистину панический страх вселяли в противника реактивные установки «Катюша», впервые примененные осенью 1941 г. под Смоленском. Оружие это производилось и применялось в боях в условиях строгой секретности, поэтому первые оглушительные залпы десятков ракет, обратили в паническое бегство не только немецких, но и русских солдат. По началу «Катюши» оказались не очень эффективны — их дальность стрельбы не превышала 12 километров — но уже к 1944 г. они были модернизированы, а их производство поставлено на поток. Немецкие солдаты называли «Катюшу» «сталинским органом» из-за близко посаженных пусковых труб. В то время реактивной установке не было аналогов[1402].

В конце лета 1944 г. советские войска стремительно приближались к Варшаве. Сталин объявил о создании в Польше нового полностью подконтрольного Москве правительства, в противовес лондонскому. Верная довоенному режиму находившаяся в подполье Армия Крайова — националистская антикоммунистическая организация — была сметена Красной Армией, освобождавшей польские территории. Тем не менее, когда Сталин призвал жителей Варшавы выступить против немецких угнетателей, Армия Крайова, ожидая скорого прихода советских войск, решила 1 августа 1944 г. инсценировать восстание, во-первых, чтобы Сталин в противном случае не назвал ее позицию прогерманской, а во-вторых, чтобы независимо от исхода обрести политическое влияние, завладев столицей Польши. Бойцы Армии Крайовой в Варшаве были недостаточно подготовлены и плохо вооружены, потому что большая часть оружия и снаряжения использовалась прежде всего для партизанских вылазок в сельской местности. К тому же командиры пренебрегли опытом восстаний в гетто последних лет. Вооружившись бутылками с «коктейлем Молотова», пистолетами и винтовками, в течение двух месяцев поляки упрямо сдерживали натиск танков, артиллерии, огнеметов и пулеметов. Ужасная трагедия 1943 г. повторились в еще большем масштабе, когда войска СС и отряды полиции под командованием Эриха фон дем Бах-Залевски рассекли группировки повстанцев на части, а затем приступили к их ликвидации, сровняв с землей большую часть города. В ходе подавления Варшавского восстания погибло, было ранено или пропало без вести около 26 тыс. немецких солдат, тогда как число жертв среди поляков (в том числе, женщин и детей) составило 200 тыс. человек. В подчинении Бах-Залевски находились формирования из украинцев, русских, а также из освобожденных из лагерей уголовников, которым было приказано убивать всех, кого удастся найти. Одна из медсестер описывала типичный случай: когда немецкие и украинские эсэсовцы пришли в ее госпиталь, они начали

избивать руками и ногами лежавших на полу раненых и обзывали их мерзавцами и польскими бандитами. Они били их сапогами по голове и ужасно орали. Все вокруг было в крови и забрызгано остатками мозга... Вошел немецкий отряд во главе с офицером. «Что здесь происходит?» — спросил офицер. Прогнав убийц, он приказал убрать трупы и спокойно попросил всех, кто еще мог идти, встать и выйти во двор. Мы были уверены, что их расстреляют. Через час или два фашистская банда вернулась с охапкой соломы. Один из них плеснул на солому бензина... Раздался взрыв и жуткий крик — у нас за спиной вспыхнул огонь. Немцы подожгли госпиталь и начали расстреливать раненых[1403].

В то время подобные инциденты (и даже страшнее) происходили по всей Варшаве. Гиммлер приказал уничтожить весь город вместе с его жителями. Центр польской культуры должен был исчезнуть. Если рассматривать восстание с исторической точки зрения, сказал он Гитлеру, то «действия поляков для нас просто благословение». Потому что позволят Германии решить «польский вопрос» окончательно[1404].

Сталин тем временем приостановил продвижение Красной Армии, ожидая сосредоточения сил и возведения укрепленных переправ через Вислу и Нарсв. Для помощи повстанцам не было предпринято ничего. Несколько американских бомбардировщиков были отправлены сбросить с воздуха боеприпасы и продовольствие, однако большая часть груза оказалась на участках, занимаемых немцами. Кроме того, наложенный Сталиным запрет на использование советских аэродромов самолетами союзников и нежелание генералов ВВС значительно снижали эффективность такой воздушной поддержки. С точки зрения Сталина, Варшавское восстание сыграло положительную роль — оно обрекло противника на тяжелые потери и одновременно убрало со сцены политически неудобную Армию Крайову. Как только был подавлен последний очаг сопротивления, 2 октября 1944 г. Верховный главнокомандующий Красной Армии направил свои войска на захват опустошенного города[1405]. «Вы должны зажмуриться и стиснуть зубы, — писал офицер действовавшей в Варшаве немецкой армии Вильм Хозенфельд, наблюдая за неравным боем. — Население безжалостно истребляется»[1406]. Когда Варшавское восстание было окончательно подавлено, он смотрел на «нескончаемые колонны пленных. Нас поразил гордый вид этих людей». Больше всего их потрясли женщины, которые проходили мимо с высоко поднятой головой и пели патриотические песни[1407]. Он попытался убедить командование признать захваченных повстанцев солдатами вражеской армии хотя бы формально, чтобы к ним отнеслись по законам военного времени как к военнопленным, но его предложение, как и следовало ожидать, было категорически отвергнуто. Хозенфельду приказали допросить выживших. «Пытаюсь спасти всех, кого смогу», — писал он[1408].

Усилилось сопротивление и на западе, особенно во Франции, где местные партизаны — маки уже насчитывали в своих рядах тысячи мужчин и женщин и устраивали диверсии на немецких военных объектах, пытаясь подготовить почву для вторжения через Ла-Манш. При помощи тщательной дезинформации британская и американская разведка убедила немецких генералов в том, что наступление начнется либо на территории Норвегии, либо в окрестностях Кале, либо в каком-нибудь другом морском порту. Более миллиона английских, американских, французских, канадских и других союзных солдат было сосредоточено на юге Англии под командованием генерала Дуайта Д. Эйзенхауэра. В ночь на 6 июня 1944 г. свыше 4 тыс. десантных судов и более тысячи боевых кораблей переправили войска через пролив, в то время как три воздушно-десантные дивизии осуществили выброс сил в тылу противника. Ввиду того, что боевой флот Германии фактически отсутствовал, люфтваффе было сильно ослаблено потерями предыдущих месяцев, а силы вермахта рассеяны по другим территориям и страдали от нехватки отборных дивизий, сражавшихся на Восточном фронте, сопротивление немцев оказалось слабее, чем предполагалось. Смятая в результате обстрелов с моря и бомбардировок с воздуха немецкая оборона не выдержала натиска сил вторжения, и на всех участках, кроме пляжа «Омаха», сопротивление сил вермахта было быстро подавлено. К концу дня 6 июня 1944 г. в ходе операции союзников на сушу благополучно высадились 155 тыс. солдат и 16 тыс. единиц техники. Заранее подготовленные искусственные гавани (Mulberry) были спущены на воду, смонтированы, и на пяти участках продолжилась высадка союзных войск, которые затем успели объединиться, пока немцы не сумели перебросить подкрепления для отражения атак противника. Взятие Шербура 27 июня 1944 г. дало в руки союзникам исправно действующий морской порт, куда немедленно началась переброска новых войск и снаряжения. Немецкие резервы спешно перебрасывались на Западный фронт, там стали лихорадочно сооружать укрепления. Однако германские фельдмаршалы, Рундштедт и подчиненный ему Роммель, не располагали эффективным стратегическим планом, который позволил бы сдержать противника, уже переходившего в наступление в Нормандии. Отныне Германия воевала на два фронта[1409].

Гитлер отреагировал вполне предсказуемо, обвинив во всем генералов. Они постоянно забрасывали его пессимистическими прогнозами и требованиями отдать приказ об отступлении и выводе войск вместо того, чтобы остаться и сражаться до последнего, что приводило фюрера в бешенство. 1 июля 1944 г. изнуренный постоянными спорами с Гитлером начальник Генерального штаба Курт Цейтцлер не выдержал и попросту покинул штаб. В январе 1945 г. фюрер изгнал его из армии, лишив права носить военную форму. 21 июля 1944 г. на место Цейтцлера прибыл Гейнц Гудериан. Спустя три дня на Западном фронте в отставку был отправлен генерал-фельдмаршал фон Рундштедт, а также командующий люфтваффе Гуго Шперле, прославившийся бомбардировками Герники во время гражданской войны в Испании. Теперь Гитлер обвинил Шперле в том, что тот не сумел эффективно отразить воздушный удар союзников. Место Рунд-штедта занял генерал-фельдмаршал Гюнтер фон Клюге. На Восточном фронте после сокрушительного поражения группы армий «Центр» во время операции «Багратион» в резерв был отправлен генерал-фельдмаршал Эрнст Буш. Сменил его генерал-фельдмаршал Вальтер Модель, один из немногих старших офицеров, кого Гитлер еще высоко оценивал. 14 июля 1944 г., в последний раз покинув Бергхоф, Модель направился в Ставку фюрера «Волчье логово» неподалеку от Растенбурга. Тем временем Гитлер не скупился на гневные филиппики в адрес генералитета[1410].

III

Катастрофические провалы военных операций весной и в начале лета 1944 г. способствовали росту сопротивления не только в оккупированной Европе, но и в самом рейхе. Поражения прошлых лет уже воспринимались как ошибки правящего режима, в котором многие успели разочароваться. Еще сильнее авторитет власти подорвали опустошительные последствия бомбежек. Тем не менее публичные акты сопротивления и неповиновения оставались явлением редким. Тех же, кто сам решался выступить против режима, ожидали арест, суд и нередко казнь. Организованное сопротивление оставалось делом крайне небезопасным. Группы Сопротивления социал-демократов и коммунистов были уничтожены гестапо еще в 1930-е гг., а их лидеры либо высланы, либо угодили в тюрьму или концлагерь. Не только суровый полицейский режим военных лет, но и пакт Молотова-Риббентропа подорвали решимость бывших активистов рабочего движения, поэтому они взялись за организацию какой бы то ни было протестной активности не ранее июня 1941 г. К тому же всеобщее ликование, вызванное триумфами 1939—1940 гг., заразило как представителей рабочего класса, так и социал-демократов. С началом вторжения в СССР гестапо на всякий случай арестовало и бросило в лагеря многих бывших коммунистических активистов, чтобы те вдруг не начали подрывную деятельность. Лишь в 1942 г. после поражения вермахта на подступах к Москве эти подпольные коммунистические группы Сопротивления вновь пробудились там, где традиционно были сильны позиции коммунистов: в Саксонии, Тюрингии, Берлине и Руре. Некоторым из них удалось установить контакт с нашедшим убежище в Москве партийным руководством, однако связь с ним постоянно прерывалась, а централизованная координация действий отсутствовала. Коммунисты сумели выпустить несколько серий листовок, в которых призывали бороться с нацизмом и даже оправдывали акты саботажа, но в целом они практически ничего не добились — их организацию ликвидировало гестапо. Наиболее впечатляющей, несомненно, оказалась работа группы евреев-коммунистов и сочувствующих под руководством Герберта Баума, которая, как мы уже знаем, сумела сорвать часть антисоветских выставок, организованных Геббельсом в Берлине. Хотя их диверсии обошлись без жертв, но серьезного ущерба не нанесли. Вскоре их тоже выдали гестапо. Тридцать человек было арестовано, и после рассмотрения дела Народной судебной палатой 15 из них казнили[1411].

С середины 1930-х гг. официальные директивы из Москвы обязывали коммунистов начать сотрудничество с социал-демократами на «народном фронте». Однако эту инициативу встретили весьма настороженно с обеих сторон. Социал-демократы вполне оправданно подозревали, что за подпольными группами коммунистов установлено гораздо более пристальное наблюдение, нежели за ними. К тому же риск такого сотрудничества был красноречиво продемонстрирован 22 июня 1944 г., когда берлинская встреча социал-демократов Юлиуса Лебера и Адольфа Рейхвейна с коммунистическими функционерами завершилась арестом всех участников. Коммунисты же в свою очередь понимали, что с окончанием войны социал-демократы, весьма вероятно, вновь станут их главным соперником в борьбе за рабочий класс, поэтому любое сотрудничество могло носить сугубо тактический и временный характер и не предполагало никаких уступок будущему политическому конкуренту. В концентрационных лагерях, особенно в Бухенвальде, коммунисты создавали партийные ячейки, которым иногда удавалось организовать в среде заключенных некоторое подобие самоуправления. Руководство лагеря содействовало тому, чтобы лидерами и политическими вождями таких объединений становились коммунисты, потому что считало их весьма надежными и эффективными кандидатами на эту роль. Со своей стороны узники-коммунисты пытались сохранить солидарность в своей среде и защитить товарищей, перекладывая трудную и опасную работу на других заключенных — «асоциальных личностей» и уголовников. Поддерживая хорошие отношения с администрацией, они рассчитывали улучшить условия содержания в лагере и тем самым облегчить участь всех остальных заключенных. В такой ситуации полноценно сотрудничать с социал-демократами и другими категориями узников было едва ли возможно. Важнейшей составляющей коммунистической группы являлась солидарность. Столь ненадежная стратегия, состоявшая в попытках удержать баланс между идеологической чистотой и самозащитой через сотрудничество с СС, привела после войны к возникновению множества зачастую острых разногласий внутри движения[1412].

Исключение составляла группа Сопротивления, связанная с коммунистами, хотя и не разделявшая ни коммунистических принципов, ни сталинской идеологии, которая сумела выжить с момента образования Третьего рейха. В гестапо ее называли «Красной капеллой» (Rote Kapelle), хотя в действительности она состояла из нескольких дублировавших друг друга и различных по своим целям подпольных группировок. Начиная с конца 1941 г. военная контрразведка Германии раскрыла обширную агентурную сеть советской разведки в Брюсселе и Париже. Ее агенты поддерживали связь с берлинским Сопротивлением, объединенным вокруг сотрудника Министерства экономики Арвида Харна-ка и атташе Министерства авиации Харро Шульце-Бойзена. Хар-нак был экономистом марксистской школы и верил в мирную социалистическую Германию, а Шульце-Бойзен разделял взгляды радикальных национал-революционеров. В 1933 г. его арестовали, подвергли пыткам, но затем отпустили за хорошее поведение. Часть их единомышленников состояла в коммунистической партии, однако группа действовала независимо от центрального московского руководства. Весьма важную роль в организации играли женщины, особенно супруга Харнака, американка Милдред Харнак-Фиш, по образованию историк литературы, а также супруга Шульце-Бойзена — Либерта, которая научилась критически относиться к нацистской агитации во время работы в отделе кинематографии Министерства пропаганды. Для обеспечения «прикрытия» в 1937 г. Харнак вступил в НСДАП. Его группа помогала политическим беженцам покинуть Германию, распространяла листовки не только среди немцев, но и среди иностранных рабочих, а также установила контакт с посольствами США и СССР, а затем информировала о преступлениях нацистов. Советская разведка настолько удивилась активности «Красной капеллы», что решила снабдить их радиооборудованием. Кроме того, они сумели добыть информацию о подготовке к войне с Советским Союзом, однако Сталин отказался верить предупреждениям о грядущем нападении в июне 1941 г. Постепенно их листовки увеличивались в размерах, а содержание приобретало все более претенциозный характер. Одну из таких листовок написал Шульце-Бойзен. В ней он открыто предупреждал о том, что в России Гитлера постигнет та же участь, что и Наполеона. Тем не менее предназначенные для русских подпольные радиопередачи были перехвачены немецкой военной контрразведкой. 30 августа 1942 г. Щульце-Бойзен был арестован, а 7 сентября 1942 г. — Хар-нак. Затем последовали аресты ста тридцати других членов группы. После беглого судебного разбирательства более пятидесяти человек были казнены, в т.ч. супруги Харнак и Шульце-Бойзен. Гитлер лично настоял на том, чтобы их повесили[1413].

Так называемая «Красная капелла» не входила в советскую агентурную сеть, за которую ее впоследствии пыталась выдать нацистская пропаганда. «Капелла» представляла собой местную группу Сопротивления, которая контактировала с советской разведкой на своих условиях. Она была далеко не единственной левой группой подобного рода, хотя и многочисленнее остальных. Одной из наиболее примечательных организаций оказалось небольшое, малоизвестное, но весьма сплоченное объединение под называнием «Лига: сообщество социалистической жизни», основанное в 1920-х гг. преподавателем заочных курсов Артуром Якобсом. Группа создала ряд центров, где устраивала дискуссии, проводила уроки танцев и пластики, пытаясь выстроить образ жизни, который бы преодолевал не только классовые различия, но и человеческий эгоизм. Некоторые члены «Лиги» были коммунистами, некоторые — социал-демократами, однако большинство ни к одной партии не принадлежало; но при входе в здание клуба все его члены оставляли партийные билеты за дверью. Участники группы изначально определили антисемитов ядром нацизма, и в 1933 г. «Лига» ушла в подполье и помогала евреям избежать арестов, а с 1941 г. — депортации. Благодаря небольшой численности — даже на пике ее популярности в 1920-е годы в клубе насчитывалось не более двух-трех сотен членов — и крепким межличностным связям участников, «Лига» сумела выжить и работать, не привлекая внимания гестапо. Члены группы доставали беглым евреям фальшивые документы, тайно перевозили их с места на место и помогали скрываться от полиции. С точки зрения участников «Лиги», они тем самым сохраняли дух расового и социального равенства вопреки нацистским гонениям. Так, эти люди продемонстрировали подход, отличный от традиционных акций левого Сопротивления, которые, как правило, были сосредоточены на тщетных попытках обратить общественное мнение против нацистов[1414].

Среда, в которой в 1920-е годы возникла «Лига», а позже представители всевозможных политических направлений пытались сформировать новый образ жизни, послужила основой для более известного объединения уже в другой части Германии. Его члены называли себя «Белая роза», а некоторые из них в годы Веймарской республики участвовали в автономном молодежном движении. Если первоначально нацистский режим и пробуждал в них некоторое воодушевление, то вскоре оно было развеяно проявлениями расизма, антисемитизма, посягательствами на свободу личности и в особенности зверствами, захлестнувшими Восточный фронт в 1941—1942 гг. Во время учебы на медицинском факультете Мюнхенского университета некоторые молодые люди, игравшие ключевую роль в формировании группы, были направлены на работу в медицинскую службу армии на востоке. «Белая роза» постепенно расширялась, и в число ее участников входил не только профессор из Мюнхена, Курт Губер, являвшийся наставником для многих членов группы, но и друзья, коллеги и студенты из других университетских городов от Фрейбурга до Штутгарта и особенно из Гамбурга. Во главе объединения встали брат и сестра Ганс и София Шолль, а также некоторые другие студенты Мюнхенского университета — Александр Шморелль, Кристоф Пробст и Вили Граф. Некоторые из них пытались установить контакт с Фальком Харнаком, братом одного из лидеров «Красной капеллы», однако он не откликнулся. По мере роста «Белая роза» осмелела и начала печатать, множить при помощи циклостиля и распространять среди относительно широкого круга людей серию из шести листовок в количестве от сотни до нескольких тысяч копий. Подобно традиционным левым группам Сопротивления, участники объединения считали своей целью пробудить массы, которые восстанут и, свергнув Гитлера и его режим, положат конец войне. Они открыто осуждали массовые убийства евреев и польской элиты и упрекали немецкий народ за бездействие перед лицом фашистских преступлений. После Сталинградской битвы члены «Белой розы» начали рисовать на стенах общественных зданий Мюнхена граффити (со словами «Гитлер убийца», «Свобода» и т.п.). Тем не менее 18 февраля 1943 г. университетский привратник заметил, как Ганс и София Шолль разбрасывали во дворе листовки, и донес в гестапо. Молодых людей арестовали. Несмотря на их отказ даже под пытками назвать других заговорщиков, полиция вскоре опознала и задержала Пробста и остальных активистов «Белой розы». Гитлер хотел скорого суда. 22 февраля 1943 г. Пробст и брат и сестра Шолль предстали перед Народной судебной палатой, были признаны виновными в измене и обезглавлены. 19 апреля были осуждены Губер, Шморелль и Граф, а затем тоже казнены. Десять других участников получили тюремные сроки. Группа в Гамбурге продолжала распространять листовки, но в итоге гестапо раскрыло и ее — последние участники были арестованы в июне 1944 г. Экземпляры свежих листовок попали в Великобританию через Швецию, и весной 1943 г. Королевские ВВС сбрасывали сотни тысяч копий над Германией[1415]. Так, послание «Белой розы» все же было услышано.

Однако большая часть нравственных и политических критиков режима затаилась и, дожидаясь лучших времен, держала свое мнение при себе. Невозможно сказать наверняка, сколько на самом деле было таких людей. Один из примеров негативного отношения к нацистскому режиму можно обнаружить в дневнике некой Эрики С., родившейся в Гамбурге в 1926 г. в семье социал-демократов. В ее записях ежедневные заботы бесхитростно соседствовали с кипевшим в душе возмущением по поводу огромных разрушений, которые, по ее мнению, оставляла война. 4 июня 1942 г. девушка написала: «Ах, скорей бы эта проклятая война закончилась! Есть нечего, а вокруг бесконечные убийства. Это так ужасно, особенно когда думаешь, скольким молодым людям пришлось пожертвовать жизнью ради дьявольских планов Гитлера. Эта война — не что иное, как гигантская кровавая бойня»[1416]. Несомненно, подобное мнение разделял и ее отец, который не раз попадал под арест и последний раз был схвачен гестапо 23 августа 1944 г. Не утратив мужества после задержания отца, Эрика написала письмо Гиммлеру, уверяя его в том, что родители «вырастили ее саму и четырнадцатилетнюю сестру в духе национал-социализма». Она напомнила начальнику СС, что является членом Союза немецких девушек и в апреле прошлого года вступила в НСДАП. Потому девушка и не могла понять, за что арестовали ее отца. После тщетных ожиданий Эрика пошла за ответом в ближайший пункт гестапо. Офицеры вели себя вежливо, но ни на какие уступки не пошли. «Такое отношение к людям, — писала она в дневнике, — больше невозможно терпеть. Как ни старайся не привлекать внимания, все равно упекут»[1417].

IV

Ни одно из описанных объединений не имело ни малейшего шанса свергнуть нацистский режим. Лишь одна группа Сопротивления была в состоянии совершить подобное — она возникла в 1938 г. в кругу старших офицеров армии, встревоженных безрассудными, по их мнению, планами Гитлера, который, начав вторжение в Чехословакию, рисковал развязать войну во всей Европе. Офицеры полагали, что Германия была к этому не готова, но победы 1939—1940 гг. опровергли их прогнозы[1418]. Лишь немногие, подобно бывшему послу в Италии Ульриху фон Хасселю, сохранили свое мнение о «преступной халатности режима» (как называл это Хассель) и были шокированы ужасами, постигшими Восточную Европу. Сам Хассель считал это недопустимым и 8 октября 1940 г. написал в своем дневнике: «Евреев систематически истребляют, и эта дьявольская война направлена на скорейшее уничтожение польской интеллигенции»[1419]. Уже давно его взгляды разделяли и другие работники Имперского министерства иностранных дел, в т.ч. статс-секретарь Эрнст фон Вайцзеккер, Адам фон Трот цу Зольц и Ганс Берндт фон Хефтен. Хассель регулярно обсуждал этот и другие вопросы с несколькими схожими по взглядам гражданскими лицами, которые занимали высокие посты в правительстве и его структурах. Среди них был бывший бургомистр Лейпцига и бывший имперский комиссар по ценообразованию Карл Гёрделер и прусский министр финансов Йоханнес Попиц. В группу входил и бывший начальник Генерального штаба Людвиг Бек, являвшийся одним из немногих офицеров, которые не разделяли всеобщей эйфории по поводу молниеносных побед германской армии на первом этапе войны. Другие, кто в свое время тоже подумывал арестовать Гитлера и установить военную диктатуру, как, например, Франц Гальдер, кроме брюзгливых замечаний по поводу полководческих умений Гитлера, на большее не решались; даже когда немецкие войска натолкнулись на упорное сопротивление русских в 1941 г. Подобно множеству старших офицеров, Гальдер поддерживал идею крестового похода против Советского Союза и даже самые жестокие меры считал оправданными. Единомышленники, сплотившиеся вокруг начальника разведки адмирала Вильгельма Канариса и начальника Центрального отдела абвера генерал-майора Ганса Остера, также некоторое время были обеспокоены опрометчивыми военными планами Гитлера. Но они выжидали, полагая, что любые попытки не имели смысла, пока популярность Гитлера в обществе была достаточно высока. В группу заговорщиков также входил молодой теолог Дитрих Бонхёффер, который являлся вдохновителем Исповедальной церкви, однако в период ее конфронтации с нацистским режимом в середине 1930-х гг. служил пастором в Лондоне и, таким образом, не застал перипетий борьбы. Бонхёффер был завербован военной разведкой в 1940 г. и вскоре начал сотрудничать с группами Сопротивления внутри абвера[1420].

Однако некоторые офицеры из аристократических семей, такие как Фабиан фон Шлабрендорф и Хеннинг фон Тресков из штаба группы армий «Центр», были настолько возмущены творимыми на Восточном фронте зверствами, что решили действовать. Особое рвение проявлял Тресков, хотя на первых порах он поддерживал Гитлера, но уже скоро был поражен жестокостью и беззаконием режима. Будучи прусским офицером старой школы, Тресков считал, что вражеские бойцы заслуживали подобающего отношения и пытался обойти приказы, которые предписывали расстреливать советских комиссаров на месте. Его начальник, генерал-фельдмаршал Гюнтер фон Клюге, тоже подумывал о том, чтобы присоединиться к группе Сопротивления, однако он был слишком осторожным человеком, чтобы принимать непосредственное участие в ее деятельности. Нравственный протест против нацизма обусловил и негодование, выражаемое в личных контактах членами кружка «Крейзау» (как позже его назвали в гестапо). «Кружок» представлял собой обширную сеть интеллектуалов — впоследствии их насчитывалось более сотни, которые встречались в имении графа Гельмута фон Мольтке в Крейзау, что в Нижней Силезии, и обсуждали сложившуюся ситуацию. Трижды в 1942—1943 гг. группа проводила довольно многочисленные собрания с участием теологов, юристов, бывших политиков, социал-демократов и других. Многие члены «кружка» занимали относительно невысокие правительственные должности, среди них был граф Петер фон Вартенбург (гражданский служащий Комиссариата по ценообразованию) и граф Фриц Дитлоф фон дер Шу-ленбург, работавший заместителем начальника полиции Берлина. Сам Мольтке служил в должности эксперта по делам военнопленных при штабе Верховного командования сухопутных войск. Ряд членов кружка «Крейзау» были знакомы с жизнью в других странах, что также усиливало их критический взгляд на судьбу нацизма. Их взгляды были преисполнены идеализма. 9 августа 1943 г. они разработали ряд основополагающих государственных принципов, которые, по их мнению, следовало соблюдать после падения нацизма. Так, в основу морального возрождения немецкого народа было положено христианство, предполагалось восстановить основные гражданские свободы, превратить Германию в федеративное государство с незначительным влиянием центральной власти, разделить страну на провинции по 3-5 млн жителей, а провинции, в свою очередь, поделить на самоуправляемые поселения, объединенные в округа. Региональные парламенты предлагалось формировать из представителей окружных ассамблей, а национальный Рейхстаг — из местных парламентов. Граждане получали избирательное право с 27 лет. Чтобы снизить вероятность возникновения военных конфликтов, кружок «Крейзау» хотел создать нечто наподобие международного сообщества государств. Все эти идеи были пронизаны радикально-консервативным идеализмом, коренившимся во взглядах, отдаленно напоминавших современную теорию «массового общества», и нацеленном на воссоздание чувства принадлежности и сопричастности на основе христианских ценностей и местной специфики. Члены «кружка» с недоверием относились к капитализму и стремились добиться не только коллективной собственности жизненно важных производств, но и «совместной ответственности» работников отдельных предприятий. Они полагали преодолеть рост урбанизации с помощью государственной гарантии, позволившей каждой семье получить в собственность отдельный садовый участок[1421].

Члены кружка «Крейзау» прорабатывали множество непостоянных контактов с представителями военных и гражданских групп Сопротивления, и в итоге 8 января 1943 г. состоялась встреча представителей двух объединений, которая, впрочем, завершилась неудачей. Мольтке счел Гёделера реакционером, тогда как более опытные политики, такие как Хассель, решили, что многие «юнцы» далеки от реальности[1422]. Различные попытки Мольтке, Тротта и других наладить связь с западными союзниками и убедить их работать сообща, чтобы восстановить Германию после победы, успехом не увенчались[1423]. Союзники имели на этот счет свои планы. Недоверие к западным парламентским моделям демократии, которые, по мнению участников кружка «Крейзау», потерпели крах после Веймарской республики, также было характерно для целого ряда направлений немецкого Сопротивления. Едва ли «кружок» решился бы рекомендовать англичанам или американцам свое видение будущей немецкой конституции, а вероятность того, что Гёрделеру и военным заговорщикам удастся завоевать доверие союзников, была еще меньше. Лидеры этой группы постоянно твердили выработанный после длительных дебатов набор целей, которые с ухудшением дел на фронте становились все скромнее, однако еще в мае 1944 г. они предполагали в результате мирных переговоров вернуть германские границы 1914 г., а также Австрию, Судетскую область и Южный Тироль, добиться автономии Эльзаса и Лотарингии и сохранить боеспособную оборону на восточных границах[1424].

Заговорщики выдвигали различные конституционные идеи: от авторитарного квазикорпоративного государства, предложенного Хасселем, до более мягкой парламентской модели, за которую выступал Гёрделер, пытаясь угодить, в т.ч. и социал-демократам, таким как Юлиус Лебер. Однако даже в этом случае Гёрделер настаивал на сильном корпоративном элементе, полагая, что Рейхстаг должен формироваться путем непрямого голосования и состоять из кандидатов, представленных экономически заинтересованными кругами; при этом влияние Рейхстага ограничено, так как он получает лишь рекомендательные полномочия и подчиняется второй палате, назначаемой главой государства. Дополнительным правом голоса следовало наделить отцов семей. Подобно кружку «Крейзау», Гёрделер и военные заговорщики хотели ни в коем случае не допустить партийной вражды, некогда подорвавшей Веймарскую республику, поэтому в государстве, которое они надеялись основать, открытым избирательным кампаниям места не было. Также, повторяя принципы кружка «Крейзау», наиважнейшим фундаментом нравственного возрождения Германии военно-консервативное Сопротивление считало христианские ценности, хотя Лебер и социал-демократы находили эту идею неудачной. Возросшее со временем влияние социал-демократов проявилось в том, что и консерваторы, и представители кружка «Крейзау» подчеркивали необходимость контролировать капиталистическую экономику. Однако едва ли последователи социал-демократов из рабочего класса согласились бы с мнением Гёрделера и его сторонников, согласно которому классовые противоречия в Германии следует преодолеть, создав подлинно национальное сообщество с доминирующей ролью традиционной аристократии («страты, которая несет на себе государство», как называл ее Шуленбург). Враждебное отношение военно-консервативного Сопротивления к парламентской конституции, плюрализму и открытому обществу свидетельствовало о его отсталости и потенциальной неспособности привлечь массы. Впрочем, неудивительно, что группа, состоявшая из прусских офицеров и консервативных политиков, создавая модель будущего развития Германии, ориентировалась (как и многие из кружка «Крейзау») на прусские реформы барона Карла фон Штейна начала XIX в. Отрыв заговорщиков от реальности и здесь был очевиден[1425].

Одним из стимулов немецкого Сопротивления стало, несомненно, возмущение и чувство стыда, вызванное репрессиями режима против евреев. Уже в конце августа 1941 г. Гельмут фон Мольтке сообщил жене о массовых убийствах евреев и советских военнопленных на востоке. Эти события, писал он, отягощают немецкий народ «кровавым бременем вины, которое никогда не удастся ни сбросить, ни забыть»[1426]. Похожую запись 4 октября 1941 г. оставил в своем в дневнике Ульрих фон Хассель, упомянувший начальника Экономического штаба вермахта, генерала Георга Томаса, который после поездки на Восточный фронт рассказывал о «непрекращаюшейся отвратительной жестокости, особенно в отношении евреев, которых пачками открыто расстреливали»[1427]. «Сотни тысяч людей систематически истреблялись лишь на основании их еврейского происхождения», отмечалось в гневном меморандуме о послевоенном будущем Германии, составленном Гёрделером и другими в ноябре 1942 г. После падения нацизма, обещали авторы, Нюрнбергские расовые законы и вообще все законы, касающиеся выживших евреев, будут отменены. Однако объяснялось такое решения скорее ненадобностью этих законов, нежели их несправедливостью, поскольку ничтожное число еврейских беженцев уже «не будет представлять для германской расы никакой опасности». Неприятие нацизма отнюдь не помешало участникам Сопротивления классифицировать евреев на основе расовой принадлежности и вероисповедания[1428].

Более того, ряд заговорщиков из числа военных лично отдавали приказы по уничтожению евреев, в частности, командующий войсками вермахта во Франции Карл Генрих фон Штюльп-нагель. Как и старший помощник гаулейтера Силезии Йозефа Вагнера, Фриц Дитлоф фон дер Шуленбург, который с энтузиазмом претворял в жизнь антисемитскую и антипольскую политику, кроме прочего занимаясь организацией насильственной депортации и отправки на трудовые работы поляков и евреев. Именно поражение вермахта под Сталинградом послужило для него доказательством некомпетентности Гитлера как полководца и побудило Шуленбурга примкнуть к группе Сопротивления; для него, как и для многих офицеров-заговорщиков, определяющим фактором стала уверенность в том, что ситуация на фронте ухудшилась по вине Гитлера[1429]. Даже начальник берлинской полиции и тоже член группы заговорщиков граф Вольф Генрих фон Хель-дорф инициировал преследование евреев в столице в 1930-е гг.[1430]

В заговоре, кроме сторонников и информаторов, также участвовал командир эйнзатцгруппы «Б», действовавшей на территории Советского Союза (в Смоленске) Артур Небе, ответственный за убийство многих тысяч евреев; его мотивы присоединиться к заговору так и остались непонятными. Некоторые члены Сопротивления, в т.ч. Йоханнес Попиц, осуждали методы нацистов в решении «еврейского вопроса» скорее за излишний радикализм, нежели за их ошибочность. Исходя из этого, нет ничего удивительного в том, что многие из них изначально поддерживали нацистов как в отношении расовой политики, так и по другим вопросам. Однако еще до 1944 г. подобные взгляды были окончательно развеяны мнением, которое Гёрделер выразил так: «Преследование евреев... приняло самые зверские, беспощадные и постыдные формы, и искупить вину уже не удастся»[1431].

Между военными заговорщиками и кружком «Крейзау» существовало одно принципиальное отличие. Мольтке и большинство его друзей выступали против убийства Гитлера по религиозным причинам, предпочитая дождаться военного разгрома Третьего рейха и лишь затем претворить свои планы в жизнь. До некоторой степени такую точку зрения поддерживали другие участники гражданского Сопротивления. Военные же подобных сомнений не испытывали. В частности, Хеннинг фон Тресков был убежден в том, что нацистский режим можно свергнуть, лишь устранив Гитлера. Вскоре после Сталинградской битвы он взялся за организацию серии покушений. 13 марта 1943 г. Тресков попытался взорвать самолет Гитлера, совершавший перелет между полевыми ставками, при помощи взрывчатки, которую предоставила и пронесла на борт военная контрразведка по приказу адмирала Канариса. Но попытка провалилась, потому что в условиях крайне низкой температуры, образующейся в грузовом отсеке на больших высотах, детонатор не сработал. Когда самолет приземлился, замаскированная под коньячную коробку бомба все еще находилась на борту. В последний момент сообщник Трескова, Фабиан фон Шлабрендорф, сумел прибыть на место, забрать коробку и обезвредить взрывное устройство. 21 марта 1943 г. другой молодой заговорщик, полковник Рудольф Кристоф фон Гер-сдорф, взял сумку со взрывчаткой на выставку трофейной советской техники в Берлине, надеясь убить Гитлера во время его планового визита. Однако фюрер прошагал по зданию с такой скоростью, что убить его не удалось. Одна за другой все попытки заканчивались провалом, и Гёрделер стал торопить военных, потому что в противном случае могли погибнуть еще несколько миллионов человек, и новый режим, который по его представлениям установится в разгромленной Германии, будет уже не в состоянии договориться с союзниками. Тот факт, что Гёрделер все еще верил в подобную возможность, несмотря на решение лидеров союзных держав, принятое в Касабланке в начале 1943 г., не соглашаться ни на какие условия, кроме безоговорочной капитуляции Германии, вновь свидетельствует об отрыве заговорщиков от реальности. Даже если бы Черчилль и Рузвельт пошли на переговоры, шансы заключить мирный договор на условиях, выдвинутых Гёрделером и его сообщниками, были ничтожны[1432].

Более того, серьезная угроза нависла над заговором, когда его участники по тем или иным причинам стали попадать в поле зрения гестапо. Военная разведка под руководством Канариса и Остера, которую заговорщики считали ключевым руководящим центром операции, все чаше оказывалась под наблюдением управления СД/Заграница РСХА, руководимого Вальтером Шел-ленбергом. В результате гестапо установило за служащими абвера постоянную слежку. Весной 1943 г. Остер и еще несколько ключевых фигур, включая Бонхёффера были арестованы по подозрению в нарушении валютного законодательства. В январе 1944 г., основываясь на своих подозрениях, Гитлер приказал передать отдел внешней разведки абвера под контроль Главному управлению имперской безопасности. Канарис, загадочная личность, которую некоторые подозревали в разглашении военных тайн союзникам, был изолирован. Следующим ударом стал арест Мольтке в январе 1944 г. Тем временем Попиц решился на крайне неординарную политическую авантюру: он попытался внушить Гиммлеру идею самостоятельно сместить Гитлера. В ответ руководитель СС выразил довольно смутную заинтересованность, но не более. После этого шокированный Гёрделер и прочие гражданские заговорщики всеми средствами старались избегать контактов с Попицем. Выбыли и другие важные фигуры: Клюге сильно пострадал в автокатастрофе, а социал-демократ Мирендорф и отставной главнокомандующий сухопутными войсками Хаммерштейн скончались по естественным причинам. Все это на месяцы затягивало выполнение операции и отнюдь не способствовало ее согласованности и потенциальной результативности[1433].

Заговорщики столкнулись с еще большими сложностями, попытавшись возродить свой план покушения на Гитлера. Чтобы план сработал, необходимо было убедить ключевые подразделения резервной армии подойти к Берлину и захватить основные правительственные объекты. Хотя члены Сопротивления и достигли некоторых успехов в щекотливых переговорах, многое оставалось неясным. Пока генерал Фридрих Ольбрихт, заместитель командующего Армией резерва и начальник Общего управления Верховного командования сухопутных войск, поддерживал заговорщиков и составлял план передвижения войск, которые бы сохранили власть после смерти Гитлера, его начальник — командующий Армией резерва генерал Фридрих Фромм, будучи человеком корыстолюбивым, едва узнав о сговоре офицеров, решил занять выжидательную позицию и заговорщиков пока не выдавать. Вместе с бывшим начальником Генерального штаба Людвигом Беком и Тресковом Ольбрихт разрабатывал операцию «Валькирия»: военный переворот, который должен был последовать сразу же после объявления о смерти Гитлера. Но кому же предстоит убить фюрера? Этот узловой вопрос все еще не был решен. Для поставленной цели требовался человек, не только имевший доступ к Гитлеру лично, но и верный Сопротивлению — сочетание крайне редкое, если вообще возможное. Уже не раз от покушения приходилось отказаться, потому что люди, согласившиеся исполнить эту миссию, не могли подобраться к фюреру достаточно близко. Но в конце лета 1943 г. к заговору примкнул человек, который подходил по всем параметрам. Граф Клаус Шенк фон Штауфенберг имел звание подполковника и был тяжело ранен в Северной Африке (потерял один глаз, правую руку и два пальца на левой). 1 октября 1943 г. он получил приказ занять пост начальника кадровой службы в Генеральном штабе сухопутных войск. Этот способный и весьма энергичный офицер, подобно немногим военным чинам, первоначально поддерживал нацизм и горячо приветствовал первые победы вермахта во Франции и Польше. Однако на Восточном фронте Штауфенберг утратил все иллюзии относительно сумасбродства Гитлера, который, по его мнению, тянул страну в бездну. Он придерживался высоких моральных и патриотических идеалов, поверил в которые еще в молодые годы, общаясь в кругах почитателей поэта Штефана Георге. Зверства, чинимые СС в отношении славян и евреев на Восточном фронте, настроили Штауффенберга безоговорочно против Гитлера, укрепив его в стремлении поскорее разделаться с ним. Вместе с Тресковым он стал главным вдохновителем и организатором заговора. Они перебирали один вариант покушения за другим, но все они проваливались (зачастую по чистой случайности). В итоге Штауфенберг решил самостоятельно ликвидировать Гитлера[1434].

Когда гестапо уже наступало на пятки заговорщикам, поиски подступов к Гитлеру обрели первостепенную важность. 1 июля 1944 г. возможность представилась самым неожиданным образом: Штауффенберг получил звание полковника и назначение на пост начальника штаба командующего Армией резерва, что позволило ему встречаться с Гитлером на правах постоянного представителя генерала Фромма. В то же время цель покушения зависела от стремительно менявшейся обстановки на фронте. После высадки союзников в Нормандии Штауффенберг сомневался, что физическое устранение фюрера послужит осуществлению какого-либо политического замысла. Несомненно, если раньше и были какие-то надежды прекратить войну, вступив в переговоры с союзниками, и, таким образом, спасти от разрушения хотя бы часть Германии, то теперь развеялись и они. Но как однажды заявил Штауффенбергу Тресков: «Покушение должно быть совершено любой ценой. Даже в случае провала, нужно попытаться захватить власть в столице. Мы обязаны доказать всему миру и будущим поколениям, что участники немецкого Сопротивления предприняли решительные шаги, поставив на карту жизнь. В сравнении с этим, все остальное неважно»[1435]. 20 июля 1944 г. Штауффенберг прибыл в штаб Гитлера в Растенбурге с портфелем, где находились два взрывных устройства. С помощью оставшихся трех пальцев он не сумел привести в действие основной детонатор. Прежде чем его провели в барак, где Гитлер проводил оперативное совещание, полковник успел подготовить лишь одну из бомб. Вторую он оставил своему сообщнику Вернеру фон Хефтену, который позже выбросил ее из машины. Поставив портфель под массивным деревянным столом, над которым склонился фюрер, Штауфенберг покинул помещение, сославшись на срочный телефонный звонок. Стоя в отдалении, он видел, как взорвалась бомба. Затем полковник подложным предлогом миновал охранные кордоны СС, сел на самолет и вылетел назад в Берлин[1436].

После телефонного звонка Штауффенберга, заверившего, что Гитлер не выжил, Ольбрихт совместно с главными заговорщиками в берлинском штабе армии запустил механизм военного переворота. Но очень скоро все пошло вкривь и вкось. Если бы Штауффенберг сумел привести в готовность обе бомбы или хотя бы оставил незаряженную бомбу в портфеле (она непременно сдетонировала бы), Гитлер бы, несомненно, погиб. Однако мощи одного взрыва оказалось недостаточно. Ударная волна не отразилась от дощатых стен барака, а выбила их вместе с окнами, к тому же тяжелый деревянный стол защитил стоявшего с другой стороны фюрера. Тем не менее четверо из присутствовавших офицеров, которые оказались рядом с портфелем, погибли на месте или позже скончались от ран. Пошатываясь, Гитлер вышел за дверь и стал руками сбивать пламя, охватившее его брюки. Он натолкнулся на своего первого подхалима Кейтеля, начальника Верховного командования вермахта, который разрыдался и завопил: «Мой фюрер, вы живы, живы!» Одежда на Гитлере висела лохмотьями. Руки и ноги были в ожогах и ссадинах. Как и все находившиеся в помещении, кроме Кейтеля, Гитлер был контужен, однако тяжелых ранений избежал. Это и сыграло решающую роль. Не менее гибельным для заговорщиков был и тот факт, что перерезать все линии связи со штабом в Рас-тенбурге при всем желании им так и не удалось. Уже вскоре адъютанты Гитлера сумели дозвониться до Берлина и сообщить, что фюрер жив.

В Берлине осмотрительный генерал Фромм, которому заговорщики доверили начать переворот, позвонил в Растенбург, чтобы удостовериться в смерти Гитлера. Но ему сообщили обратное. Едва он попытался арестовать Ольбрихта и других членов Сопротивления, находившихся в штабе Армии резерва, как его самого арестовали заговорщики, рискнувшие осуществить переворот своими силами. В обстановке растущей неразберихи одни армейские подразделения начали действовать в соответствии с планом операции «Валькирия», а другие были остановлены выступлением Гитлера, которое транслировалось по радио из Растенбурга и отменяло приказы заговорщиков. Сбитый с толку противоречивыми распоряжениями майор Отто Эрнст Ремер, командир берлинского охранного батальона и фанатичный нацист, поверил в гибель фюрера и согласно инструкции окружил правительственный квартал. Когда пулеметчики заняли позиции около Бранденбургских ворот, оказавшимся в ловушке министрам, в т.ч. и Геббельсу, положение показалось катастрофическим. Опасаясь худшего, министр пропаганды сначала положил в карман содержавшие цианид таблетки и лишь после этого начал действовать. Он убедил Ремера обсудить с ним сложившееся положение в присутствии Альберта Шпеера, который позднее вспоминал, как сильно занервничал Геббельс, когда в кабинет вошел майор. Геббельс уверял Ремера, что Гитлер жив — фюрер, несомненно, мог отменить любые приказы. Геббельс позвонил по прямой линии в Растенбург, и Гитлер лично переговорил с Ремером, велев ему восстановить порядок в столице рейха. Майор снял оцепление. Теперь к нему присоединились подчиненные Ольбрихта, которые не разделяли его уверенности. Возле штаба Армии резерва началась стрельба, и Штауффенберг был ранен. Фромма отпустили, а Ольбрихт, Штауффенберг и остальные заговорщики были арестованы. Бек, взяв револьвер, дважды выстрелил в себя; пока он, раненный, лежал на полу, Фромм приказал унтер-офицеру оттащить его в соседнюю комнату и там прикончить. Затем генерал экстренно приговорил остальных участников заговора к смерти. Останься они в живых и попади в руки гестапо, соучастие Фромма в заговоре было бы тут же раскрыто. Ольбрихта, Штауффенберга и их сообщника, полковника Альбрехта Мерца фон Квирнхейма вывели во двор здания Военного министерства и расстреляли. Перед смертью Штауффенберг выкрикнул: «Да здравствует священная Германия!»[1437]

V

Новость о том, что фюрер жив, сорвала планы Сопротивления не только в Берлине, но и в Праге, и в Вене, где заговорщики пытались организовать переворот. В Париже командующий оккупационными войсками генерал Карл Генрих фон Штюльп-нагель отдал приказ начать мятеж, едва Штауффенберг сообщил по телефону о смерти Гитлера. Более тысячи офицеров СС было арестовано, в т.ч. и высшие чины СС и службы безопасности в Париже — Карл Альбрехт Оберг и Гельмут Кнохен. Но прежде чем совершить следующий шаг, нерешительный фельдмаршал Клюге все же удостоверился, что Гитлер, несмотря ни на что, остался в живых, и приказал остановить переворот. Эсэсовцев отпустили. Что же касается Оберга и Кнохена, их арест и бессилие перед заговорщиками были крайне постыдны и потенциально опасны. Представитель фон Клюге в Париже, генерал Гюнтер Блюментритт, воспользовавшись их замешательством, заключил пари на несколько бутылок шампанского из ресторана отеля «Рафаэль». Он объяснил, что всему виной стало банальное недоразумение, сумел скрыть участие большинства заговорщиков. Однако Штюльпнагелю уповать на снисхождение не приходилось. «Что ж, господин генерал, — сказал Оберг у входа в отель, — похоже, вы поставили не на ту лошадку». В самом деле, Клюге уже доложил о действиях Штюльпнагеля в Берлин. Догадываясь о том, какая участь его ожидает, генерал выехал из Парижа в сторону Вердена, где во время Первой мировой войны состоялось крупное сражение; там он велел остановить машину, вышел и выстрелил себе в голову. Но неудачно. Как и Бек, Штюльпнагель не довел дела до конца. Ослепшего и обезображенного генерала под охраной доставили в столицу[1438].

К тому времени новость о том, что Гитлер стал жертвой покушения, но выжил, уже передавали по радио. Потрясенный, но легкораненый фюрер сумел даже выкроить время, чтобы провести в полевом штабе отложенную встречу с Муссолини. Он с гордостью показывал гостю место покушения, а затем — примерно в час ночи 21 июля 1944 г. — выступил с обращением к нации. Заверив немцев в том, что цел и невредим, фюрер заявил, что «мелкая шайка властолюбивых, бесчестных и вместе с тем непростительно глупых офицеров задумали ликвидировать меня, а также фактически устранить членов высшего германского военного командования». Само Провидение, пророчески продолжал Гитлер, уберегло меня от гибели. После эфира он обрушил свой гнев на заговорщиков, выкрикивая, что сам «истребил и уничтожил бы» их всех до единого. Фюрер приказал Гиммлеру занять место Фромма, чьи попытки скрыть свою причастность к заговору были шиты белыми нитками. Начальником Генерального штаба стал Гудериан. Все немцы, заявил Гитлер, должны объединить усилия ради изобличения виновных. К тому времени в штаб Армии резерва в Берлине прибыл Ремер и начальник РСХА Эрнст Кальтенбруннер; вместе с вооруженным отрядом СС появился и Отто Скорцени, тот самый, кто годом ранее вызволил из заключения Муссолини. Они не допустили дальнейшей расправы над заговорщиками. Между тем Фромм попытался дозвониться до Гитлера из кабинета Геббельса, однако недоверчивый министр пропаганды позвонил фюреру сам и получил приказ арестовать генерала. Геббельс дал указание средствам массовой информации вновь акцентировать внимание общественности на том, что в покушении была замешана малочисленная ipynna реакционных аристократов. В честь победы над заговорщиками готовились массовые демонстрации в поддержку фюрера[1439].

Тем временем Гиммлер и гестапо устанавливали личности и арестовывали выживших мятежников. По мере того как расследование набирало обороты, стало ясно: первоначальное предположение Гитлера о том, что переворот организовала горстка реакционно настроенных офицеров, оказалось ошибочным. Вскоре Канариса, Остера и всех остальных заговорщиков из состава абвера доставили на допрос, равно как и многих замешанных в деле офицеров вермахта. Затем последовали аресты гражданских участников Сопротивления, в т.ч. бывшего имперского министра экономики Яльмара Шахта. Шахт поддерживал связь с заговорщиками, но не успел и оглянуться, как был схвачен по приказу Гитлера, который все еще полагал, что министр саботировал перевооружение 1930-х гг. Фюрер в ярости заявил, что после захвата Англии Гесс тоже будет арестован. Затем его «безжалостно повесят» за то, что он стал для других «примером изменника». Йоханнес Попиц, а также участники и сочувствующие заговору из социал-демократов, в т.ч. Густав Носке и Вильгельм Лёйшнер, были задержаны. Карл Гёрделер ударился в бега, направившись на восток, устраивал привалы в лесах, но в итоге его узнали и выдали полиции. Изнуренный бессонницей, деморализованный и подобно некоторым другим членам Сопротивления наивно веривший во всемогущество правды, Гёрделер выдал гестапо имена остальных соучастников, тем самым доказав, что заговор представлял собой нечто более серьезное, нежели заурядный сговор кучки мятежников из числа военных[1440].

Гиммлер организовал массовую чистку известных противников режима, в итоге задержав не менее 5000 человек. 23 сентября 1944 г. были обнародованы документы, указывавшие на давнее участие в заговоре и представителей высшего командования, таких как Гальдер, Браухич и начальник Экономического штаба вермахта генерал Георг Томас. Многие другие, как, например, Ульрих фон Хассель, либо сдались сами, либо погибли, оказав сопротивление при аресте, либо застрелились. Утром 21 июля все еще находившийся на Восточном фронте Хеннинг фон Тресков, узнав, что заговор раскрыт, отправился на передовую, где подорвал себя гранатой. Перед этим, опасаясь, что под пытками может выдать имена сообщников, он сказал Фабиану фон Шлаб-рендорфу: «Гитлер — заклятый враг не только Германии, но и всего мира»[1441]. По тем же причинам другие заговорщики травились или стрелялись. Однажды, когда гестапо пыталось схватить армейского офицера, причастного к попытке захватить Берлин, тот взял в рот гранату и выдернул чеку. Многих участников Сопротивления подвергали жестоким избиениям, загоняли иглы под ногти, но, несмотря на пытки, имена своих единомышленников они не выдали. Гитлер все сильнее укреплялся в недоверии к фельдмаршалу фон Клюге — фюрер опасался, что военачальник договорится с союзниками о капитуляции — и 17 августа 1944 г. на пост главнокомандующего на западе назначил преданного Моделя. Понимая, что игра окончена, Клюге поехал на восток и неподалеку от места, где Штюльпнагель пытался покончить с собой, остановил машину и выпил яд. Прославленный фельдмаршал Эрвин Роммель, который знал о заговоре, но не одобрял его, все же заявил Гитлеру прямо в глаза, что войну пора прекратить. Роммель еще проходил курс лечения после ранения, когда Гитлер предложил ему выбор: самоубийство под видом безвременной кончины от болезни с последующими почетными похоронами либо арест, суд и публичное унижение. Когда солдаты СС окружили деревушку, где находился Роммель, фельдмаршал понял, что до Берлина живым ему не добраться, и принял яд. Как и положено, хоронили его со всеми воинскими почестями. Спешно исполняя волю фюрера, военно-полевой суд под председательством фельдмаршала фон Рундштедта с позором разжаловал 22 военных заговорщиков[1442].

7 августа 1944 г. первые восемь заговорщиков, в т.ч. генерал Эрвин фон Вицлебен, который участвовал в военном заговоре против Гитлера с 1938 г., и Йорк фон Вартенбург, предстали перед Народной судебной палатой в Берлине. В течение последующих недель судили многих членов Сопротивления, а среди них Шуленбурга, Тротта, Гёрделера, Лёйшнера, Хасселя и ослепшего Штюльпнагеля. В конце января 1945 г. состоялось разбирательство по делам Лебера, Попица, бывшего государственного президента Вюртембурга Ойгена Больцема, членов кружка «Крейзау» (в т.ч. Мольтке). Многие заговорщики надеялись, что на суде им удастся высказать свои взгляды; именно по этой причине Хассель и некоторые другие сдались гестапо. Но председатель Народной судебной палаты Роланд Фрейслер запугивал и оскорблял подсудимых, отпускал в их адрес грубости, не позволяя и рта раскрыть. Его подведение было настолько вызывающим, что даже имперский министр юстиции Отто Георг Тирак выразил свое недовольство. Большинство адвокатов, назначенных в качестве защиты, с самого начала благоразумно встали на сторону обвинения и ни разу не попытались добиться смягчения приговора. Чтобы обвиняемые выглядели со стороны в самом нелепом и неприглядном виде, к ним заблаговременно применили меры физического воздействия, а также отобрали галстуки и брючные ремни. Тем не менее некоторым удалось вставить пару слов. Когда Фрейслер сказал одному из осужденных, что тот скоро будет жариться в аду, обвиняемый поклонился и тут же ответил: «Там я буду с нетерпением дожидаться Вашего появления, Ваша честь». Другой заявил судье, что сегодня на плахе его шея, но «через год там окажется и Ваша». Но Гитлер лично приказал их повесить. Эту позорную казнь обычно применяли в отношении иностранных рабочих, правда, для членов «Красной капеллы» сделали исключение. Первую группу приговоренных повесили на толстенных крюках, вмурованных в потолок сарая на территории берлинской тюрьмы Плётцензее. Чтобы казненные медленно умирали от удушья, палачи намеренно использовали тонкие струны. Позже в знак позора погибшим спустили штаны. Гитлер приказал заснять казнь на пленку и ночью просматривал ее у себя в резиденции[1443].

Некоторые заговорщики избежали смерти и, пережив Третий рейх, рассказали обо всем потомкам. Среди них оказался Фабиан фон Шлабрендорф, который 3 февраля 1945 г. вместе с судьей и официальными лицами укрылся в подвале Народной судебной палаты, когда авиаудар союзников уничтожил здание. Балка пробила пол первого этажа и потолок подвала — Фрейслер погиб на месте. Больше никто не пострадал, однако судебное разбирательство пришлось отложить. В середине марта суд возобновился, но к тому времени вердикт оттягивали по причине неизбежного поражения Германии в войне. В итоге Шлабрендор-фа оправдали в связи с тем, что во время следствия он подвергался незаконным пыткам, хотя несколькими месяцами ранее это никого не беспокоило. После провала заговора были казнены или покончили жизнь самоубийством в общей сложности около тысячи человек. Кроме того, Гиммлер объявил, что все причастные к столь гнусному преступлению против родины, должно быть, имели плохую наследственность, и арестовал жен и детей, а если таковых у обвиняемых не было, их братьев, сестер, родных и двоюродных, родителей и прочих родственников многих заговорщиков, обосновав это тем, что в Германии традиционно карали не только злодеев, но и членов их семей. Супругу Штауффенберга сослали в концлагерь Равенсбрюк, а его детям выдали новые документы и отправили в приют. Среди тех, чьи семьи пострадали от репрессий, оказались Гёрделер, Хам-мерштейн, Остер, Попиц, Тресков, Тротт и другие. Имущество и сбережения заговорщиков и их близких были конфискованы[1444].

По различным причинам, как банальным, так и специфическим, наиболее значительный и массовый заговор против Гитлера с момента его прихода к власти провалился и, кроме того, повлек за собой самые ужасные последствия едва ли не для всех, кто был в нем замешан. Заговорщики не только не сумели устранить фюрера, но и предотвратить утечку информации о том, что он выжил, за стены полевого штаба. Они готовились слишком небрежно и мало внимания уделяли деталям. При том что авторитет Гитлера резко падал, поддержки Геринга, Гиммлера и Бормана с лихвой хватило, чтобы вынудить колеблющихся старших офицеров, таких как Фромм и Клюге, отказаться от участия в мятеже. Геббельс, Гитлер, Гиммлер и сотрудники СС действовали оперативно и решительно, тогда как заговорщики медлили. Соучастники не убедили ключевые фигуры в военном командовании оказать им поддержку; хотя в критический момент многие старшие офицеры уже знали, что шансов победить почти не оставалось, большинство из них все же придерживалось строгой воинской дисциплины, обязывавшей их беспрекословно выполнять приказы командования. Они считали воинскую присягу неприкосновенной, а убийство главы государства — государственной изменой. Типичное отношение к заговору продемонстрировал генерал Готгард Хейнрици, который в своем дневнике настаивал на святости клятвы, данной Гитлеру им самим и многими другими солдатами, и резко критиковал действия заговорщиков в июле 1944 г.[1445].

Те, кто решился поддержать попытку переворота, всегда были в меньшинстве. Некоторые высшие армейские чины, несомненно, попали под влияние денег, которыми их щедро осыпал Гитлер. Многих офицеров сковывал страх: они боялись, что их обвинят в пораженчестве и заклеймят «вероломными предателями», которые, по их мнению, были виновны в неудачах Германии в Первой мировой войне. В целом идеи заговорщиков не отличались прогрессивностью, и при всех попытках выработать единую для всех оппозиционеров программу между ними оставались расхождения по многим принципиальным вопросам. Однако наиболее здравомыслящие из них еще в 1944 г. понимали, что покушение станет скорее моральным жестом, нежели политическим актом. Если бы их прежние попытки, как это было, например, в 1943 г., увенчались успехом, можно было ожидать куда более значительных изменений. Но заговорщиков изначально преследовал злой рок. Сумей Штауффенберг убить Гитлера, вероятнее всего, это привело бы к гражданской войне между армейскими подразделениями, выступившими бы на стороне мятежников, и теми, кто остался верен режиму и кому была гарантирована поддержка СС. Однако даже в этом случае вероятность победы оппозиции оставалась ничтожной: войска заговорщиков уступали своим противникам и силой, и числом. Союзники не были склонны вести переговоры, и, более того, едва новость о попытке покушения на Гитлера достигла Лондона и Нью-Йорка, как ее тут же презрительно отвергли, посчитав очередной мышиной возней во властных структурах нацистов. Часть заговорщиков рассчитывала, что переворот будет способствовать заключению ими с западными союзниками сепаратного мира, но и англичане, и американцы, прекрасно понимая это, куда больше тревожились, каков будет от этого ущерб для их союза с Советами; ни Черчилль, ни Рузвельт не воспринимали всерьез подобный сценарий[1446].

Целью заговорщиков был военный переворот, однако при всех стараниях Штауффенберга заручиться более широкой поддержкой через переговоры с социал-демократами, такими как Лебер, военно-консервативная оппозиция в целом не снискала авторитета у населения Германии[1447]. Однако гибель Гитлера могла ускорить распад режима, ослабить узы верности, которые даже в середине 1944 г. все еще связывали с фашизмом слишком многих немцев, и на несколько месяцев раньше завершить войну, тем самым избавив от гибели миллионы человек с обеих сторон. Этого было более чем достаточно, чтобы рискнуть. Договоренности, которых достигли заговорщики, и поступки, которые они совершили, достались им дорогой ценой. Но в конце концов, сложа руки они не сидели. Общий настрой всех участников Сопротивления косвенно выразил в своем последнем письме матери граф Петер Йорк фон Вартенбург. Незадолго до своей казни он написал: «Отнюдь не амбиции и не жажда власти подтолкнули меня к действию. Мои поступки были продиктованы исключительно патриотизмом, переживаниями за судьбу моей Германии, которая развивалась вот уже две тысячи лет»[1448]. Германия Вартенбурга, равно как и всех заговорщиков, была страной прошлого, причем прусского прошлого, и граф постепенно осознал, что Гитлер всеми способами старался уничтожить ее.

Глава 7

Падение

«Последняя искра надежды»

I

В конце июля 1943 г. в Гамбурге, прочесывая развалины после авианалета союзников, бригада спасателей извлекала из-под груды камней 15-летнего мальчика, живого и невредимого. Отблагодарив своих спасителей, Ульрих С. присоединился к направлявшейся из города колонне беженцев и спустя несколько дней приютился у своего дяди, жившего в близлежащей деревне. Будучи сыном убежденных социал-демократов, мальчик не желал иметь с войной ничего общего и спрятался на чердаке дядюшкиного дома в лесу, чтобы не попасться на глаза Гитлерюгенду. Он следил за событиями, слушая радиопередачи Би-би-си, и, чтобы не чувствовать себя в изоляции, вел дневник под названием «Говорит враг!». Запись, датированная 20 июля 1944 г., точно отражала его отношение к происходящему: «К сожалению, грязную псину чудом не ранило... Вероятно, на сей раз Гитлер избежал кары, но совсем скоро этот кровавый убийца получит заслуженное»[1449]. После первых судов над заговорщиками Ульрих написал: «Их замысел доведут до конца. Нацисты хотят пожертвовать всем народом, лишь бы хоть немного отсрочить свое падение»[1450].

Слова мальчика были, мягко говоря, резкими. Конечно, невозможно определить, насколько его настрой разделяли в других семьях бывших социал-демократов и коммунистов. Однако для многих выходцев из этой среды, сражавшихся на фронте, попытка покушения на Гитлера расценивалась как предательство; ведь если они одобряли подобное, то ради чего стоило воевать? «Мы знаем, — писал один солдат 7 августа 1944 г., — что все эти мошенники — масоны или же в сговоре, точнее, в подчинении международного масонства. Жаль, я не мог участвовать в усмирении этих негодяев»[1451]. Случившееся потрясло убежденных нацистов. Давний австрийский коричневорубашечник Альфред Мольтер, служивший в наземном подразделении люфтваффе, 20 июля 1944 г. из Вены, где навещал мать, писал своей жене Инге:

Дорогая, ты слышала о попытке покушения на фюрера? Дорогая, мне так захотелось куда-нибудь спрятаться и начать молиться. Хвала небесам, фюрер спасен. Инге, если бы фюрер погиб, война была бы проиграна, а Геринга бы непременно тоже убили. Этого бандиты и добивались. Какая продажная свинья смела поднять на него руку? Едва я обо всем узнал, я просто не мог оставаться один и тут же записался в СА[1452].

В том же письме, вспоминая вместе со старым товарищем по партии о временах, когда они вместе сражались против австрийского диктатора Шушнигга, Мольтер утешал себя: «Ничто не пошатнет нашей веры в фюрера»[1453]. Однако у многих солдат потрясение и гнев смешивались с сентиментальными чувствами. Получивший в боях звание офицера десантник Мартин Поппель не одобрил покушения. Бойцы исполняли долг и не имели права опускать оружие. Тем не менее теперь он полагал, что Гитлер их сильно подвел. Ему следовало доверить командование профессионалам. С наступлением союзных войск положение, в котором оказалось подразделение Поппеля в Северной Франции, постепенно становилось безнадежным. Но когда он сказал подчиненным, что им придется сдаться, многие из них устыдились последствий. «Как же нам, десантникам, — спрашивали они, — после добровольной сдачи смотреть в глаза женам?» Впоследствии Поппель сумел убедить их в том, что иного выхода нет. Однако отчаяние, заключенное в их вопросе, говорило о той силе воинского долга и мужской чести, которая стала одной из причин, побуждавших многих немецких солдат сражаться на Западном фронте до последнего[1454].

Реакция в самой Германии также была неоднозначной. 28 июля 1944 г. РСХА в должном порядке сообщило, что значительная часть населения, узнав о том, что Гитлер остался в живых, испытала облегчение и что немецкий народ проявляет непреклонную готовность продолжать борьбу. «Снова и снова мы слышим мнение, согласно которому единственным итогом покушения стал бы еще один договор образца 1918 г.». Люди желали узнать больше. Как долго замышлялся заговор? Кто за ним стоял? Замешаны ли британские секретные агенты? Негодование многих было вызвано тем, что ведущую роль в деле играли прусские аристократы. Согласно донесениям, люди говорили, что «аристократию следует окончательно уничтожить». В глазах многих причастность большого числа армейских офицеров объясняла постоянные поражения Германии — якобы офицеры месяцами подрывали экономику страны, сдерживая войска и утаивая боеприпасы. Некоторые даже утверждали (безосновательно), что трудности военной экономики были обусловлены в т.ч. саботажем[1455]. Такое мнение горячо поддерживал Геббельс, который 8 августа 1944 г. заявил представителям НСДАП, что план покушения объяснял, почему за последние месяцы немецкую армию преследовали неудачи. Ясно, что вероломные генералы не хотели добиться победы. Они заключили сделку с союзниками, чтобы ускорить поражение Германии[1456]. Митинги, которые устраивал Геббельс, собирали огромные толпы любопытных, жаждавших узнать побольше о покушении. В одном сообщении такой митинг даже называли открытым проявлением народной поддержки Гитлера и его режима. Сам же Геббельс пришел к выводу, что провалившийся переворот имел очищающий эффект и принес власти больше пользы, чем вреда[1457].

Однако едва ли стоит удивляться тому, что убежденные нацисты и сторонники режима тут же бросились доказывать свою верность Гитлеру, причем в ситуации, когда любое мало-мальское проявление симпатии к заговорщикам немедленно приводило к аресту, пыткам, суду и казни. Возможности открыто выразить свое отношение к покушению просто не было. Как докладывала жандармерия сельских районов Баварии, Бад-Айблинга и Розенхайма, 23 июля 1944 г.:

Во время трансляции вечерних новостей в 8 часов в четверг 20.07.1944 и перед началом специального объявления о жестоком нападении в местной гостинице, кроме прочих, находилось около двенадцати фермеров, которые проживают в местности, относящейся к данному рапорту. Они выслушали объявление молча и сосредоточенно. После объявления никто не решился сказать ни слова, и все тихо сидели на своих местах[1458].

Из Берхтесгадене СД сообщало, что местные женщины больше всех надеялись на скорое окончание войны, и некоторые полагали, что смерть Гитлера могла этому способствовать. «Когда сирена в бомбоубежище стихла, в темноте раздался женский голос: “Хоть бы его пришибло”». Доверять нельзя было никому, поэтому такое говорили лишь под покровом анонимности. В целом, несмотря на временное облегчение, покушение на Гитлера почти не повлияло на моральное состояние всей нации. «Больше никто не верит, — говорилось далее в отчете полиции, — что война может завершиться победой». И всеобщее настроение было «хуже, чем можно себе представить»[1459]. Значительная часть людей беспокоилась о более важных вещах, нежели попытка переворота. Спустя два дня после того, как Штауффенберг взорвал бомбу, РСХА доложило, что ухудшающееся военное положение приводило к постоянному росту упаднических настроений. Сверх того, «многими товарищами, в особенности женщинами, овладело некое подобие нарастающего чувства паники. Собранные нами комментарии главным образом свидетельствуют о смятении, растерянности и унынии»[1460].

По некоторым свидетельствам, события на Восточном фронте оттеняли все остальное даже на западе Германии. В лучшем случае люди все еще выражали доверие Гитлеру, а в худшем — говорили, что ситуация на войне ужаснее некуда, и, как отмечалось в одном докладе, «пессимистов большинство»[1461]. Письма бойцов с Восточного фронта и рассказы демобилизованных не оставляли сомнений в том, что немецкие войска участвовали не в спланированном отводе войск, а в массовом бегстве. Целые подразделения бежали или сдавались в плен, потому что у них «больше не оставалось желания сражаться»[1462]. «По словам военнослужащих, находящихся в отпусках, настрой во многих воинских частях еще хуже, чем дома, потому что подавляющее число солдат больше не верит в победу»[1463]. В течение последних месяцев войны моральный дух нации продолжал падать, несмотря на весть о покушении и заговоре. Население, прихватив с собой имущество и деньги, спешно покидало территории, расположенные на пути продвигавшейся Красной Армии. 10 августа 1944 г. СД докладывало, что «большинство наших товарищей измотано войной», но вместе с тем (видимо, осведомитель счел необходимым добавить) преисполнено желанием достичь победы в сражении, которое недвусмысленно названо «последней битвой»[1464]. Конечно, Гитлер и Геббельс могли обвинять генералов в многолетнем и систематическом подрыве военной экономики, однако некоторые задумывались: если все дело заключалось только в этом, то либо нацистские лидеры предельно тупы и легкомысленны и потому допустили такое, либо они знали о преступлениях, но решили германский народ в эту тайну не посвящать. Последствия, как сообщало СД из Штутгарта в начале августа 1944 г., состояли в том, что «даже самые преданные делу товарищи, которые до сего момента стойко верили фюреру, теперь утратили всякую веру»[1465]. К ноябрю 1944 г. та же служба докладывала, что репутация Гитлера опустилась ниже всех возможных отметок. Один из бюргеров заметил: «Нам вечно твердили, что Фюрер послан нам Богом. В этом я не сомневаюсь. Фюрер был послан Богом, но не для того, чтобы спасти Германию, а чтобы ее уничтожить. Господь решил истребить немецкий народ, и Гитлер — его палач»[1466].

Последующие донесения лишь констатировали растущее в обществе отчаяние, в то время как советские войска продвигались все дальше, постепенно приближаясь к германским границам. Серия побед наступавших на западе союзников, которой, казалось, не будет конца, только усугубила и без того глубокую всеобщую депрессию. На дипломатическом фронте рейх также все чаще лишался поддержки. 2 августа 1944 г. дипломатические отношения с Германией разорвала Турция, а Болгария объявила Третьему рейху войну, едва на ее территорию 8 сентября 1944 г. вошли советские войска. После того как остатки румынских войск рассеялись на пути русской армии, угрожавшей уничтожить восемнадцать немецких дивизий в Румынии, 23 августа 1944 г. маршал Антонеску был отстранен от власти, и Румыния примкнула к союзникам в надежде вновь заполучить земли, которые в 1940 г. достались Венгрии. Все это грозило отрезать германские силы в Греции, которые, получив санкцию Гитлера, в октябре отошли в Македонию и эвакуировали Албанию и Южную Югославию. Отступничество Турции в особенности повлекло за собой еще большую деморализацию в самой Германии[1467]. Сдача Румынии привела Советскую армию к границам Венгрии, правитель которой, адмирал Хорти, организовал яростное сопротивление захватчикам. Однако Хорти понимал, что игра окончена, и написал Сталину письмо, в котором утверждал (не совсем убедительно), что в 1941 г. выступил на стороне Германии в результате недоразумения. 15 октября 1944 г. он объявил, что Венгрия больше не является союзником рейха[1468].

Ответный ход на это давно ожидавшееся решение Гитлер спланировал заранее. В тот же день, когда Венгрия вышла из альянса, по приказу фюрера Отто Скорцени ворвался в крепость в Будапеште, где вместе с правительством укрывался адмирал Хор-ти, и выкрал его сына Миклоша: он завернул мальчика в одеяло и быстро вынес к поджидавшему неподалеку грузовику. Вскоре младшего Хорти поместили в концлагерь Маутхаузен. Затем Гитлер сообщил адмиралу, что если он не сдастся, его сын будет расстрелян, а крепость захвачена. Хорти уступил и сложил полномочия, а затем его сослали в один из относительно комфортных баварских замков. Тем временем при поддержке Германии власть в стране захватил лидер фашистской организации «Скрещенные стрелы», Ференц Салаши. Он тут же принял ряд новых законов, перекроив государственное устройство на фашистский манер. Его подчиненные начали убивать выживших евреев по всему Будапешту, причем в некоторых случаях им помогали католические священники. Один из них, отец Кун, обычно выкрикивал: «Во имя Христа, пли!», когда вооруженные формирования «Скрещенных стрел» расстреливали жертв. Однажды 35 000 евреев, которые составляли трудовые бригады, возводившие оборонительные укрепления вокруг венгерской столицы, попытались пересечь Дунай. Они хотели поскорее попасть в город перед наступлением Красной Армии, но отряды «Скрещенных стрел» преградили им путь, всех, кто оказался на берегах и мостах, перебили, а тела сбросили в воду. На улицах валялось столько трупов, что даже полиция начала жаловаться. 18 октября 1944 г. в Будапешт вновь прибыл Адольф Эйхман и тут же организовал аресты еще 50 000 евреев, которых затем пешком погнали в Вену на строительство оборонительных сооружений. Люди голодали и подвергались побоям, и этот бесполезный марш унес жизни многих тысяч. Погибших было так много, что в середине ноября Салаши остановил депортацию — вероятно, он опасался (причем вполне оправданно), что ему придется за все это отвечать. Евреев, оставшихся в самом Будапеште, согнали в специальные кварталы-гетто. К январю 1945 г. в 4,5 тыс. домов ютилось 60 000 человек, иногда по 14 душ в одной комнате. Расстрельные бригады «Скрещенных стрел» непрерывно устраивали налеты, а вскоре жители города начали страдать от голода и болезней, что привело к стремительному росту смертности. Находившаяся в венгерской столице небольшая группа международных дипломатов, в которой особенно отличился представитель Швеции Рауль Валленберг, предприняла несколько активных и частично успешных попыток защитить евреев. Им удалось спасти многих с помощью 40 ООО «защитных паспортов»[1469], большинство из которых были поддельными.

На этом геноцид евреев в Европе не закончился. В августе 1944 г. стало ясно, что армия Словакии под руководством министра обороны планировала свергнуть марионеточное правительство, которое с 1939 г. держало страну под гнетом Германии, и примкнуть к Союзникам. В итоге немецкие войска оккупировали Словакию, а 29 августа 1944 г. вспыхнуло крупномасштабное восстание. Однако националистские и просоветские мятежники не сумели скоординировать свои действия. Западные союзники сочли необходимым помочь им, так как Красная Армия уже подступала к границам страны. Советские войска не сумели вовремя добраться до города и поддержать повстанцев. К октябрю 1944 г. мятеж был жестоко подавлен. Тем временем немецкие оккупанты приказали возобновить депортацию евреев, которую коллаборационистский режим прекратил в октябре 1942 г., когда в концлагеря уже было сослано около 58 000 человек. Первые поезда с депортированными покинули столицу в сентябре 1944 г. и продолжали свою миссию до марта 1945 г. К тому моменту около 8000 словацких евреев было отправлено в Освенцим, более 2700 — в Заксенхаузен и более 1600 — в Терезиенштадт[1470]. Таким образом, не только СС, но также гражданские и военные чиновники Германии еще долго преследовали евреев после того, как многие из них поняли, что война проиграна. Главным мотивом фашистов стала месть евреям за их мнимое участие в неизбежном поражении рейха, и они продолжали свое дело до самого конца.

II

Летом 1944 г. по Германии ходил анекдот: простодушному молодому человеку показывают глобус, на котором крупное зеленое пятно обозначает Советский Союз, огромный участок красного цвета — Британскую империю, гигантская фиолетовая территория — США и обширная желтая зона — Китай. «А это что за синяя точка?» — спрашивает молодой человек, указывая на центр Европы. «Это Германия!» — говорят ему. «Да? — удивляется он, — а фюрер знает, что она такая маленькая?»[1471] Все прекрасно знали, что за последние два года боевая обстановка на обоих фронтах резко ухудшилась. Как самопровозглашенный полководец всех времен и народов, Гитлер инстинктивно ощущал, что Германия победила бы, если бы генералы постоянно не нарушали его планы, не перечили приказам и умышленно не отступали перед врагом, которого он один знал как одолеть. Последний рывок — и все будет в порядке. 18 июля 1944 г. Гитлер назначил Геббельса главным уполномоченным по мобилизации на «тотальную войну», хотя инициатива этого решения исходила от самого Геббельса, который заявил, что заслуживает награды за верность и присутствие духа, проявленные во время неудавшегося переворота. Соперник Геббельса, Герман Геринг, почувствовал себя обманутым и, рассердившись, на несколько недель засел в своей усадьбе в Роминтене. Заключив союз с Мартином Борманом, Геббельс разработал массу мероприятий, многие из которых поручил не громоздкой государственной бюрократии, а гаулейтерам в провинции. Кроме прочего, эти меры были направлены на то, чтобы завербовать для армии еще больше мужчин. Против такого подхода выступил Шпеер, которому требовались рабочие для оборонных предприятий. Но Гитлер отверг пожелание бывшего фаворита. При поддержке фюрера Геббельс и Борман вызвали к себе министра вооружения и напрямик заявили ему, что, мол, теперь он подчиняется им. И впредь ему не следует пытаться влиять на Гитлера[1472].

Новая кампания Геббельса по подготовке к «тотальной войне» предполагала ряд рационализаторских решений: три четверти служащих Имперской палаты культуры уволили, а театры, оркестры, газеты, издательства и прочие учреждения, ранее считавшиеся необходимыми в условиях войны, были либо сокращены, либо закрыты. Жесткие меры предпринимались и в отношении отраслей легкой промышленности. Гитлер лично наложил запрет на предложение Геббельса отменить доставку на фронт газет и журналов, потому что они якобы подрывали боевой дух армии. Однако все остальные ограничения, касающиеся почтовой службы, были приняты. Кроме того, сокращение штатов местных администраций и государственных служб позволило сэкономить дополнительные бюджетные средства. Максимально допустимый возраст приема на работу в оборонной промышленности для женщин был повышен с 45 до 55 лет. Также на военные заводы из сферы бытового обслуживания перевели около 400 000 женщин, в основном иностранного происхождения. Идея объединить Министерство финансов Пруссии (которым руководил заговорщик Попиц) с Имперским министерством финансов оказалась слишком сложной для выполнения, хотя в итоге принятые меры освободили для военных целей более 450 000 человек. После изъятия кадров из резерва оборонной промышленности по воле Геббельса с начала августа до конца декабря 1944 г. на фронт было отправлено свыше миллиона человек. Однако за тот же период более миллиона солдат было убито, ранено или взято в плен, к тому же территория рейха, а следовательно, и число подлежащих мобилизации граждан резко сокращалось. Чтобы остаться на месте, Германии приходилось бежать все быстрее и быстрее[1473].

20 ноября 1944 г. Красная Армия остановилась на расстоянии выстрела от полевого штаба Гитлера в Растенбурге, и фюрер, поддавшись на уговоры Мартина Бормана, покинул штаб и вернулся в Имперскую канцелярию в Берлине. Все же наступление советских войск замедлилось на подступах к самой Германии, где между Балтикой и Карпатами линия фронта сужалась, а немецкая армия использовала собственные пути сообщения. Советским войскам, истощенным после стремительных бросков, необходимо было перегруппироваться и перестроиться. Кроме того, требовалось некоторое время, чтобы наладить снабжение: железнодорожное полотно в Германии было узкоколейным, в отличие от Советского Союза и Балкан. Эта заминка позволила Гитлеру предпринять последнюю попытку переломить ситуацию на Западном фронте, где недостаток снабжения и подкреплений также затрудняли продвижение союзников. К началу декабря немецкие армии были выбиты за «линию Зигфрида». Оборону американцев, чье умение воевать Гитлер презирал, планировалось прорвать танковым ударом и атакой тридцати недавно сформированных и перевооруженных дивизий. Операция должна была во многом повторять кампанию 1940 г., когда вражеские силы удалось разделить и оттеснить к морю, а затем окружить и уничтожить. Цель операции состояла в том, чтобы удержать войска союзников на безопасном расстоянии и тем временем завершить разработку нового поколения «чудо-оружия», которое переломит ход войны в пользу рейха. Гитлер и Йодль полагали, что успешное наступление и, более того, захват Антверпена могут склонить западных союзников к переговорам. 3 ноября 1944 г. Йодль представил план операции генералам и командирам, однако они категорически отвергли его как абсолютно невыполнимый. Одно дело — стремительно атаковать ошеломленного и неподготовленного противника и гнать его к берегу в 1940 г., и совсем другое — повторить тот же маневр в декабре 1944 г. против превосходящего по силе врага в условиях нехватки людей, боеприпасов и особенно горючего. Но Йодль сказал военачальникам, что выбора нет. Одной тактической победы, наподобие повторного захвата Ахена, явно не хватит[1474].

11 декабря 1944 г. Гитлер прибыл в полевой штаб в Бад-Наухейме, расположенный неподалеку от места, где планировалось начать наступление. 16 декабря началась операция. Используя фактор неожиданности и плохие погодные условия, не позволявшие самолетам союзников подниматься в воздух, 200 000 немецких солдат и 600 танков при поддержке 1900 артиллерийских орудий прорвали американскую линию обороны из 80 000 солдат и 400 танков и продвинулись на 65 миль к реке Маас. Но вскоре стало заканчиваться горючее, и едва погода улучшилась, 5000 самолетов англо-американских ВВС начали непрерывную бомбардировку германских позиций, а в канун Нового года танковые подразделения США остановили наступление. При том, что английские части под командованием крайне осторожного Бернарда Монтгомери не сумели вовремя отреагировать и отрезать немецкие силы, образовавшие громадный клин (который и дал одно из названий сражению — «Битва за выступ», которое все же больше известно как Арденнское), американская армия генерала Джорджа Патона успешно провела танковую контратаку с юга. Люфтваффе пытались нейтрализовать вражеское превосходство в воздухе, и 1 января 1945 г. 800 истребителей и бомбардировщиков осуществили серию ударов по аэродромам союзников, однако потери с обеих сторон оказались равными — около 280 самолетов, — и Германия поставленной цели не добилась. Вспомогательная атака вермахта в Эльзасе также закончилась ничем. 17 декабря 1944 г. удрученные своими неудачами солдаты 1-й танковой дивизии СС устроили резню американских военнопленных в Мальмеди. Эта акция лишь вызвала гнев американцев, которые возобновили продвижение к границам Германии. По итогам операции около 80 000 немецких и 70 000 американских военнослужащих погибли, были ранены или пропали без вести; кроме того, обе стороны потеряли примерно по 700 танков и бронемашин. Потери Германии были невосполнимы, тогда как американцы легко возместили потери огромным количеством солдат и снаряжения, непрерывно перебрасывавшихся в зону боевых действий через Ла-Манш. Последнее крупное контрнаступление Гитлера провалилось. 3 января 1945 г., смирившись с положением дел, он отозвал основные силы с поля боя и вернул на оборонительные позиции[1475]. С этого момента поражение казалось неизбежным. 15 января 1945 г. фюрер спецпоездом вернулся в Берлин[1476].

Теперь нацистские лидеры все реже думали о победе и все чаще — о мести. Гитлер надеялся на создание средств, которые позволят поквитаться с союзниками за массированные авианалеты. Несмотря на то что в течение всей карьеры Гитлера его главным оружием было запугивание, он изначально не рассматривал бомбовые удары по Роттердаму, Лондону и другим городам в качестве «актов устрашения», как их называла пропаганда союзников. Даже «Лондонский блиц» по большей части был направлен на уничтожение доков, а печально известный авианалет на Ковентри был предпринят лишь потому, что город играл ключевую роль в оборонной промышленности. Все эти атаки сводились к тому, чтобы ослабить военную экономику Великобритании и усадить Черчилля за стол переговоров, а не запугать мирное население, как однажды недвусмысленно заметил Гитлер. В апреле 1942 г. в ответ на удар Королевских ВВС по Любеку фюрер приказал провести «акты устрашения» Британии. Однако на протяжении многих месяцев в силу нехватки средств все его попытки оказывались тщетными. Тем временем участившиеся бомбардировки немецких городов союзными ВВС — при которых в 1943 г. на жилые районы упало до 70% тяжелых бомб и 90% зажигательных — привели к тому, что народ потребовал ответных мер, которые не столько покарали бы Англию, сколько вынудили бы ее прекратить бомбить Германию. Самый серьезный урок о влиянии бомбардировок на моральное состояние общества извлек министр пропаганды Геббельс. Если Геринг не сумел надежно защитить Германию от вражеской авиации (Геббельс назвал это «катастрофой»), то необходимо было убедить людей, что власть все еще владеет ситуацией. Поначалу Гитлер придерживался довольно циничного мнения, полагая, что бомбардировки в конечном счете способствуют улучшению городской архитектуры. «С эстетической точки зрения, — высказывался фюрер, — эти города не представляют собой никакой ценности. Большинство индустриальных центров плохо спроектировано, отвратительно построено и выглядит старомодно. А благодаря налетам англичан, мы получили необходимый размах»[1477]. Однако и сам Гитлер все чаше злился на бомбежки и говорил, что «они перестанут нас бомбить, но только когда в самой Англии не останется городов... Страх побеждается страхом»[1478].

Примечательно, что Геббельс поощрял авиаудары по тем районам британских городов, где «жили плутократы»[1479]. Однако требовать такой степени точности было просто невозможно. Более того, люфтваффе не имело в своем распоряжении ни четырехмоторных, ни высотных, ни специальных ночных бомбардировщиков. Генералитет задерживал выпуск новых моделей, требуя, чтобы на фронт шли самолеты, способные бомбить вражескую пехоту и танки с пикирования. В сентябре 1942 г. Геринг заявил, что из-за нехватки бомбардировщиков дальнего действия он готов «рыдать»[1480]. Тем не менее военная авиация выкроила примерно 440 бомбардировщиков — в основном старого образца, таких как Ju.88 — для атаки британской столицы в ночь на 22 января 1944 г. Англичане иронично назвали эту операцию «малым блицем». Из 475 тонн перевозимых на борту бомб примерно 60% были зажигательными: налет планировался в качестве акции возмездия, направленной на максимальное разрушение жилых районов Лондона. Однако в ходе операции лишь 30 тонн боекомплекта попало в цель, а на остров упала лишь половина всех бомб. Повторный авиаудар спустя неделю оказался ничуть не лучше. Более 100 самолетов вылетели с техническими неполадками, и им пришлось вернуться назад. Половина новых машин «Хейнкель» Не. 177 была потеряна, причем у четырех из них воспламенились двигатели. Самолеты не прошли положенные испытания и проверку: Гитлер сказал, что эта модель «дерьмо... вероятно, худшая машина из всех когда-либо созданных»[1481]. Затем последовало около двадцати атак различных объектов от Портсмута до Торки, каждый раз с участием 200 самолетов, пока к концу кампании в апреле — мае 1944 г. в связи с потерями и неисправностями их осталось немногим более сотни. Нанесенный ущерб оказался незначительным. Кроме удачных налетов на Лондон 18, 20 и 24 февраля и 21 марта 1944 г., большая часть бомб цели не достигла, а общее количество израсходованной взрывчатки было ничтожным в сравнении с тем, что сбрасывалось на Германию. Задолго до конца войны стало ясно, что обычного оружия недостаточно. Рейх уже начал разработку целого арсенала «чудо-оружия» — Wunderwaffe. Гитлер и Геббельс уповали на то, что вскоре это оружие изменит ход войны и вырвет победу из вражеских когтей[1482].

III

Первым оружием такого типа стал беспилотный «самолет-снаряд». Название «Фау-1» (или V-1), которое Гитлер немедленно одобрил, предложил 17 июня 1944 г. журналист пропагандистской газеты «Рейх» Ганс Шварц ван Беркль. Само слово отражало назначение этого оружия как средства отмщения союзникам за разрушительные авианалеты на немецкие города, причем в ситуации, когда пилотируемые бомбардировщики доказали свою неэффективность. Литера «V» («Фау») — сокращение от немецкого слова Vergeltung, т.е. «возмездие» — подразумевала, что моральное значение этого оружия было гораздо важнее его боевых характеристик. Ракета «Фау-1» возникла в результате экспериментальных проектов середины 1930-х гг., когда инженер Пауль Шмидт начал работу над созданием пульсирующего воздушнореактивного двигателя[1483]. Чтобы ускорить разработки, в 1939 г. Министерство авиации обратилось к производителю авиадвигателей компании «Агрус» с просьбой заняться проектом. Двигатель нового типа прошел испытания на небольшом истребителе в 1941 — 1942 гг. Однако создаваемые им шум и вибрация не позволяли использовать двигатель на пилотируемых аппаратах. Альтернативой стала «воздушная торпеда», или, выражаясь современным языком, «крылатая ракета», и в июне 1942 г. Министерство авиации официально распорядилось начать полномасштабную разработку, возложенную на авиаконструкторскую фирму «Физе-лер». Для ввода «воздушной торпеды» в серийное производство потребовалось два года. 13 июня 1944 г., по срочному приказу Гитлера, с береговых установок был произведен запуск первых десяти ракет «Фау-1» по Лондону. Количество топлива рассчитывалось таким образом, чтобы его хватило только до британской столицы, где бомбы упадут и взорвутся. Жители Лондона, услышав характерный гул двигателей V-1, с тревогой ждали, когда он стихнет, а затем отсчитывали секунды до взрыва. Психологическое воздействие оказалось огромным. В конце июня 1944 г. Гитлер приказал ускорить массовое производство ракет. Всего состоялось 22 384 запуска (1600 — с самолетов, остальные — с земли), но более трети ракет не достигли цели. Одни слишком быстро сжигали топливо, другие были сбиты средствами наземной ПВО или истребителями, легко обгонявшими низкоскоростные «Фау» — их скорость составляла всего 600 километров в час. Позднее Шпеер считал, что Гитлер и его окружение, в т.ч. и он сам, «слишком переоценили» эффективность V-1. Когда союзники захватили стартовые площадки ракет, все больше «Фау-1» выпускалось по Бельгии, особенно по Антверпену, хотя использовать это оружие предполагалось в совершенно других целях. К сентябрю 1944 г. стало ясно, что V-1 не удалось сломить боевой дух англичан, и финансирование программы сократили. Те немногое ракеты, которые в 1945 г. запускались по Лондону уже с территории самой Германии, имели меньшую боеголовку. Мощность заряда пришлось уменьшить ради увеличения дальности полета, так что особого ущерба эти ракеты не нанесли[1484].

Вторая и технически более сложная серия «Фау» представляла собой баллистическую ракету, разработанную армией в качестве конкурента проекту люфтваффе. Первоначально ученые, отчасти вдохновленные фильмом Фрица Ланга «Женщина на Луне», снятого еще в конце 1920-х гг., разрабатывали ракеты на жидком топливе. Множество исследовательских групп, некоторые при поддержке авиапромышленников, таких как Гуго Юнкере, экспериментировало с различными видами топлива, в т.ч. и с крайне нестабильным. В конце 1930-х гг. в их числе появился главный пионер ракетостроения — состоятельный молодой аристократ Вернер фон Браун. Он родился в 1912 г. и вырос в семье консервативных националистов; его отец был уволен с чиновничьей должности за то, что в 1920 г. поддержал Капповский путч, но впоследствии стал банкиром. В 1932 г. фон Браун-старший занял пост имперского министра сельского хозяйства в реакционном правительстве Франца фон Папена, но вновь был снят с должности, когда к власти пришел Гитлер. Тем не менее Вернер не разделял правые политические взгляды отца и с легкостью поступил на службу к нацистскому правительству. Окончив машиностроительный факультет Берлинского технического училища и получив звание доцента прикладной физики по специализации «жидкое топливо», Вернер фон Браун начал работать над проектами армии и люфтваффе и основал испытательный полигон в Пенемюнде — отдаленной пустынной местности среди пляжей, болот и песчаных дюн, расположенной на северной оконечности острова Узедом, у побережья Балтийского моря, где когда-то по выходным его дед охотился на уток. Вступив в 1937 г. в НСДАП, а уже три года спустя и в СС, фон Браун обладал полномочиями, связями, обаянием и харизмой, необходимыми, чтобы убедить военное командование увеличить финансирование его полуфан-тастического проекта. Проблемы, которые пытался решить фон Браун со своей постоянно увеличивавшейся группой, были колоссальными: топливо требовалось не только стабильное, но и мощное; необходимо было создать ракету с надежной аэродинамикой и разработать эффективную систему наведения. Фон Брауну приходилось биться за получение важнейшего оборудования и материалов, таких как сталь и необходимые детали гироскопов, передатчиков и турбонасосов, а также перехватывать научных экспертов и квалифицированных рабочих у конкурентов из оборонной промышленности, чьи программы обладали более высоким приоритетом, нежели разработка и тестирование экспериментальных ракет[1485].

Тем не менее фон Браун наконец сумел убедить Альберта Шпеера в важности проекта. «Мне нравилось вращаться в кругу аполитичных молодых ученых и изобретателей во главе с Вернером фон Брауном — 27-летним целеустремленным человеком, чьей истинной стихией было будущее», — позже вспоминал Шпеер[1486]. Во время визита в Пенемюнде — вскоре после назначения на пост министра вооружения — вместе с генералом Фроммом, фельдмаршалом Мильхом и представителями ВМФ он присутствовал на первых испытаниях ракеты с дистанционным управлением. «С ревом выпущенного на волю великана ракета медленно поднялась над платформой, на доли секунды застыла на огненной струе, а затем, завывая, исчезла среди хмурых облаков. Вернер фон Браун весь сиял», — позже писал Шпеер. Потрясенный этим инженерным чудом, он узнал от техников, что при том «огромном расстоянии, которые ракета преодолевала, быстро затихший вой, возникший спустя полторы минуты после старта, указывал на то, что аппарат упал в непосредственной близости от места запуска. Мы все остолбенели. Ракета пролетела всего пол мил и»[1487]. Неудивительно, что, ознакомившись с отчетами о ходе испытаний, Гитлер отнесся к проекту с недоверием. Но первоначальный скепсис был забыт, как только Шпеер сообщил о втором успешном запуске 14 октября 1942 г., когда одна из ракет, преодолев 120 миль, упала в двух с половиной милях от цели. Теперь настал черед фюрера восторгаться. Пренебрегая реальным положением дел, которое все чаще давало о себе знать, в т.ч. и на полях сражений, Гитлер приказал изготовить 5000 ракет для ударов по британской столице. Презентационный фильм о работе фон Брауна окончательно его убедил его в том, что «Фау-2» суждено стать «оружием, которое решит исход войны»[1488]. Заручившись такой поддержкой, ракетная программа процветала.

Однако еще раньше возникла необходимость перенести производство в более безопасное место подальше от Пенемюнде. Самолеты-разведчики союзников сообщили тревожную информацию о различных местах, где велась разработка секретного оружия, и на уничтожение исследовательского комплекса в Пенемюнде было отправлено немногим меньше 600 бомбардировщиков. База пережила налет 18 августа 1943 г., хотя и сильно пострадала. Стремясь распространить и свое влияние на программу, Гиммлер убедил Гитлера в том, что производство следует разместить под землей, подальше от вражеских бомбардировщиков. Организацию нового производственного центра Гиммлер поручил старшему офицеру СС Гансу Каммлеру. Он имел инженерное образование и играл важную роль в Министерстве авиации, пока не был направлен на возведение лагерей смерти Освенцим-Бжезинка, Майданек и Бельжец. С начала 1942 г. Каммлер возглавлял строительное управление в Главном административно-хозяйственном управлении СС. По мнению Шпеера, он имел поразительное сходство с Рейнгардом Гейдрихом: «светловолосый, голубоглазый, с вытянутым лицом, всегда опрятный и обходительный», но в то же время «черствый и беспощадный интриган, фанатично преданный цели, крайне расчетливый, равно как и беспринципный». Хотя сначала Шпеер поддерживал с Каммле-ром хорошие отношения, находил привлекательной его «холодную непредвзятость» и считал его во многом своим «зеркальным отражением» — Каммлер тоже был образованным выходцем из среднего класса, который «довольно быстро достиг больших успехов в областях, в которых не являлся специалистом»[1489]. Осмотрев различные места, Шпеер, Каммлер и группа ученых-разработчиков остановили свой выбор на старой гипсовой шахте, расположенной в горах Гарц, неподалеку от городка Нордхаузен в Тюрингии. Каммлер начал спешно готовить перестройку шахты в новый ракетный производственный центр — благодаря своему географическому положению, известный как «Миттельверк» (Mittelwerk) — и организовал доставку подлежавшего восстановлению оборудования и документов из Пенемюнде[1490].

Чтобы начать производство, СС организовала рядом с заводом отделение Бухенвальда под называнием «трудовой лагерь “Дора”». К октябрю 1943 г. 4000 заключенных, в основном русских, поляков и французов, работали в шахте: взрывали, копали, смешивали и укладывали бетон; к концу ноября 1943 г. их число удвоилось. «Не обращайте внимания на жертвы, — говорил Каммлер, — работу нужно завершить, и как можно скорее»[1491]. Чтобы не тратить время и деньги на строительство жилых бараков за пределами шахт, которые планировались изначально, Каммлер приказал СС отгородить глухие тоннели с 43-го по 46-й, где узников заставили сколотить из дерева четырехъярусные кровати. Сырость и холод — температура в тоннелях никогда не превышала 15 градусов по Цельсию — усугубляла вездесущая пыль от подрывных работ. Санузлы отсутствовали, воды постоянно не хватало, и заключенные не могли умыться. Самодельные туалеты представляли собой распиленные пополам огромные бензиновые бочки с деревянными бортами. Излюбленная шутка солдат СС заключалась в том, чтобы подойти сзади, когда рабочий присаживался над бочкой, и столкнуть его вниз. Узники, которым приходилось спать на одной койке по двое, а то и по трое, быстро превращались в грязных, завшивленных оборванцев[1492]. Один французский пленный описывал свое прибытие в лагерь 14 октября 1943 г.:

Капо и эсэсовцы бешено гонят нас внутрь, орут и осыпают ударами, угрожают наказать... Шум буравит мозги и дерет нервы. Сумасшедший ритм длится пятнадцать часов. Заходим в спальный тоннель... Даже не пытаемся дотянуться до нар. Одурев от усталости, мы валимся прямо на землю, на камни. Капо подгоняют в спину, и те, кто позади, спотыкаются о своих товарищей. Вскоре более сотни отчаявшихся мужчин, изнуренных до предела и обессиливших от жажды, лежат и надеются уснуть, но так и не удается: даже здесь слышно, как орут охранники, гремят машины, грохочут взрывы и ударяет колокол[1493].

Заключенных держали в тоннелях постоянно и выводили на свет только раз в неделю, когда заставляли стоять по несколько часов на еженедельных перекличках. Многие заболевали дизентерией, а тех, кому не хватало сил добраться до плаца на поверхности, эсэсовцы безжалостно избивали и нередко до смерти[1494].

В дальнейшем, во время Нюрнбергского процесса, Шпеер утверждал, что ни разу не приезжал ни в один концлагерь и Дора-Миттельбау не упоминал[1495]. Однако в действительности, как свидетельствуют записи его министерства, Шпеер посещал новый завод по производству «Фау-2» 10 декабря 1943 г. Позднее он открыто признавал, что был потрясен условиями, в которых работали заключенные. Согласно его мемуарам, Шпеер тут же приказал создать для узников надлежащие условия, обустроить туалеты и улучшить питание[1496]. Однако в служебном журнале не упоминается, чтобы кто-нибудь возражал; напротив, 17 декабря 1943 г. Шпеер написал Каммлеру, поздравив его с успешным завершением нового производственного центра всего за два месяца. По его словам, такое достижение «значительно превосходит все, что когда-либо создавалось в Европе, и является непревзойденным даже по американским стандартам»[1497].

Не ранее 13 января 1944 г. главный врач Имперского министерства военной экономики доложил об ужасном состоянии здоровья заключенных на основании проведенного министерством собственного расследования. Число смертельных случаев возросло с 18 в октябре 1943 г. до 172 в ноябре и 670 в декабре. За 6 месяцев существования лагеря погибло 2882 пленника. Чтобы избавиться от трупов, к марту 1944 г. соорудили крематорий. Только в мае 1944 г., когда установилась теплая погода и были закончены внешние бараки, смертность начала снижаться[1498]. В итоге из 60 000 узников, которые трудились на заводе и жили в Дора-Миттельбау и 30 менее крупных других лагерях, разбросанных вокруг завода, 20 000 умерло от болезней, голода и побоев[1499].

Между тем лишь 18 января 1944 г., когда Шпеер заболел, Гиммлер попытался взять завод под свой полный контроль и превратить в очередное предприятие разросшейся экономической империи СС. И только спустя два месяца, так и не сумев убедить Вернера фон Брауна следовать его планам, Гиммлер приказал арестовать конструктора, его брата и двоих ближайших коллег по обвинению (абсолютно ложному) в причастности к левой группе Сопротивления и попытках саботировать ракетную программу. Но вскоре Шпеер упросил Гитлера, навестившего его во время болезни, освободить ученых. Немалое давление на фюрера оказывал и Вальтер Дорнбергер, армейский офицер, всецело ответственный за проект «Фау-2». Гиммлер должен был освободить конструкторов в силу их научной и технической ценности, и его попытка захватить предприятие закончилась ничем. Арест фон Брауна помог конструктору после войны, когда ему пришлось отстаивать свою невиновность, выдавая себя на суде за далекого от политики технического специалиста. В последующие месяцы компетентность ученого подверглась жесточайшей проверке: во время испытательных полетов ракеты неизменно взрывались, а первые модели, сошедшие с конвейера, также оказались негодными. Неудивительно, что избиения, ужасное физическое состояние и низкая квалификация рабочих-узников снижали качество продукции. Постоянные улучшения и отладка свидетельствовали о том, что до конца войны проект исправлялся не менее 65 000 раз. Даже когда в лагере построили бараки и ввели различные послабления, зверское обращение охраны и надзирателей с заключенными не изменилось. Также нет доказательств тому, что Дорнбергер, фон Браун или Шпеер пытались изменить ситуацию к лучшему. Лишь в сентябре 1944 г., когда удалось наконец преодолеть первоначальные трудности, на Лондон упали первые ракеты. Вскоре завод выпускал более 20 ракет в день, или до 700 в месяц[1500].

К тому времени управлением производственной программой занималась не армия, утратившая значительную часть влияния у власть предержащих после покушения в июле 1944 г., а компания, основанная ракетостроителями, пытавшимися выйти из подчинения Каммлера и СС. Условия содержания в Дора-Миттельбау лишь ухудшились с прибытием 1 февраля 1945 г. нового коменданта лагеря Рихарда Байера, который прежде руководил Освенцимом, а теперь получил приказ подавить возникшую в среде заключенных группу Сопротивления. Байер распорядился избивать до смерти бывших немецких коммунистов и устраивал показательные казни; например, в марте 1945 г. 162 узника заставили смотреть на истязания одного своего товарища. Вскоре лагерь эвакуировали. Но когда лагерь был освобожден войсками союзников, в Дора-Миттельбау они обнаружили 600 обессиленных рабочих и еще 405 человек в малом лагере неподалеку — их оставили, потому что они бы просто не выдержали переезда.

К тому времени завод и комплекс в Пенемюнде успели изготовить около 6000 ракет, Миттельверк также выпустил несколько тысяч «Фау-1». Всего состоялось 3200 успешных запусков «Фау-2», причем нацеленных не на Лондон, а на другие объекты в Бельгии. От V-2 не было спасения: они падали почти отвесно с гигантской скоростью около 2000 миль в час. Однако боевой заряд ракеты не превышал одной тонны взрывчатого вещества, и потому значительных разрушений она не оставляла. Общее количество жертв ракетных ударов не превышало 5000 человек. Таким образом, «Фау-2» была, как заметил исследователь Майкл Ной-фельд, «уникальным оружием: оно унесло больше жизней во время производства, нежели в результате боевого применения»[1501].

IV

Еще весной 1942 г., как было сказано выше, генерал Фромм, которого через два года приказали арестовать за соучастие в покушении на Гитлера, весьма сомневался в грядущей победе. Но он не падал духом. Генерал был убежден, что одержать победу над массовыми военными программами Великобритании, США и Советского Союза возможно лишь с помощью сверхбомбы, которую разрабатывала группа физиков под руководством ученых-теоретиков Отто Гана и Вернера Гейзенберга. Предпринятые в 1930-е гг. попытки радикальных нацистских ученых отвергнуть теоретическую физику и особенно теорию относительности (как «еврейскую») были подавлены сообществом физиков во время драматической коллизии 15 ноября 1940 г. в Мюнхене[1502]. Тогда было окончательно установлено, что сама теория является исключительно германской, а не еврейской. Однако за это время науке был нанесен немалый ущерб. Физики указывали на то, что в 1927 г. немецкие ученые опубликовали 47 статей по ядерной физике, а американцы и англичане — лишь 35. Однако к 1939 г. это соотношение резко изменилось: германские исследователи написали всего 166 статей, тогда как их англо-американские коллеги — 471. Кроме того, в то время в США имелось тридцать ускорителей элементарных частиц, а в Германии — один-единственный[1503]. Возможные военные последствия вызывали серьезные опасения. Также в 1938 г. Ган обнаружил, что во время бомбардировки нейтронами уран излучает достаточно энергии, чтобы вызвать цепную реакцию практически неизмеримой разрушительной силы. Но Германия явно отставала в технологической гонке и потому не могла довести это открытие до практического применения[1504].

Тем не менее Гейзенберг упорно пытался создать атомную бомбу. И вскоре столкнулся с непреодолимыми трудностями. При том, что еще до войны датский ученый Нильс Бор экспериментально доказал, что лучшим веществом для военных целей являлся Уран-235, Гейзенберг и Ганн не только не сумели рассчитать его количество, необходимое для бомбы, но и не нашли надежного метода, позволяющего контролировать деление ядра в процессе производства. Они верно полагали, что для последней цели необходима «тяжелая вода» или дейтерий (изотоп обычной воды), и казалось, успех был уже близок, едва в апреле 1940 г. немецкие войска захватили в Норвегии единственный в мире завод, способный производить дейтерий в больших количествах. Но разведка союзников, понимая значимость этого объекта, организовала в 1943 г. серию диверсий и бомбардировок, в результате которых завод перестал существовать. Но и это не натолкнуло исследовательскую группу на мысль о важности графита и дейтерия для контроля над ядерной реакцией. Даже при солидных денежных вливаниях и бесперебойных поставках всех необходимых ресурсов на создание бомбы ушло бы два, возможно, и три года. Как и армейские генералы, Шпеер понимал, что столько времени Третий рейх ждать не мог. И средства, необходимые для решения вполне реальных текущих задач: производства самолетов, танков, подлодок, оружия, боеприпасов и экипировки, одним словом, всех необходимых вооружений для скорого разгрома Красной Армии, блокирования транспортных путей англичан через Атлантику и подготовки к неминуемому нападению американцев, пошли бы на создание непонятно чего. Но Гейзенберг, лоббируя собственные интересы, сумел увлечь Шпеера своими идеями и все же добился финансирования, хоть и явно недостаточного. Уже летом 1942 г. было принято главное решение: продолжать исследования, но в относительно ограниченных рамках, потому что Гитлер и ведущие немецкие экономисты не рассчитывали на то, что война затянется и что с атомной бомбой можно будет повременить. Армия, прибравшая к рукам в 1940 г. Институт физики кайзера Вильгельма — главный исследовательский центр в той области, где работал Гейзенберг, вернула учреждение в ведение Имперского совета по научным исследованиям, поскольку разработки института имели лишь косвенное отношение к войне[1505].

Если бы такая бомба существовала, размышлял впоследствии Шпеер, Гитлер без малейших колебаний воспользовался бы ею. В сентябре 1939 г., просматривая кинохронику о бомбардировке Варшавы, завершавшейся кадрами с пикирующим бомбардировщиком на фоне карты Великобритании, Гитлер обронил Шпееру: «Вот что их ожидает! Вот так мы их и уничтожим!» В рамках предоставленного Шпеером финансирования Гейзенберг и его группа создали циклотрон, на котором летом 1944 г. был успешно проведен эксперимент по расщеплению атомного ядра. Но для дальнейших опытов не хватало урана, поскольку с 1943 г., когда поставки вольфрама из Португалии были перекрыты, все имевшиеся резервы этого металла шли на изготовление сердечников бронебойных снарядов[1506]. Кроме того, обычная внутриведомственная свара за распределение средств не позволяла сосредоточить все необходимые ресурсы в одном месте. Тем более что кроме группы ученых под руководством Гейзенберга существовала и еще одна. Возглавлял ее молодой физик Манфред фон Арденне при поддержке (как ни удивительно) имперского министра почт Вильгельма Онезорге. Друг министра и личный фотограф фюрера Генрих Гофман убедил Гитлера лично поинтересоваться ходом исследований. Арденне помогал военный, физик по образованию, Курт Дибнер, а группа состояла из сотни ученых, рассеянных по 17 различным учреждениям. Они добились определенных успехов при разработке тактического ядерного оружия, в отличие от бомбы Гейзенберга, использовавшего обогащенный плутоний. Однако последующие утверждения о том, что группа Арденне провела успешные испытания на острове Рюген в Балтийском море в октябре 1944 г. и затем 3 и 12 марта 1945 г. в Тюрингии, были восприняты историками с изрядной долей скептицизма. При производстве этого оружия также использовался труд заключенных концлагерей, и за время строительства полигона (к марту 1945 г.) погибло несколько сотен человек. Добились Арденне с Дибнером положительных сдвигов или нет, уже роли не играло: к тому времени необходимое количество как урана, так и плутония было недоступно[1507]. Покровительство Гитлера также почти не ощущалось, потому что в глубине души он продолжал считать ядерную физику «еврейской наукой», равно как и министр образования, который попросту игнорировал исследования в этой области. Но даже если бы финансы, рабочая сила и все необходимые компоненты и были бы доступны, времени все равно не оставалось. Германия не обладала ресурсами, даже отдаленно сравнимыми с теми, которые на создание атомного оружия направляли США, но даже американцы завершили разработку бомбы лишь в 1945 г., причем прежде чем страна получила принципиально новое оружие, Манхэттенский проект поглотил не один миллиард долларов, усилия множества ученых и гигантские объемы сырья[1508].

Потенциально не менее опасными были и нервно-паралитические газы, разработанные концерном «ИГ Фарбсн». В 1938 г. ученые этого предприятия Шрадер, Амброс, Рюдигер и Ван дер Линде синтезировали весьма ядовитое органофосфорное соединение, которое по буквам своих фамилий назвали «Зарин». Как директор концерна и глава особого комитета Министерства вооружений, ответственного за боевые газы, Амброс занял особенно радикальную позицию в пользу дальнейшей разработки химических средств поражения. В их число входил уже готовый к производству табун, а также зоман, синтезированный в начале 1944 г. в Химическом институте кайзера Вильгельма под руководством Рихарда Куна. В 1942 г. промышленное производство зарина и табуна началось на одном из химических предприятий севернее Бреслау (Вроцлава). Уже к июню 1944 г. было синтезировано 12 000 тонн табуна. Нервно-паралитические газы испытывались на животных и, предположительно, на узниках концлагерей, однако неопровержимых доказательств тому нет. Вместе с тем возникли серьезные проблемы, которые предстояло решить перед запуском в серийное производство боевых отравляющих веществ. На стадии разработки боевые отравляющие вещества нервно-паралитического действия, смертельно опасные даже при попадании минимальных доз на кожу, вызвали судороги и другие симптомы отравления у более чем 300 рабочих (большинство из них трудилось принудительно), а также унесли жизни не менее 10 человек. Но глава Германского трудового фронта Роберт Лей, по образованию химик, пришел в восторг от этого нового оружия. Альберт Шпеер вспоминал, как однажды за неизменным бокалом крепкого вина, захлебываясь от восторга, Лей произнес: «Знаешь, я слышал, теперь у нас появился новый отравляющий газ. Фюрер должен его использовать. Просто обязан! Если не сейчас, то когда?! Это наш последний шанс! И ты должен убедить его, что час настал». Гитлер всерьез обдумывал идею использовать газ против Красной Армии. Но Шпеер знал, что заводы, производившие основные компоненты, настолько сильно пострадали от бомбежек, что реализовать эту идею было невозможно[1509].

В любом случае эффективных средств защиты от газов не существовало, и потому использовать их на поле боя было крайне рискованно. А вдруг ветер переменится и понесет газ обратно на немецких солдат? Не менее рискованной представлялась идея наполнять боевыми отравляющими веществами снаряды и бомбы. Здесь никто не мог сказать с определенностью, куда устремится газовое облако после взрыва такой бомбы. Главный уполномоченный Гитлера по химической войне (а также его личный врач) Карл Брандт, подобно другим ученым, был убежден, что благодаря ресурсному преобладанию разработка и производство нервно-паралитических газов у союзников налажены гораздо лучше. Начни Германия применять газы, рассуждал он, вражеское превосходство в воздухе лишит рейх всякой защиты, если англичане и американцы решат ответить тем же. В подтверждение его опасений производство противогазов в Германии резко возросло осенью 1944 г., тогда за несколько месяцев сумели изготовить несколько миллионов противогазов. В действительности союзники не имели новых боевых огравляющих веществ, хотя и хранили запасы фосгена и иприта. Они запаслись и противогазами: в Великобритании мирным жителям их раздали несколько миллионов штук еще до войны. Однако крайне сомнительно, чтобы столь примитивное средство могло защитить от зарина или табуна[1510].

Самолеты-снаряды, ракеты, атомные бомбы и нервно-паралитические газы были далеко не единственными образцами высокотехнологичного оружия, которые разрабатывались в Германии во время войны. Как отмечал Шпеер, к 1944 г. подготовили несколько видов «чудо-оружия»:

Мы обладали самолетами-снарядами с дистанционным управлением, самолетом-ракетой, летавшим быстрее реактивного самолета, и ракетой с инфракрасным наведением, а также торпедами, которые реагировали на звук и могли поражать корабли, пытавшиеся уйти от преследования лавированием. Завершилась разработка ракеты класса «земля-воздух». Конструктор Липпиш спроектировал реактивные самолеты, превосходившие все когда-либо создававшееся... Нас буквально забросали уже начатыми проектами. Если бы мы сосредоточились на отдельных программах, то, несомненно, вскоре реализовали бы их[1511].

Но из этого ничего не вышло. Проекты были изначально обречены на провал вследствие неспособности правительства расставлять приоритеты. Отчасти это было обусловлено соперничеством различных внутриотраслевых ведомств, отчасти — переоценкой собственных возможностей при финансировании и организации подобных программ, отчасти — недооценкой временных и материальных ресурсов, необходимых для перехода от стадии НИОКР к серийному производству. В частности, вместо того чтобы направить все усилия на изготовление ракеты «Вас-серфаль» (Wasserfall) класса «земля-воздух», которая, по мнению Шпеера, бесспорно, сократила бы ущерб от вражеских бомбардировок, Гитлер приказал сосредоточить ресурсы на производстве «Фау-1», а затем и «Фау-2». В результате, лишившись рабочей силы и оборудования, способного ускорить разработку и начать выпуск оружия, ракетная программа столкнулась с множеством проблем[1512]. Шпеер и другие знали об ошибочном распределении ресурсов. Некоторые проекты продолжались, несмотря на их очевидную нецелесообразность. Однако непрерывная борьба за власть в правительственных сферах свидетельствовала о том, что изменить ситуацию не сможет никто. Цена самих проектов была огромной: например, на полигоне в Пенемюнде трудилось больше персонала, чем в рамках Манхэттенского проекта в Лос-Аламосе. В итоге все эти программы тяжким бременем повисли на государственном бюджете и на ход войны никак не повлияли[1513].

Схожая ситуация сложилась и вокруг реактивного истребителя, который также мог защитить немецкие города. Естественно, недостатка в научно-технических специалистах не было. К 1941 г. Эрнст Хейнкель разработал и успешно испытал реактивный двигатель, который планировалось установить на революционно новый истребитель, двухмоторный Me.262, и разогнать до 800 километров в час. Первый полет состоялся в июле 1943 г. Шпеер пришел в восторг от этого самолета, а в том, что машина так и не была запущена в серийное производство, он винил постоянные вмешательства фюрера: сначала Гитлер приказал остановить разработку, затем, передумав, потребовал создать не истребитель, а бомбардировщик. Шпеер и многие другие, в т.ч. главнокомандующий люфтваффе, пытались убедить фюрера в том, что истребитель Me.262 способен нанести немалый урон английским и американским бомбардировщикам, опустошавшим немецкие города. Но Гитлер воспринял эти аргументы как попытки поставить под сомнение его, фюрера, компетентность в вопросах военной техники, и любые уговоры приводили Гитлера в такую ярость, что начиная с осени 1944 г. он запретил даже упоминать о Ме.262. Однако гораздо раньше работа исследовательских и производственных центров нарушалась вражескими авианалетами. Потому количество произведенных самолетов не превышало нескольких единиц. Кроме того, топливные запасы уничтожались, нужных сплавов не хватало, а времени и условий для подготовки пилотов попросту не было. Но чаще всего значительно больше времени требовалось на проведение испытаний и доработку конструкции самолета с тем, чтобы наконец преодолеть трудности первого этапа и создать надежный и эффективный летательный аппарат. Министерство авиации всецело посвятило себя разработкам новых самолетов; Мессершмитту попросту не хватило времени и ресурсов для окончательного завершения проекта[1514].

Большие надежды возлагались на новое поколение подводных лодок, оснащенных мощными аккумуляторными батареями, которые теоретически позволяли дольше оставаться на глубине и скрываться от вражеских радаров. При производстве новых моделей ставка делалась на скорость, чтобы подлодки могли настигать и топить конвойные суда до вступления в бой вражеских эсминцев сопровождения. Первая подводная лодка нового поколения была построена в июне 1944 г., а в феврале 1945 г. их число достигло 150. Однако лодки этого типа производились в спешке, без надлежащих испытаний и проверок, и очень много лодок затонуло вследствие выявившихся почти сразу неполадок. В любом случае без разведки с воздуха определить местонахождение цели было непросто. Экстренная программа разработки самолетов-разведчиков дальнего действия Ju.290 была свернута летом 1944 г.; после разрушительных авиаударов союзников по промышленным центрам бесперспективность этого проекта стала очевидной. Вскоре союзники овладели базами подлодок на французском побережье. Новые субмарины так и не сумели потопить ни одного корабля, хотя программа их производства считалась приоритетной, и надежды на ее успех убедили Гитлера в том, что командующий подводным флотом адмирал Дёниц был и оставался одним из немногих военачальников, не утративших волю к победе, которую требовал фюрер[1515].

Другое чудо-оружие под названием «Фау-3» планировалось использовать против Великобритании исключительно как оружие возмездия. Гигантское артиллерийское орудие — длина ствола превышала 150 метров — предназначалось для обстрела центральной части Лондона прямо с континента, причем снаряды в стволе разгонялись с помощью цепочки отдельных взрывов малой мощности. Оружие все еще находилось в разработке, когда бомбардировщики союзников уничтожили испытательный полигон, а когда его все же восстановили, война уже окончательно была проиграна[1516]. Имелось и другое чудо-оружие — четырехступенчатая ракета на твердом (а не жидком) топливе, которая в послевоенную эпоху послужила основой для создания твердотопливных многоступенчатых ракет. Но армия так и не сумела изготовить больше десятка таких ракет, которые в последние месяцы 1944 г. были выпущены по Антверпену, но в результате перелета упали в море. Общий ущерб от этого оружия оказался невелик: во время испытаний ракета со свистом взмыла вверх, а затем угодила в расположенную неподалеку ферму, убив несколько кур, собаку и покалечив двух коров[1517].

По-видимому, список видов чудо-оружия был бесконечным. В начале апреля 1945 г. Альберт Шпеер стал свидетелем жарких дебатов с участием руководителя Германского трудового фронта Роберта Лея, Мартина Бормана и других:

Лей подбежал ко мне с новостью: «Изобрели луч смерти! Простой аппарат, таких кучу можно изготовить. Я изучил документацию — сомнений нет. Это оружие решит все!» Борман кивнул в знак одобрения, и Лей, как обычно заикаясь, стал придираться ко мне: «Разумеется, ваше министерство указало изобретателю на дверь. К счастью, он написал мне. И теперь вам предстоит лично заняться этим проектом. Немедленно. Отныне все остальное — ерунда»[1518].

Вскоре помощники Шпеера выяснили, что изобретатель был эксцентричным любителем, который предлагал устаревшее оборудование, снятое с производства более 40 лет назад[1519].

В итоге главное назначение чудо-оружия заключалось в его пропагандистском воздействии, нацеленном на укрепление надежды тех, кто все еще ждал победы нацизма. Немецкие средства массовой информации распространяли зловещие истории о невиданных разрушениях, вызванных «Фау-1» и «Фау-2», пытаясь тем самым удовлетворить зревшее в обществе желание дать подобающий отпор англичанам, который положит конец бомбежкам городов. Львиную долю этих историй составляли надуманные. В целом на Великобританию упало не менее 6000 «Фау-1» и немногим более 1000 «Фау-2». С помощью этого «оружия возмездия» было уничтожено 31 600 строений, большей частью, в Лондоне, убито около 9000 человек и 24 000 ранено. Масштабы нанесенного ущерба оказались несопоставимы с опустошительными последствиями вражеских бомбардировок и ни в коей мере не удовлетворяли требований населения принять адекватные меры. В народе «Фау-1» окрестили «Народным оболванива-телем № 1» (Volksverdummer Nr. 1) или «Неразовавшийся снаряд № 1» (Versager Nr. 1). Имперское министерство пропаганды знало о скептическом отношении общества. Потому все немецкие СМИ одновременно выдавали на гора туманные обещания о новом, но пока засекреченном чудо-оружии еще большей разрушительной силы. Уже 13 февраля 1943 г. Гитлер публично упомянул о «пока что секретном уникальном оружии», готовом к выпуску и способном изменить ход войны[1520]. Однако вскоре подобные обещания утратили всякую привлекательность. Еще в ноябре того же года появился расхожий анекдот, который свидетельствовал об одном: немцы прекрасно понимали, что в силу нехватки ресурсов Германия проигрывает войну. «1950 г. , — говорилось в анекдоте. — На совещании в Ставке фюрера обсуждается День возмездия. И он снова откладывается, потому что никак не удается решить, как должны лететь два самолета: крыло к крылу или первый в хвост второму»[1521].

Незадолго до конца войны даже самые оптимистично настроенные и убежденные сторонники нацизма усомнились в возможностях «чудо-оружия». 3 сентября 1944 г. Инге Мольтер писала мужу Альфреду:

Фред, дорогой, мы должны продержаться, пока не появится новое оружие. Не может быть, чтобы враг поставил нас на колени. Дорогой, я просто не в силах в это поверить. Неужели все напрасно? Неужели Германии не станет? Нет, дорогой, я в это не верю. Но. к сожалению, подобные пересуды все чаще просачиваются в магазины и другие места, где собираются люди[1522].

12 ноября 1944 г. один встревоженный радиослушатель обратился к начальнику службы новостей Имперского Министерства народного просвещения и пропаганды Гансу Фриче со следующим вопросом: «Почему не используются хотя бы некоторые образцы нового оружия, если враг подобрался так близко к нашим границам на востоке и западе?» Ответа не последовало[1523]. В марте 1945 г., как писала студентка университета Лора Вальб, положение Германии было «неописуемо безнадежным»:

И в этой ситуации правительство продолжает твердить о победе! В глубине души я тоже не хочу верить, что наш народ обречен на гибель. Но если задуматься хотя бы на минуту, перспективы будут самые мрачные. Не видно и проблеска надежды. Новое оружие не появилось и, скорее всего, уже не появится. Я, конечно, верю, что его разрабатывали и даже начали производить, но теперь им уже не успеть[1524].

«До последних нескольких дней, — докладывало СД в конце марта 1945 г., — люди цеплялись за надежду на чудо, которую так искусно и целенаправленно подпитывала пропаганда, постоянно напоминая о новом оружии». Но эти крупицы надежды следовало считать неким защитным механизмом психики, который помогал преодолеть отчаяние, овладевавшее населением Германии. В рапорте подводился следующий итог: «Никто не верит, что при наших методах и возможностях ведения войны мы все еще можем избежать катастрофы. Последняя искра надежды теплится за счет веры в то, что нас спасут некие силы внутри страны, либо совершенно исключительное стечение обстоятельств, либо некое секретное оружие чудовищной силы. Но постепенно угасает и она»[1525].

V

Вероятно, спасти Германию могло если не новое оружие, то вновь создаваемые воинские части и соединения. Уже в конце 1943 г. в вооруженные силы стали призывать мужчин все более старших возрастов, что породило в народе множество шуток. Например, в одной из них говорится: «Возмездие состоится, когда на домах престарелых появится надпись: “Все ушли на фронт”»[1526]. 26 сентября 1944 г., отчаянно пытаясь ликвидировать нехватку солдат, Гитлер приказал начать формирование фольксштурма (Volkssturm) — отрядов народного ополчения, в которые зачислялись все мужчины в возрасте от 16 до 60 лет; они получали оружие и проходили курс военной подготовки. НСДАП создавала фольксштурм с целью, как выразился Гитлер, защитить немецкий народ от нападения «международного еврейства». Все ополченцы присягали на верность фюреру. Гиммлер решил назначить официальный день основания фольскштурма на 18 октября — годовщину поражения наполеоновской армии в «Битве народов» под Лейпцигом в 1813 г. Предполагалось, что состоится национальное восстание, подобное тому, которое более 130 лет назад и, по легенде, положило конец французскому владычеству в Германии. Но реальность не оправдала ожиданий. Ополченцы не могли стать по-настоящему боеспособной силой. Они были одеты в свою обычную гражданскую одежду — на тот момент возможности предоставить форменную уже не было, — имели при себе рюкзаки, одеяло и посуду для приготовления пищи. Оружия и боеприпасов вечно на всех не хватало. И к концу войны отряды фольксштурма лишь отдаленно напоминали армию. Однажды, выбравшись из своего лесного укрытия, уже упомянутый мальчишка-оппозиционер, социал-демократ по убеждениям Ульрих С. заметил, как в соседнюю деревню явились 400 фольксштурмис-тов. «Уставшие и изможденные, почти все они были одеты в форму люфтваффе, которую одолжили или стащили. Лишь некоторые были в штатском. С оружием я видел только пятерых — остальные не имели даже штык-ножей». С присущим ему пренебрежением к старшим он добавил: «Многие были в возрасте от 45 до 60 лет. Все это сборище производило весьма жалкое впечатление. Они походили на обитателей дома престарелых, которых вывели на прогулку»[1527]. И такое отношение к фольксштурмистам было широко распространено. Об этом свидетельствовал один известный анекдот тех лет: «Идут через кладбище двое мужчин с лопатами. Им вслед кричит старик: “Ну что, фольксштурмисты, пришли себе подмогу выкапывать?”»[1528] Однако самим призванным в фольксштурм было явно не до шуток. Впоследствии не менее 175 000 их погибло во время боев с регулярными частями Красной Армии и западных союзников[1529].

Население относилось к призыву в фольксштурм крайне негативно. Люди прекрасно знали, что в военном отношении ополчение совершенно бесполезно, и приходили в ярость от осознания, что за жертвы от них требовали. Красные объявления, развешанные по всему Штутгарту 20 октября 1944 г. и объявлявшие о наборе в народное ополчение, напоминали горожанам красные плакаты, некогда оповещавшие о казнях. По некоторым свидетельствам, жители говорили: «Скоро тоже состоится казнь — казнь немецкого народа»[1530]. Вербовали в ополчение всех подряд. Потому в фольксштурме оказалось немало доверчивых людей, которые вовсе не собирались воевать. Одной из таких жертв стал театральный критик, писатель и псевдоаристократ-фантазер Фридрих Рек-Маллецевен. Когда началась призывная кампания, он безмятежно жил в небольшом поместье на баварских холмах вместе со второй женой Ирмгардой, на которой женился в марте 1935 г., и тремя дочерьми 1939, 1941 и 1943 годов рождения. С этого момента Рек оказался заложником собственной лжи и предательства. Писатель всюду хвастался, что, дескать, во время Первой мировой войны наслаждался героическими буднями прусского офицера. Неудивительно, что командование фольксштур-ма в ближайшем городке Зеебрюк предложило ему вступить в ополчение. Но Рек, который в боевых действиях фактически не участвовал и ни разу в жизни ни в кого не выстрелил, предложением пренебрег. Спустя четыре дня, 13 октября 1944 г., по приказу призывного комитета в Траунштейне его арестовали за подрыв государственной военной программы, и он неделю провел в тюрьме. После этого гестапо установило за Реком наблюдение. Кроме прочего, полиция знала, что он писал книги откровенной антинацистской направленности, такие как опубликованное в 1937 г. исследование кровавого режима анабаптистов в XVI в. в Мюнстере (с подзаголовком «История великого заблуждения») и работа об убийстве Шарлоттой Корде французского революционера Жана-Поля Марата.

Не имея возможности взяться за Река даже на основании его бунтарских книг, изданных в Германии совершенно легально с санкции цензуры, в гестапо решили воспользоваться доносами директора мюнхенского издательского дома «Кнорр и Хирт» Альфреда Залата, который 10 июля 1944 г. прочел письмо Река своему коллеге Фрицу Хазингеру по поводу авторских отчислений. В тексте письма содержались не только слова о «теперешней марке», которой хватает «лишь на половину того, что можно приобрести за ту же сумму в более твердой валюте», но и общие, неявные сетования по поводу того, как изменилось отношение издателей к авторам начиная с 1933 г. Доноса оказалось достаточно, чтобы 29 декабря 1944 г. арестовать писателя по обвинениям в «оскорблении германской валюты» и «клевете на государство». 7—8 января 1945 г. мюнхенская тюрьма, куда угодил Рек, была разрушена бомбежкой, и его вместе с другими заключенными перевезли в Дахау, где по приказу гестапо держали для дальнейших допросов. За последние месяцы войны условия в лагере резко ухудшались, и Рек вскоре заболел и был помещен в больничный барак. После выздоровления писателя вновь вернули в обычные условия содержания, вскоре он вновь заболел и в половине девятого 16 февраля 1945 г. умер. В документах причиной смерти значился энтероколит, однако несколько свидетелей — сосед Река по лазарету, лагерный врач, наблюдавший его до самой кончины, и медицинский секретарь — впоследствии заявляли, что Рек умер от тифа. Дело в том, что даже перед самым падением рейха наличие этого заболевания в лагере администрация старалась всячески скрыть[1531].

Не только гражданские лица старшего поколения, такие как Рек, но и юноши, а все чаще и девушки вербовались в зенитные части, чтобы во время авианалетов обслуживать орудия и прожекторные установки и принимать участие в других военных мероприятиях. Даже руководство НСДАП в октябре 1944 г. сетовало на то, что фольксштурм состоит из людей «в силу возраста едва ли способных выполнять какие-либо серьезные задания», тогда как юнцы из Гитлерюгенда призывались на строительство оборонительных сооружений «почти на всех рубежах рейха»[1532]. В частности, 17 марта 1945 г. призвали всех 14—16-летних учеников элитной средней школы НАПОЛАС в Ораниенштейне и вскоре перебросили на западные укрепления. Спустя пять дней прибыл инструктор СС, который начал обучать остальных школьников стрельбе из фаустпатронов[1533]. Женщины также призывались в вооруженные силы для службы во вспомогательных подразделениях. Одна девушка из Восточной Пруссии рассказывала, как отряд неопытных ополченцев уже три недели учили стрелять из пистолета. Однажды во время налета вражеских истребителей на тренировочный лагерь, девушка, стоявшая на посту за пределами лагеря, убежала в укрытие. За это ее приговорили к смертной казни:

Нас всех выстроили у ограды и заставили смотреть, как будут расстреливать нашу подругу... Многие девушки падали в обморок. Затем их погнали обратно в лагерь... Казнь произвела на нас неописуемое впечатление. Мы весь день проревели, не вылезая из постелей. На работу никто не пошел. За это всех развели по камерам... Продержали так 4 дня на хлебе и воде. С собой разрешили взять только экземпляр «Майн Кампф» или Библию, но я ничего не взяла[1534].

Наиболее наглядно целесообразность призыва таких контингентов показывает случай, произошедший с 23-летней Ритой X., швеей, в обязанности которой входил вывоз армейской документации и уничтожение документов, уличавших командование в совершенных преступлениях. Лил дождь, она зажгла огонь и увидела, что «повсюду валялись подписанные бумаги и папки, потому что ветер постоянно разбрасывал сложенные нами небольшие стопки». Будучи набожной католичкой, Рита заметила: «Было так странно и в то же время чудесно стоять там и каким-то непонятным образом ощущать падение безбожного режима»[1535].

«Мир погибнет вместе с нами»

I

Последняя речь Гитлера, транслировавшаяся 30 января 1944 г. в день 20-й годовщины его назначения рейхсканцлером, вызывала скорее сочувствие, нежели воодушевление слушателей. Фюрер даже не удосужился выразить надежду на то, что вскоре «чудо-оружие» все изменит. Вместо этого он, как всегда, обрушился на представителей «еврейского мирового заговора», одержимых уничтожением Европы. Немцы, сказал Гитлер, обязаны бороться до победы. На этот раз предательства, постигшего страну во время Первой мировой войны, никто не допустит. Даже убежденные нацисты сочли речь вялой, невыразительной. Позднее Мелита Машман писала:

В последние месяцы войны мне постоянно приходилось сдерживать слезы, когда я слышала голос Гитлера по радио или видела его в кинохрониках. Здравомыслящий человек мог упорно не замечать признаков неизбежной катастрофы, которые становились все отчетливее, но увиденное собственными глазами и услышанное собственными ушами подделать невозможно. Сердце сжималось в страхе перед ужасающей правдой: в кинохрониках перед нами предстал стареющий человек, ссутулившийся и пугливо озирающийся. Отчаяние в его голосе резало уши. Неужели он был обречен на поражение? Для нас фюрер являл собой воплощение неимоверных усилий, позволивших германской нации властвовать на всем континенте. Взирая на него, мы видели итог всех принесенных ради этого жертв — загубленные жизни, здоровье, благополучие. Неужели все напрасно?[1536]

Большинство ярых сторонников нацизма, или же просто наивных людей, уже лишившись надежды, все же продолжали на что-то надеяться. В дневнике одной 15-летней девочки, чье обучение было пронизано обожествлением Гитлера, как отца нации, после упоминания о последнем военном поражении следовала приписка: «Наш бедный, бедный фюрер! Он, наверное, больше не спит по ночам и все думает о благополучии Германии»[1537].

Подобная тональность была далеко не редкостью в среде людей, свято веривших в фюрера. Получив звание офицера люфтваффе, Альберт Мольтке участвовал в торжестве в офицерском казино по случаю выступления по радио Гитлера. Пели патриотические песни, исполняли отрывки из пьесы Ханнса Йоста «Шлагетер»[1538]. Затем включили радио, и все затихли. «Как всегда, — писал Альберт своей жене Инге, — слышать голос фюрера было поразительно. Какое тяжкое бремя он несет! С этой точки зрения, внимать словам фюрера и надеяться, что он все решит за нас, означало почти совершить подлость. И решение действительно было принято. Ни одно чудо не в силах спасти нас, кроме германского мужества»[1539]. В ответ Инге сравнивала напионал-социализм с христианством, а мнимые страдания Гитлера с муками Христа. Жизнь Иисуса, напоминала она, завершилась распятием. «Фред, дорогой, неужели ради вечной жизни наших идей мы должны пожертвовать тем же?»[1540] — спрашивала она мужа. Они неразрывно связывали себя с Гитлером. «Мы должны хранить верность Германии, верность фюреру, — писал Альфред 9 марта 1945 г., — только так мы останемся верны самим себе»[1541]. Вскоре его подразделение направили в Берлин в качестве подкрепления пехоте, оборонявшей немецкую столицу. Через несколько недель английские войска захватили Нинбург, где жила Инге, и арестовали ее отца-нациста. «Наша возлюбленная, несравненная Германия, — в отчаянии писала она мужу, — все ее жертвы, весь ее героизм оказался напрасным»[1542]. Ответа Инге так и не получила. Пока она писала письмо, Альфред пропал без вести во время боевых действий, а его тело так и не было обнаружено[1543].

Пока самые преданные соратники глотали слезы жалости к его безнадежному положению, Гитлер все чаще подумывал о самоубийстве. Укрывшись от бомбежек в бункере под зданием Имперской канцелярии вскоре после поражения вермахта в Арденнах, фюрер ненадолго поддался отчаянию. Армия предала его, говорил он; люфтваффе утратило всякое доверие. «Я знаю, что война проиграна, — сказал Гитлер своему адъютанту Николаусу фон Белову, а затем добавил: — больше всего мне хочется пустить себе пулю в лоб». Но вместе с ним погибель ждала и всю Германию. «Мы не сдадимся. Никогда. Даже если нас уничтожат, этот мир погибнет вместе с нами»[1544]. Что касается массовой пропаганды, Гитлер и Геббельс направили все усилия на борьбу с главной угрозой, которая, по их мнению, надвигалась с востока. Пробудить немцев к дальнейшей борьбе мог только страх. 21 января 1945 г. в колонке редактора газеты «Рейх» Геббельс гневно разглагольствовал о «мировом заговоре расы паразитов», евреев, которым удалось обратить против национал-социализма весь мир. Несмотря ни на что, заявил он, «гибель ждет не Европу, а самих евреев»[1545].

Несмотря на это пустое бахвальство, большинство немцев понимало, что до конца войны оставалось недолго: после недавнего стремительного броска Красная Армия перегруппировалась и, пополнив боеприпасы, вновь продолжила наступление. Потеряв нефтяные месторождения в Румынии, вермахту требовалось во что бы то ни стало удержать источники ресурсов в Венгрии, иначе все его танки, тягачи, самоходная артиллерия и транспорт останутся без топлива. Гитлер не позволил вывести войска из Будапешта, и вскоре венгерскую столицу окружила Красная Армия. Попытка вермахта мощным ударом прорвать окружение в феврале 1945 г. провалилась, в результате чего 30 000 солдат было убито и взято в плен. Тем же завершилась и атака 6-й танковой армии СС, переброшенной сюда после сражения в Арденнах. К концу марта Красная Армия оккупировала почти всю территорию Венгрии. В Латвии германские войска еще держались, но оказались полностью отрезанными от основных сил. Массированный натиск советских войск пришелся на центральный участок фронта и состоялся в середине января: бронетанковые части воспользовались тем, что ключевые подразделения вермахта отступали для участия в венгерской операции, и, прорвав вражескую оборону, раздавили оставшиеся силы. К концу января Красная Армия завладела большей частью территории довоенной Польши. Некоторые очаги сопротивления все еще сохранялись, особенно в Бреслау (Вроцлаве), который не удавалось захватить до мая, тем не менее советские войска вышли к Одеру — воротам Третьего рейха. Они захватили важную промышленную зону в Силезии, взяли под контроль нефтяные месторождения в Венгрии и теперь приближались к Вене. Советские военачальники приостановили наступление, чтобы перегруппироваться и собрать достаточно боеприпасов и ресурсов для финального удара.

На Западном фронте после провала немецкого контрнаступления в Арденнах в конце января к атаке по вражеским позициям на Рейне готовилось 1,5 млн американских солдат, более 400 000 англичан и канадцев и 100 000 французов. По мере своего продвижения союзники взяли в плен более 50 000 немецких солдат и выбили германские части на другой берег реки. Достигнув Ремагена 7 марта 1945 г., американские войска заметили, что немецкие солдаты торопливо пытаются взорвать последний мост через Рейн. Подгоняя подкрепления, союзники пересекли реку и закрепились на противоположном берегу, тем самым позволив многим подразделениям переправиться по мосту, прежде чем тот рухнул. За время переправы через Рейн в плен было взято еще 300 000 немцев, а более 60 000 — убито и ранено. Американские силы двигались дальше на восток, направляясь к Саксонии, тогда как канадские части уже ступили на территорию Нидерландов. Британская армия устремилась на северо-восток — к Бремену и Гамбургу, а более многочисленная группировка американских войск в районе Рура провела крупную операцию, разгромив угодившего в окружение противника и захватив более 300 000 военнопленных. 25 апреля 1945 г. в небольшом городке Торгау на реке Мульде (притоке Эльбы) состоялась торжественная встреча американских войск с передовыми частями Красной Армии. Другие советские части направились на юго-восток к Мюнхену, намереваясь встретиться с союзниками, которые тем временем из Северной Италии двигались к Бреннерскому перевалу, начав 9 апреля 1945 г. его финальный штурм. 3 апреля Красная Армия вошла в Вену, а американские войска подступали к границам Австрии с запада. Во время нескончаемых переговоров командование войск вторжения договорилось о приблизительном разделе территорий перед заключительной битвой. Несмотря на колебания со стороны Великобритании, захват германской столицы было решено предоставить советским войскам. Теперь советская авиация безраздельно властвовала в воздухе, а на земле Красная Армия обладала огромным превосходством в танках, артиллерии, боеприпасах и живой силе. Во время ожесточенных боев в марте и начале апреля 1945 г. советские части сокрушили последние немецкие армии и оборонительные укрепления в Восточной Пруссии и Померании, на которые Гитлер возлагал особенно большие надежды. В то же время на севере маршал Рокоссовский осуществил массированный штурм Мекленбурга. К середине апреля 1945 г. к участию в завершающем ударе по гитлеровской столице готовилось 2,5 млн солдат.

В распоряжении вермахта практически никого не осталось. В марте 1945 г. в самое пекло отправили около 58 000 16—17-летних юношей. Как бы ни была крепка их вера в идеи нацизма, слабо подготовленные призывники не могли сравниться ни с закаленными в боях солдатами Красной Армии, ни с прекрасно вооруженными батальонами англичан, американцев и их союзников[1546]. Потери Германии на Восточном фронте возросли с 812 000 в 1943 г. до 1 802 000 — в 1944 г. К концу 1944 г. было убито и взято в плен более 3,5 млн немецких солдат. В январе 1945 г. погибло более 450 000 германских военных, в феврале — 295 000, в марте — 284 000 и в апреле — 281 000. В итоге более трети всех потерь вермахта пришлось на последние четыре с половиной месяца войны. К концу 1944 г. в лагерях союзников содержалось около 800 000 немецких военнослужащих, причем в апреле 1945 г. эта цифра превысила миллион, а к маю достигла 4 млн. В советских лагерях содержалось 700 тыс. вражеских военнопленных, а к апрелю 1945 г. в лазаретах начитывалось 600 тыс. больных и раненых солдат, летчиков и моряков[1547]. Лишь за вторую половину 1944 г. люфтваффе потеряло более 20 000 самолетов. Превосходством в воздухе завладели бомбардировщики союзников[1548]. Шпеер сумел вдвое ускорить производство вооружения, и в сентябре 1944 г. с конвейера сошло около 3000 истребителей. Однако чем больше территорий Германия теряла, тем сильнее сокращались возможности ее военной экономики. В частности, после захвата Красной Армией важнейших промышленных районов на востоке, особенно в Верхней Силезии, рейх лишился главного источника своих ресурсов. Кроме того, иностранная рабочая сила из оккупированных территорий больше не поступала, а также прекратилась и доставка нефти и нефтепродуктов из Румынии и Венгрии. Попытка заменить обычный бензин и керосин синтетическим топливом оказалась неудачной. Немецкие города лишились всякой зашиты от беспрерывных авиаударов. Германская армия из дисциплинированной, эффективной и несгибаемой боевой силы стремительно превращалась в деморализованный и дезорганизованный вооруженный сброд[1549].

II

Теперь нацистская пропаганда изо всех сил старалась вселить в душу населения панический страх перед захватом его территорий. Обращение Гитлера, прозвучавшее по радио 24 февраля 1945 г. (в честь годовщины оглашения программы нацистской партии в 1920 г.), предостерегало немцев о той рабской участи, которая ожидает их в Сибири, если Советы все же победят[1550]. На следующий день, 25 февраля, в очередной статье еженедельника «Рейх» Геббельс предупреждал, что в случае поражения Германии, Сталин немедленно захватит Юго-Восточную Европу, и «эту огромную территорию вместе с необъятными просторами Советского Союза тут же заслонит железный занавес, за которым все народы будут преданы закланию»[1551]. Последнее выступление Гитлера, обращенное ко всем воинским чинам, воюющим на Восточном фронте, было опубликовано 15 апреля 1945 г. и с помощью устрашающих картин призывало войска биться до последнего: «Наш заклятый еврейско-большевистский враг копит силы для последнего удара. Он хочет уничтожить Германию и истребить ее народ... Старики и дети будут перебиты, а женщины и девушки станут шлюхами в солдатских казармах. Остальных же погонят в Сибирь». Но Германия избежит этой участи, если только немцы сумеют выстоять. «На подступах к столице рейха большевики... захлебнутся в собственной крови»[1552]. Последние несколько недель Геббельс неустанно повторял эти страшилки. Он вновь извлек из небытия гипотезу о том, что союзники якобы намеревались уничтожить немецкую расу. Вторил ему и начальник Генерального штаба сухопутных войск Гейнц Гудериан, заявлявший, что солдаты Красной Армии хотят лишь одного — грабить, насиловать и убивать[1553].

Некоторое время зловещие предостережения подобного рода могли не только подействовать, но и привести к противоположному результату. Как мы уже знаем, многие немцы полагали, что не в праве осуждать советских солдат после всех тех зверств, которые прежде учинила Германия. Однако не только репрессии против евреев пробуждали подобное чувство вины. В одном из сообщений говорилось о партийном функционере из Штутгарта, который риторически вопрошал: «Разве наши солдаты СС не поступали более жестоко со своими согражданами, немцами, нежели русские поступали с населением Восточной Пруссии? Мы сами показали им пример того, как следует обращаться с политическими противниками»[1554]. Публичные призывы к дальнейшей борьбе так и не имели успеха. 24 февраля 1945 г. Борман издал обращение в честь годовщины оглашения программы НСДАП в 1920 г. Любой, кто помышлял о бегстве или капитуляции, заявил он, является предателем нации. Наградой за самопожертвование станет победа. Если германский народ будет стоять твердо, Германия одолеет врага[1555]. Вскоре некто услышал разговор трех женщин, которые разглядывали плакат «Берлин трудится, сражается и побеждает!» на витрине берлинского универмага «Запад» (KdW). Одна из них сказала: «Еще несколько таких бомбежек, как вчера, — и побеждать будут одни развалины... В воскресенье было как-то не особенно заметно, чтобы Берлин сражался. Американцы сбрасывают бомбы, куда хотят. Они хозяйничают в нашем небе, как у себя дома»[1556]. Жители захваченных областей начали искать способы мирной сдачи врагу. Это возмущало нацистских фанатиков. «На собрании городского совета, — писала Лоре Вальб, вернувшись из Мюнхена в родной городок Альцай в Рейнланде, — доктор Ш. также убеждал сдать город, поскольку бороться дальше бессмысленно и, кроме того, нужно сберечь все то, что удавалось сохранить до сих пор. Гаулейтер, конечно же, выступал за то, чтобы сражаться до конца»[1557]. В одном из сельских районов Германии местные жители с вилами набросились на солдат, пытавшихся взорвать мину на пути американских войск[1558].

Постепенно не дававшую никакого эффекта пропаганду вытеснил террор. 15 февраля 1945 г. имперский министр юстиции Отто Георг Тирак распорядился всех, кто попытается уклониться от исполнения воинского долга и прекратит сражаться, подрывая тем самым стремление нации к победе, предавать в руки военнополевого суда, состоящего из уголовного судьи, представителя НСДАП, войск СС или полиции, и, если вина будет доказана, казнить на месте[1559]. Как только эти импровизированные суды заработали, еще больше фанатичных и активных функционеров НСДАП стало пренебрегать правилами. 18 марта 1945 г. фельдмаршал Модель приказал военной полиции расстреливать любого солдата или гражданского, причастного к саботажу. «Всюду, где появится белый флаг, — инструктировал Гиммлер своих офицеров СС и гестапо, — все лица мужского пола в семье подлежат расстрелу». «И без всякого промедления», — добавлял он[1560]. В середине апреля 1945 г., в последний раз наставляя солдат, воюющих на Восточном фронте, Гитлер повторял, что нельзя ни отступать, ни сдаваться: «Любого, кто прикажет вам отступить, следует немедленно арестовать, если его личность вам неизвестна, а в случае необходимости — расстрелять на месте, независимо от звания»[1561]. Самым злободневным стал лозунг «Сила через страх» (Kraft durch Furcht), сменивший «Силу через радость» (Kraft durch Freude): на немецком языке сокращение то же — KdF.

В целом заключительный период террора и репрессий унес жизни не менее 10 000 человек[1562]. Также значительное число жертв — около 190 000 — составляли заключенные, наводнившие государственные тюрьмы и исправительные учреждения в результате политических преследований и карательных мер против мародерства, воровства и «подрыва боевого духа» в военное время. По мере продвижения армий союзников тюремное руководство приняло решение эвакуировать заключенных. 21 января 1945 г. начальник женского исправительного лагеря в Фордоне, близ Бромберга, распорядился отправить 565 узников пешком в другой женский лагерь в Кроне, расположенный на расстоянии 36 километров. До пункта назначения добралось лишь 40 человек. «Температура на улице была около 12 градусов ниже нуля, — докладывал начальник, — стоял лютый мороз. Поэтому осужденные, равно как и охранники, постоянно падали... Во время марша я не раз видел, как отставшие изо всех сил пытались ползти. Многие сидели и лежали у обочины не в силах подняться»[1563]. Когда в свою очередь были эвакуированы узники Кроне, все повторилось. Двигаясь вдоль колонны, отступавший отряд СС расстрелял одну группу заключенных, а других женщин проходивших мимо немецкие солдаты выхватили из строя и изнасиловали[1564].

Во всей Германии и на прилегающих территориях аналогичные марши совершали заключенные государственных тюрем, причем некоторые шли прямиком в концлагеря. Отдельных узников, которых карательные органы признали способными к перевоспитанию, зачисляли в особые подразделения войск СС, тогда как тысячи якобы неисправимых попросту расстреливали. В лагере Зонненбург, расположенном к востоку от Берлина, отряд офицеров СС и гестапо, специально прибывший 30 января, по приказу государственного прокурора и бывшего личного адъютанта Мартина Бормана, Курта Вальтера Ханссена, казнил большую часть заключенных. Узников по десять человек ставили на колени и убивали выстрелом в затылок; больных расстреливали на койках прямо в лазарете. Всего за несколько часов погибло более 800 человек, в основном иностранных рабочих, осужденных за нарушение строжайших правил внутреннего трудового распорядка. Остальных — не более 150 человек, — кого признали «полезными», пешком погнали в Берлин. Условия существования тех, кто остался, сделались невыносимыми в связи с эвакуацией заключенных из других мест: запасы продовольствия резко сократились, участились случаи различных заболеваний, подскочила смертность. В конце апреля 1945 г. имперский министр юстиции Тирак лично распорядился привести в исполнение множество смертных приговоров. Армейское командование, усмотревшее в узниках потенциальную военную угрозу, использовало тот же метод: фельдмаршал Вальтер Модель, окруженный американскими войсками в Рурской области, приказал казнить всех лагерных узников, признанных «опасными». В их число входили многие немецкие политзаключенные, а также иностранные рабочие. В течение недели было убито 200 узников, в т.ч. немало подследственных[1565].

Преступления Моделя соответствовали поступкам самого Гитлера и указывали на сходство их мировоззрения. Чем сильнее ухудшалось военное положение, тем важнее, по их мнению, было устранить всякую угрозу режиму внутри страны. Гитлер, одержимый идеей повторить прецедент 1918 г., не хотел допускать повторного «удара в спину». «Я приказал Гиммлеру, если возникнет повод для опасений на родине, — говорил он несколькими годами ранее, в ночь с 14 на 15 сентября 1941 г., — ликвидировать всех, кого удастся найти в концлагерях. Так, одним ударом революционеры лишатся своих вождей»[1566]. Подобные меры касались и иностранных рабочих: в Нацвейлере за день до эвакуации лагеря перед наступлением армии союзников расстреляли 141 участника французского Сопротивления. Однако в значительной степени Гитлер обратил свой смертоносный взор на внутренних врагов[1567]. Суды и казни всех причастных в покушении 20 июля 1944 г. продолжались почти до самого конца войны. 4 апреля 1945 г. по роковому стечению обстоятельств были обнаружены личные дневники адмирала Канариса. Читая их в берлинском бункере, Гитлер убедил себя в том, что Канарис и его сообщники сопротивлялись ему с самого начала. Всех оставшихся врагов следует ликвидировать, решил фюрер. И начал с того, что приказал начальнику СД Эрнсту Кальтенбруннеру покончить с выжившими заговорщиками. 9 апреля 1945 г. Канариса, Остера, Бонхёффера и двух других политзаключенных Флоссенбюрга раздели донага и повесили на грубых веревках, привязанных к деревянным крюкам во дворе лагеря. Тела сразу же кремировали. Жажда мести Гитлера подпитывалась и убеждением Гиммлера в том, что все видные противники нацизма не должны пережить войну. Как сказал Гельмуту фон Мольтке начальник гестапо Генрих Мюллер: «Мы не повторим ошибок 1918 г. Мы не оставим внутренних врагов Германии в живых»[1568]. В день казни Канариса, пока Красная Армия только приближалась к концлагерю Заксенхаузен, одного из узников, Георга Эльсера, который едва не убил Гитлера с помощью самодельной бомбы с часовым механизмом в ноябре 1939 г., перевели в Дахау, где комендант бегло допросил его, а затем вывел во двор и застрелил в затылок. Казнь состоялась по приказу Гиммлера, который также поручил руководству лагеря списать гибель Эльсера на британскую авиацию. Спустя неделю об этом, как и положено, сообщила пресса[1569]. Затем серия убийств произошла с 20 по 24 апреля в Берлине, где солдаты СС перестреляли других причастных к июльскому заговору 1944 г.[1570].

Гитлер отчасти повторил акт мести, совершенный в конце июня 1934 г.: тогда он, воспользовавшись шансом, провел «чистку» в рядах штурмовиков Эрнста Рёма и тем самым свел старые счеты и уничтожил вероятных членов оппозиции. Но теперь расправа над врагами приняла гораздо больший масштаб. В числе жертв оказался и бывший лидер немецких коммунистов Эрнст Тельман. Побывав с 1933 г. во множестве тюрем и лагерей, Тельман не испытывал иллюзий по поводу своей участи, если Красная Армия ступит на территорию Германии. В августе 1943 г. его перевели в государственную тюрьму в Бауцене, а спустя несколько месяцев арестовали его жену и дочь и бросили в концлагерь Равенсбрюк. «Тельмана нужно казнить» — значилось в записке Гиммлера, которую он бегло набросал 14 августа 1944 г. перед встречей с Гитлером. Фюрер подписал соответствующий приказ, и через три дня Тельмана вывели из камеры и перевезли в Бухенвальд. Перед его приездом всех узников — среди которых было немало бывших коммунистов — заперли в бараках. Один поляк все же сумел спрятаться неподалеку от крематория, где уже разогревались печи. Он видел, как прибыл огромный автомобиль, из которого в сопровождении двух офицеров гестапо вышел широкоплечий мужчина. Он был без головного убора, и поляк заметил, что тот был лыс. Охранники затолкали мужчину в крематорий, охраняемый солдатами СС. Тут же раздались три выстрела, чуть позже — четвертый. Дверь закрылась, и примерно через двадцать пять минут вновь открылась, и наружу вышли офицеры СС. Поляк подслушал их разговор. «Знаешь, кто это был?» — спросил один офицер другого. «Лидер коммунистов Тельман», — последовал ответ. Официальная версия гласила, что Тельман погиб якобы во время авианалета англичан[1571].

Очевидно, похожая судьба была уготована многим другим известным политзаключенным, в т.ч. бывшему начальнику Генерального штаба сухопутных войск генералу Францу Гальдеру, бывшему имперскому министру экономики Яльмару Шахту, бывшему начальнику Управления военной промышленности и вооружений ОКБ генералу Георгу Томасу (все трое были арестованы после покушения 1944 г.), последнему австрийскому канцлеру Курту Шушниггу, бывшему премьер-министру Франции Леону Блюму, лидеру Исповедальной церкви Мартину Нимёллеру, бывшему премьер-министру Венгрии Миклошу Каллаи, заговорщику Фабиану фон Шлабрендорфу и членам семей многих его сообщников (Штауффенберга, Гёрделера и фон Хасселя), а также племяннику советского наркома иностранных дел Молотова, различным английским агентам и генералам из бывших стран — союзниц Германии. Всего под конвоем СС было собрано около 160 человек, которых 28 апреля 1945 г. отправили в горную местность в Южном Тироле. Там было решено всех расстрелять и избавиться от тел. Когда охранник случайно проговорился о том, что ожидает пленников, один из них сумел связаться с командиром местного военного подразделения, который послал подчиненного офицера, капитана Рихарда фон Альвенслебена, выяснить, что происходит. Собрав отряд солдат, капитан прибыл на место, и пока никто не успел опомниться, своей аристократической надменностью напугал эсэсовцев и заставил отпустить пленников. Никто не пострадал, но они едва избежали смерти[1572].

III

В начале 1945 г. в концлагерях все еще насчитывалось около 700 000 заключенных. В то же время, кроме основных лагерей, существовало по меньшей мере 662 малых лагеря, разбросанных по всему рейху и на присоединенных территориях. К тому моменту в них содержалось больше узников, чем в главных центрах, таких как Освенцим, Бухенвальд, Заксенхаузен и Равенс-брюк. Гиммлер приказал эвакуировать лагеря, расположенные на пути надвигавшейся Красной Армии. Выбор времени и способ эвакуации оставались преимущественно за комендантами. Крупнейший лагерный комплекс Освенцима содержал не менее 155 000 узников. Большинство их них были поляками и русскими. Примерно половину заключенных перевезли в другие лагеря дальше на запад. Из Освенцима было вывезено огромное количество материалов, оборудования и личных вешей. Во время эвакуации строительство новых зданий не прекращалось, в т.ч. — многих дополнительных помещений в Освенциме-Бжезинке, который узники прозвали «Мексикой». Строительные работы прекратились только в октябре 1944 г. В том же месяце в газовых камерах погибло около 40 000 человек. Однако в ноябре Гиммлер приказал закрыть и демонтировать газовые камеры во всех лагерях. В Освенциме траншеи, куда зарывали человеческие останки, засыпали, а места массовых захоронений забросали землей и выстлали дерном, печи и крематории разобрали, газовые камеры разрушили либо переоборудовали в бомбоубежища[1573].

В конце 1944 г. Освальд Поль направил в Освенцим бывшего коменданта Рудольфа Хёсса, который теперь служил в Инспекции концлагерей. Как позднее вспоминал Хёсс, он отправился «в надежде успеть в Освенцим и проследить за тем, чтобы приказ уничтожить все улики был исполнен должным образом». Он проехал некоторое расстояние по Силезии, но до лагеря не добрался, поскольку советские войска уже подошли слишком близко. «На всех шоссе и дорогах в Верхней Силезии к западу от Оде-pa, — докладывал Хёсс, — я встречал колонны заключенных, с трудом пробиравшихся по глубокому снегу. Они остались без еды. Большинство унтер-офицеров, отвечавших за спотыкающиеся колонны живых трупов, не имели ни малейшего понятия, куда им следует направляться». Они реквизировали продовольствие у жителей селений, мимо которых проходили, но «о том, чтобы переночевать в амбаре или школе, не могло быть и речи, потому как они были до отказа набиты беженцами». Хёсс «видел открытые вагоны для перевозки угля, полные замерзшими трупами, целые подвижные составы на запасных путях, где людей оставляли без пищи и крова». Все это были немецкие беженцы, которые очертя голову бежали от наступавшей Красной Армии; женщины «толкали перед собой детские коляски, нагруженные вещами». Путь, по которому двигались эти «жалкие колонны» эвакуированных узников, легко было проследить, добавлял он, «потому что через каждые несколько сот метров валялись тела арестантов, которые упали от изнеможения или были застрелены». Остановившись возле одного из трупов, Хёсс вышел из машины, чтобы выяснить, что за выстрелы он только что слышал, «и увидел, как один солдат остановил мотоцикл и расстрелял заключенного, который прислонился к дереву. Я крикнул ему, что же он вытворяет и чем узник ему досадил. Тот нагло рассмеялся мне в лицо и спросил, что я предлагаю теперь делать». Старший офицер СС, чьи полномочия поставили под сомнение, отреагировал четко: «Я вытащил пистолет и тотчас застрелил его»[1574].

19 января 1945 г., несмотря на то что Хёссу так и не удалось добраться до Освенцима, 58 000 узников отправились из лагеря на запад. Большинство из них двигалось пешком, некоторые ехали на поездах. Охрана расстреливала отставших и бросала тела на обочине. Не менее 15 000 человек погибло от голода, холода и пуль эсэсовцев. Несколько поляков проигнорировали угрозы охранников и накормили некоторых арестантов, тогда как немцы отсиживались дома. В итоге западных лагерей достигло около 43 000 заключенных. В Освенциме остались лишь тяжело больные. Там эсэсовцы отчаянно пытались взорвать сохранившиеся постройки и сжечь вещественные доказательства совершенных преступлений до прихода советских войск. Документы административного, строительного и политического отделов лагеря отправили на запад, и большинство бумаг так и осталось в Гросс-Розене. Медицинское оборудование, которое использовалось для опытов на людях, было разобрано либо уничтожено. В неразберихе узники особого блока, главные свидетели массовых убийств, сумели просочиться в толпу, покидавшую лагерь, и избежать расстрела от рук надзирателей. Главный врач Йозеф Менгеле тоже сбежал, прихватив с собой записи о своих экспериментах. 20—21 января 1945 г. эсэсовские охранники покинули смотровые вышки, взорвали остатки главного крематория и подожгли огромный склад личных вещей, который узники называли «Канадой». Казни не прекращались до самой последней минуты. Крематорий V, где они проводились, был тоже взорван 25—26 января 1945 г. Перед уходом солдаты СС убили около семисот заключенных различных лагерей, входивших в комплекс Освенцима, однако перебить всех не хватило времени. 27 января 1945 г. на территорию лагеря вошли части Красной Армии. На территории лагеря валялось 600 трупов, но около 7000 узников были все еще живы, многие в тяжелом состоянии. В складских помещениях, которые не были сожжены, советские чекисты скрупулезно насчитали 837 000 женских пальто и платьев, 44 000 пар обуви и 7,7 тонны человеческих волос[1575].

Особенно на маршах из Освенцима и других лагерей пострадали еврейские узники. В марте 1945 г., когда американские войска подошли к Франкфурту, началась эвакуация заключенных, занятых на производстве бронетранспортеров на заводе «Адлер», и эсэсовцы вывели из колонны всех евреев и расстреляли. Некоторых выдали польские узники[1576]. В Восточной Пруссии около 5000 еврейских заключенных (в основном женщин) из многочисленных небольших сублагерей, подчинявшихся администрации концлагеря Штутгоф, погнали вперед до рыбацкого поселка Пальмникен, где им преградили путь. Гаулейтер Восточной Пруссии совместно с комендантами лагерей, местными функционерами СС и Организации Тодта решили избавиться от заключенных и расстреляли всех, сохранив жизнь лишь двум-трем сотням человек[1577]. Из небольшого лагеря Флоссенбург (в предместьях Хельмбрехтса, что неподалеку от франконского городка Хоф), где содержались в основном польские и русские работницы военного завода, 13 апреля 1945 г. вывели тремя группами более 1100 узников под конвоем 47 вооруженных охранников. Двигаясь в неизвестном направлении, к 3 мая они преодолели 300 километров. Спустя неделю охранники, взяв с собой только евреев, направились на юг, избивая и расстреливая отстающих и больных, лишая их пищи и воды. Когда же местные горожане, сжалившись над арестантами, пытались кинуть им еды, избиение усиливалось. 4 мая неподалеку от чешского приграничного города Прахатице колонну атаковал американский самолет, убив одного их конвоиров. Оставшиеся охранники открыли беспорядочную стрельбу по заключенным. Выживших погнали на ближайший лесистый холм и начали расстреливать по одному по мере того, как те падали от изнеможения. Прежде чем скрыться, охранники послали остальных арестантов в город, где жители накормили их и приютили. Но для многих было уже слишком поздно. 26 человек умерло до или вскоре после прихода американских войск 6 мая 1945 г. Всего во время марша погибло не менее 178 еврейских узников. Позже американский военный врач утверждал, что половину выживших удалось спасти лишь благодаря незамедлительной помощи его медицинской бригады. Не зря эти бессмысленные и беспощадные переходы заключенные окрестили «маршами смерти». Многие марши проводились без всякой цели. Более того, некоторые переходы совершались через всю страну, причем не раз узники двигались назад по уже пройденному маршруту. В ходе «марша смерти» из Флоссенбюрга заключенные преодолели 400 километров: проделав треть пути на север, затем повернув обратно на юг и миновав лагерь, колонна направилась в Регенсбург[1578].

Эвакуация концлагеря Нейенгамме, в сублагерях которого содержалось около 50 000 человек, проводилась при содействии гаулейтера соседнего Гамбурга Карла Кауфмана. В середине апреля 1945 г. большинство заключенных «маршами смерти» двинулись в «лагеря-распределители», в т.ч. Берген-Бельзен. В главном лагере осталось 14 000 человек. Выслушав протесты крупных бизнесменов и генералов, Кауфман решил сдать Гамбург союзникам. Он опасался, что отпущенные на свободу узники придут в город в поисках еды и укрытия. К этому времени на контролируемой немцами территории не осталось лагерей, куда можно было бы эвакуировать заключенных, поэтому Кауфман решил переправить их по морю. В марте 1945 г. по приказу Генриха Гиммлера и с согласия графа Бернадотта, руководителя шведского Красного Креста, в Швецию перевезли 4000 датских и норвежских узников. Тем самым Гиммлер надеялся заслужить доверие шведской королевской семьи, членом которой являлся Бернадотт, чтобы та выступила посредником в переговорах, которые, как казалось рейхсфюреру (причем совершенно необоснованно), он мог провести с англичанами. Остальные 10 000 узников из главного лагеря Нейенгамме пешком погнали в Любек 21—26 апреля 1945 г. Затем их разместили на борту трех кораблей, конфискованных Кауфманом в качестве «плавучих концлагерей» — грузовые суда «Афины» и «Тильбек» и роскошный лайнер «Кап Аркона». Пленников не обеспечили провизией и затолкали в трюмы, где не было ни воды, ни туалетов. Эсэсовцы открывали люки и спускали котлы с похлебкой, но в отсутствие ложек и мисок немалая часть еды проливалась на пол, смешиваясь с экскрементами, которые с каждым днем накапливались. Чтобы не допустить побега, охранники отняли у всех спасательные жилеты. Ежедневно катер доставлял на корабли свежую воду и отвозил на берег трупы умерших накануне ночью. 3 мая 1945 г. британские истребители-бомбардировщики заметили суда и, приняв за военный транспорт, атаковали ракетами. «Тильбек» и «Кап Аркона» получили тяжелые повреждения. «Тильбек» затонул — из находившихся на борту 2800 заключенных выжило лишь 50 человек. «Кап Аркона» вспыхнул. Пламя уничтожило почти все спасательные шлюпки. Пока заключенные в горящей одежде прыгали в ледяную воду Балтийского моря, мощный взрыв разорвал корпус корабля. Судно легло на левый борт и, упершись в дно залива на мелководье, ушло под воду на полкорпуса. Находившиеся на борту 4250 заключенных утонули, погибли в огне или от пуль во время перестрелки самолетов с группой субмарин, находившихся в бухте неподалеку. Спаслись 350 заключенных — уцепившись за корпус корабля, они продержались несколько часов. Из 500 эсэсовцев выжили 400[1579].

Других узников, подлежавших эвакуации, эсэсовцы умышленно перебили. Примерно 1000 заключенных, шедших колонной из лагеря Дора, на ночь заперли в амбаре в городке Гарделеген. Когда же стены амбара начали рушиться от давки, полиция и члены Гитлерюгенда облили крышу бензином и заживо сожгли всех, кто находился внутри. Лишь нескольким узникам удалось бежать. Тела догорали, когда на следующий день в город вошли американцы[1580]. В некоторых случаях население тех районов, где проходили «марши смерти», принимало участие в убийствах. В частности, 8 апреля 1945 г. в северогерманском городке Целле во время авианалета колонна заключенных разбежалась, и бывший полицейский совместно с некоторыми другими жителями, в т.ч. юношами, помогали выслеживать арестантов. Однако при всем садизме и насилии, которому подвергались узники-евреи, «марши смерти» не были (как утверждают некоторые) последним этапом «окончательного решения еврейского вопроса». Те же мучения испытали многие тысячи узников иных национальностей, политзаключенных, иностранных рабочих и других, поэтому «марши смерти» следует рассматривать как заключительную фазу бесчеловечной истории нацистской репрессивной системы, нежели специального эксперимента по уничтожению евреев[1581].

Тех, кто выжил и добрался до пункта назначения, впереди ожидали новые ужасы. Колонны оборванных узников постоянно прибывали в центральную часть рейха, и местные лагеря оказались забиты до отказа: в частности, количество заключенных Бухенвальда возросло с 37 000 в 1943 г. до 100 000 в 1945 г. В таких условиях смертность была ужасающей. Так, с января по апрель 1945 г. в лагере погибло около 14 000 человек, причем половина — евреев. В Маутхаузене переброска тысяч заключенных из близлежащих малых лагерей настолько ухудшила условия содержания, что с октября 1944 по май 1945 г. там погибло 45 000 узников. Условия в малых лагерях, сохранившихся до конца войньц оказались не лучше. Лагерь Ордруф, расположенный неподалеку от города Гота и входивший в комплекс Бухенвальда, стал первым концлагерем, освобожденным американскими войсками во время наступления в Тюрингии. В Ордруф находилось 10 000 заключенных, занятых в строительстве бункеров. Несколькими днями ранее подразделения СС вывели из лагеря часть узников и большинство из них расстреляли. Солдаты, вошедшие в лагерь 5 апреля 1945 г., были настолько шокированы увиденным, что их командиры пригласили туда генералов Патона, Брэдли и Эйзенхауэра. «В неглубоких могилах валялось более 3200 обнаженных истощенных тел, — вспоминал позднее генерал Брэдли. — По желтушной коже, обтянувшей угловатые скелеты, ползали вши». Генералы зашли в сарай, где находилась целая гора трупов. Брэдли был настолько потрясен, что ему стало дурно. Эйзенхауэр же приказал всем своим солдатам побывать в лагере. Похожие зрелища попадались американцам и в других местах. Некоторые охранники все еще прятались в лагерях, переодевшись заключенными, но выжившие узники выдали бывших конвоиров союзным войскам, которые иногда расстреливали замаскированных эсэсовцев. В других местах охранников уже растерзали разъяренные арестанты, которые таким образом мстили[1582].

Ужасные условия, царившие в большинстве концлагерей в последние месяцы войны, нагляднее всего проявились в лагере, который стал для освобождавших его англичан настоящим символом нацистских зверств. Это был Берген-Бельзен. В начале 1943 г. из лагеря военнопленных его превратили в концентрационный. Берген-Бельзен служил местом, где временно размещалась относительно небольшая группа евреев из различных стран Европы, особенно Нидерландов: Гиммлер и его сторонники из Министерства иностранных дел намеревались использовать узников во внутренних переговорах'в качестве «козырей» и заложников для обмена. Когда обменивать их стало все труднее, в марте 1944 г. руководство СС решило превратить Берген-Бельзен в «оздоровительный лагерь», точнее, перевалочный пункт для больных и изнуренных узников из других лагерей, утративших трудоспособность. До конца 1944 г. в лагерь прибыло около 4000 узников, но поскольку им не оказывали надлежащую медицинскую помощь, смертность быстро возросла и превысила 50%. В августе 1944 г. лагерь расширили и поместили еврейских женщин, в основном прибывших из Освенцима. К декабрю 1944 г. в Берген-Бельзене находилось более 15 000 человек, из них — 8000 женщин. В их числе оказалась и молодая голландка Анна Франк, которая прибыла в октябре во время эвакуации Освенцима. В марте 1945 г. она умерла от тифа. Комендант лагеря Йозеф Крамер, назначенный 2 декабря 1944 г., служил в СС уже давно. Ранее он служил в Освенциме-Бжезинке, где лично наблюдал за умерщвлением сотен тысяч венгерских евреев в газовых камерах. Вместе с ним прибыли и некоторые сотрудники лагерной администрации, в т.ч. женщины. Получив новое назначение, Крамер тут же отменил те немногие привилегии, которыми пользовались около 6000 «обменных евреев», отделенных от остального контингента, и установил постоянно ужесточавшийся режим террора и насилия[1583].

Когда в Берген-Бельзен начали свозить заключенных из других лагерей, расположенных на пути советских войск, места в бараках практически не осталось. К середине марта 1945 г. количество узников превысило 44 000 человек. Попытки эвакуировать хотя бы часть контингента в Терезиенштадт потерпели неудачу: два поезда угодили под бомбежку, и их пришлось остановить в сельской местности; затем охрана сбежала, и прибывшие позднее войска союзников освободили изголодавшихся узников — точнее, тех, кто до этого дожил. Тем временем в Берген-Бельзен прибывали тысячи заключенных, в т.ч. из трудового лагеря Дора-Миттельбау, и к 15 апреля 1945 г. в Берген-Бельзене содержалось порядка 60 000 человек. Крамер пренебрег какими бы то ни было приготовлениями, и тысячам узников приходилось довольствоваться тем же количеством ванных комнат, душевых и туалетов, которое годом ранее планировалось для не более чем 2000 человек. Вскоре полы в бараках сплошь покрывал метровый слой испражнений. Продовольствия абсолютно не хватало, и доставлять его перестали, поскольку в ходе боевых действий последние линии коммуникаций были разрушены. Запасы воды исчерпались, когда упавшая бомба уничтожила насосную станцию, и готовить пищу на кухне стало невозможно. Крамер даже не попытался исправить положение, хотя британские войска, освободив лагерь 15 апреля, сумели восстановить подачу воды и восстановить кухню всего за несколько дней. Один врач из числа узников позднее вспоминал, что стал свидетелем более 200 случаев каннибализма среди заключенных. Комендант лагеря усугубил тяжелую жизнь узников постоянными длительными перекличками на улице, которые устраивал и в дождь, и в стужу. В лагере разразилась эпидемия. Тысячи погибли от тифа. Если бы не старания заключенных врачей, жертв было бы гораздо больше. Тем не менее с января до середины апреля 1945 г. в Берген-Бельзене скончалось около 35 000 человек. Британские военные, освободившие лагерь 15 апреля, не сумели спасти еще 14 000 узников, обессиленных трудом,’болезнями и голодом[1584]. Всего за последние месяцы войны во время «маршей смерти» и в немецких эвакуационных лагерях погибло от 200 до 350 тыс. заключенных. Другими словами, за четыре месяца, начиная с января 1945 г., жизни лишилось почти половина всех узников концлагерей[1585].

IV

Заключительные этапы войны ознаменовались наиболее разрушительными бомбардировками в истории. Бомбежки происходили едва ли не ежедневно и иногда с такой интенсивностью, что порожденные ими пожарища напоминали огненную бурю, опустошившую Гамбург летом 1943 г. 16 января 1945 г. в Магдебурге в пламени погибло 4000 человек, а треть города была стерта с лица земли. На следующую ночь стало еще хуже — 72 английских самолета «Москито» сбросили зажигательные бомбы, сорвав работу пожарных расчетов и спасательных бригад. Союзники все чаще применяли бомбы замедленного действия, и разбор завалов становился делом крайне опасным. Небольшие эскадрильи скоростных истребителей-бомбардировщиков дальнего действия произвольно летали над немецкими городами и поселками, повергая жителей в панику: выли сигналы воздушной тревоги, а отряды гражданской обороны спешно мобилизовывались на случай массированного авиаудара. 21 февраля 1945 г. более 2000 самолетов атаковали Нюрнберг, сровняв с землей целые кварталы в центре и оставив город без электричества и воды. Спустя два дня, в ночь с 23 на 24 февраля 1945 г., 360 британских бомбардировщиков нанесли единственный удар по югозападному немецкому городу Пфорцхейму. Его непрерывно бомбили в течение 22 минут — возникшие пожары обратили в развалины центр города, а из 79 000 жителей погибло 17 000. Тогда же наиболее мощной и разрушительной бомбардировке за всю войну подвергся Берлин. 3 марта 1945 г. среди бела дня столицу атаковали более тысячи американских самолетов, разрушив значительную часть центра города, лишив крова, воды и электричества более 100 000 человек и оставив после себя около 3000 трупов. По запросу советских ВВС 12 марта более 650 американских бомбардировщиков уничтожили гавань в Свинемюнде, где от наступавшей Красной Армии укрывались немецкие беженцы. Около 5000 человек погибло, хотя согласно расхожему мнению, число жертв было гораздо выше. Затем последовал авианалет на Дортмунд, направленный — подобно многим воздушным операциям Второй мировой — на уничтожение транспортных узлов и коммуникаций. 16—17 марта настал черед Вюрцбурга: 225 британских самолетов разрушили более 80% городских зданий, убив около 5000 жителей. 14-15 апреля 1945 г. состоялась последняя массированная атака британских ВВС по Потсдаму. Тогда погибло не менее 3,5 тыс. человек[1586].

Наиболее опустошительной бомбардировкой в конце войны стала бомбардировка Дрездена. Прежде апокалипсические удары с воздуха миновали эту жемчужину немецкого барокко на Эльбе. Однако Дрезден являлся не только культурным памятником, но и важным транспортным узлом и военно-промышленным центром. Союзные бомбардировщики, нацелившиеся на уничтожение вражеских железных дорог и путей сообщения в городе и его окрестностях, прикрывали с воздуха наступление советских войск, вышедших к Эльбе. Не менее важная задача состояла в том, чтобы вновь пошатнуть веру противника в победу. 13 февраля 1945 г. британские самолеты двумя волнами хаотично атаковали центр Дрездена, не встретив никакого сопротивления: зенитные батареи к тому моменту уже отсутствовали, так как орудийные расчеты отправили оборонять восточные укрепления на пути русских, а немецкие истребители простаивали на аэродроме без единой капли горючего. Погода выдалась благоприятная, и самолеты наведения с легкостью выполнили боевую задачу. Днем, вслед за ударами британских ВВС, состоялись две атаки американских бомбардировщиков. В результате длительной непрерывной серии бомбардировок разразился пожар, который уничтожил не только весь городской центр, но и значительную часть прилагюших к нему районов. Как писал один из очевидцев, «вследствие узких улочек и компактной застройки Дрезден превратился в море огня. Той ночью небо окрасилось кровавокрасным заревом»[1587]. Погибло 35 000 человек[1588]. Среди тех, кто находился в городе в те роковые дни, оказался и Виктор Клемперер. В числе немногих евреев, оставшихся в Германии, Клемперер выжил благодаря усилиям Евы — его верной жены нееврейского происхождения — и беспокоился вовсе не о том, чтобы избежать бомбежки. На следующее после первого авиаудара утро в «Еврейский дом», куда их насильственно переселили, пришел приказ, согласно которому 16 февраля все евреи эвакуировались из Дрездена. В тексте приказа говорилось, что их отправят на общественные работы, но поскольку в прилагавшемся списке также значились дети, в истинной цели приказа никто не сомневался. Клемперер доставлял копии циркуляра тем, кого это касалось, хотя сам он в список не попал. Однако он не тешил себя надеждами на то, что в следующем приказе не будет и его имени. Даже в последние дни войны нацистская машина уничтожения не переставала перемалывать людей[1589].

В тот вечер, когда Клемперер предавался размышлениям о своей скорой участи, над городом пронеслась первая волна бомбардировщиков и сбросила смертоносный груз. Сначала Клемперер спрятался в подвале. Затем дом сотряс взрыв. Он поднялся наверх. Окна в его комнате разлетелись вдребезги, и повсюду валялись осколки стекла. «Еще не стемнело». Сильные порывы ветра, вызванные пожарищем в городском центре, продували улицу. Вокруг рвались бомбы. «Затем в окне неподалеку прогремел взрыв. Что-то твердое и раскаленное вонзилось мне в лицо. Я поднял руку. Она была в крови. Я ощупал правый глаз — он оказался на месте». В суматохе Клемперер разминулся с женой. Кинув в рюкзак ее драгоценности и свои рукописи, он выбрался из дома, пролез мимо полуразрушенного подвала и укрылся в воронке, а затем двинулся дальше по улице. Там Клемперер присоединился к группе людей, направлявшихся через сквер на террасу, откуда открывался вид на город. Многие полагали, что на террасе будет легче дышать. Весь город пылал. «Если жар становился нестерпимым, я переходил на другую сторону улицы». Начался дождь. Завернувшись в одеяло, Клемперер смотрел, как пылающие белым огнем башни и здания внизу превращались в груды пепла. Приблизившись к краю террасы, он вдруг увидел жену. Она спаслась, потому что кто-то вытащил ее из «Еврейского дома» и привел в ближайший подвал, где укрывались неевреи. Ей захотелось покурить, чтобы как-то успокоиться, но, не найдя спичек, она заметила «на земле какой-то тлеющий предмет и решила прикурить от него. Это был горящий труп»[1590]. Подобно многим другим жена Клемперера выбралась из пожарища в парк.

В этот момент к ним подошел друг Клемперера, Айзенман, один из выживших евреев. Он держал на руках одного из своих детей — все остальные члены его семьи пропали. Айзенман высказал несколько разумных советов. «Мне придется последовать его примеру, — сказал Клемперер, — и избавиться от своей звезды. Позже Ева срезала ее с моего пальто перочинным ножом». С этого момента Клемперер начал скрываться. В неразберихе разрушенного города гестапо и другие представители власти какое-то время будут заняты делами поважнее, чем отлов выживших евреев по всему Дрездену. К тому же все их списки все равно были уничтожены. Клемперер и его жена брели по берегу реки:

Над головой чередой возникали обгоревшие развалины. Внизу у реки, где проходили толпы людей и многие присаживались отдохнуть, из развороченной земли торчали сотни пустых прямоугольных капсул от зажигательных бомб. Впереди немало домов все еще было охвачено огнем. Иногда на дороге попадались трупы, похожие на небольшие ворохи лохмотьев. Череп одного был размозжен, и верхняя его часть напоминала багровую чашу. Однажды на дороге увидели руку с бледными тонкими пальцами, словно принадлежавшую восковой модели, какие обычно выставляют в витринах парикмахерских. Металлические остовы взорванных машин, сгоревшие гаражи. Дальше от центра встречались те немногие, кому удалось спасти хоть что-то из имущества. Одни толкали тележки с постельным бельем и прочим скарбом, другие сидели на коробках и узлах. Между этими островками жизни, мимо трупов и уничтоженных машин, вверх и вниз по Эльбе текли потоки людей, образуя тревожную и безмолвную процессию[1591].

Через пылающий город супруги добрались до «Еврейского дома», который оказался почти полностью разрушен. Бригада «скорой помощи» осмотрела глаз Клемперера. Затем пара пришла в медпункт, где им удалось поспать и перекусить. Позже их отвезли на загородную базу люфтваффе, где покормили, а Клемперер получил дополнительную медпомощь. Он записался под своим настоящим именем, не указав предательского имени Израиль, которое с начала 1939 г. он обязан был носить по закону. Покинув Дрезден, они отправились на поезде (что, впрочем, запрещалось евреям под страхом смерти) на север и прибыли в Писко-виц, где жила их бывшая служанка Агнес. Она заверила их в том, что никому не говорила о своей работе в еврейской семье, и приютила у себя в доме. На неизбежные расспросы местного бургомистра — Вы случайно не еврейского происхождения? Вы родились от смешанного брака? — Клемперер отвечал твердое «нет»[1592]. Неразбериха, царившая в последние месяцы войны, предоставила им и некоторым другим евреям шанс на выживание. И они охотно этим воспользовались.

Лишь ярые нацисты воспринимали воздушные налеты союзников как стимул к дальнейшему сопротивлению. Вскоре после бомбардировки Дрездена Луиза Зольмиц встретила знакомого, работавшего в Министерстве пропаганды:

Когда я сказала, что 99% жителей Гамбурга хотели, чтобы бомбежки поскорее прекратились, и что их последствия еще предстоит пережить, X. закричал: «Но это чистое безумие! Так думают только безмозглые плебеи! Мы должны с честью выдержать Суд Истории. Вы не имеете права омрачать наше будущее столь неадекватным представлением о нем»... Для него события в Дрездене стали «крупнейшим массовым убийством в истории»[1593].

В конце войны большую часть времени Луиза пыталась уберечь свою семью от гибели. Она не курила, но обращалась за сигаретными карточками, потому что, по ее словам, «сигареты — это валюта, и причем твердая». Луизе удавалось обменять их на еду для своего внука, который был еще младенцем. Газопровод, ведущий к ее дому, разбомбили в конце июля 1943 г. и восстановили лишь в январе 1944 г. Однако уже в начале 1945 г. газ и электричество регулярно отключали в так называемые «дни экономии». К тому моменту срок реализации месячных продовольственных карточек продлили до пяти недель. В конце 1944 г. официальные нормы выдачи продуктов были урезаны настолько, что прожить на них стало невозможно. Во вторую неделю января 1945 г. месячную норму хлеба сократили с 10,5 кг до 8,75 кг, а к середине апреля — до 3,6 кг. Норму мяса за тот же период ужали с 1,9 кг до 550 граммов, а норму жира — с 875 граммов до 325 граммов[1594]. Инфраструктура Германии разваливалась на глазах. «Мои силы на исходе, воля иссякла. Я совершенно измотана. Я выдохлась», — писала Луиза Зольмиц от безысходности 9 апреля 1945 г.[1595].

После поражений и отступления армии изможденная непрерывными бомбежками ее родного Гамбурга Луиза наконец начала терять веру в Гитлера. Тем не менее она остерегалась открыто высказываться даже в своем дневнике. Еще 8 сентября 1942 г., размышляя о судьбе немецкого народа и текущем положении дел, она записала:

Для меня великим является лишь тот, кто способен сдерживаться, потому что кроме настоящего, в котором можно предаваться мщению, есть будущее, где возмездие неизбежно. Бисмарк умел обуздать свои порывы. Он был одним из немногих, кто не позволял успехам затмевать разум, человеком, который противопоставил законам природы, обуявшим завоевателя, свой внутренний закон. Саморазрушение — неизбежная участь многих завоевателей[1596].

Но только когда ее дочь Гизела оставила своего новорожденного сына Рихарда под ее опекунство, Луиза Зольмиц возненавидела Гитлера по-настоящему. Ей было тяжело поверить, что ее дочь с мужем Фридрихом могли погибнуть под бомбами, однако взрывы, угрожавшие внуку — невинному представителю германского будущего, — ужасали Луизу. К тому моменту Гитлер будил в ее сердце лишь «ненависть» и «проклятия». «Когда я была среди своих, то после каждого взрыва говорила: “Пусть Гитлер сдохнет в муках”», — писала она[1597]. Члены ее семьи начали называть нацистов «герр Ясперс», и потому могли спокойно обсуждать упадок и грядущую гибель нацистского государства, не опасаясь, что их подслушают и арестуют. Каждый раз, когда по радио выступал Геббельс или кто-то из нацистских лидеров, они бежали через всю комнату, чтобы поскорее его выключить[1598]. Постоянные бомбардировки сжигали последние крупицы народного доверия Гитлеру и нацистскому режиму.

Постепенно мирные жители оказывались в отчаянном положении, и единственной возможностью выжить становились грабеж и торговля на черном рынке. Все больше людей, особенно с лета 1944 г., занималось мародерством. Так, осенью 1944 г; в Эссене всего за две недели было разграблено более 19 бакалейных лавок. Мародеры пользовались тем, что во время ночных бомбежек хозяева прятались в убежищах, и разруха предоставляла им новые возможности. Чаще всего воровали еду и одежду. Полицейские патрули были усилены, и гестапо внедрило своих осведомителей в общины иностранных рабочих. В сентябре 1944 г. офицеры гестапо получили право казнить мародеров — соответствующий приказ был подписан в РСХА в начале ноября 1944 г. Первоначально меры касались лишь иностранных рабочих, но затем всех остальных граждан. Таким образом, местная полиция и власти были уполномочены вершить правосудие самостоятельно. Ополченцам фольксштурма приказали охранять полуразрушенные здания, а также задерживать и даже расстреливать тех, кто будет пойман на мародерстве. В октябре 1944 г. один офицер гестапо в западногерманском городке Дальхейм, что недалеко от Кельна, встретив по дороге нескольких работниц фабрики, которые несли в руках нечто, напоминавшее краденый товар, приказал арестовать семерых. На допросе женщины сознались в краже, и офицер приказал на следующий день их всех расстрелять. Иногда в мародерстве участвовало и местное население. В частности, в начале апреля 1945 г. в Оберхаузене один военный-телефонист, возвращаясь с работы, заметил, как четверо рабочих выходили из дома, жильцы которого в тот момент, очевидно, находились в убежище. Он позвал на помощь нескольких мужчин и задержал одного из рабочих, которого помощники начали избивать. Рабочий признался, что украл немного картошки, и его отвели в воинскую часть — там телефонисту выдали пистолет, — а затем пленника повели на футбольное поле. По дороге их окружила толпа, которая принялась колотить рабочего палками. Телефонист не сумел сразу застрелить его, и пока рабочий, стоная от боли, корчился на земле, толпа окружила его и забила до смерти[1599].

Неудивительно, что в подобных обстоятельствах все больше иностранных рабочих бежало с предприятий. Рабочие-французы, получавшие отпуск, чтобы повидаться с родными, зачастую просто не возвращались. В частности, на фабрике концерна «ИГ Фарбен» в Людвигсхафене 68% рабочих из стран Западной Европы, уехавших домой в отпуск в мае — июне 1943 г., назад так и не вернулось. Однако запрет на отпуска привел бы к массовым беспорядкам, а применять карательные меры запрещалось, поскольку это были граждане «дружественных» государств. Не менее половины рабочих, бежавших с заводов, были с востока, и эти люди, безусловно, нарушали закон. Их шансы добраться домой были крайне малы, однако многие сумели устроиться на работу где-то еще, особенно если на новом месте предъявляли меньше требований. Большинство изо всех сил стремилось туда, где не бомбили. Гестапо выследило и арестовало многих, устраивая массовые облавы и усилив проверки на железнодорожных станциях, в пивных и других общественных местах. К 1944 г. число побегов достигло ошеломляющей цифры — полмиллиона человек в год — по крайней мере, по оценке Альберта Шпеера, который из соображений военной экономики настаивал на том, чтобы после ареста беглых рабочих не карали и тут же возвращали на заводы. Другие иностранные рабочие все чаше брали отпуск по болезни или попросту работали медленнее. В мае 1944 г. полиция нашла в кармане одного французского рабочего следующую «памятку»: «Десять заповедей идеального французского рабочего: 1. В цеху работай медленнее. 2. После работы тут же уходи. 3. Почаще наведывайся в туалет. 4. Не трудись слишком усердно. 5. Донимай бригадира. 6. Рассматривай красивых девушек. 7. Чаше обращайся к врачу. 8. На отпуск не рассчитывай. 9. Соблюдай опрятность. 10. Не оставляй надежды»[1600]. Одни рабочие умышленно занимались вредительством и выводили из строя оружие, которое их заставляли производить. Другие же, изнемогая от голода и усталости, гнали заведомый брак.

В основе подобного неподчинения и упорства почти всегда лежала личная инициатива. На некоторых предприятиях рабочие-коммунисты организовывали подпольные движения, но им редко удавалось достичь чего-то большего, нежели организовать побег или выявить информаторов и договориться с ними. Гораздо более распространенными стали банды беглых рабочих, которые скрывались в разрушенных домах (нередко вместе с молодыми немцами) и, как могли, добывали себе пропитание. Их главным источником существования обычно был черный рынок. По мере того как запасы провизии истощались, новой импровизированной валютой, как отмечала Луиза Зольмиц, стал табак, который по необходимости обменивали на хлеб и одежду. Западным рабочим, особенно французам, платили лучше, чем всем остальным, и нередко им приходили посылки из дома. Пользуясь этим преимуществом, они организовывали подпольную торговлю продовольствием, в котором отчаянно нуждались советские и итальянские рабочие. Не имея собственного заработка, советские военнопленные и рабочие принялись мастерить из отходов производства маленькие игрушки и различные безделушки и продавали их на улицах или на фабриках. Но вскоре эту деятельность запретили на том основании, что использовались материалы, необходимые для военной экономики[1601]. В городах формировались крупные банды, объединенные на основе ролей, которые их члены выполняли в этом зачастую опасном ремесле. К сентябрю 1944 г. чаще всего в разрушенных западногерманских городах, таких как Кёльн, воодушевленные наступлением армии союзников, банды начали разрастаться. Рабочие нередко были вооружены и не боялись стрелять в полицию. По некоторым свидетельствам, в Кёльне одна банда численностью около тридцати человек (преимущественно рабочих из восточноевропейских стран), промышлявшая грабежом и мародерством, вступила в перестрелку с гестапо, в которой погиб полицейский инспектор. Но когда банда рассеялась, ее главарь — Мишка Финн — сумел присоединиться к другой банде, руководил которой бежавший из лагеря немец. По большей части банда состояла из дезертиров и беглых узников и сотрудничала с политической молодежной группой, известной как «Пираты Эдельвейса», нападавшей на членов Гитлерюгенда и грабившей магазины и склады. Осмелев, участники группы решили взорвать здание городского отделения гестапо, но полиция их обнаружила и арестовала. 25 октября 1944 г. на глазах у огромной толпы гестаповцы повесили шестерых — вес они были рабочими из Восточной Европы, а 19 ноября состоялась публичная казнь 13 членов немецкой банды[1602].

Однако подобные меры не свели активность банд на нет. Более того, вскоре, во время перестрелки с еще очередной бандой рабочих с востока, был убит начальник кёльнского отделения гестапо. Другая банда в Дуйсбурге, состоявшая из сотни человек, совершала налеты практически ежедневно. На эскалацию насилия гестапо ответило массовыми арестами и казнями, число которых постоянно росло. В феврале 1945 г. в Дуйсбурге были застрелены 24 члена банды, затем в марте — еще 47, в т.ч. ряд немцев, подозреваемых в укрывательстве бандитов. В Эссене начальник гестапо вместе со старшим офицером из Дюссельдорфа приказал вывести из полицейской тюрьмы и расстрелять 35 заключенных, задержанных в основном по подозрению в мародерстве и квартирных кражах. Еще 30 рабочих из восточных стран Европы было казнено 20 марта 1945 г. неподалеку от города Вупперталь, затем 23 человека — в Бохуме и 11 — в Гельзенкирхене. В марте-апреле 1945 г. в Дортмунде гестапо расстреляло около 240 мужчин и женщин, причем перед самым прибытием в город войск союзников. Среди казненных оказались подозреваемые в мародерстве, краже, участии в коммунистическом Сопротивлении, шпионаже и множестве других преступлений. Предчувствие неизбежного краха приводило нацистов в бешенство. Они жаждали мести и хотели вернуть прежнее ощущение порядка в мир, стремительно повергавшийся в хаос, где люди, которых гестапо считало расово неполноценными, беспрепятственно бродили по главным индустриальным центрам на западе рейха. Банды, возникшие в этом регионе, руководствовались скорее желанием выжить, нежели стремились открыто противостоять нацистскому режиму Тем не менее в ответ режим зачастую предпринимал меры политические и лишь в самую последнюю очередь — идеологические[1603].

Разгром

I

Среди все возрастающего хаоса и разрушения последних месяцев войны влияние Гитлера на народные массы сошло на нет. Как следует из рапорта СД от 28 марта 1945 г., даже сторонники режима выступали с критикой фюрера. Его заверениям больше никто не верил[1604]. В частности, согласно рапорту, некоторые граждане вопрошали: «Вы думаете, немецкий народ совсем утратил рассудок? Вы действительно полагаете, что немцы будут вечно довольствоваться вашими баснями?» В 1941 г. Гитлер заявлял, что последние боеспособные дивизии русских уничтожены. Когда же советские войска оказались под самым Берлином, «разве кто-нибудь станет переживать по тому поводу, что мы больше не верим фюреру?»[1605] «Недоверие к руководству страны, — признавало СД, — приводит к тому, что личность фюрера теряет свою исключительность». Прозвучавшее по радио 24 февраля 1945 г. обращение Гитлера не произвело на слушателей ожидаемого благоприятного впечатления. «Фюрер снова взялся за предсказания», — пошутил кто-то из низших партийных функционеров в Люнебурге. «Эту песню мы уже слышали», — сказал другой[1606]. Все больше людей было недовольно действиями правительства. Теперь они боялись СС и нацистских фанатиков больше, чем поражения[1607]. Виктор Клемперер, тщательно скрывавший от окружающих свое еврейское происхождение, заметил, что простые немцы вдруг начали выражать сочувствие, пусть и запоздалое, «этим несчастным», т.е. евреям[1608]. Лишь немногие все еще изображали верность Гитлеру, обвиняя других в поражении Германии[1609]. Люди начали смывать с домов свастики и уничтожать нацистскую символику в общественных местах[1610].

Кроме того, народ все чаше проявлял недовольство нацистским руководством, не сумевшим остановить бойню, как только стало очевидным, что все потеряно. Те, кто еще застал Первую мировую войну, вспоминали, что тогдашние военачальники, едва осознав неизбежность поражения, первыми подняли белый флаг и тем самым спасли немало жизней. «Какими благородными людьми были Гинденбург и Людендорф в сравнении с теперешними, — сказал кто-то. — Они поняли, что игра проиграна, и тут же закончили войну, не позволив нам погибнуть. Не то, что эти! Если так пойдет, больше двух недель им не продержаться...»[1611]. Действительно, на последнем этапе войны гибли миллионы. Лора Вальб с горечью размышляла о «поистине огромной вине» Гитлера. «Почему же, — восклицала она 23 апреля 1945 г., — он наконец не сложит оружие? Почему он ввергает страну еще и в гражданскую войну?» «Безумство фанатиков», к числу которых Лора теперь причисляла и Гитлера, приводило ее в ярость[1612]. Фюрер и в самом деле не только не собирался прекращать кровопролитие, но и был решительно настроен его усугубить. Осенью 1944 г., когда война уже бушевала на территории самой Германии, он, вероятно, подражая Сталину, потребовал использовать тактику «выжженной земли», повторяя действия советских войск в начале войны. Однако тактика эта была абсолютно бессмысленной. Войска союзников в избытке получали ресурсы со своих тыловых баз. Единственной жертвой этого приказа стало бы мирное население. Имперские министерства признали это предложение неоправданным, и Шпеер убедил Гитлера приостановить работу промышленных предприятий в зоне боевых действий, после чего демонтировать и вывезти часть оборудования, но не взрывать фабрики и не затапливать шахты. Министр военной промышленности все еще полагал, что в ближайшем будущем появится возможность отбить потерянные территории, и стремился к тому, чтобы ряд основных производств можно было бы использовать в дальнейшем. Однако после сражения в Арденнах и последующего наступления советских войск в начале 1945 г. Шпеер, наконец уразумев, что разгром неизбежен, решил, что после войны Германии пригодятся любые действующие предприятия, и, естественно, озаботился собственной репутацией в глазах союзников. Однако главным препятствием на пути регулируемой капитуляции был сам Гитлер. По воспоминаниям Шпеера, в середине февраля 1945 г. он вынашивал план запустить ядовитый газ в вентиляционную шахту главного бункера, расположенного под зданием Имперской канцелярии. Жалобы Гитлера на духоту в бункере вполне можно было использовать как благовидный предлог для снятия системы фильтрации воздуха. Но пока он подыскивал подходящий яд, фюрер, одержимый подозрительностью после июльского покушения 1944 г., вспомнил, что отравляющие газы тяжелее воздуха, и приказал возвести над вентиляционной шахтой бункера трехметровую трубу. К тому же на крыше выставили охрану и установили прожекторы, не позволявшие подкрасться даже ночью. В результате Шпеер вынужден был отказаться от воплощения своего замысла в жизнь, однако существовал ли таковой на самом деле — неизвестно[1613].

18 марта 1945 г. Шпеер направил Гитлеру меморандум, в котором изложил планы, позволявшие после войны реконструировать экономическую инфраструктуру Германии и тем самым сохранить ее. В тот же вечер на совещании с генералитетом Гитлер объявил, что подобные меры не имеют смысла. Германский народ потерпел поражение в борьбе за выживание. Будущее принадлежало победителям. Среди выживших немцев останется лишь никчемный расовый сброд, потому что лучшие представители нации уже погибли. Поэтому нет нужды ломать голову над проблемой их дальнейшего существования, пусть даже самого примитивного. Затем Гитлер обрушил свой гнев на меморандум Шпеера: он собрался лишить министра вооружений значительной части полномочий. 19 марта 1945 г. Гитлер издал директиву, которую вскоре нарекли «приказом Нерона» — в честь древнеримского императора, который, как утверждалось, приказал сжечь Рим. Согласно упомянутому приказу фюрера все военные, транспортные, коммуникационные, промышленные и складские сооружения и оборудование подлежали уничтожению. «Ошибочно полагать, — заявил Гитлер, — что после возврата утраченных территорий у нас будет возможность вновь использовать неповрежденные или же временно выведенные из строя транспортные, коммуникационные, промышленные и добывающие предприятия». Отброшенный, наконец, враг «оставит после себя лишь выжженную землю... ничуть не заботясь на мирном населении»[1614]. Конечно же, в этих словах не было ни капли здравого смысла. Но пострадали бы очень многие, начни нацисты претворять их в жизнь. Альберт Шпеер решил воспрепятствовать этому. Совершив несколько поездок на передовую, он договорился с симпатизировавшими ему представителями командования о том, чтобы те игнорировали распоряжение Гитлера. Министр также узнал, что гаулейтеры готовились затопить угольные шахты, взорвать подъемники и заблокировать проходы. Вместе с несколькими единомышленниками Шпеер втайне демонтировал взрывные устройства, а затем на встрече с гаулейтерами, сумел убедить некоторых в нецелесообразности исполнения приказов фюрера. До этого он договорился с Хейнрици, Моделем и Гудерианом сохранить (насколько позволяла обстановка) инфраструктуру на территориях, оказавшихся в зоне военных действий как на Востоке, так и на Западе[1615].

В столице Гитлер, узнав о попытках министра военной промышленности убедить гаулейтеров не подчиняться его распоряжениям, заявил, что тот сохранит свой пост, лишь если сумеет убедить его, фюрера, в победе. Шпеер возразил, сказав, что, напротив, ничуть не сомневается в грядущем поражении. Позже он вспоминал, что Гитлер переспросил его «почти умоляюще», «и на мгновение я подумал, что просительный тон фюрера куда убедительнее его властных манер. При других обстоятельствах я, возможно, не стал бы настаивать и сдался. Но на этот раз поддаться его чарам мне не позволяла мысль о его разрушительных планах»[1616]. Для принятия окончательного решения фюрер предоставил Шпееру сутки. Он написал предварительный отказ, но секретари Гитлера сообщили ему, что фюрер не сможет прочесть его письмо: дело в том, что им запретили использовать машинки с большими буквами, на которых они печатали документы специально для близорукого шефа. Шпеер сдался. Вернувшись в Имперскую канцелярию, он сказал Гитлеру: «Мой фюрер, я вас поддерживаю безоговорочно». Глаза Гитлера наполнились слезами умиления и радости, и министр военной экономики избежал снятия с должности. Более того, он обязался проследить за исполнением «приказа Нерона» и, таким образом, вернул себе большую часть утраченных полномочий. 30 марта 1945 г. Шпеер убедил фюрера дополнить директиву разъяснениями: теперь уничтожению подлежали лишь те промышленные предприятия, которые противник мог бы использовать для укрепления своей военной мощи. В соответствии с этим можно было не разрушать весь завод, а лишь ограничиться выведением части его оборудования из строя. Шпеер продолжал сопротивляться партийным фанатикам, жаждавшим превратить все вокруг в пустыню. Однако к тому времени сами рабочие изо всех сил пытались уберечь промышленные предприятия, фабрики и шахты, и многим это удалось[1617]. И все же подобные разногласия постепенно утрачивали актуальность в связи с тем, что войска союзников все ближе и ближе подбирались к сердцу Германии.

В последние недели войны вместо отчаянного пораженчества Гитлер вдруг начал демонстрировать непоколебимую веру в свою способность переломить ситуацию. Он продолжал надеяться на раскол между западными союзниками и Советским Союзом. Одни, в их числе был и начальник Генштаба сухопутных войск Гейнц Гудериан, выступали за капитуляцию на Западе, чтобы бросить все силы на оборону Берлина от Красной Армии, в надежде на то, что это убедит Великобританию и США присоединиться к борьбе против господства русских в Центральной Европе. Но Гитлер и слышать не желал ни о какой, даже частичной, капитуляции и обвинял Гудериана в государственной измене. Какое-то время Гудериан был не у дел, а с конца января 1945 г. встречи фюрера с ним проходили в присутствии молчаливого и грозного главы РСХА Эрнста Кальтенбруннера. Другие высокопоставленные лица — в частности, Геринг и Риббентроп — носились с аналогичным планом, но никаких конкретных шагов для начала мирных переговоров с западными союзниками, учитывая непримиримую позицию Гитлера, не предпринимали. Сам фюрер объяснял неуступчивость Великобритании конфликтным нравом Черчилля. К тому же он полагал, что ему будет легче заключить мир со Сталиным, поскольку советскому лидеру не было нужды убеждать в своей правоте независимое общественное мнение, от которого зависели западные лидеры. В то же время Гитлер сомневался, что Сталина удастся усадить за стол переговоров, пока Красная Армия не потерпит под Берлином сокрушительное поражение, которое не оставит ему альтернатив. В любом случае Германии не оставалось иного выхода, как сражаться дальше[1618].

Попытка покушения 20 июля 1944 г. не прошла для Гитлера бесследно. Взрыв временно избавил его от симптомов болезни Паркинсона — тремора кисти и предплечья левой руки, — которые в середине сентября 1944 г. вновь проявились. К этому же следует добавить головокружения, не позволявшие фюреру долго стоять на одном месте, и серьезная травма уха, лечение которой длилось не одну неделю. 23 сентября 1944 г. Гитлер перенес сильные желудочные колики, четыре дня спустя появились признаки желтухи. Все это было следствием сильного переутомления, и фюрер слег с высокой температурой. Лишь 2 октября 1944 г. Гитлер начал поправляться, похудев за время болезни на 8 килограммов. Лечивший его отоларинголог, заручившись поддержкой другого врача Гитлера, Карла Брандта, пытался объяснить возникшие симптомы действием пилюль, прописанных фюреру доктором Морелем. В ответ Гитлер разогнал всех врачей, вновь доверившись лишь квалификации Мореля. Более того, сам факт, что Гитлер пошел на поправку, принимая ранее прописанные пилюли, опровергал утверждения врачей о том, что Морель якобы пытался отравить фюрера[1619]. Однако, если верить мемуарам Альберта Шпеера, еще за несколько месяцев до самоубийства здоровье Гитлера неуклонно ухудшалось. К началу 1945 г. диктатор

...трясся, как дряхлый старик. Конечности его дрожали, а передвигался он ссутулившись и шаркая ногами. Даже голос Гитлера, утратив былую властность, начинал дрожать. Некогда чеканная речь сменилась невнятным бормотанием. При волнении, что случалось нередко, он начинал заикаться... Лицо фюрера отекло и приобрело землистый оттенок, а форма, прежде безукоризненно опрятная, в последний период его жизни была зачастую измята и перепачкана едой, выпадавшей из трясущихся рук[1620].

Вероятно, именно из жалости к Гитлеру, полагал Шпеер, никто из его окружения не решался возразить ему, даже «когда в совершенно безнадежной ситуации он продолжал командовать несуществующими дивизиями и отдавать приказы летчикам, которые из-за нехватки горючего не могли подняться в воздух»[1621]. Они молча слушали заявления фюрера о том, что еще до конца войны Сталин и западные союзники непременно сцепятся и что в подобной ситуации Западу без него не обойтись. Шпеер сам с удовольствием корпел вместе с Гитлером над своими давними планами по послевоенному переустройству Линца. Однако теперь обаяние Гитлера не действовало даже на его ближайших соратников. Как позднее отмечал Шпеер, если раньше, стоило фюреру войти в помещение, как все тут же вставали, «теперь же разговоры не умолкали, присутствующие оставались на своих местах, прислуга принимала заказы от гостей, а в креслах дремали перебравшие спиртного соратники, все кругом непринужденно беседовали, говорили в полный голос»[1622].

Все больше времени Гитлер проводил в бункере под зданием Имперской канцелярии. Обедал он, как и прежде, в неповрежденной ее части, но его апартаменты были разрушены вместе со многими другими помещениями во время бомбежки 3 февраля 1945 г. Работал и спал Гитлер под землей, поднимаясь на поверхность, лишь чтобы вывести на прогулку свою любимицу — овчарку Блонди в заваленный грудой камней сад Имперской канцелярии. Он вставал в полдень или чуть позже, брился, одевался, затем завтракал и проводил военное совещание, на котором присутствовали не только старшие военачальники, но и Гиммлер, Борман, Кальтенбруннер, а иногда и Риббентроп. После ужина около 8 часов вечера проходило еще одно совещание с военными, после которого фюрер удалялся в свой кабинет, где в кругу приближенных разглагольствовал в своей привычной манере. Позже — в 5—6 часов утра — он отправлялся спать[1623]. 24 февраля 1945 г., в годовщину обнародования программы НСДАП в 1920 г., Гитлер провел последнюю встречу с гаулейтерами в чудом уцелевшем после бомбежек зале Имперской канцелярии. Прибывшие со всех уголков страны «старые бойцы», многие из которых по нескольку месяцев не видели фюрера, были шокированы тем, как сильно он сдал. Фюрер не вошел, а скорее, проковылял в зал, волоча ноги. Глаза его покраснели, левая рука сильно дрожала, и он даже не смог взять и выпить стакан воды. Один из участников встречи заметил, что во время выступления изо рта у Гитлера текла слюна. Пытаясь сплотить собравшихся для последнего рывка, он в который раз пообещал представить новое чудо-оружие, которое изменит ход войны, и призвал гаулейтеров заставить жителей своих областей сражаться до тех пор, пока это оружие не будет развернуто. В противном случае поражение германского народа будет означать лишь то, что он недостоин победы. Сам Гитлер, очевидно, не верил ни в какое чудо-оружие. Зато несокрушимо верил в учение Дарвина и скорую печальную участь германского народа[1624].

II

К этому времени Гитлер был всерьез озабочен тем, какое место будет отведено ему в истории. 11 марта 1945 г. (в День памяти героев) было опубликовано его воззвание к вооруженным силам, в котором фюрер объявил, что стремится продемонстрировать всему миру, как, опровергая опыт 1918 г. и не думая ни о какой капитуляции, сражаются немцы. Геббельс тоже решил, что неизбежное поражение должно быть поистине героическим. Последние недели жизни он посвятит сотворению для грядущих поколений воодушевляющих примеров нацистского самопожертвования. Геббельс пытался убедить Гитлера вновь обратиться к нации по радио, но фюрер ответил, что ничего нового он больше предложить не может. К тому же он был осведомлен из донесений СД о том, что его обращение 24 февраля 1945 г. было воспринято населением Германии с неодобрением. Геббельс был удручен. Но Гитлер знал, что накануне вражеского вторжения в рейх всякая пропаганда была бессильна. С другой стороны, передвигая по карте в конференц-зале бункера постоянно редевшие, а иногда и вовсе несуществующие армии, Гитлер жил в отрыве от реальности. Но эти же иллюзии в полной мере разделял Мартин Борман, который, пользуясь своим влиянием в НСДАП, издал ряд директив, декретов и призывов по множеству различных поводов. Геббельс сетовал на то, что Борман превращает Партийную канцелярию в рассадник бюрократии. По его мнению, у гаулейтеров просто нет времени даже на прочтение всех его декретов, не говоря уже об их реализации. Служащие министерств — подобно персонажам мультфильмов, которые, упав с обрыва, перебирают ногами над бездной, — продолжали работать, несмотря на то, что сфера влияния их стремительно сужалась[1625].

Тогда же в берлинском штабе Гитлерюгенда Мелита Машман писала:

Мы все лихорадочно трудились. Задумывалось и тут же отвергалось множество проектов, затем идеи снова возрождались, потом отменялись, чтобы снова возродиться и оказаться отвергнутыми и т.д. В последние месяцы нас всех не покидало ощущение, что бурная деятельность имперского руководителя молодежи почти не вызывала в стране никакой реакции. Наш штаб походил на термитник, которым постепенно овладевало предчувствие надвигающейся катастрофы, и ни одна душа не рискнула даже заикнуться об этом... В наших головах вызревали планы, потом их сменяли новые один за другим. Они не давали нам и секундной передышки, чтобы мы не успели задуматься, а затем признать, что вся наша возня смахивает на предсмертную агонию[1626].

В последнюю неделю войны Мелита крайне редко появлялась в штабе: она помогала беженцам спастись от наступавшей Красной Армии. Однажды она встретила отряд раненых добровольцев зенитного батальона, еще школьников. Многие из них плакали, потому что бомба уничтожила их огневую позицию и погубила большинство товарищей. Мелита услышала, как на вопрос, больно ли ему, один из них ответил: «Да, больно, но это не важно. Германия должна победить»[1627]. «Не припомню, — писала она позже, — чтобы за все то время хоть кто-то проронил словечко о грозившем нам поражении»[1628]. Но Мелита, конечно же, вращалась в кругах ярых нацистов. Но даже среди них все сильнее давало знать предчувствие грядущего краха рейха. Пока Берлин пылал, в Гатове (западном пригороде столицы) в гостинице при Имперском управлении по делам молодежи руководитель Гитлерюгенда Артур Аксман, вечно кичившийся своим пролетарским происхождением, организовывал вечеринки. Там, по свидетельствам благовоспитанной Мелиты Машман, ставшей невольной участницей этих мероприятий, «гости нередко упивались и обжирались», а среди приглашенных оказывались молоденькие представительницы «золотой молодежи», «всякие шарлатаны и самодовольные эгоисты»[1629].

Весть о смерти президента США Франклина Д. Рузвельта 12 апреля 1945 г. мгновенно развеяла уныние, царившее в берлинском бункере. По словам Гитлера, который размахивал газетными вырезками перед лицом Шпеера, это событие стало «чудом, которое я всегда предсказывал. Кто оказался прав? Война еще не проиграна. Вы только прочтите! Рузвельт мертв!»[1630] Дескать, судьба вновь благоволила ему, фюреру. Ненадолго в коридорах бункера зазвучали речи о фантастических планах на будущее. Шпеер вылетит к преемнику Рузвельта Гарри С. Трумэну и подпишет договор о перемирии. На стене в кабинете Гитлера висел портрет Фридриха Великого — прусского короля, сумевшего во время Семилетней войны восстановить свое могущество даже после оккупации Берлина русской армией. И эта история чрезвычайно вдохновляла фюрера. Геббельс даже выучил наизусть отрывок из биографии короля, написанной Томасом Карлейлем, — в нем автор ободрял монарха, предсказывая его победу, — и зачитывал его нацистским лидерам, чтобы воодушевить их[1631]. Кончина американского президента напоминала Гитлеру поворотный момент в истории Семилетней войны, когда после смерти царицы Елизаветы русские неожиданно вышли из антипрусской коалиции. Однако гораздо раньше было ясно, что Трумэн не собирался менять политический курс своего предшественника, и недолгое ликование в Берлине унялось[1632]. 20 апреля 1945 г. Красная Армия начала штурм Берлина. В этот день Гитлер отмечал свою 56-ю годовщину.

В предыдущие годы день рождения фюрера отмечался как общенациональный праздник. Вспоминать об этом среди берлинских развалин было крайне неприятно, и Гитлер отменил принятые в таких случаях торжества, но его соратники все же собрались в бункере, чтобы его поздравить. Фюрер ненадолго вышел на поверхность и в присутствии представителей армии и СС провел смотр небольшого отряда Гитлерюгенда, построенного в саду Имперской канцелярии. Он похвалил мальчиков, не старше 14 лет, за проявленное ими мужество, потрепал одного по щеке и тут же вновь скрылся под землей. Так выглядело последнее появление Гитлера на публике, зафиксированное на ленту кинохроникеров, тоже в последний раз. В конце апреля большинство уцелевших столпов режима уносили ноги из столицы рейха. Они ехали мимо дымящихся развалин по немногим остававшимся не перерезанными советскими войсками дорогам — кольцо окружения пока что не замкнулось. Среди них были Шпеер, Дёниц, Гиммлер, Кальтенбруннер, Риббентроп, Розенберг и многие имперские министры. Почти всю прислугу Гитлер отправил на самолете в Берхтесгаден. Снарядив колонну грузовиков, Герман Геринг заблаговременно вывез на юг большую часть своей громадной коллекции произведений искусства из расположенного севернее Берлина охотничьего поместья Каринхалле, а затем, попрощавшись с Гитлером, отбыл в Баварию. В бункере остались лишь немногие, в их числе Борман, давний шеф-адъютант Гитлера Юлиус Шауб и высокопоставленные военные — Кейтель и Йодль. Теперь Гитлер решил отвести душу и закатил истерику. Он грозился, что велит повесить своего личного врача доктора Мореля за то, что тот якобы пытался отравить его морфием. 22 апреля 1945 г. фюрер набросился на генералов. Все его предали, кричал он, даже СС. Утратив над собой всякий контроль, Гитлер впервые открыто заявил, что знал о безнадежности их положения. Он останется в бункере и застрелится. Окружающие тщетно пытались его разубедить. Позже приехал Геббельс, на которого Гитлер до этого тоже наорал по телефону, и успокоил его. Они договорились, что министр пропаганды вместе с женой и шестью детьми проведет свои последние дни в бункере. Находившиеся рядом двое адъютантов Гитлера также пожелали остаться. Тем временем Шауб сжег личные документы фюрера и вылетел в Берхтесгаден, чтобы уничтожить все остальные бумаги[1633].

Спустя два дня Шпеер вернулся, чтобы в последний раз переговорить с Гитлером. Его утверждение о том, что он, не сдержавшись, якобы признался фюреру в неповиновении его приказам, было придумано позже. Несмотря на многолетнюю дружбу, до выяснения отношений дело не дошло. Гитлер лишь поинтересовался у министра вооружений, стоит ли ему прислушаться к советам своего окружения покинуть Берлин и отправиться в Берхтесгаден. Ответ Шпеера подтвердил намерения фюрера: он останется в столице рейха и покончит с собой, чтобы не угодить в лапы к русским. Его давняя подруга Ева Браун, прибывшая в бункер несколькими неделями ранее, умрет вместе с ним. А тела обоих кремируют, чтобы враги не сумели их осквернить. После восьмичасовой беседы Шпеер вновь улетел — на этот раз навсегда[1634]. Узнав об участи Муссолини и его подруги Клары Петаччи, Гитлер еще сильнее укрепился в своем решении не выезжать из Берлина. 27 апреля 1945 г. неподалеку от озера Комо партизаны задержали колонну немецкой бронетехники, в которой также находились итальянские фашисты. Колонна направлялась к северной границе страны. Вооруженное подразделение под командованием партизана-коммуниста полковника Валерио, получившего в 30-е годы пять лет тюрьмы за антифашистскую деятельность, поставило Муссолини и Петаччи к стенке и расстреляла их из автоматов, свершив «народное правосудие». После казни еще пятнадцати других пленников в небольшом городке Донго отряд Валерио доставил тела Муссолини и Петаччи в Милан, где их повесили на площади Лорето. Собралась огромная толпа, которая оскверняла трупы всеми возможными способами: люди плевали и мочились на них, выкрикивая оскорбления. Затем тела Муссолини, Петаччи и некоторых других фашистов повесили вверх ногами на показ на перекрытиях бензоколонки[1635]. Это и определило последнее решение Гитлера свести счеты с жизнью: покончить с собой, выстрелив из пистолета в голову.

Лишь теперь, когда все окончательно прояснилось, фюрера начали покидать его ближайшие соратники. Узнав о намерениях Гитлера из уст генерала, ставшего свидетелем очередной его истерики 22 апреля, Герман Геринг предположил, что теперь в силу вступил декрет от 1941 г., согласно которому в случае недееспособности фюрера главой государства назначался он. Рейхсмаршал отправил в бункер телеграмму, заявив, что если до 10 часов вечера 24 апреля не получит ответ, власть переходит к нему. Главный противник Геринга Мартин Борман убедил Гитлера в том, что это измена, и фюрер в ответ отменил декрет 1941 г. и потребовал, чтобы рейхсмаршал покинул свой пост по состоянию здоровья. Геринг повиновался. Через несколько часов его взяли под домашний арест в Бергхофе. Вторым дезертировал Гиммлер. Глава СС уже несколько недель вел секретные переговоры со шведским Красным Крестом об освобождении из оставшихся концлагерей скандинавских военнопленных. Узнав 23 апреля о намерении Гитлера покончить с собой, Гиммлер встретился со своим посредником графом Бернадоттом, торжественно объявил себя главой Германии и рассказал о подготовленном акте капитуляции, который следует передать западным союзникам. Узнав обо всем, Гитлер вновь рассвирепел и назвал его поступок «позорнейшим предательством в истории человечества». Фюрер выместил свой гнев на одном из подчиненных Гиммлера, который, к своему несчастью, в тот момент находился в бункере: это был Герман Фе-гелейн, отъявленный карьерист, отхвативший генеральский чин в СС, который угодил в приближенные Гитлера, женившись на родной сестре Евы Браун. Несколькими днями ранее Фегелейн без предупреждения покинул бункер и исчез. Затем его обнаружили в собственной квартире в обществе некой молодой особы. Одетый в гражданское Фегелейн был беспробудно пьян, вокруг валялись набитые деньгами сумки, видимо, приготовленные для бегства. Его арестовали и доставили к Гитлеру, который разразился яростными филиппиками: он-де работал на Гиммлера, он-де исчез из бункера, чтобы спланировать арест или покушение на фюрера, он — предатель. Созванный Гитлером военно-полевой суд приговорил Фегелейна к смертной казни. Осужденного вывели на поверхность и расстреляли[1636].

В то же время Гитлер все еще проводил военные совещания и руководил обороной Берлина. Но армии, которым он приказывал прорвать позиции советских войск и деблокировать город извне, в большинстве своем уже не представляли собой сплоченные боевые подразделения. Всего немецкие войска насчитывали не более нескольких десятков тысяч человек и едва ли могли отразить удар двухмиллионной Красной Армии, которая готовилась нанести последний сокрушительный удар. 25 апреля 1945 г. советские маршалы Жуков и Конев замкнули кольцо окружения вокруг Берлина и с окраин начали продвигаться к центру города. Как и под Сталинградом, сражение вылилось в беспорядочные ожесточенные уличные бои. Группу армий, удерживавших Берлин, благодаря своей репутации признанного гения оборонительных операций возглавил генерал Готгард Хейнрици, сумевший сохранить некое подобие дисциплины, лишь проигнорировав приказ Гитлера стоять до последнего. Однако 29 апреля 1945 г. и он покинул свой пост, отказавшись исполнять дальнейшие приказы фюрера, которые становились все более абсурдными[1637]. Патриотические убеждения Хейнрици, а также верность военной дисциплине и страх перед тем, что ожидает всякого в русском плену, разделяли и немецкие солдаты, продолжавшие сражаться даже тогда, когда все уже было кончено.

Тысячи ополченцев фольксштурма, организованного для обороны столицы, были настроены не столь решительно. Многие из них покинули поле боя и вернулись к своим семьям при первой же возможности[1638].

26 апреля 1945 г. советские войска уже входили в правительственный квартал, огибая Потсдамскую площадь, расположенную в самом сердце Берлина. До финала оставались считаные часы. Гитлер закончил последние приготовления и вызвал в бункер муниципального нотариуса Вальтера Вагнера. Теперь уже нет нужды скрывать, заявил фюрер, он женится на Еве Браун. Под разрывы снарядов и бомб, доносившиеся снаружи, Вагнер провел церемонию бракосочетания с Борманом и Геббельсом в роли свидетелей. Затем гости отметили событие шампанским. В 3 часа утра Гитлер узнал от Кейтеля, что последняя попытка прорвать окружение извне провалилась. На заре советская артиллерия уже прямой наводкой била по Имперской канцелярии. Военачальники заверили фюрера, что к концу дня все будет кончено. После обеда Гитлер попрощался с адъютантами. Всем оставшимся в бункере раздали капсулы с синильной кислотой. Но Гитлер не доверял этому средству, хотя накануне с помощью одной из капсул умертвил свою овчарку Блонди. В 15.30 он вместе с Евой Браун удалился в свой кабинет. Открыв дверь примерно десять минул' спустя слуга Гитлера Гейнц Линге и Мартин Борман обнаружили тело диктатора: он сидел на диване, из отверстия на правом виске сочилась кровь, тут же у ног на ковре валялся его пистолет. Рядом покоилось тело Евы Браун, источавшее сильный запах миндаля: она приняла яд. Следуя заблаговременным инструкциям, личный адъютант фюрера Отто Гюнше с помощью Линге и трех солдат СС завернули трупы в одеяло и вынесли в сад Имперской канцелярии, где в присутствии Бормана, Геббельса и двух оставшихся военачальников — Кребса и Бургдорфа — тела облили бензином и подожгли. Наблюдая за мрачной сценой из-за приоткрытой двери бункера, участники похорон в последний раз вскинули руки в фашистском приветствии и затем скрылись под землей. Вскоре, в 18.00 Гюнше послал двух солдат СС захоронить обгоревшие останки. Спустя несколько дней их обнаружили советские следователи, причем опознать тела им удалось лишь по зубным протезам: техник, работавший на дантиста Гитлера с 1938 г., подтвердил, что они принадлежали бывшему нацистскому диктатору и его пассии[1639].

Гитлер оставил после себя не только краткое завещание, в котором отказался отличного имущества, но и более объемное «Политическое завещание», которое продиктовал секретарю 29 апреля 1945 г. В нем фюрер утверждал, что войну в 1939 г. начал не он. Примечательно, что в этом плохо завуалированном признании — или скорее хвастливом послании — Гитлер заявил, что убивал евреев из мести, потому что именно они, по его мнению, были виновны в развязывании войны. К этой войне, вновь уверял фюрер, «стремились и намеренно организовали политики других стран, которые либо сами были еврейского происхождения, либо работали в интересах евреев». Вновь вспоминая свое пророчество 30 января 1939 г. и размышляя о Первой мировой войне и, вероятно, Великой депрессии, которая так жестоко привела его к власти, Гитлер напомнил своим будущим читателям, что не оставил после себя никаких сомнений.

Но у меня не оставалось никакого сомнения в том, что если народы Европы будут опять рассматриваться только как пакеты акций этих денежных и финансовых заговорщиков, то тогда к ответу будет привлечен также и тот народ, который является истинным виновником этой убийственной войны: еврейство! Далее, я никого не оставил в неведении на тот счет, что миллионы взрослых мужчин могут умирать и сотни тысяч женщин и детей сгорать в городах и погибать под бомбами для того, чтобы истинный виновник искупил свою вину, хотя бы даже и гуманными средствами.

В конце Гитлер призвал Германию и немцев «к неукоснительному соблюдению расовых законов и к беспощадному сопротивлению мировому отравителю всех народов — международному еврейству»[1640].

III

Исполнив последнюю волю Гитлера, Геббельс продиктовал секретарю дополнение к собственному завещанию. Безудержно рыдая, он сказал, что впервые нарушит прямой приказ фюрера: Гитлер повелел ему покинуть Берлин — и сообщил о своем «непоколебимом решении не покидать имперскую столицу даже в случае ее паления и лучше кончить подле фюрера жизнь, которая для меня лично не имеет больше никакой ценности, если я не смогу употребить ее, служа фюреру и оставаясь подле него»[1641]. Днем ранее Магда Геббельс написала сыну от первого брака письмо, рассказав о том, что собирается покончить с собой вместе с мужем и детьми:

В мире, который наступит после фюрера и национал-социализма, не стоит жить, и потому я увезла с собой детей. Я слишком сильно дорожу ими, чтобы позволить им испытать грядущее, и милосердный Бог поймет мое намерение избавить их от страданий. Теперь у нас лишь одна цель: сохранить верность фюреру до гробовой доски. Возможность закончить жизнь рядом с ним — это подарок судьбы, на который мы и не смели надеяться[1642].

Вечером 30 апреля 1945 г., в двадцать минут девятого, врач СС Гельмут Кунц усыпил детей Геббельса морфином, а затем последний врач Гитлера Людвиг Штумпфэггер положил в рот каждому ребенку ампулу с синильной кислотой и раздавил. Смерть наступила мгновенно. Геббельс и его жена поднялись по лестнице в сад Имперской канцелярии и там раскусили свои ампулы. Чтобы удостовериться в их гибели, один из солдат СС дважды выстрелил в каждого. Но после кремации Гитлера и Евы Браун бензина осталось мало, поэтому пришедшие на следующий день советские солдаты без труда опознали так и не сгоревшие тела Йозефа и Магды Геббельс[1643]. Двое оставшихся генералов, Вильгельм Бургсдорф и Ганс Кребс (последний начальник Генерального штаба), покончили с собой, а вместе с ними и командир личной охраны фюрера Франц Шедле. Все остальные, кто выжил в бункере, отчаянно пытались спастись. Они пробрались в тоннель метро, а затем вышли на поверхность на станции «Фридрихштрассе», где их взору предстало невероятное зрелище: повсюду рвались снаряды, здания обратились в дымящиеся груды обломков, а советские войска теснили небольшие отряды немецких солдат, завершая финальный штурм. Под грохот выстрелов, в полнейшей неразберихе адъютанты и еще несколько человек все же сумели избежать плена и отбыть на запад. Другие, в т.ч. Гюнше и Линге, были схвачены. Многие погибли от шальных пуль или от рук русских солдат. Борман и Штумпфеггер ухитрились добраться до самой Инвалиденштрассе, но, увидев, что путь им преграждают вражеские солдаты, решили не попадаться и приняли яд[1644].

Самоубийства в бункере и на испепеленных улицах Берлина оказались всего лишь отголоском настоящей лавины самоубийств, беспрецедентной в мировой истории. Повторить поступок Гитлера некоторых нацистских иерархов подвигло извращенное чувство долга, страх перед унизительным судом, бесчестием публичных обвинений и опасение, что над их телами непременно надругаются. Характерным примером был Герман Геринг. 9 мая 1945 г. американские войска вошли в его баварское убежище неподалеку от Берхтесгадена, и он добровольно сдался, очевидно, полагая, что с ним будут обращаться как с высокопоставленной персоной побежденного режима, необходимой для участия в переговорах об условиях капитуляции. Американский командующий пожал Герингу руку и накормил, а затем разрешил репортерам расспросить рейхсмаршала о его роли в Третьем рейхе и узнать его прогнозы («Я предвижу мрачное будущее как для Германии, так и для всего мира»). Разгневанный Эйзенхауэр запретил публиковать эти репортажи и приказал поместить Геринга в тюрьму, посадить на диету, вылечить от наркотической зависимости и мягко, но настойчиво допрашивать. Собравшись с силами, бывший рейхсмаршал очаровал своих дознавателей и удивил охранников, довольно быстро завоевав авторитет среди товарищей по скамье подсудимых. Геринг так и не раскаялся и был преисполнен гордости за содеянное. Его приговорили к смертной казни через повешение, а когда его прошение сменить меру наказания на расстрел и позволить ему с честью умереть солдатской смертью было отвергнуто, он раздобыл капсулу с ядом (вероятно, с помощью одного из охранников) и 15 октября 1946 г. покончил с собой[1645].

Годом ранее, ожидая суда, в камере повесился бывший руководитель Германского трудового фронта Роберт Лей. Его психическое расстройство, вызванное последствиями авиакатастрофы во время Первой мировой войны и пьянством последующих лет, усугубилось в условиях тюремного заключения, и большую часть времени он писал длинные письма своей жене Инге, покончившей с собой еще в 1942 г. Затем Лей писал ответы самому себе от лица воображаемой Инге («Ты мужественно назвал фюрера тем, кто он есть на самом деле: величайшим немцем всех времен») и пытался связаться с американским автомобильным промышленником Генри Фордом, которого (не безосновательно) считал единомышленником-антисемитом. Когда Лею предъявили официальные обвинения, он закричал: «Поставьте нас к стенке и расстреляйте! Вы победили!» Вождь Трудового фронта отверг все обвинения и совершил самоубийство (как он пояснил в предсмертной записке) из чувства невыносимого стыда за то, что с ним, невиновным, обращаются как с преступником[1646]. Покончил с собой и Генрих Гиммлер. Закрыв один глаз повязкой и раздобыв фальшивый паспорт, в сопровождении нескольких помощников, в т.ч. Отто Олендорфа, он покинул Фленсбург. Гиммлер сумел пересечь Эльбу, но затем наткнулся на британский патруль и был задержан вместе с сопровождающими. В лагере для интернированных близ Люнебурга комендант разослал всех по камерам, а самого Гиммлера («низкорослого, жалкого человека в обносках») начал допрашивать. Осознав свой провал, рейхсфюрер снял повязку и надел пенсне. Не успел он прошептать свое имя, как присутствующие поняли, кто перед ними. Его обыскали и забрали ампулу с ядом, но дознаватели остались недовольны и приказали провести медицинский досмотр. Когда врач попросил Гиммлера открыть рот, он заметил маленький черный предмет, зажатый меж зубов руководителя СС. Едва он повернул голову Гиммлера к свету, чтобы рассмотреть получше, как тот стиснул зубы. Послышался хруст, и пациент упал. Бывший рейхсфюрер СС раскусил стеклянную ампулу с цианидом и умер за считание секунды. Ему было 44 года. Его примеру последовали другие старшие офицеры СС: Одило Глобочник отравился, начальник Санитарной службы СС, ученый-фанатик, проводивший опыты на лагерных узниках, Эрнст Гравиц подорвал себя вместе с семьей двумя ручными гранатами. Покончил собой и шеф СС и полиции Вены Фридрих Вильгельм Крюгер, неустанно соперничавший с Гансом Франком за власть в польском генерал — губернаторстве[1647].

Незадолго до конца войны благодарный Гитлер повысил Ганса Каммлера — старшего офицера СС, отвечавшего за отбор и использование заключенных для работы на ракетном заводе концлагеря Дора — и наградил совершенно бессмысленным званием «уполномоченного по разработке реактивных двигателей». Объездив Германию и пытаясь объединить силы СС для последней схватки с врагом, Каммлер прибыл в Прагу, где приказал своему адъютанту его застрелить, чтобы не попасть в руки чешских партизан[1648]. В конце войны блуждающий посланник смерти, виновный в депортации в Освенцим евреев из разных стран, Теодор Даннекер сбежал к родственникам в северогерманский городок Целле, но 9 декабря 1945 г. был арестован в Берлине по доносу соседей во время визита к жене. На следующий день он повесился в тюрьме. Узнав о его гибели, его супруга решила убить себя вместе с двумя сыновьями, но пока она убивала старшего сына, его плач разбудил младшего, и женщина не сумела завершить задуманное. Ее арестовали и судили, но затем оправдали, признав ограниченно вменяемой. Позднее она эмигрировала в Австралию[1649]. 19 мая 1945 г. вместе с женой совершил самоубийство и начальник Личной канцелярии фюрера и организатор эвтаназии психически больных и физически неполноценных людей Филипп Боулер[1650].

8 мая 1945 г., опровергнув закрепившуюся за ним репутацию нерешительного человека, покончил с собой имперский министр образования Бернхард Руст. 2 ноября 1946 г. британские войска арестовали имперского министра юстиции Отто Георга Тирака, который совершил самоубийство в лагере для интернированных. Счеты с жизнью решил свети и президент Имперского верховного суда Эрвин Бумке. 6 октября 1945 г. в камере повесился имперский руководитель здравоохранения Леонардо Конти, который был арестован и заключен под стражу еще до Нюрнбергского суда за участие в умерщвлении пациентов психиатрических клиник. В американском плену покончил с собой и предводитель нацистов Судетской области Конрад Генлейн. Всего счеты с жизнью свели 8 гаулейтеров из 41, 7 высших чинов СС и полиции из 47, 53 армейских генерала из 554, 14 генералов люфтваффе из 98, 11 адмиралов из 53. В конце апреля 1945 г. в соответствии с личным приказом фюрера всем военнослужащим, пытаясь избежать позорной капитуляции, в лесу неподалеку от Дюссельдорфа застрелился и обласканный Гитлером фельдмаршал Вальтер Модель. 5 февраля 1948 г. Нюрнбергский трибунал признал виновным в военных преступлениях генерала Йоханнеса Бласковица — некогда ему отказали в присвоении звания фельдмаршала за то, что он осудил зверства немецких войск в Польше в 1939 г., — после чего он выпрыгнул из окна своей камеры. Едва узнав о смерти Гитлера, вместе с женой покончил с собой и гаулейтер Гессен-Нассау Якоб Шпренгер[1651].

Подумывали о самоубийстве и многие другие. Рассматривал этот вариант в 1945 г. и бывший комендант Освенциме Рудольф Хёсс. «С гибелью фюрера погиб и наш мир. Зачем было жить дальше?» Позднее, после длительных споров Хёсс и его супруга все же решили не прерывать жизнь «ради детей». Впоследствии Хёсс пожалел о своем решении. «Мы были неразрывно связаны с тем миром и должны были сгинуть вместе с ним»[1652].

Его отношение разделяли многие другие нацисты, особенно молодые, вся сознательная жизнь которых прошла под властью режима. Как писала Мелита Машман:

Я была убеждена, что мне не пережить Третий рейх. Если он был обречен на гибель, то вместе с ним и я. Одно автоматически следовало за другим без моего участия. Я не считала, что должна была пожертвовать собой ради режима. Равно как и не думала о самоубийстве. Меня переполняло смутное предчувствие, словно «мой мир» сойдет с оси, подобно созвездию во время космической катастрофы, и как горстку пыли унесет меня во тьму[1653].

По ее признанию, и Мелита, и ее друзья «хотели, чтобы ничто не смогло пережить Третий рейх»[1654]. Как выяснилось позднее, она тоже решила жить дальше и лицом к лицу встретиться с пугающей неизвестностью будущего, где уже не будет нацизма. Другие фашисты были настроены гораздо решительнее. В 1991 г. сын Мартина Бормана в интервью Гитте Серени рассказал, как после закрытия 23 апреля 1945 г. имперской школы НСДАП в Фельдафинге, где он учился, его отвезли в Оберзальцберг, а 1 мая он сидел вместе с сослуживцами отца и работниками Бергхофа в местной гостинице, когда по радио объявили о смерти Гитлера. Некоторое время все молча сидели на своих местах, вспоминал он, «но вскоре люди начали выбегать на улицу. Выбежал первый — раздался выстрел. Затем выбежал второй, за ним — еще один. Внутри никто не произнес ни слова, не раздалось ни единого звука, кроме доносившихся снаружи выстрелов. Но было такое ощущение, что на этом все закончится и нам всем придется умереть». И 15-летний Борман-младший тоже вышел, взяв с собой пистолет. «Мой мир рухнул. У меня больше не было будущего». Но на заднем дворе гостиницы, «где по всему садику валялись трупы», он увидел сидящего на бревне мальчика лет восьми, и тот «позвал меня и предложил сесть рядом. На улице так хорошо пахло, пели птицы, мы разговорились, и все прошло»[1655].

Тем не менее из тех, кто раздумывал о самоубийстве, очень многие все же решились на этот фатальный шаг. Волна самоубийств затронула не только ряды убежденных нацистов. В докладе о поведении и моральном состоянии населения, составленном в конце марта 1945 г., СД отмечало, что царившая вокруг атмосфера скорее свидетельствовала о грядущем конце света:

Огромное количество людей привыкло жить лишь одним днем. Они предаются всем доступным удовольствиям. Последнюю бутылку вина, которую берегли на случай победы, затишья между бомбежками или возвращения с фронта сына или мужа, выпивают по самому нелепому поводу. Люди привыкают к мысли о самоубийстве. Повсюду большим спросом пользуются яды, пистолеты и другие средства суицида. Несомненно, наиболее распространенным явлением сейчас стали самоубийства от отчаяния в ожидании неизбежной катастрофы[1656].

Ранее в том же месяце пастор берлинской церкви Памяти кайзера Вильгельма решил прочесть проповедь о греховности суицида. Но его словам не вняли. В столице официальная статистика отметила в марте 1945 г. 238 самоубийств, затем резкий скачок до 3881 случая в следующем месяце и в мае спад до 977 случаев. Обычные горожане были растеряны, впадали в отчаяние, не видели никаких перспектив после падения Третьего рейха. В обнаруженных полицией предсмертных записках причинами самоубийств люди называли «текущую ситуацию» и «страх перед нашествием русских» без дальнейших разъяснений. Как обмолвился один из них, после краха империи «жизнь утратила смысл». Кроме того, отсутствие перспектив заставляло многих сначала убивать своих детей, а затем кончать с собой[1657].

Смертность от суицида возросла почти повсеместно, в т.ч. в областях, где исконно большим влиянием пользовалось католичество, однако там, вероятно, подобное явление объяснялось наплывом беженцев из протестантских районов, где табу на самоубийство не было столь строгим. В частности, в Верхней Баварии в апреле и мае 1945 г. было совершено 421 самоубийство, тогда как в предыдущие годы в том же месяце их насчитывалось не более 3-5. Но подобные всплески не шли ни в какое сравнение со статистикой регионов, оккупированных советскими войсками, в т.ч. Берлина. В районе Фридрихсхайн учащиеся средней школы рассказывали, что в тот день, когда пришли русские, с собой покончили более сотни человек. «Благо, нету газа, — добавила одна школьница, — иначе перетравилось бы еще больше народу. Возможно, и мы тоже»[1658]. В Померании, в деревне Шифельбейн, один пастор рассказывал, что после прибытия Красной Армии «целые семьи верующих сводили счеты с жизнью: топились, вешались, резали вены, сжигали себя в домах». По сообщениям, появление советских войск вызвало массовые самоубийства в городах Померании: 500 человек покончили с собой в Тшчанке, 700 — в Деммине. В похоронной книге городка Тетеров, где до 1946 г. проживало около 10 000 человек, в начале мая 1945 г. отмечено 120 самоубийств. Несомненно, главной причиной суицида все же стали массовые изнасилования, которые устраивали советские солдаты. В Тетерове после подобных инцидентов из чувства стыда и поруганной чести отцы семейств убивали жен и детей, зачастую с согласия самих женщин, а затем кончали с собой. По сообщениям, в Судетской области «целые семьи надевали лучшие воскресные наряды, а потом вешались и травились»[1659].

И все же самоубийства оставались выбором меньшинства. Многие убежденные нацисты растерялись, но не отчаивались. Шарлота Л., 1921 г. рождения, социальный работник в Имперской службе труда была убежденной нацисткой и совершать самоубийство не собиралась. Политическое образование внушило ей непоколебимую веру в идеи национал-социализма. 5 февраля 1940 г. она описала в своем дневнике то «удовольствие», с которым выслушала урок о «последствиях еврейского влияния»[1660]. К 22 апреля 1945 г. американцы оккупировали ее родной город Хельмштедт, но Шарлота все равно отказывалась признавать поражение Германии. «Я твердо верю в нашего фюрера, — писала она, — и в то, что у Германии есть будущее, которого мы, немцы, заслуживаем». Мир Шарлоты рухнул, когда она узнала о смерти Гитлера. «Наш возлюбленный фюрер, который жертвовал всем ради нас, ради Германии». Она с отвращением наблюдала за тем, как многие меняли свои взгляды. «Прекрасные времена, которые наступили под руководством Адольфа Гитлера, — писала она 3 июня 1945 г., — закончились. Газеты без меры лгут и сыплют пропагандой. За всем этим стоят евреи. Убедится когда-нибудь этот мир в том, что евреи — наш общий враг?» Дочь нацистского активиста Инге Мольтке тоже надеялась на победу до самого конца. Но постепенно даже такие люди, как она, перестали доверять нацистскому руководству. После того как ее муж Альфред, бывший член СА, пропал без вести во время осады Бер-л и на, Инге устроилась медсестрой в госпиталь, где один из врачей подробно рассказал ей о зверствах, которые совершали нацисты. «Часто я просто не знаю, как ко всему этому относиться, — писала она мужу, все еще отказываясь верить в его гибель, — иногда я действительно думаю, что ничего хорошего из нашей победы не вышло бы»[1661].

IV

5 мая 1945 г. бывший член СА, а ныне солдат Герхард М. вновь написал в своем дневнике: «Нашего фюрера Адольфа Гитлера больше нет». И, явно смешавшись, добавил: «Это ничуть не поколебало нас, как можно было бы предположить». Вместе с однополчанами Герхард некоторое время вспоминал о событиях последних двадцати лет. «Но жизнь тем не менее шла своим чередом, и мы с ней смирились. Жизнь продолжается, даже если последнего фюрера Великогерманского рейха не стало»[1662]. Примерно так же реагировали многие другие. В 22.30 1 мая 1945 г. немецкий народ услышал по радио официальное объявление о героической кончине Гитлера, вставшего на защиту столицы рейха от большевистской орды. Конечно, правда о случившемся подорвала бы всякую волю к дальнейшему сопротивлению, тем самым лишив нацистских лидеров последнего шанса на мирные переговоры, которые и без того существовали лишь в их воображении. Более того, 2 мая 1945 г. командующий немецкими силами в Берлине приказал своим солдатам сложить оружие, мотивировав это тем, что фюрер якобы бросил их, покончив с собой[1663]. Многие отказывались верить в историю, которая казалась неправдоподобной, рассуждая о том, что Гитлер отравился. В любом случае после его смерти поддерживать нацизм стало совершенно незачем. Никто о нем не скорбел, не рыдал, обезумев от горя, как это имело место 8 лет спустя после смерти Сталина в СССР. После объявления о кончине Гитлера 18-летняя Эрика С. вышла на улицу Гамбурга, чтобы посмотреть на реакцию людей. «Странно, — писала она, — никто не плакал и даже не печалился, хотя уважаемый и всеми любимый фюрер, которого полные идиоты почитали за Бога, был мертв... Странно...» И только в школе на утреннем собрании, когда объявили о смерти Гитлера, Эрика заметила, как несколько девочек заплакали[1664].

Лора Вальб, 5 лет безмерно восхищавшаяся фюрером, 2 мая 1945 г. записала:

Гитлер пал и упокоился с миром. И для него это, безусловно, лучшая участь. А для нас? Нас, всех до одного, бросили на произвол судьбы, и при жизни нам уже не отстроить все то, что уничтожено войной. Сначала идеи, которые Гитлер хотел реализовать, были позитивными, и во внутренней политике происходили некоторые положительные сдвиги. Однако во внешней политике он потерпел крах, особенно в роли верховного главнокомандующего. «Идейный путь». О да! Вот теперь народ и вынужден расплачиваться... Какой ужасный конец... Гитлер мертв. Но мы и те, кто придет нам на смену, будем всю жизнь нести бремя, которое он на нас возложил[1665].

«Это конец, — писал 2 мая 1945 г. 23-летний служащий из Гамбурга. — Наш фюрер, никогда не скупившийся на обещания, добился того, что еще не удавалось ни одному германскому правителю: разрушил все до основания, лишил людей крова, изгнал с собственной земли и сгубил миллионы жизней. Словом, вверг страну в полнейший хаос»[1666].

Переждав в подвале бомбардировку родного города Зигена, а затем рукопашные бои с американскими солдатами, одна 15-летняя девушка, прежде верившая в обещанную внезапную победу Германии с помощью нового секретного оружия, увидела, что все кончено. «Я ушла в комнату, бросилась на кровать и разрыдалась». Все рухнуло. «Поначалу я не обижалась на фюрера... Но теперь, преодолев множество трудностей, я поняла, что фюрер не достоин жалости». Девушка чувствовала, что Гитлер ее обманул, и не только он, но и другие нацистские лидеры, которые ныне кончали с собой один за другим. Наконец, она осознала смысл покушения 20 июля 1944 г., которое в свое время так яростно осуждала. «Заговорщики поняли, что единственный шанс спасти Германию — убить фюрера»[1667]. 30 апреля 1945 г., узнав в Гамбурге о смерти Гитлера и решив, что он отравился, Луиза Зольмиц решила наконец выплеснуть всю свою ненависть к фюреру, что скопилась в ней за последние месяцы. В своем дневнике она назвала его «самым ничтожным неудачником в мировой истории», который был «упрямым, необузданным и безответственным», благодаря чему сначала добился успеха, но пришел к краху. «Национал-социализм — писала Луиза, — объединил в себе все извечные преступления и пороки». Двенадцать лет назад она думала иначе, но «из кроткого и мирного существа Гитлер превратил меня в ярого противника войны». Геббельс тоже был мертв, но «никакая смерть не способна списать подобные преступления». О гибели фюрера Луиза заметила: «Теперь, когда мы, будем надеяться, пережили его невообразимые преступления, его ложь, его подлость, его халатность и некомпетентность, 5 лет и 8 месяцев войны, большинство немцев говорит: это лучший день в нашей жизни!» «Долгие месяцы люди с горькой иронией повторяли обещание Гитлера: “Дайте мне 10 лет — и вы увидите, что я сделаю с Германией”». 5 мая 1945 г. семья Зольмиц сожгла нацистский флаг. Но побежден был не только нацизм. «Никогда еще люди так горячо не поддерживали столь низменную идею, — написала Луиза 8 мая 1945 г., вероятно, размышляя о своем прежнем отношении, — и никогда еще не предавались такому самоуничтожению». Немцы напоминали леммингов, бегущих навстречу смерти. Вместе с нацистами была повержена вся Германия, заключила Луиза[1668].

Однако жизнь продолжалась, в т.ч. и потому, что большинство людей были слишком заняты борьбой за выживание среди руин рейха, чтобы предаваться переживаниям о смерти фюрера, ее значимости или возможных последствиях. Распоряжения, оставленные Гитлером в «Политическом завещании» и касавшиеся дальнейших действий правительства, утратили всякий смысл, поскольку большая часть страны находилась в руках союзников. Фюрер вознаградил за верность гроссадмирала Карла Дёница, назначив его на пост рейхспрезидента, хотя однажды обмолвился, что данная должность настолько связана с памятью о его предшественнике — Пауле фон Гинденбурге, — что учреждать ее вновь нельзя ни в коем случае. Очевидно, непостоянство не помешало самому Гитлеру претендовать на титул «фюрера». Кроме того, Дё-ниц стал главнокомандующим вооруженными силами. Геббельс получил пост рейхсканцлера, а Борман — имперского министра по делам партии. В конце концов, Геббельс добился того, чтобы ненавидимого и презираемого им соперника Иоахима фон Риббентропа лишили должности министра иностранных дел и заменили Артуром Зейсс-Инквартом. Также преемником Гиммлера на посту рейхсфюрера СС был назван гаулейтер Карл Ханке, все еще сопротивлявшийся советским войскам в осажденном Бреслау (Впроцлаве). Неверного Шпеера на посту министра военной промышленности сменил Карл Отто Зауэр, кресло министра пропаганды занял статс-секретарь Геббельса Вернер Науман. Остались в правительстве и некоторые министры, такие как Бакке, Функ, Шверин фон Крозиг и Тирак. Однако к этому моменту руководить им было практически нечем. Находясь штабе во Фленсбурге, что неподалеку от датской границы в Шлезвиг-Гольштейне, Дё-ниц попытался выиграть время: чтобы позволить немецким войскам, еще воюющим с Красной Армией, отступить на запад, он согласился на капитуляцию германских частей в Северной Италии, на северо-западе Германии, в Дании и Нидерландах. Также, по приказу командующего Альберта Кессельринга, сдались немецкие армии в Австрии и Баварии. Тактика Дёница оказалась отчасти успешной, позволив более чем 1,75 млн солдат сдаться американским и британским войскам, а не угодить к русским, чья доля от общего числа захваченных в плен не превышала одной трети. Однако попытки гроссадмирала провести сепаратные переговоры об общей капитуляции с западными союзниками были встречены категорическим отказом. Под угрозой дальнейших бомбежек генерал Йодль согласился на полную и безоговорочную капитуляцию, которая вступала в силу с 8 мая 1945 г. Дёниц неохотно одобрил это решение, и утром 7 мая соответствующий акт был подписан. Но спустя два дня в штабе маршала Жукова под Берлином стороны задним числом подписали другой акт, текст которого ранее составили представители союзников. Дата подписания на документе стояла задним числом. Война была окончена[1669].

Наследие

I

Какое впечатление о произошедшем ни возникало бы спустя столько лет, для подавляющего большинства немцев 8 мая 1945 г. так и не стало днем освобождения. Поражение Германии не вызывало ни малейших сомнений. Люди с трудом пытались сориентироваться в новых условиях и сбросить с себя моральное и интеллектуальное бремя нацизма. Многие уже ступили на этот путь ранее. Окончание войны оказалось для большинства не столько результатом, сколько процессом, затронувшим разных людей в разное время на протяжении долгих месяцев, пока войска союзников медленно продвигались по владениям рейха. Всюду, где немецкий народ оказывался во власти союзников, население смиренно принимало сторону победителя. Чтобы противостоять вражеской оккупации, Гиммлер и Борман надеялись создать партизанскую организацию, подобную советским партизанским отрядам, совершившим немало диверсий в немецком тылу в первые годы войны. Однако возникнув слишком поздно, дело так и не получило достаточного импульса к развитию. В ополчение под названием «Вервольф» старались вербовать молодых фанатиков из Гитлерюгенда, которые по замыслу должны были оказывать длительное сопротивление за линией фронта. Всего было сформировано несколько отрядов, и 25 марта 1945 г. одному из них удалось убить Франца Оппенхофа, назначенного союзниками бургомистром Ахена[1670]. В Баварии, в шахтерском городке Пенцберге, рабочие свергли местного бургомистра-нациста, чтобы американские войска могли мирно войти в город. Но местный военный отряд арестовал рабочих и по приказу мюнхенского гаулейтера казнил. Когда же в город прибыл отряд «Вервольфа», начались новые расстрелы[1671]. Тем не менее в силу многих причин подобные случаи были единичными и не повлекли за собой никаких далеко идущих последствий.

Прежде всего НСДАП, подобно СС, вермахту и в сущности любой другой организации Третьего рейха, пребывала в состоянии упадка и разложения. Многие, кто в иных обстоятельствах мог бы возглавить Сопротивление, были в плену или погибли. Установить связь с кем бы то ни было крайне затруднительно, если вообще возможно. В любом случае со смертью Гитлера исчез и ключевой фактор, питавший верность многих идеям нацизма. Немало людей полагало, что сражаются как за фюрера, так и за Германию, но теперь, когда его не стало, почти все причины продолжать борьбу исчерпались. В целом догмы нацизма, которые проговаривались бесчисленное количество раз на протяжении всей истории Третьего рейха, провозглашали «право сильного» и превосходство цели над средствами. Таким образом, полное поражение Германии в итоге подтверждало правоту союзников. Причем это мнение подкреплялось огромным чувством вины за уничтожение евреев, которое терзало совесть многих немцев задолго до конца войны. Поражение оказалось столь сокрушительным, а разрушение Германии — столь опустошительным, что немало патриотов винили в этом Гитлера и нацистов. И никто не мог этого оспорить. Более того, союзники заняли значительную часть страны, и благодаря раздутой пропаганде Геббельса, убеждавшей молодых немцев бороться с захватчиками, оккупационные войска были настороже, ожидая нападения отрядов «Вервольфа». С другой стороны, союзники, в т.ч. (спустя несколько недель) русские и французы, оказались не такими мстительными и более дружелюбными, чем предполагали немцы. Пророчество Геббельса о ссылке миллионов в Сибирь не подтвердилось даже на востоке страны. Группы Сопротивления, возникшие в ответ на немецкую оккупацию других европейских стран (за исключением Югославии), спустя два-три года ослабевали, а подавляющее большинство жителей решало выждать и проследить за ходом войны, смирившись с оккупацией, по крайней мере, на некоторое время. То же происходило и в самой Германии. К тому же на общенациональных выборах нацисты ни разу не набирали больше 37,4% голосов. Их популярность резко возрастала лишь время от времени, в частности после побед 1940 г. Однако позиции нацистов на родине, равно как и в других странах, были довольно непрочными и стабильностью не отличались. К началу 1945 г., как мы уже знаем, рейтинг нацистов упал до отметки середины 1920-х гг.

Однако, несмотря на многочисленные самоубийства и высокую смертность населения, в конце войны в Германии имелось еще немало убежденных нацистов. Чтобы расквитаться с ними и в особенности свести счеты с оставшимися членами фашистского руководства, союзники организовали в Нюрнберге Международный военный трибунал. После серии судебных разбирательств, начиная с суда над главными военными преступниками (с ноября 1945 г. по октябрь 1946 г.), прокуроры представили огромную доказательную базу о преступлениях нацизма. Они обвинили Геринга, Риббентропа и других в развязывании агрессивной захватнической войны, массовом истреблении мирного населения, многочисленных зверствах, преступлениях против человечности и нарушении международных законов ведения войны. В какой-то степени легитимность трибунала была скомпрометирована участием советских судей и массированными бомбардировками немецких городов самолетами союзников. Предъявить некоторые обвинения, особенно в заговоре, оказалось делом крайне затруднительным. Тем не менее трибунал создал важный прецедент, а его работа широко освещалась в прессе. В зале присутствовали репортеры, в т.ч. Уильям Ширер, покинувший Германию в декабре 1940 г., вероятно, узнав о том, что гестапо собирает на него досье. Впоследствии собранные им документы Ширер использовал как главный источник для своего великолепного исследования по истории нацистской Германии «Взлет и падение Третьего рейха», изданного в 1960-е гг. — и даже 33 года спустя после смерти автора эта книга все еще неплохо расходилась. Однако для большинства простых немцев — после войны некоторых из них союзники заставляли хоронить трупы узников концлагерей — этот суд наряду с бомбардировками и депортациями этнических немцев из Восточной Европы стал еще одним доказательством того, что их назначили жертвами в войне, где правосудие неизменно вершат победители[1672].

По итогам суда над главными военными преступниками был вынесен ряд смертных приговоров, причем один из них (Борману) in abscentia (заочно). К повешению были приговорены: Ганс Франк (генерал-губернатор Польши), Вильгельм Фрик (имперский министр внутренних дел и с 1943 г. имперский протектор Богемии и Моравии), Герман Геринг, генерал Альфред Йодль (начальник Штаба оперативного руководства Верховного командования вермахта), Эрнст Кальтенбруннер (начальник РСХА с 1943 г.), Вильгельм Кейтель (начальник Верховного командования вермахта), Иоахим фон Риббентроп, Альфред Розенберг, Фриц Заукель, Артур Зейсс-Инкварт и Юлиус Штрейхер. Никто, кроме Геринга, который, как мы уже знаем, покончил с собой в ночь перед казнью, казни не избежал. К пожизненному заключению был приговорен Рудольф Гесс. Последние годы жизни он провел в одиночной камере в Шпандау и в 1987 г. в возрасте 93 лет повесился, став последним из нацистских бонз, совершивших самоубийство. Известного радиоведущего и начальника соответствующего отдела в Министерстве пропаганды, Ганса Фриче, судили вместо Геббельса, но было очевидно, что его преступления не идут ни в какое сравнение с деяниями его начальника. В итоге его оправдали. Глава германской экономики 1930-х гг. Ялмар Шахт, который организовал финансирование подготовки Германии к войне, был также оправдан. Как бы то ни было, он покинул свой пост еще до начала военных действий. Шахт написал книгу мемуаров и умер в 1970-х гг. в возрасте 93 лет. Его преемник Вальтер Функ получил пожизненное заключение, но спустя три года (в 1957 г.) был освобожден по состоянию здоровья. Карл Дёниц был осужден на 10 лет, отбыл срок полностью, был освобожден и умер в 1980 г. Его предшественник на посту главнокомандующего кригсмарине Эрих Рэдер был осужден на пожизненное заключение, но в 1955 г. вышел на свободу по состоянию здоровья и умер в 1960 г. Константин фон Нейрат получил 15 лет, но и его в 1954 г. освободили по состоянию здоровья, и спустя два года он скончался. Другой аристократ, вицеканцлер Гитлера в 1933—1934 гг. и впоследствии посол в Австрии и Турции, Франц фон Папен был оправдан, но в 1947 г. вновь арестован и осужден уже немецким трибуналом на 8 лет за военные преступления. Спустя два года его освободили на основании апелляции, а в 1969 г. его не стало. Глава Гитлерюгенда, а затем гаулейтер Вены Бальдур фон Ширах получил 20 лет и освободился лишь 1 октября 1966 г. Умер он 8 августа 1974 г.[1673]

Альберт Шпеер был также осужден на 20 лет и отбывал наказание в Нюрнберге. Он избежал казни, представив суду изысканное и замысловатое сочетание самооправданий и самообвинений. Шпеер заявил, что не знал о том, что происходило в Освенциме, т.е. заведомо солгал, так как иного ему не оставалось. Некоторые полагали, что его заискивающие манеры выходца из среднего класса склонили судей на его сторону и что он виновен в жестокой эксплуатации заключенных не меньше, чем Фриц Заукель, который благодаря своей грубости оказался на эшафоте. Во время заключения в Шпандау Шпеер боролся со скукой и апатией, вычисляя во время ежедневной прогулки, сколько раз он обошел вокруг земного шара. Кроме того, он тайно вел дневник (на туалетной бумаге) и написал более 25 000 писем, которые выносили наружу благожелательные посетители. Шпеер вышел на свободу в 1966 г. и опубликовал мемуары, завоевавшие широкую популярность. Книга отличалась непредвзятой оценкой его отношений с Гитлером и точными суждениями о нацистской государственной системе. Однако со временем выяснилось, что мемуары Шпеера не совсем правдивы. Автор приукрасил и отретушировал многие эпизоды, зачастую выгораживая самого себя, и скрыл тот факт, что был осведомлен об уничтожении евреев. Незадолго до смерти, отвечая на вопросы журналистки Гит-ты Серени, в примечательной серии интервью Шпееру все же пришлось переменить свое мнение по многим вопросам. Однако, несмотря на все контраргументы собеседницы, он согласился лишь с тем, что признал на суде в Нюрнберге. Шпеер умер от инсульта в августе 1981 г. во время поездки в Лондон[1674].

Кроме Нюрнбергского трибунала, проходили и другие судебные разбирательства. Многие состоялись в Польше и среди них — суд над бывшим комендантом Освенцима Рудольфон Хессом. В конце войны он отправился на остров Зюльт и по поддельным документам поступил в военно-морское разведывательное училище. Под чужим именем Хёсс устроился работать на ферму, но его все же выследили и 11 марта 1946 г. арестовали. Двумя днями ранее он случайно разбил свою ампулу с ядом. С ним жестоко обращались: Хёсс жаловался на побои и в итоге подписал признание, которое не совсем соответствовало истине. По его словам, следователи, которые вели допрос, были евреями. От нацистских убеждений Хёсс так и не отказался. Он полагал, что перед войной концлагеря были необходимы и служили необходимыми центрами перевоспитания. Но истребление евреев, по его словам, было «в корне неверным» шагом, потому что только навлекло на Германию «ненависть всего мира», а также «не соответствовало задачам антисемитизма, и лишь приблизило евреев к их главной цели»[1675]. Хёсс неоднократно выступал на заседаниях Нюрнбергского трибунала в качестве свидетеля, и что примечательно, в защиту Эрнста Кальтенбруннера. Большую часть времени он находился под стражей в Кракове, где писал объемную автобиографию, во многом неточную, невольно раскрывая его взгляды и убеждения, благодаря которым стал комендантом крупнейшей в истории «фабрики смерти». И марта 1947 г. Хёсс сел на скамью подсудимых. На суде присутствовало немало иностранных наблюдателей. Его признали виновным в убийстве и приговорили к смертной казни, и 16 апреля 1947 г. на территории главного лагеря в Освенциме, неподалеку от административного здания СС, он был повешен[1676].

Позднее, в ноябре того же года, Верховный суд в Кракове рассмотрел дела сорока офицеров СС и охранников лагеря. Двадцать три человека, в т.ч. бывшие коменданты Ганс Аумейер и Артур Либехеншель, были приговорены к смерти. Другие обвиняемые отделались различными сроками. И лишь один человек, врач СС Ганс Мюнх, который испытывал на заключенных последствия длительного голодания, был оправдан, потому что многие узники выступили за его освобождение. В 1946 г. в Эрфурте был арестован инженер Курт Прюфер, разработавший газовые камеры. Затем его отправили в советский трудовой лагерь, где он умер в 1952 г. Совладелец фирмы «Топф и сыновья», в которой работал Прюфер, Людвиг Топф покончил с собой, а его брат Эрнст Вольфганг Топф не был судим и в последствии основал в Висбадене фирму по изготовлению печей для крематориев. Что касается создателей ядовитого газа «Циклон Б», то владелец и исполнительный директор гамбургской фирмы «Теш и Штабенов» были казнены по приговору британского военного трибунала, а все остальные, в т.ч. генеральный директор «Гсдеш» Герхард Петерс, были оправданы[1677]. По решению суда за преступления, совершенные в различных странах Европы, были казнены: офицер СС, ответственный за убийства евреев в Риге и других местах, Фридрих Еккельн; руководители эйнзатцгрупп СС на востоке Отто Олендорф и Вернер Науман; начальник полиции Курт Далюге; офицер СС, подавивший восстание в Варшавском гетто, Юрген Штрооп; начальник Главного административно-хозяйственного управления СС, руководившего концлагерями, Освальд Поль; гаулейтеры присоединенных к Германии польских территорий Артур Грейзер и Альберт Форстер. Гаулейтера Восточной Пруссии Эриха Коха польский суд приговорил к смертной казни, но затем на основании слабого здоровья подсудимого казнь заменили пожизненным заключением. Многие другие также были приговорены к длительным срокам тюремного заключения[1678]. В 1941 г. в составе эйнзатцгруппы австрийский офицер СС Феликс Ландау участвовал в массовых расстрелах в оккупированной Восточной Польше, а затем, организуя принудительный труд евреев в районе Лемберга, приказывал убивать мирное население. В 1946 г. в Линце его узнал один из бывших рабочих, и Ландау отправили в американский лагерь, откуда спустя год он бежал. До своего ареста в 1959 г. он жил под чужим именем недалеко от Нёрдлингена и работал дизайнером по интерьерам. Затем его судили и в 1962 г. приговорили к пожизненному заключению. Умер он в 1983 г.[1679].

II

Кроме суда над главными военными преступниками, американские оккупационные власти провели в Нюрнберге еще двенадцать процессов с участием 184 подсудимых, чтобы воздать по заслугам остальным злоумышленникам. На первом процессе обвинения за проведение жестоких экспериментов над людьми без их согласия, эвтаназию душевнобольных и физически неполноценных и другие преступления были предъявлены нацистским врачам. Виктор Брак и Карл Брандт, убежденные в своей невиновности, удостоились смертного приговора. В ходе других разбирательств за свои преступления были осуждены работники центров эвтаназии. Герман Пфанмюллер был приговорен к 5 годам тюремного заключения в 1951 г., а Фридрих Меннеке, узнав о смертном приговоре, покончил с собой[1680]. После войны по-разному сложилась судьба двух ученых-медиков, которые в 1943 г. умышленно распыляли малярию над Понтийскими болотами, в результате чего заболело около 100 000 итальянцев, а число погибших осталось невыясненным. Эрнст Роденвальд лишился места на кафедре после того, как студенты донесли на него как бывшего члена НСДАП, однако многие коллеги его поддержали, и в итоге союзники поручили ему написать доклад о расовой гигиене в Третьем рейхе (в котором он благоразумно опустил факты о собственной деятельности). Роденвальд также опубликовал эпидемиологический атлас мира, несколько трудов по истории медицины, а также не менее благопристойную книгу мемуаров. В 1967 г. Институту военной медицины и гигиены западногерманской армии в Кобленце было присвоено его имя[1681]. Мартини также продолжал публиковаться, хотя и не мог вновь занять свой пост в Гамбурге. В 1952 г. вышло четвертое издание его учебника по медицинской энтомологии. Умер ученый в 1960 г.[1682].

Доктор Йозеф Менгеле, который с плаца Освенцима отправил на смерть множество людей, покинул лагерь незадолго до его ликвидации и некоторое время проработал в Гросс-Розене, а затем присоединился к армейскому подразделению, которое возглавлял его бывший коллега. Когда американцы его арестовали, он назвался чужим именем, и в июле 1945 г. его отпустили. Тогда Менгеле устроился на ферму неподалеку от Розенхейма в Баварии. Опасаясь разоблачения, с помощью еще одного коллеги он через Швейцарию и Северную Италию бежал в Аргентину, где в 1955 г. выкупил половинную долю одной фармацевтической компании. В 1959 г. Менгеле переехал в немецкую колонию в Парагвае, но через год отправился в Бразилию. В это же время он развелся с супругой и женился вновь. Судебные тяжбы привлекли к нему внимание, и многие с удивлением узнали, что он все еще жив. Его удачное бегство и подпольная жизнь состоялись во многом благодаря подпольной сети бывших нацистов. Менгеле успешно избегал арестов и умер в 1979 г. после сердечного приступа во время купания. Лишь в 1985 г. была найдена его могила, тело эксгумировали и идентифицировали по зубам[1683]. В отличие от Менге-ле, его наставник Отмар фон Фершуер продолжил работу и после войны. В 1952 г. его избрали президентом Немецкого антропологического общества, а спустя два года он стал деканом медицинского факультета Мюнстерского университета, где с 1951 г. работал профессором генетики. В 1954 г. Фершуер опубликовал свой труд «Генетика человека», основанный на его предыдущей работе «Наследственная патология», изданной 20 годами ранее. Ученый погиб в автокатастрофе в 1969 г.[1684].

В Латинскую Америку бежал не только Йозеф Менгеле, но и Франц Штангль и Адольф Эйхман. После закрытия лагеря смерти Треблинка, которым руководил Штангль, его перевели на север Италии. Он получил приказ следить за строительством оборонительных сооружений и подавлять партизанское сопротивление. В конце войны Штангль бежал в Австрию, но был арестован американцами и интернирован. Расследование военных преступлений установило его причастность к акциям эвтаназии и в какой-то момент американцы выяснили, что Штангль являлся комендантом концлагеря. Однако к тому времени большая часть военных судов завершила работу, и бывшего офицера СС передали австрийским властям, которые поместили его в тюрьму открытого типа в Линце. 30 мая 1948 г. Штангль сбежал и по поддельным документам, раздобытым в тюрьме, сумел пересечь Альпы и добраться до Италии, где обзавелся множеством полезных связей. В Риме он познакомился с епископом курии Алоизом Ху-далем, священником, который в числе немецких и австрийских клириков входил в круг приближенных Папы Пия XII. Худаль возглавлял Немецкое католическое сообщество в Риме и в силу своего австрийского происхождения во многом покровительствовал землякам, помогая им избежать правосудия. Епископ временно приютил Штангля, снабдил деньгами и паспортом Красного Креста, а затем купил ему билет на пароход до Сирии, где к военному преступнику присоединилась его семья. В 1951 г. они эмигрировали в Бразилию. Многие другие бывшие нацисты и офицеры СС избежали кары, воспользовавшись тем же путем. В Бразилии семья скрывала прошлое Франца. Штангль устроился на работу и участвовал в светских мероприятиях общины немецких эмигрантов. Семья сохранила свою фамилию и даже не пыталась ее сменить. Штангль входил в список преступников, разыскиваемых немецким и австрийским правительством, однако его отыскали лишь благодаря усилиям Симона Визенталя, который основал информационный центр, занимавшийся розыском и поимкой бывших нацистов, избежавших возмездия. 28 февраля 1967 г. Штангль был арестован бразильской полицией и депортирован в Германию, где его судили за 90 000 убийств, совершенных по его приказу в лагере Треблинка. Судя по всему, только тогда его жена, приехавшая из Бразилии, чтобы побывать на суде, узнала о том, чем на самом деле ее муж занимался в лагере. 22 декабря 1970 г. Штангль был приговорен к пожизненному заключению. 28 июня 1971 г. он умер в тюрьме[1685].

В конце войны по приказу Эрнста Кальтенбруннера, с помощью Отто Скорцени и бывшего предводителя «Железной гвардии» Хории Симы Адольф Эйхман организовал в австрийских Альпах небольшой партизанский отряд. Но вскоре Гиммлер его ликвидировал, и Эйхман начал скрываться, используя поддельные документы. Опасаясь разоблачения, он воспользовался политикой Ватикана, которая предусматривала помощь «борцам с коммунизмом», и бежал в Латинскую Америку. Эйхман прибыл в Аргентину, где профашистский режим диктатора Хуана Перона предоставлял убежище многим бывшим нацистам и офицерам СС. Среди них оказался и Отго Скорцени, который в 1948 г. бежал из лагеря для военнопленных и с тех пор успел пожить во многих местах, в т.ч. в Испании и Ирландии (он умер в Германии в 1975 г. ). Личность и местонахождение Эйхмана установил генеральный прокурор земли Гессен Фриц Бауэр, антифашист еврейского происхождения, перед войной эмигрировавший в Швецию. При его содействии в мае 1960 г. в Буэнос-Айресе израильская спецслужба похитила Эйхмана и переправила в Иерусалим, где год спустя его судили открытым судом за массовые убийства и приговорили к смертной казни. В полночь 31 мая 1962 г. он был повешен[1686].

III

С конца 1940-х и до конца 1950-х гг. в связи с политическим климатом «холодной войны» любые судебные процессы по делам военных преступников в Западной Германии были невозможны. Многие, в т.ч. союзники НАТО и правительство ФРГ, понимали: подобные суды позволят ГДР обвинить западных соседей в укрывательстве бывших преступников и, возможно, дестабилизирует новоиспеченную демократию, лишив ее поддержки многих бывших нацистов, которые боялись оказаться на скамье подсудимых. И все же к 1958 г. появились признаки того, что ситуация меняется. Учрежденный в Людвигсбурге Федеральный центр расследования преступлений нацистов начал координировать судебное преследование преступников по всему миру. Но лишь процесс по делу Эйхмана вынудил власти ФРГ принять какие-то меры. Вновь движущей силой расследования стал Фриц Бауэр, а завершилось расследование судебным процессом над несколькими офицерами СС и охранниками концлагеря Освенцим во Франкфурте-на-Майне в 1964 г. Среди обвиняемых должен был оказаться и последний комендант Освенцима Рихард Бер, много лет работавший под чужим именем в лесном хозяйстве и арестованный в 1960 г., но он умер до начала суда. В насилии над заключенными обвинялись 22 человека, в т.ч. местные активисты НСДАП, охранники лагеря из СС и некоторые другие. В процессе заслушивались показания более 350 специально приглашенных бывших узников. В августе 1965 г. 17 подсудимых были приговорены к наиболее длительным срокам тюремного заключения. Это расследование обозначило поворотный момент, когда на преступления Третьего рейха обратила внимание молодежь ФРГ. Затем в Западной Германии состоялось четыре разбирательства, в ходе которых было осуждено несколько бывших охранников Освенцима и блоклейтеров. А в ГДР в 1966 г. был арестован и по решению суда казнен врач лагеря Хорст Фишер. Более 20 лет (до ареста) он открыто и беспрепятственно вел медицинскую практику в коммунистическом государстве[1687].

По мнению большинства экспертов, тот факт, что в послевоенной Германии все еще находились люди вроде Фишера, во многом свидетельствовал о том, что проведенная союзниками «денацификация» еще далека от завершения. После войны миллионам немцев пришлось заполнять длиннющие анкеты о своей деятельности и политических взглядах во время Третьего рейха. Затем их дела рассматривал трибунал, который заслушивал свидетельские показания заинтересованных сторон, и по его итогам всех граждан классифицировали по категориям: виновный, второстепенный виновный, соучастник и невиновный. Процесс был широкомасштабный и коснулся свыше 3,6 млн человек в западных оккупационных зонах. Из них 1667 человек были признаны «главными виновными», более 23 000 — «виновными» и немногим более 150 000 — «второстепенными виновными». Таким образом, менее 5% были судимы как убежденные нацисты, 996 000 человек получили характеристику рядовых членов НСДАП (27%) и 1 214 000 были реабилитированы (33%). В 1948 г., в самый разгар денацификации, 783 000 граждан еще не предъявили официального обвинения, 358 000 были амнистированы и 125 000 не вошли ни в одну из групп. В ходе аналогичного процесса в советской зоне оккупации более 300 000 человек лишились должности и 83 000 — права трудоустройства. Безусловно, денацификация не могла запретить всем 6,5 млн бывших членов НСДАП занимать высокие посты. В стране наблюдалась крайняя нехватка судей, врачей, адвокатов, ученых, инженеров, банкиров и многих других специалистов. Немало тех, кто приговаривал политических оппонентов к смертной казни, участвовал в акциях эвтаназии, агитировал за НСДАП в школах и университетах и, находясь на гражданской службе, писал доносы, вернулись на прежние места. Сплоченность этих людей, умение отражать всякую критику их деятельности во времена Третьего рейха, а также замалчивание их соучастия в преступлениях продолжалось до конца XX в., когда ключевые участники событий вышли на пенсию[1688].

Принудительное участие в этом процессе настораживало немцев, которые больше всего хотели забыть о прошлом, поэтому, согласно опросам, общественная поддержка денацификации упала с 57% в марте 1946 г. до 17% в мае 1949 г. Кроме того, поверхностный характер самой денацификации не сумел поколебать убеждения тех, кто все еще фанатично верил в идеи нацизма. Однако в итоге, несмотря ни на что, успех был достигнут. Общество наложило запрет на открытое выражение нацистских взглядов, а те, кто им пренебрегал, как правило, лишались работы. Интернирование, отсев и денацификационные суды над десятками тысяч рьяных фашистов позволили возникшим антифашистам — социал-демократам, католикам, либералам и прочим, кто не участвовал в деятельности режима, — занять влиятельные позиции в политике, во власти, культуре и СМИ. Попытки возродить нацизм в форме неонацистских политических движений, таких как Социалистическая имперская партия, а позднее Национал-демократическая партия Германии, получали поддержку лишь со стороны малочисленных маргинальных групп населения. Если же они многое себе позволяли, то подвергались судебному преследованию. В частности, необычно сложилась послевоенная карьера Вернера Беста, который, пережив несколько трибуналов и приговоров, остаток жизни (он умер в 1989 г. ) посвятил тому, что помогал бывшим нацистам и организовывал кампании в поддержку всеобщей амнистии. Тем не менее опросы общественного мнения показали, что до середины 1950-х гг. значительная часть населения считала нацизм «хорошей идеей, которую плохо воплотили», и значительная доля граждан была уверена в том, что без евреев Германии жилось бы лучше. Так продолжалось до тех пор, пока не подросло новое поколение, чьим символом стал 1968 г. и которое не конфронтировало с прошлым. Однако политическая культура как ФРГ, так и ГДР была еще очень далека от того, чтобы решительно отказаться от нацизма и нацистских ценностей и идеологии, а также от давних традиций германского национализма и милитаризма, за которые исконно выступало много людей. Процветание 1950—1960-х гг. за счет «экономического чуда» в сравнении с послевоенной разрухой вызвало воодушевление подавляющего большинства немцев и убедило принять политическую культуру парламентской демократии, европейской интеграции и поддержания мира[1689].

Немногие немцы смогли быстро приспособиться к новой жизни. До сих пор находятся такие, кто сожалеет о крушении Третьего рейха. Бывшие военачальники Гитлера, которые взялись писать мемуары, отстаивали довольно неправдоподобное, но долгие годы весьма популярное мнение о том, что они бы сумели победить, если бы им не мешал фюрер. В этих книгах командование вермахта на Восточном фронте не подвергалось ни малейшей критике и потому десятилетиями не вызывало никаких сомнений. Генерал Готгард Хейнрици был захвачен союзниками 28 мая 1945 г. и вернулся в Германию лишь в 1948 г. До самой смерти он был убежден в том, что сражался за правое дело — дело рейха. Он умер 13 декабря 1971 г.[1690]. Фельдмаршалу Федору фон Боку повезло меньше. 3 мая 1945 г., все еще находясь в принудительной отставке с лета 1942 г., он отправился вместе с женой, падчерицей и другом на машине в Ольденбург, где надеялся повидаться со своим другом фельдмаршалом Манштейном и обсудить итоги войны. Его автомобиль заметил британский истребитель, который затем спикировал и атаковал. Машина загорелась. Единственным, кто выжил, оказался сам фельдмаршал, который едва выбрался наружу. Позже его подобрали и доставили в госпиталь. На следующий день фон Бок скончался от полученных ранений[1691]. Что касается других военачальников, то Вальтер фон Браухич умер в британской тюрьме в 1948 г. Герд фон Рундштедт был арестован и допрошен британскими войсками, а затем освобожден по состоянию здоровья (умер в 1953 г. ). Сдавшийся в Сталинграде Фридрих Паулюс жил в ГДР и до самой смерти в 1957 г. внешне оставался верен коммунизму, который принял в плену. Эриха фон Манштейна британский военный суд в 1949 г. приговорил к 15 годам тюрьмы за преступления против мирного населения. Он вышел на свободу в 1953 г. и занял пост военного советника правительства ФРГ. Умер Манштейн в 1973 г. Как и выдающегося мастера танковых сражений Гейнца Гудериана, который сразу после войны оказался за решеткой и в 1954 г. умер, многие уважали Манштейна за его полководческое искусство. Вопросы о его причастности к нацизму и его преступлениям остаются во многом нерешенными.

Если говорить об офицерах, то мемуарист и автор множества писем Вильм Хозенфельд был пленен советскими войсками 17 января 1945 г. во время отступления из Варшавы и посажен в тюрьму. Во время заключения его здоровье пошатнулось, и 27 июля 1947 г. он перенес инсульт. К тому времени Хозенфельд написал немало писем своим друзьям и родным, отчаянно пытаясь вспомнить всех спасенных им евреев и поляков, чтобы попытаться получить их ходатайство о своем освобождении. Некоторые люди подали свое прошение, но напрасно. Как член германского командования, руководившего подавлением Варшавского восстания в 1944 г., Хозенфельд был обвинен в военных преступлениях и приговорен к 25 годам тюремного заключения. 13 августа 1952 г. он перенес второй инсульт — на этот раз со смертельным исходом[1692]. Многие другие немецкие военнопленные в течение десяти лет содержались в советских трудовых лагерях и вышли на свободу лишь в середине 1950-х гг. Большинство из них с трудом адаптировалось к мирной жизни. Солдат и бывший штурмовик СА Герхард М. вдруг обнаружил, что в новом мире, в котором он очутился 8 мая 1945 г., самым невыносимым оказался запрет на ношение военной формы вермахта. «Мне всегда нравилось носить форму, — писал он в своем дневнике, — и не только из-за серебряных знаков отличия... Но по большей части из-за того, что она лучше сидела, а в галифе я выглядел солиднее»[1693]. Герхард не мог понять, почему ему не позволяют вернуться к своей довоенной работе пожарного. «Конечно, — сказал ему новый начальник пожарной охраны, — вы, нацисты, многим рисковали, но теперь с этим покончено». Герхард так и не понял, почему ему отказали. «Я никак не мог успокоиться», — писал он и с горечью размышлял о войне, которую «наши руководители, восстановив Германию до образцового состояния, развязали против всего мира и тем самым позволили уничтожить все, что было создано предыдущими поколениями, и все только потому, что хотели войти в историю великими полководцами»[1694]. Герхард вернулся на прежнюю работу лишь спустя 9 лет[1695].

Другим также было нелегко смириться с новой жизнью и самокритично дистанцироваться от нацистского прошлого. Как и многие другие, бывшая активистка Союза немецких девушек Мелита Машман, опасаясь мести союзников, с поддельными документами скрывалась в Австрийских Альпах, меняла на еду вещи, случалось и подворовывала. Так продолжалось до середины 1945 г., пока ее наконец не арестовали и не опознали. Во время своего заключения Мелита окончательно поняла, что Третьего рейха больше нет. По ее воспоминаниям, самым приятным в тюрьме было вынужденное безделье, которое дало ей время поразмыслить и отдохнуть после долгих лет тяжелого и напряженного труда на благо нацизма. По словам Мелиты, непродолжительный курс «перевоспитания», который она прошла в тюрьме, оказался совершенно никудышным, а сами воспитатели зачастую были невежественнее девушки из среднего класса, которой нередко удавалось их переубедить. Она отказывалась верить рассказам о лагерях смерти и считала фотографии, которые ей показывали, подделкой. В 1946 г. Мелита услышала по радио заключительную речь руководителя Гитлерюгенда Бальдура фон Шираха на Нюрнбергском процессе, в которой нацист признал свою вину. Она почувствовала себя обманутой и списала это на стресс от пребывания в тюрьме. Судя по ее дневникам, Мелита продолжала верить в то, что «национал-социализм как идея расового обновления Великогерманского рейха и объединенной Европы... являлся наиболее значительной политической концепцией нашего времени». По ее мнению, гораздо достойнее пройти денацификацию и сохранить верность старым идеалам, нежели попасть в категорию соучастников и оказаться за бортом. И в течение нескольких лет Мелита сохраняли свой прежний идеализм, помогая бывшим нацистам и зачастую отдавая им большую часть своих сбережений. Лишь 12 лет спустя она сумела отдалиться от нацистского прошлого и благодаря дружбе с пастором-евангелистом ушла в религию. Мелита поступила в университет и активно знакомилась с иностранными студентами, представителями других национальностей. Окончательно порвать с идеологией, поглотившей большую часть ее молодости, ей помогли рассказы об отдельных судьбах евреев, живших в Варшаве и угодивших в концлагеря, которые начала читать. Мелита пришла к выводу, что нацизм обладал способностью покорять толпы наивных молодых идеалистов, которые с восторгом его принимали и были настолько преданы его идеям, что ничего вокруг не замечали. Тем не менее сама Мелита осталась восприимчива к всякого рода идеологиям и впоследствии всерьез посвятила себя индийскому спиритизму[1696].

IV

После войны культурная жизнь Германии восстановилась при поддержке союзников сравнительно быстро. Не смогли продолжить свою карьеру лишь те, кто был слишком тесно связан с нацистской пропагандой. Среди деятелей кинематографа Эмиль Яннингс был вынужден уехать на свою виллу в Австрии, где и умер в 1950 г. Лени Рифеншталь поняла, что снимать кино ей больше не позволят, и посвятила себя фотографии. Она снимала представителей нубийских племен и подводных обитателей коралловых рифов. Рифеншталь умерла в 2003 г. в возрасте 101 года. Рифеншталь всегда говорила о своей аполитичности, но те, кто видел «Триумф воли», были не в силах ей поверить. В отличие от нее, Фейт Харлан успешно защитил свои работы во время денацификации, заявив, что он художник, и агитационное содержание его фильмов навязал ему Геббельс. До своей смерти он снял еще несколько картин и умер в 1964 г.[1697] Вернер Эгк, крупнейший композитор-модернист Третьего рейха, продолжил свою деятельность: он стал директором консерватории и начал играть ключевую роль в восстановлении музыкальной жизни ФРГ Эгк скончался в 1983 г., окруженный почетом и уважением. Годом ранее умер Карл Орфф, чья послевоенная карьера сложилась не совсем успешно. Бывший президент Имперской палаты музыки Рихард Штраус был, вероятно, слишком уважаемым деятелем культуры, чтобы его коснулась денацификация. Он скромно жил в Вене, а после войны писал легкие произведения, которые напоминают творения Моцарта и считаются одними из лучших его сочинений: от «Метаморфоз» для струнного оркестра до концерта для гобоя. Умер Штраус в 1949 г., так и не услышав исполнения своего последнего шедевра, под названием «Четыре последние песни»[1698].

Послевоенная карьера дирижера Вильгельма Фуртвенглера оказалась довольно долгой, но не менее противоречивой. Суд снял с него все обвинения, и до самой смерти (в 1954 г. ) он работал и записывался в качестве приглашенного дирижера. Однако в 1949 г. поступившее в его адрес предложение стать главным дирижером Чикагского симфонического оркестра было аннулировано, поскольку против Фуртвенглера выступили многие выдающиеся еврейские музыканты, в т.ч. Владимир Горовиц и Артур Рубинштейн. Его коллега Бруно Вальтер, которого нацисты изгнали из Германии на основании его еврейского происхождения, заявил Фуртвенглеру, что во времена Третьего рейха:

...Ваше искусство использовалось в качестве несомненно эффективного средства пропаганды в пользу дьявольского режима. Своим авторитетом и огромным талантом Вы оказали ему огромную услугу. Само Ваше присутствие, а также исполнительское мастерство артиста Вашего уровня оправдывало все злодеяния против культуры и морали, или, по крайней мере, оказывало им значительную поддержку[1699].

Фуртвенглер ответил, что время от времени помогал еврейским жертвам режима, и это на самом деле было так. Но Вальтер упрекнул его в том, что он никогда не подвергал себя опасности и не прекращал свою карьеру ведущего дирижера Германии на протяжении всего периода нахождения нацистов у власти. «В свете сказанного, — заключил он, — какое значение имеет Ваша помощь отдельно взятым евреям?»[1700]

Любимый скульптор Гитлера Арно Брекер также предстал перед судом, однако сумел смягчить свою вину и свел свое близкое знакомство с Гитлером до редких эпизодов, когда пытался выручить из беды различных людей, в их числе и натурщицу-еврейку Дину Верни, которая помогала ему лепить скульптуры Майоля. Брекер пошел на прием к начальнику гестапо Генриху Мюллеру и добился, чтобы ее освободили из французского пересыльного лагеря, откуда женщину должны были отправить в Освенцим. Он также помогал Пикассо избежать преследований гестапо в Париже. Работы Брекера нравились не только Гитлеру, но и Сталину: в 1946 г. советский руководитель предложил ему заказ (скульптор отказался со словами: «хватит с меня одного диктатора»). При поддержке 160 письменных показаний под присягой, данных в его пользу и заверявших суд в том, что во времена Третьего рейха Брекер вел добропорядочную жизнь, скульптора классифицировали как «соучастника» и вынесли штраф в размере 100 немецких марок с учетом суммы судебных издержек (которые он так и не оплатил). Со временем Брекер вернулся к своей работе, отчасти с помощью архитекторов, бывших сотрудников министерства, Альберта Шпеера и его почитателей, которые устраивали выставки его работ. Однако мир большого искусства так и не принял Брекера в свой круг, продолжая считать его придворным скульптором Третьего рейха. Так продолжалось до самой смерти мастера в 1991 г. Годом ранее, в день его 90-летия, главная консервативная газета Германии назвала Брекера «классическим примером соблазненного, заблуждающегося и значительного таланта»[1701].

Гораздо больший интерес союзники проявили не к художникам и композиторам, а к ученым и инженерам, которые трудились изо всех сил, но добились так мало, разрабатывая такие образцы чудо-оружия как «Фау-1» и «Фау-2». Советские и американские власти создавали специальные группы, занимавшиеся розыском и вывозом для дальнейших исследований различных видов ценного оборудования. Были арестованы и допрошены изобретатели нервно-паралитических газов зарина и табуна; демонтированы и вывезены множество реактивных двигателей, новых подлодок, самолетов-снарядов и других образцов вооружения. Для совершенствования своих военных технологий и оборудования Советский Союз вывез из Германии несколько тысяч ученых и инженеров. Оккупационные власти Великобритании и США, в свою очередь, обратили внимание на группу разработчиков «Фау-2». В октябре 1945 г. на немецком побережье Северного моря вместе с Вернером фон Брауном и некоторыми из его коллег было проведено три пробных запуска ракет этого типа. 120 участников ракетной программы, в т.ч. и сам фон Браун, отправились на новую базу в Эль-Пасо, штат Техас, где начали разработку нового оружия. К участию в суде над нацистами, виновными в преступлениях в лагере Дора, их не допустили. К 1950 г. работу переместили в Хантсвилл, штат Алабама, где образовался ведущий американский центр по разработке ракетного вооружения, превосходивший даже Лабораторию реактивного движения в Пасадене, штат Калифорния. Спустя 10 лет, на основе опыта работы над созданием «Фау-2», фон Браун и его группа в Хантсвилле сконструировали мощную ракету «Сатурн», которая использовалась для вывода на орбиту пилотируемого космического корабля, а спустя еще 10 — и на Луну. Знаниями специалистов, работавших на полигоне Пенемюнде, воспользовались не только США, но и СССР, Великобритания и Франция; они построили новое поколение межконтинентальных баллистических ракет, которые оказались гораздо разрушительнее немецких прототипов благодаря изобретенной атомной бомбе[1702].

Другие ученые, в особенности пионеры атомного оружия Отто Ган и Вернер Гейзенберг, продолжали работать в Германии. В 1946 г. Ган возглавил Общество кайзера Вильгельма по развитию науки и безуспешно пытался не допустить его переименования в Общество Макса Планка, которое год спустя после смерти великого ученого все же было переименовано по указанию британских оккупационных властей. И все же Ган добился того, что Общество не принимало активного участия в нацистских исследованиях. Об этом стало известно лишь в конце XX в. В Стокгольме Гану вручили Нобелевскую премию за открытие деления атомного ядра, а в 1968 г. в Гёттингене ученый умер. Вернер Гейзенберг возглавил Институт физики имени Макса Планка и до самой смерти в 1971 г. оставался уважаемым членом международного научного сообщества. Тогда как его противники, ветераны объединения «Арийских физиков», отнюдь не благоденствовали. В 1947 г. Гейзенберг имел удовольствие свидетельствовать в пользу обвинения на суде над Йоханнесом Штарком, которого приговорили к четырем годам тюремного заключения, но в итоге приговор отменили, и ученый умер в безвестности в 1957 г. Десятью годами ранее в возрасте 85 лет умер его наставник Филипп Ленард. Другие не столь выдающиеся представители этого движения после войны из научной жизни регулярно вытеснялись[1703].

V

Судьбы простых обывателей, чьи пространные и бережно хранимые дневники животрепещуще описывают повседневность под властью нацизма, сложились по-разному. Доктор Зигмунт Клюковский издал пятитомный труд о военных преступлениях Германии и подпольном Сопротивления, которое действовало в районе Замости. В связи с этим он участвовал в одном из заседаний Нюрнбергского трибунала. Но вскоре Клюковский оказался во власти другой диктатуры: советские оккупационные войска подавили движение польских националистов и начали насаждать коммунизм. Теперь Клюковский помогал подпольщикам сопротивляться русским и вел дневник, в котором ранее описывал преступления нацизма, а теперь — коммунистический террор. Дважды его арестовывал НКВД, и он, хотя и остался на свободе, был понижен в должности с главного врача больницы до дежурного. В 1952 г. доктора вновь арестовали за то, что он пытался (безуспешно) спасти от смертной казни своего сына Тадеуша, участника Сопротивления, и Клюковский отсидел 4 года в тюрьме города Вронки. Весной 1956 г. после помилования и реабилитации он переехал в Люблин, где спустя два года издал свои военные дневники и прославился. Вскоре книгу переиздали, и Клюковский удостоился крупной литературной премии и многих государственных наград. Однако к тому времени он уже был болен раком, и 23 ноября 1959 г. умер. Его похоронили в Щеб-жешине вместе с другими солдатами Армии Крайовой. В 1986 г. на главной площади города был воздвигнут памятник в его честь. По инициативе его сына и внука в 1993 г. дневники доктора были опубликованы на английском языке и завоевали значительную читательскую аудиторию. До сих пор это произведение остается наиболее ярким и подробным рассказом о жизни в Польше во время немецкой оккупации[1704].

Виктор Клемперер с женой Евой вернулся в свой дом, расположенный в Дрездене, в районе Дёльцшен, откуда в 1939 г. их выселили. Со временем они привели его в порядок. В возрасте 63 лет Виктор не собирался отсиживаться на пенсии. Его бывший коллега из Дрезденского технического университета, который во времена рейха избегал Клемперера из-за его еврейского происхождения, вновь начал с ним общаться как ни в чем не бывало. Бывшие друзья и соседи, знакомые и совершенно чужие люди просили его поддержки, заверяя в своей непричастности к преступлениям нацистов. Клемперера восстановили в должности профессора, хотя преподавать он не стал и довольно скоро получил назначение на место заведующего кафедрой в более престижных университетах Грейфсвальда, Галле и Берлина. Он забрал свои рукописи от давней подруги Аннемари Кёлер, а затем опубликовал свое исследование нацистского языка (Lingua Tertii Imperii; LTI), которое тут же было признано классическим трудом. Затем Клемперер продолжил работу над своим исследованием французской литературы XVIII в. и тоже опубликовал. Дрезден находился в советской зоне оккупации, и после некоторых колебаний Клемперер вступил к коммунистическую партию, которую счел единственной достаточно мощной движущей силой, способной восстановить страну и покарать виновных. Ничто не могло убедить его в том, что с нацизмом покончено. Партбилет открыл широкие возможности для работы в сфере культуры и просвещения, а после образования ГДР (в 1949 г.) Клемперер стал депутатом парламента, причем ему пришлось участвовать в предвыборной кампании и соперничать с другим кандидатом наравне со всеми. Ученый со скепсисом наблюдал за ростом влияния Советского Союза в ФРГ. Затем он начал критиковать работу Сталина, и признался самому себе, что в глубине души был либералом[1705].

В 1951 г., незадолго до своего 69-летия, от сердечного приступа во сне умерла его жена Ева, чья крепкая любовь поддерживала Клемперера во времена Третьего рейха. «Я остался совсем один, — писал он в своем дневнике, — теперь все вокруг утратило ценность»[1706]. Сначала Клемперер нашел утешение в работе, но через несколько месяцев завязал отношения с одной из своих студенток, 25-летней Хадвиг Кирхнер. Несмотря на ощущение самообмана, ученый влюбился. Чувства оказались взаимными, и 23 мая 1952 г. они поженились. Клемперер преподавал французскую литературу и после семидесяти. В 1959 г. он тяжело заболел и 11 февраля 1960 г. в возрасте 78 лет умер. Об издании его многочисленных дневников в ГДР не могло быть и речи, так как их содержание совершенно не согласовывалось с Партийной линией СЕПГ как в оценке Веймарской республики и Третьего рейха, так и послевоенных событий. Но после падения Берлинской стены его вдова позволила издать дневники, которые вышли в нескольких частях в 1990-х гг., мгновенно став наиболее подробным, ярким и непредвзятым рассказом о жизни еврея в Германии в течение первых 60 лет XX столетия[1707].

Луиза Зольмиц и ее муж-еврей Фридрих также благополучно пережили войну. Они поселились в Гамбурге и вели замкнутый образ жизни. Луиза продолжала ежедневно писать в дневник, который вела с 1905 г., каждый год заполняя семисотстраничную тетрадь неразборчивым мелким почерком. В декабре 1953 г. она передала свои дневники в дар государственному архиву Гамбурга в качестве исторического документа, но через год поняла, что не может без них, и забрала назад. В 1967 г. Луиза еще раз отдала дневники, но спустя три месяца вновь забрала и хранила до самой смерти. Она умерла в 1973 г. в возрасте 84 лет. В 60-е годы Центр изучения истории национал-социализма в Гамбурге добился ее согласия на то, чтобы она ежедневно диктовала стенографисту записи из своих дневников за 1918—1945 гг. Позднее Луиза изредка вспоминала о своих взглядах 1930-х гг., которые так круто изменились к 1945 г. Однажды, наткнувшись на свою январскую запись 1933 г., в которой говорилось о том, как нацисты пели о стекающей с ножа еврейской крови, она заметила: «Кто же мог воспринимать это всерьез?»[1708]

VI

Не только Луиза Зольмиц не сумела в 1930-е гг. разглядеть насилие, сокрытое в самой сути нацизма. Уже к 1939 г. многие немцы тщетно надеялись, что случится чудо и войны в Европе не состоится. Спустя год почти бескровная победа над Францией вызвала волны народного ликования, которое по большей части отражало всеобщее чувство облегчения, связанного с тем, что исконный враг был сокрушен и немцам наконец удалось отомстить за унизительные условия Версальского договора 1919 г. Однако идеологическая система нацизма изначально основывалась на кровопролитии и ненависти, порожденной людской горечью и отчаянием. В период Веймарской республики Германию постиг крайне тяжелый политический, социальный и экономический кризис, спровоцировавший весьма решительный ответ. Чтобы страна вновь поднялась с колен, все ее враги, как внутренние, так и внешние, подлежали полному уничтожению; и Германия должна была не просто восстать из пепла, а обрести невиданную силу и могущество. Даже обещания нацистов восстановить экономику и объединить нацию, завоевавшие симпатию многих немцев в 1930-е гг., в итоге были подчинены стремлению к мировому господству. Чтобы воссоздать атмосферу, царившую в августе 1914 г., — сообразно представлениям нацистов, конечно, — следовало устранить все внутренние конфликты и социально-политические разногласия под действием всеобъемлющего мифа о природном, национальном и расовом единстве всех немцев. Прежде всего, необходимо было не допустить государственного краха, который, вероятно, и позволил революционерам-евреям воспользоваться недовольством населения в 1918 г. и всадить нож в спину германской армии. Поэтому надлежало любыми средствами изгнать евреев с территории Германии, накормить немцев, сохранить их расовую чистоту и верность режиму. Поставленные цели были достижимы лишь с помощью предельно жестоких форм насилия. Война, начатая в сентябре 1939 г., породила мощную волну насилия, которая прежде возникала лишь в редких случаях: во время истребления евреев в Вене после аншлюса в марте 1938 г. или погромов по всей стране в ноябрьскую «Хрустальную ночь» того же года. Политика, проводимая нацистами в первые месяцы войны в Польше, послужила лишь примером для последующей оккупации других частей Восточной Европы с середины 1941 г. и включала в себя конфискацию собственности, насильственную депортацию, аресты, массовые расстрелы и убийства в доселе невиданных масштабах. Такие меры применялись ко всему населению захваченных территорий, кроме этнических немцев, а в отношении евреев — с особой жестокостью: их подвергали постоянному садистскому унижению и пыткам, загоняли в гетто, умерщвляли в специально сконструированных газовых камерах. Другие группы населения, зачастую не только немцы, тоже уничтожались тысячами: душевно больные и физически неполноценные, цыгане, гомосексуалисты, «Свидетели Иеговы», «асоциальные элементы», уголовники, маргиналы и политзаключенные. Погибли миллионы советских военнопленных, а представителей различных национальностей угоняли в Германию, где заставляли работать и жить в условиях, которце для многих оказались смертельными. Некоторых людей, относившихся к этим группам, равно как и большинство евреев, казнили в газовых камерах, однако именно евреев называли «врагами всего мира» и главной угрозой Германии, подлежавшей немедленному устранению. Описанные меры применялись с разной интенсивностью сотнями тысяч, даже миллионами немцев, верных идеям нацизма, а также людьми молодыми, которые с 1933 г. в германских школах и университетах усваивали азы фашизма. Никто из них не сомневался в том, что евреи — воплощение зла, славяне — раса неполноценных, цыгане, уголовники, маргиналы и физически неполноценные, в лучшем случае — препятствие, а в худшем — враги. Потворство насилию, воровству, грабежам и вандализму, безусловно, отразилось на поведении немецких солдат в Польше, Советском Союзе, Сербии и других частях Европы. Лишь очень немногие, чаще всего в силу христианских убеждений, решались осудить происходящее, тогда как большинство немцев чувствовали себя виновными в истреблении евреев и славян и стыдились своего страха, который не позволял воспрепятствовать этому истреблению. Если дело касалось душевнобольных и увечных, их родные и близкие, у которых те чаще всего проживали, приходили в ярость и протестовали — сначала тайно, затем открыто, — отчаянно взывая о помощи к христианской церкви, которая изредка и не всегда охотно их выручала. Начав войну в Европе и надеясь со временем захватить мир, Гитлер и нацисты жили мечтами, которые в первую очередь и побудили их заняться политикой: они грезили о возрождении «великой Германии», жаждали стереть из памяти позорное поражение 1918 г. и добиться неслыханного могущества. Эти мечты в значительной степени разделяли ключевые фигуры германского истеблишмента, в т.ч. госслужащие, различные эксперты и высшие армейские офицеры. И, невзирая на все сомнения, они в итоге их признали. Однако экономические ресурсы Германии не позволяли воплотить эти мечтания в жизнь, даже с учетом ресурсов большей части Европы. Ни «мобилизация на тотальную войну», ни рационализация экономики не могли этого изменить. Поначалу германская армия добилась нескольких быстрых побед, побеждая противника как с помощью тактики блицкрига, так и других приемов. Но в 1940 г. им не удалось захватить Великобританию, и немецкие войска оказались в безвыходном положении. Настал первый критический момент в войне.

Начатое спустя год вторжение в Советский Союз отчасти стало попыткой разрешить сложившуюся ситуацию, отчасти было продиктовано стремлением поскорее осуществить давние планы Гитлера и нацистского правительства: завоевать Восточную Ев-pony, овладеть ее несметными природными богатствами, провести расовую чистку и истребить большую часть коренного населения, дабы проложить путь для вечной гегемонии Третьего рейха. Операция «Барбаросса» инициировала войну на истощение, победить в которой Германия не могла. Поход через Северную Африку, нацеленный на захват ближневосточных нефтяных месторождений, при всем полководческом мастерстве Роммеля, не имел шансов на успех. Попытка прихлопнуть постоянно возраставшую доставку ресурсов из США в Великобританию и СССР провалилась по причине банальной нехватки подлодок. Второй критический момент наступил в 1941 г., когда силы вермахта не сумели взять Москву, а американцы начали крупномасштабную переброску ресурсов на помощь союзникам. Третий критический момент спустя год ознаменовало сокрушительное поражение Германии под Сталинградом.

Война подбиралась все ближе к границам рейха, а эскадрильи союзной авиации, добившись превосходства в воздухе, принялись опустошать немецкие города. Нацистам удавалось вести за собой подавляющее большинство людей, но только до тех пор, пока положение не стало критическим. Немецкий национализм, вера в величие своей страны и негодование, вызванное условиями Версальского мира, были присущи всем слоям населения. Именно этим объяснялся массовый и, несомненно, искренний восторг, с которым народ встречал оглушительные военные успехи Германии в 1939—1940 гг., и та поддержка, которую помрачневшие жители оказывали немецкому сопротивлению во время вторжения советских войск. До лета 1944 г. культурные учреждения и средства массовой информации продолжали скармливать населению смесь из бодрых воззваний и усыпляющего эскапизма. Тем временем запасы продовольствия и предметов первой необходимости подходили к концу. Однако разорение многих немецких городов и селений, начавшееся в 1943 г., настроило общество против режима куда сильнее, чем поражение под Сталинградом, когда стало ясно, что война проиграна. В ответ на крушение людских надежд и подрыв армейского боевого духа фашистская власть лишь ужесточала репрессии и террор, которые всегда составляли сущность нацизма. К тому же нацистская пропаганда с новой силой принялась скорбно повествовать населению о мученичестве и самоотречении. Немногие и малочисленные объединения единомышленников пытались оказать сопротивление, но лишь одна группа сопротивления, способная свергнуть Гитлера, а именно военные заговорщики, так и не сумела добиться своего в июле 1944 г., что породило еще больший террор и спустя 9 месяцев привело к падению Третьего рейха.

В конце концов, насилие, составляющее суть нацизма, обернулось против самой Германии. Закончив разбирать завалы, немецкие граждане (в основном женщины) ощутили некое подобие умиротворения, которое и повлияло на политическую и социальную жизнь страны в 1950-е гг., когда упор делался на семейные ценности, материальное благосостояние, общественный порядок, политическую стабильность и отдельные попытки забыть о нацистском прошлом. С тех пор как разразилась Вторая мировая война, большинство людей преклонного и среднего возраста не знали покоя. Боевые действия и всеобщее обнищание приводили к революциям, гиперинфляции, политическому насилию, экономической депрессии, а затем к диктатуре и новой войне. Однако чувство успокоения, вернувшееся в 1950-е гг., оказалось для них совершенно непривычным. Третий рейх и развязанная им война изменили многое. Обещанного социального равенства нацисты добивались методами, которые едва ли можно было предвидеть как в ходе войны, так и после нее. Яростные нападки на немецкую аристократию, начавшиеся после 20 июля 1944 г., уничтожение крупных землевладений союзниками после 1945 г., а также подавление прусских военных традиций — все это уничтожило последние крупицы социального и политического влияния привилегированного сословия.

На противоположной стороне социальной иерархии нацизм уничтожил давние традиции рабочего движения, которое было сильно ослаблено мировым кризисом 1929—1933 гг. Рабочие старшего поколения быстро реорганизовались в профсоюзы, возродили коммунистическую и социал-демократическую партии и в 1947 г. провели ряд забастовок с требованием начать национализацию средств производства. Но их почти не поддерживало молодое поколение, которое никогда не примыкало ни к профсоюзам, ни к левым партиям и желало лишь спокойной жизни и материального благополучия. Забастовки провалились, коммунистическая партия ФРГ осталась без всякой поддержки и со временем была запрещена. В 1959 г. социал-демократы отказались от своего марксистского наследия, а упадок тяжелой промышленности и формирование общества потребления завершили процесс. В ГДР бегство миллионов профессионалов на Запад и эгалитарная политика коммунистического режима привели к тому же результату, хотя и при более низком уровне жизни населения. Извечной классовой борьбы, преодолению которой нацизм придавал такое значение, не стало. Германия превратилась в приглаженное общество среднего класса, в котором западная половина отличалась от восточной, при этом их социум одинаково преодолел рамки классовой структуры. Могущество национализма было сломлено окончательно. Именно поэтому пожилые немцы, дожившие до конца столетия, вспоминая прошлое и задаваясь вопросом, почему они когда-то поддерживали Третий рейх, так и не вспомнили ни одной причины, по которой они верили в способность нацизма вернуть Германии былое величие[1709]. Судя по размаху торжеств, сопровождавших воссоединение Германии в 1989—1990 гг., ее общество пока не сумело стать постнациональным. Массовые выступления немцев в поддержку европейской интеграции могли смягчить тот факт, что многие граждане до сих пор относят себя к немецкой нации. Но быть немцем в первой половине XX в. и в конце его — совершенно разные вещи, поскольку во втором случае это предполагает, кроме прочего, миролюбие, демократичность, процветание и стабильность, а также критичное отношение к своему прошлому, чувство ответственности и отчасти вины за все кровавые преступления фашизма[1710].

Все это до сих пор широко обсуждается, и некоторые причисляют к жертвам Второй мировой войны самих немцев. Но в начале XXI в. в самом центре германской столицы был воздвигнут мемориал еврейским жертвам нацизма, концлагеря превратились в музеи, напоминающие о фашистской жестокости, а на улицах многих крупных и малых городов, перед домами и магазинами, принадлежавшими евреям до 1933 г., начали устанавливать бронзовые таблички с именами бывших владельцев. Немецкие историки раскрыли множество ранее опровергавшихся фактов, касающихся соучастия в преступлениях нацизма значительной части населения: от офицеров и солдат до врачей и ученых, работавших в немецких госпиталях и исследовательских институтах. Иностранные рабочие, которых когда-то насильно пригнали в рейх, добились признания и небольшой компенсации за свои страдания, а различные бизнесмены и предприятия, разбогатевшие на сотрудничестве с режимом, открыли свои архивы и признали свою вину. Культурные ценности и произведения искусства, отнятые нацистами у еврейских владельцев, были каталогизированы, а галереи и музеи предоставили законным владельцам возможность вернуть утраченную собственность.

Чем дальше от нас эпоха Третьего рейха, тем больше обогащается наше историческое знание о нем, тем лучше общество осознает весь ужас его злодеяний. И все же нацистский режим остается наиболее популярной темой для дискуссий. Вскоре после Второй мировой войны английский историк Алан Баллок завершил свой великий труд — жизнеописание Гитлера. В конце книги он процитировал слова, начертанные на могиле архитектора сэра Кристофера Рена, который похоронен в возведенной им лондонской обители — в Соборе Святого Павла: «Si monumentum requiris — circumspice» («Если ищешь памятник — оглянись»)[1711]. В 1952 г., когда Баллок опубликовал свою работу, во многих уголках Европы еще давали о себе знать разрушительные последствия войны. Более полувека спустя все изменилось. Развалины городов расчистили, поля сражений разровняли, раны затянулись, и в Европе воцарились мир и благоденствие. Большинства тех, кто пережил эпоху Третьего рейха и участвовал в его войнах, с нами уже нет. Спустя несколько десятилетий не останется никого, кто смог бы рассказать о тех временах из первых уст. Однако наследие Третьего рейха окружает нас сих пор. История не повторяется, и Четвертого рейха не будет. Неонацизм все еще находит новых сторонников, но пока он слишком далек от реальной политической власти. Наследие Третьего рейха гораздо богаче. Оно распространилось далеко за пределы Германии и Европы. Фашизм наиболее ярко раскрывает возможные последствия человеческой ненависти и жажды разрушения, частица которой, пусть и самая ничтожная, имеется в каждом из нас. Третий рейх с ужасающей ясностью демонстрирует, к чему приводят расизм, милитаризм и авторитаризм. Он показывает нам, что произойдет, если к одним людям относиться по-человечески, а к другим нет. История фашизма ставит нас перед наиболее острым моральным выбором, с которым все мы рано или поздно сталкиваемся: сопротивляться или приспособиться, рискнуть или бездействовать. Именно поэтому Третий рейх не исчез и все еще приковывает к себе внимание думающих людей по всему миру, хотя уже давно стал частью истории.

Примечания

1

Основные события даются по книге Paul Latawski, Polisch Campain.

2

Там же.

3

William L. Shirer, Berlin Diary (London, 1970 [1941]), 167-168. Более подробно: Alcuin (pseud.), Saw Poland Suffer, by a Polish Doctor Who Held an Official Position in Warsaw under German Occupation (London, 1941), 15; показания очевидцев: Dieter Bach and Wieslaw Lesiuk, Ich sah in das Gesicht eines Menschen:Deutsch-polnische Begegnungen vor und nach 1945 (Wuppertal, 1995), 81-104.

4

Zygmunt Klukowski, Diary from the Years of Occupation 1939—1944 (Urbana, 111., 1993 [1958]), vii-x, 16-17.

5

Ian Kershaw, Hitler. 1936—1935. P. 2. London, Nemesis, 2000. 235-239.

6

Цит. no: Jackobmeyer, Der Überfall.

7

Broszat, Nationalsozialistische Polenpolitik.

8

Jan T. Gross, Polish Society under German Occupation: The Generalgouvernement 1939—1944 (Princeton, N.J., 1979), 45-53; далее см. Werner Prueg and Wolfgang Jacobmeyer (eds.), Das Diensttagebuch des deutschen Generalgouvemeurs in Polen 1939—1945 (Stuttgart, 1975), 52-53; см. также отчет в Franz Halder, Kriegstagebuch (ed. Hans-Adolf Jacobsen, 3 vols., Stuttgart, 1962-4), I. 107.

9

Christian Jansen and Amo Weckbecker, Eine Miliz im «Weltanschauungskrieg»'. Der «Volksdeutsche Selbstschutz» in Polen 1939/40.

10

Jansen and Weckbecker, Der «Volksdeutsche Selbstschutz» in Polen 1939/40 (Munich, 1992); Broszat, Nationalsozialistische Polenpolitik, 60-62; and Hans Umbreit, Deutsche Militärverwaltungen 1938/39: Die militärische Besetzung der Tschechoslowakei und Polens (Stuttgart, 1977), 176-178.

11

Michael Wildt, Generation des Unbedingten: Das Führungskorps des Reichssicherheitshauptamtes (Hamburg, 2002), 209-415; Saul Friedländer, The Years of Extermination.The Third Reich and the Jews 1939—1944 (New York, 2007), 679-681 n. 23

12

Helmut Groscurth, Tagebücher eines Abwehroffiziers 1938—1940 (ed. Helmut Krausnick and Harold C. Deutsch, Stuttgart, 1970), 201 (8 September 1939).

13

Kershaw, Hitler, II. 243; Groscurth, Tagebücher, 202 (9 September 1939).

14

Halder, Kriegstagebuch, I. 79 (19 September 1939), 81 (20 September 1939), 107 (18 October 1939); Rossino, Hitler Strikes Poland, 14-16; см. также Heydrich’s later reference to Hitler’s order to exterminate the Polish intelligentsia in Krausnick, Hitler und die Morde in Pole.

15

Broszat, Nationalsozialistische Polenpolitik, 221-222.

16

Krausnick, Hitlers Einsatzgruppen, 13-25; Wildt, Generation des Unbedingten, 420-28; Evans, The Third Reich in Power, 656-661, 678-679, 685 for Austria and Czechoslovakia.

17

Evans, The Coming of the Third Reich, 274; idem, The Third Reich in Power, 44, 52, 116; Rossino, Hitler Strikes Poland, 10-16.

18

Там же, 29-57; см. также Jens Banach, Heydrichs Elite: Das Führerkorps der Sicherheitspolizei und des SD, 1936—1945 (Paderborn, 1998).

19

Rossino, Hitler Strikes Poland, 29-57; см. также Evans, The Third Reich in Power, 36.

20

Цит. no: Krausnick, Hitlers Einsatzgruppen, 29; также Kurt Paetzold (ed.), Verfolgung, Vertreibung, Vernichtung: Dokumente des faschistischen Antisemitismus 1933 bis 1942 (Frankfurt am Main, 1984), 234.

21

Krausnick, Hitlers Einsatzgruppen, 31-34; Umbreit, Deutsche Militärverwaltungen, 162-173.

22

Krausnick, Hitlers Einsatzgruppen, 3.

23

Klukowski, Diary, 68.

24

Там же, 90-99 (21 June 1940).

25

Broszat, Nationalsozialistische Polenpolitik, 44.

26

Die Wehrmacht in Polen 1939 (Frankfurt am Main, 2006), 54-168. Более подробно о терроре см. Madajczyk, Die Okkupationspolitik, 186-215.

27

Цитируется: Krausnick, Hitlers Einsatzgruppen, 271 n. 177.

28

Alcuin (pseud.), / Saw Poland Suffer, 73.

29

Alcuin (pseud.), / Saw Poland Suffer, 73.

30

Klukowski, Diary, 75, 77, 80-82; Evans, The Nazi New Order, 66-82; Broszat, Nationalsozialistische Polenpolitik, 102-10; Adam Tooze, The Wages of Destruction: The Making and Breaking of the Nazi Economy (London, 2006), 361-362.

31

Housden, Hans Frank, 120-121; Gross, Polish Society, 87.

32

Ulrich Herbert, Hitler's Foreign Workers: Enforced Foreign Labor in Germany under the Third Reich (Cambridge, 1997 [1985]), 79-94; Broszat, Nationalsozialistische Polenpolitik, 102-117; Gross, Polish Society, 78-81; Madajczyk, Die Okkupationspolitik,216-232.

33

Alcuin (pseud.), / Saw Poland Sujfer, 73.

34

Housden, Hans Frank, 84-86; Madajczyk, Die Okkupationspolitik, 334-338.

35

Robert L. Koehl, RKFD V: German Resettlement and Population Policy J939—1945: A History of the Reich Commission for the Strengthening of Germandom (Cambridge, Mass., 1957), 58; (Anon.), The German New Order in Poland (London, 1942), 262; Aldor, Germany's ‘Death Space', 147; Umbreit, Deutsche Militärverwaltungen, 222-272; Werner Roehr, ‘Zur Wirtschaftspolitik der deutschen Okkupanten in Polen 1939—1945’, in Dietrich Eichholtz (ed.), Krieg und Wirtschaft: Studien zur deutschen Wirtschaftsgeschichte 1939—1945 (Berlin, 1999); Ryszard Kaczmarek, ‘Die deutsche wirtschaftliche Penetration in Polen (Oberschlesien)’, in Richard Overy et al. (eds.), Die ‘Neuordnung'Europas: NS-Wirtschaftspolitik in den besetzten Gebieten (Berlin, 1997), 257-272.

36

Alcuin (pseud.), / Saw Poland Suffer, 52-56.

37

Там же, 69.

38

Там же, 72-73; см. также Die Okkupationspolitik, 548-563. Вопрос о том, можно ли считать отношение немцев к полякам геноцидом, обсуждается и в: Gerhard Eitel, ‘Genozid auch an Polen? Kein Thema für einen ‘Historikerstreit‘, Zeitgeschichte, 18 (1990), 22-39.

39

Halder, Kriegstagebuch, I. 68 (10 September 1939).

40

Цит. по: Krausnick, Hitlers Einsatzgruppen, 63.

41

Там же, 63-64.

42

Там же, 55-56.

43

Там же, 56-67; Rossino, Hitler Strikes Poland, 88-120, 174-185; Hans Meier Weicker, Aufzeichnungen eines Generalstabsoffiziers 1939—1942 (Freiburg im Breisgau, 1982), 39 (Cologne, 10 December 1939).

44

Там же, 138

45

Krausnick, Hitlers Einsatzgruppen, 78-88; Kershaw, Hitler, IL 247-248; Broszat, Nationalsozialistische Polenpolitik, 40-41.

46

О сотрудничестве вермахта и СС с фольксдойче см. Boehler, Auftakt, 201-240.

47

Leon Poliakov and Josef Wulf (eds.), Das Dritte Reich und seine Diener (Frankfurt am Main, 1959), 385-386; Christopher Browning, The Origins of the Final Solution: The Evolution of Nazi Jewish Policy, September 1939 — March 7944 (Lincoln, Nebr., 2.004), 16-24, 72-80.

48

Rossino, Hitler Strikes Poland, 263 n. 129; Boehler, Auftakt, 169-80. См. так же Mazower, Hitler's Empire, 78-96.

49

Koehl, RKFDV, 14-52; о планах Дарре см.: Evans, The Third Reich in Power, 421-425. Также, Michael G. Esch, ‘Gesunde Verhältnisse’: Die deutsche und polnische Bevoelkerungspolitik in Ostmitteleuropa 1939—1950 (Marburg, 1998); More recently, см. Czeslaw Madajczyk etal. (eds.), Vom Generalplan Ost zum Generalsiedlungsplan: Dokumente (Munich, 1994); Goetz A., 'Final Solution’: Nazi Population Policy and the Murder of the European Jews I (London, 1999 [1995]); Isabel Heinemann, 'Rasse, Siedlung, deutsches Blut’: Das Rasse- und Siedlungshauptamt der SS und die rassenpolitische Neuordnung Europas (Goettingen, 2003).

50

Hitler: Speeches and Proclamations 1932—1945: The Chronicle of a Dictatorship (4 vols., London, 1990- [1962—1963]), III: The Years 1939 to 1940, 1,836.

51

Koehl, RKFDV, 49-58, 247-249.

52

Broszat, Nationalsozialistische Polenpolitik, 43.

53

Klukowski, Diary, 60 (December 1939); Broszat, Nationalsozialistische Polenpolitik, 42-43.

54

Klukowski, Diary, 88; also 120-121 (14 October 1940).

55

Jacobmeyer, ‘Der LJeberfall’, 23-29; Klukowski, Diary, 104 (26 July 1940); Koehl, RKFDV, 126-160; обзор и хронология в Aly, 'Final Solution’, 14-52, и в Madajczyk, Die Okkupationspolitik, 233-258.

56

Wilm Hosenfeld, 'Ich versuche jeden zu retten’: Das Leben eines deutschen Offiziers in Briefen und Tagebuechem (ed. Thomas Vogel, Munich, 2004), 3, 302 (записи от 14 декабря 1939 г.).

57

Ibid., 303 (записи от 15 декабря 1939 г.).

58

Koehl, RKFDV, 49-70; Broszat, Nationalsozialistische Polenpolitik, 118-137. For documentation of German racial policy, see Georg Hansen (ed.), Schulpolitik als Volkstumspolitik: Quellen zur Schulpolitik der Besatzer in Polen 1939—1945 (Muenster, 1994), 23-80.

59

Wolfgang Michalka (ed.), Das Dritte Reich (2 vols., München, 1985), II: Weltmachtanspruch und nationaler Zusammenbruch 1939—1945, 163-166.

60

Das Diensttagebuch, 209-210, 251, 296-297, 303-304.

61

Georg Hansen, «Damit wurde der Warthegau zum Exerzierplatz des praktischen Nationalsozialismus»: Eine Fallstudie zur Politik der Einverleibung, in Kiessmann (ed.), September 1939, 55-72.; Kiessmann, Die Selbstbehauptung, 19-26; Broszat, Nationalsozialistische Polenpolitik, 157-176; Georg Hansen, Ethnische Schulpolitik im besetzten Polen: Der Mustergau Wartheland (Muenster, 1995). Documentation on language policy in Georg Hansen (ed.), Schulpolitik, 81-106. For Jaeger, cm. Evans, The Third Reich in Power, 224. См. также Praeg and Jacobmeyer (eds.), Das Diensttagebuch, 314, for Frank’s growing hostility to the Catholic Church in the General Government (19 December 1940).

62

Praeg and Jacobmeyer (eds.), Das Diensttagebuch, 53.

63

Klukowski, Diary, 54, 72; см. также Christoph Kiessmann, ‘Die kulturelle Selbstbehauptung der polnischen Nation‘, in idem (ed.), September 1939, 117-138; idem, Die Selbstbehauptung, 108-182; idem, ‘Die Zersturung des Schulwesens als Bestandteil deutscher Okkupationspolitik im Osten am Beispiel Polens", in Manfred Heinemann (ed.), Erziehung und Schulung im Dritten Reich, I: Kindergarten, Schule, Jugend, Berufserziehung (Stuttgart, 1980), 176-192.

64

Klukowski, Diary, 146 (18 April 1941).

65

Там же, 126 (25 November 1940); Madajczyk, Die Okkupationspolitik, 333-364. См. Waclaw Dlugoborski, ‘Die deutsche Besatzungspolitik und die Veraenderungen der sozialen Struktur Polens 1939—1945’, in idem (ed.), Zweiter Weltkrieg und sozialer Wandel: Achsenmaechte und besetzte Laender (Goettingen, 1981), 303-363.

66

Waclaw Dlugoborski, ‘Die deutsche Besatzungspolitik und dieVeränderungen der sozialen Struktur Polens 1939—1945’, там же (ed.), Zweiter Weltkrieg und sozialer Wandel: Achsenmächte und besetzte Laender (Goettingen, 1981), 303-363.

67

Matthias Hamann, ‘Erwünscht und unerwünscht: Die rassenpsychologische Selektion der Auslaender", in Goetz Aly et al. (eds.), Herrenmensch und Arbeitsvölker: Ausländische Arbeiter und Deutsche 1939—1945 (Berlin, 1986), 143-180; Koehl, RKFDV, 100-110.

68

Matthias Hamann, ‘Erwuenscht und unerwuenscht: Die rassenpsychologische Selektion der Auslaender’, in Goetz Aly et al. (eds.), Herrenmensch und Arbeitsvölker: Ausländische Arbeiter und Deutsche 1939—1945 (Berlin, 1986), 143-180; Koehl, RKFDV, 100-110.

69

Klukowski, Diary, 253-254 (17 May 1943).

70

Там же, 277-278 (18-27 August 1943).

71

Goetz Aly, ‘The Posen Diaries of the Anatomist Hermann Vbss’, in Goetz Aly et al., Cleansing the Fatherland: Nazi Medicine and Racial Hygiene (Baltimore, Md., 1994), 99-155, at 127 (24 May 1941), 128 (2 June 1941), 130 (15 June 1941).

72

Maschmann, Account Rendered, 110-119.

73

Elizabeth Harvey, Women and the Nazi East: Agents and Witnesses of Germanization (London, 2003), esp. 78-118 (recruitment) and 119-190; более обобщенно о различном отношении немцев к полякам см. Madajczyk, Die Okkupationspolitik, 166-185.

74

Alcuin (pseud.), I Saw Poland Suffer, 62-68.

75

Broszat, Nationalsozialistische Polenpolitik, 80-84; Joachim C. Fest, The Face of the Third Reich (London, 1979 [1963]), 322-331; Gross, Polish Society, 45-62, 145-159; Housden, Hans Frank, 15

76

Madajczyk, Die Okkupationspolitik, 596-602.

77

Jacobmeyer, Der Ueberfall, 29-31.

78

Для сравнения см. Waclaw Dlugoborski, ‘Deutsche und sowjetische Herrschaftssysteme in Ostmitteleuropa im Vergleich’, далее в Gerhard Otto and Johannes Houwink ten Cate (eds.), Das organisierte Chaos: ‘Amterdar-winismus’ und ‘Gesinnungsethik’: Determinanten nationalsozialistischer Besatzungsherrschaft (Berlin, 1999), 93-121; и Czeslaw Madajczyk, ‘Ausbeutungssysteme in den besetzten Gebieten Polens und der UdSSR’, in Friedrich Forstmeier and Hans-Erich Volkmann (eds.), Kriegswirtschaft und Ruestung 1939—1945 (Duesseldorf, 1977), 375-416.

79

Janusz K. Zawodny, Death in the Forest: The Story of the Katyn Forest Massacre (London, 1971); Wladyslaw T. Bartoszewski, ‘Foreword’, in Salomon W. Slowes, The Road to Katyn: A Soldier’s Story (Oxford, 1992), vii-xxxii; and, most recently, Gerd Kaiser, Katyn: Das Staatsverbrechen — das Staatsgeheimnis (Berlin, 2002), and Anna M. Cienciala et al., Katyn: A Crime without Punishment (London, 2006).

80

Sword, ‘Poland’, 698-699; Garlinski, Poland, 32-37; Norman Davies, God’s Playground: A History of Poland (2 vols., Oxford, 1981), II. 447-453; Jan T. Gross, Revolution from Abroad: The Soviet Conquest of Poland’s Western Ukraine and Western Belorussia (Princeton, N.J., 1988), esp. 35-45 (intercommunal violence), 71-113 (plebiscites), 144-186 (prisons) and 187-224 (deportations).

81

Friedlaender, The Years of Extermination, 43-48; более детально см. Norman Davies and Antony Polonsky (eds.), Jews in Eastern Poland and the USSR, 1939—1946 (New York, 1991), и Jan T. Gross, ‘A Tangled Web: Confronting Stereotypes Concerning Relations between Poles, Germans, Jews, and Communists’, in Istvan Deak etal. (eds.), The Politics of Retribution in Europe: World War II and its Aftermath (Princeton, N.J., 000), 74-129, см. детальное расследование Alexander В. Rossino, ‘Polish ’’Neighbors" and German Invaders: Anti-Jewish Violence in the Bialystok District during the Opening Weeks of Operation Barbarossa’, Polin: Studies in Polish Jewry, 16 (2003), 31-52; and Bogdan Musial, ‘Konterrevolutionaere Elemente sind zu erschiessen’: Die Brutalisierung des deutsch-sowjetischen Krieges im Sommer 1941 (Berlin, 2000), 57-73.

82

Wladyslaw Bartoszewski, ‘Polen und Juden in der deutschen Besatzungszeit’, Kiessmann (ed.), September 1939, 139-155, 139-141; Evans, The Third Reich in Power, 605-607; Peter Longerich, Politik der Vernichtung: Eine Gesamtdarstellung der nationalsozialistischen Judenverfolgung (Munich, 1998), 252; Friedländer, The Years of Extermination, 24-30.

83

Longerich, Politik, 249-250; also Werner Roehr, ‘Zum Zusammenhang von nazistischer Okkupationspolitik in Polen und dem Voelkermord an den polnischen Juden', in idem etal. (eds.), Faschismus und Rassismus: Kontroversen um Ideologie und Opfer (Berlin, 1992), 300-316.

84

Разница между этими формированиями состояла в том, что если эйнзатцкоманды действовали в глубоком тылу, то зондеркоманды использовались в непосредственной близости к линии фронта. — Прим, перев.

85

Rossino, Hitler Strikes Poland, 88-115; Halder, Kriegstagebuch, 1. 67 (10 September 1939).

86

Walter Manoschek (ed.), ‘Es gibt nur Eines fuer das Judentum: Vernichtung’: Das Judenbild in deutschen Soldatenbriefen 1939—1941 (Hamburg, 1997 [1995]).

87

David Welch, Propaganda and the German Cinema 1933—1945 (Oxford, 1983), 292-293.

88

Klukowski, Diary, 30, 45-48, Там же, 78; см. Gross, Polish Society, 92-109; еще примеры в Kaplan, Scroll, 30 (12 October 1939); for the Church, Dawid Sierakowiak, The Diary of Dawid Sierakowiak (ed. Alan Adelson, London, 1996), 54; Anna Landau-Czajka, ‘The Jewish Question in Poland: Views Expressed in the Catholic Press between the Two World Wars’, Polin: Studies in Polish Jewry, (1998), 263-278; Brian Porter, ‘Making a Space for Antisemitism: The Catholic Hierarchy and the Jews in the Early Twentieth Century’, Polin: Studies in Polish Jewry, 16 (2.003).

89

Praeg and Jacobmeyer (eds.), Diensttagebuch, 176-177; Omer Bartov, Hitler's Army: Soldiers, Nazis, and War in the Third Reich (New York, 1991), 64; Alexander Rossino, ‘Destructive Impulses: German Soldiers and the Conquest of Poland’, Holocaust and Genocide Studies, 11 (1997), 351-365.

90

Emanuel Ringelblum, Notes from the Warsaw Ghetto: The Journal of Emanuel Ringelblum (New York, 1958 [1952]), 24, 27, 34.

91

Tatiana Berenstein et al. (eds.), Faschismus — Getto — Massenmord: Dokumentation ueber Ausrottung und Widerstand der Juden in Polen waehrend des Zweiten Weltkrieges (Berlin, 1960), 219-221; Dieter Pohl, Von der ‘Judenpolitik’ zum Judenmord: Der Distrikt Lublin des Generalgouvernements 1939—1944 (Frankfurt am Main, 1993), 22-25.

92

Sierakowiak, The Diary, 37 (10 September 1939), 38 (13 September 1939), 39(15 September 1939), 40 (17 September 1939), 41 (19 September 1939), 52(14 October 1939), 56 (27 October 1939), 63 (16 November T939), 66 (30 November 1939), 69-70 (12 December 1939).

93

Более подробно см. Madajczyk, Die Okkupationspolitik, 258-260, о депорта ции евреев в контексте германской политики переселения.

94

Longerich, Politik, 251-261; Hans Safrian, Die Eichmann-Männer (Vienna, 1993), 68-86; Christopher Browning, The Path to Genocide: Essays on Launching the Final Solution (Cambridge, 1992), 3-11; там же, Nazi Policy, Jewish Workers, German Killers (Cambridge, 2000), 1-15; idem, The Origins, 36-43; David Cesarani, Eichmann: His Life and Crimes (London, 2004), 78-81; Pohl, Von der 'Judenpolitik', 15-21, 26-31, 47-55; Himmler’s order for the deportation of all Jews from the incorporated territories reported on 31 October 1939 in Praeg and Jacobmeyer (eds.), Das Diensttagebuch, 52; подробнее в Seev Goshen, ‘Eichmann und die Nisko-Aktion im Oktober 1939: Eine Fallstudie zur NS-Judenpolitik in der letzten Etappe vor der ’’Endlösung” ‘, VfZ 29 (1981), 74-96, И там же, ‘Nisko — Ein Ausnahmefall unter den Judenlagem der SS’, VfZ 40 (1992), 95-106.

95

Aly and Heim, Architects, 156-159; Longerich, Politik, 253-261.

96

Browning, The Path to Genocide, 28-30; Там же, The Origins, 36-81, 89-110 (цифры на с. 109); Longerich, Politik, 266-269.

97

Evans, The Third Reich in Power, 660-661.

98

Isaiah Trunk, Judenrat: The Jewish Councils in Eastern Europe under Nazi Occupation (New York, 1972. Friedlaender, The Years of Extermination, XX1II-XXIV. Aharon Weiss, ‘Jewish Leadership in Occupied Poland: Postures and Attitudes’, Yad Vashem Studies, 12 (1977), 335-365.

99

Browning, The Origins, 114—120; Comi, Hitler's Ghettos, 82-83; Aly and Heim,Architects, 186-214.

100

Berenstein et al. (eds.), Faschismus, 108-113; Browning, The Origins, 121-131.

101

Czemiakow, The Warsaw Diary, 237 (17 May 1941).

102

Comi, Hitler’s Ghettos, 204-205.

103

Charles G. Roland, Courage under Siege: Starvation, Disease, and Death in the Warsaw Ghetto (New York, 1992), 39, 99-101, 154-165.

104

Ringelblum, Notes, 268.

105

Ringelblum, Notes', см. также Gunnar S. Paulsson, Secret City: The Hidden Jews of Warsaw, 1940—1945 (London, 2003); and Yisrael Gutman and Shmuel Krakowski, Unequal Victims: Poles and Jews during World War Two (New York, 1986), 32-33

106

Kaplan, Scroll, 221-222 (14 February 1941).

107

Maschmann, Account Rendered, 81-82.

108

Uff. H. Z., 30 June 1941, цитируется no Manoschek (ed.), ‘Es gibt nur Eines', 30.

109

Hosenfeld, 'Ich versuche', 452 (запись от 3 марта 1941 г.).

110

Browning, The Origins, 175-178; см. также Wolf Gruener, Die geschlossene Arbeitseinsatz deutscher Juden: Zur Zwangsarbeit als Element der Verfolgung, 1938—1943 (Berlin, 1997); и Dieter Maier, Arbeitseinsatz und Deportation: Die Mitwirkung der Arbeitsverwaltung bei der nationalsozialistischen Judenverfolgung in den Jahren 1938—1945 (Berlin, 1994).

111

Friedlaender, The Years of Extermination, 193-194; Hillel Levine, In Search of Sugihara: The Elusive Japanese Diplomat Who Risked His Eife to Rescue 10,000 Jews from the Holocaust (New York, 1996).

112

Juliane Wetzel, ‘Auswanderung aus Deutschland’, in Wolfgang Benz (ed.), Die Juden in Deutschland 1933—1945: Leben unter nationalsozialistischer Herrschaft (Munich, 1988), 413-498, esp. 472-498.

113

Volker Dahm, ‘Kulturelles und geistiges Leben’, in Benz (ed.), Die Juden, 75-267, esp. 223-257 (‘Kulturelles und geistiges Leben 1939—1941’).

114

Browning, The Origins, 169-175; Eric A. Johnson, Nazi Terror: The Gestapo, Jews, and Ordinary Germans (New York, 1999), 355-358, 382-395; О нормах продуктов и промтоваров для евреев см. Marion Kaplan, ‘Jewish Daily Life in Wartime Germany’, in David Bankier (ed.), Probing the Depths of German Antisemitism: German Society and the Persecution of the Jews, 1933—1941 (Jerusalem, 2000), 395-412, at 396-398.

115

Evans, The Third Reich in Power, 567-568, 601-602.

116

Victor Klemperer, / Shall Bear Witness: The Diaries of Victor Klemperer 1933—1941 (London, 1998 [1995]), 114, 266-269, 279, 292-336, quotes at 324 (26 May 1940), 325 (26 May 1940), 336 (11 August 1940); там же, To the Bitter End: The Diaries of Victor Klemperer 1942—1945 (London, 1998 [1995]), 31 (24 March 1942), 337-399.

117

Evans, The Third Reich in Power, 524-527.

118

Michael Zimmermann, Rassenutopie und Genozid: Die nationalsozialistische ‘Lösung der Zigeuner frage" (Hamburg; 1996), 193-199.

119

Guenter Lewy, The Nazi Persecution of the Gypsies (New York, 2000), 65-81; Zimmermann, Rassenutopie, 167-184, 200-207.

120

Volker Riess, Die Anfaenge der Vernichtung ‘lebensunwerten Lebens’ in den Reichsgauen Danzig-Westpreussen und Wartheland 1939/40 (Frankfurt am Main, 1995), 21-24, 98.

121

Там же, 355-358. О душегубках (газвагенах) см. Matthias Beer, ‘Die Entwicklung der Gaswagen beim Mord an den Juden’, V/Z 35 (1987), 403-417.

122

Longerich, Politik, 236-237; Ernst Klee (ed.), Dokumente zur ‘Euthanasie" (Frankfurt am Main, 1985), 70-81; Michael Burleigh, Death and Deliverance: ‘Euthanasia" in Germany, c. 1900—1945 (Cambridge, 1994), 130-133.

123

Longerich, Politik, 234-235, 648 n. 36, arguing persuasively against the contention of Goetz Aly that the killings stood in a causal connection with plans to resettle ethnic Germans in the area (Aly, ‘Final Solution", 70-76; idem, ‘Medicine against the Useless’, in idem et al., Cleansing the Fatherland: Nazi Medicine and Racial Hygiene (Baltimore, Md., 1994), 22-98).

124

Цитируется по: Kurt Nowak, ‘Euthanasie’ und Sterilisierung im ‘Dritten Reich’ — Die Konfrontation der evangelischen und katholischen Kirche mit dem ‘Gesetz zur Verhuetung erbkranken Nachwuchses’ und der ‘Euthanasie’-Aktion (Goettingen, 1984 [1977]), 63-64.

125

Цитируется по: Burleigh, Death, 97; Klee, ‘Euthanasie’, 76-77; Wägner quote in Eugen Kogon et al. (eds.), Nationalsozialistische Massentoetungen durch Giftgas: Eine Dokumentation (Frankfurt am Main, 1983), 28-29; Hans-Walter Schmuhl, Rassenhygiene, Nationalsozialismus, Euthanasie: Von der Xferhuetung zur Xfemichtung ‘lebensunwerten Lebens’, 1890—1945 (Goettingen, 1987), 149-150, 178-181.

126

Riess, Die Anfänge, 281-290; Karl Heinz Roth and Goetz Aly, ‘Das "Gesetz ueber die Sterbehilfe bei unheilbar Kranken": Protokolle der Diskussion ueber die Legalisierung der nationalsozialistischen Anstaltsmorde in den Jahren 1938—1941’, in Karl Heinz Roth (ed.), Erfassung zur Vernichtung: Von der Sozialhygiene zum 'Gesetz ueber Sterbehilfe'(Berlin, 1984), 101-179, 3t 104-111; Friedlander, The Origins, 39-44; Burleigh, Death, 93-100; Klee, 'Euthanasie', 77-81; Longerich, Politik, 234-235. хронология перекисленных событий исчерпывающе изложена в Ulf Schmidt, ‘Reassessing the Beginning of the "Euthanasia" Programme’, German History, 17 (1999), 543-550; Также см. Ulf Schmidt, Karl Brandt: The Nazi Doctor: Medicine and Power in the Third Reich (London, 2007), 117-123 (for the case) and 123-146 (for the launching of the programme).

127

Roth and Aly, ‘Das "Gesetz”, 112-117; Burleigh, Death, 98-99; Friedlander, The Origins, 44-46.

128

Там же, 67-68; Klee (ed.), Dokumente, 85-91; Christian Ganssmueller, Die Erbgesundheitspolitik des Dritten Reiches: Planung, Durchfuehrung und Durchsetzung (Cologne, 1987), 158-170.

129

Klee, 'Euthanasie', 80-81.

130

Burleigh, Death, 99-101; Klee, 'Euthanasie', 82-95; Klee (ed.), Dokumente, 238-245, 295-307; Ganssmueller, Die Erbgesundheitspolitik, 150-155. For Binding and Hoche, cm. Evans, The Coming of the Third Reich, 145.

131

Goetz Aly, ‘Der Mord an behinderten Hamburger Kindern zwischen 1939 und 1945’, in Angelika Ebbinghaus et al. (eds.), Heilen und Vernichten im Mustergau Hamburg: Bevoelkerungs- und Gesundheitspolitik im Dritten Reich (Hamburg, 1984), 147-155; Burleigh, Death, 101-111; Schmuhl, ‘Die Patientenmorde’, 302; idem, Rassenhygiene, 182-189.

132

Friedlander, The Origins, 50.

133

Aly, ‘Der Mord’, 151; Schmuhl, Rassenhygiene, 188-189.

134

Цитируется по Aly, ‘Der Mord’, 148; см. также Burleigh, Death, 100; Schmuhl, ‘Die Patientenmord,e’, 305-306, and Gerhard Baader, ‘Heilen und Vernichten: Die Mentalitaet der NS-Aerzte’, in Ebbinghaus and Doerner (eds.), Vernichten und Heilen, 275-294. Friedlander, The Origins, 68-69; Ganssmueller, Die Erbgesundheitspolitik, 155-157.

135

Armin Trus, ‘... vom Leid erloesen’: Zur Geschichte der nationalsozialistischen ‘Euthanasie’-Xferbrechen: Texte und Materialien fuer Unterricht und Studium (Frankfurt am Main, 1995), 91-97; подробнее см. в Schmuhl, Rassenhygiene, 190-195.

136

Friedlander, The Origins, 65-66; Burleigh, Death, 113-114.

137

Friedlander, The Origins, 86-87; Schmuhl, Rassenhygiene, 195-197; Widmann цитируется по Klee (ed.), Dokumente, 69.

138

Riess, Die Anfänge, 355-358.

139

Там же, 73-84; Klee, ‘Euthanasie’, 115-123; Klee (ed.), Dokumente, 92-104; Burleigh, Death, 128-129.

140

Schmuhl, Rassenhygiene, 202-203 и далее.

141

Friedlander, The Origins, 83-85; Klee, ‘Euthanasie’, 174-190; Klee (ed.), Dokumente, 105-116, 184-190; Burleigh, Death, 135-146.

142

Цитируется по Klee (ed.), Dokumente, 125 (box); см. также Friedlander, The Origins, 93-110.

143

Klee, ‘Euthanasie’, 149-152; Klee (ed.), Dokumente, 149-159; Burleigh, Death,146-149; Schmuhl, Rassenhygiene, 203-208.

144

Фраза Вирта цитируется по Klee (ed.), Dokumente, 124-125; более подробно там же, 119-142; также см. Friedlander, The Origins, 102-106; and Burleigh, Death, 149-157.

145

Friedlander, The Origins, 109-110. См. также Johannes Tuchei (ed.), ‘Kein Recht auf Leben’: Beiträge und Dokumente zur Entrechtung und Vernichtung ‘lebensunwerten Lebens’ im Nationalsozialismus (Berlin, 1984), and Roland Mueller (ed.), Krankenmord im Nationalsozialismus: Grafeneck und die ‘Euthanasie’ in Suedwestdeutschland (Stuttgart, 2001).

146

Burleigh, Death, 169-173.

147

Цитируется по Klee, ‘Euthanasie’, 310; см. также Schmuhl, Rassenhygiene, 207-211.

148

Klee (ed.), Dokumente, 209; Friedländer, The Origins, 116-121; Lothar Gruchmann, ‘Ein unbeqümer Amtsrichter im Dritten Reich: Aus den Personalakten des Dr. Lothar Kreyssig’, VfZ 32 (1984), 462-488.

149

Klee, ‘Euthanasie’, 255-258; see more generally Nowak, ‘Euthanasie’ und Sterilisierung.

150

Shirer, Berlin Diary, 398-401, 447-451.

151

Цитируется по Klee (ed.), Dokumente, 213-214.

152

Ulrich von Hassell, The von Hassell Diaries: The Story of the Forces against Hitler inside Germany 1938—1944 (Boulder, Colo., 1994 [1946]), 150, 159, 165.

153

Klee (ed.), Dokumente, 143.

154

Klee, ‘Euthanasie’, 278-285; Burleigh, Death, 167-168.

155

Там же, 234-253.

156

Пий XII (Pius) (в миру Эудженио Пачелли, Eugenio Päcelli) (1876—1958), Папа Римский с 1939 г. Папский нунций в Баварии (1917) и Берлине (1920), кардинал (1929), статс-секретарь Ватикана (1930). Избранный папой накануне Второй мировой войны, стремился сохранять нейтралитет и независимость Ватикана. В многочисленных энцикликах тщетно призывал к миру и формулировал нравственные принципы политики; стремился защитить христианские ценности перед лицом коммунистической опасности. Провозгласил догмат о Вознесении Богородицы (1950). — Прим, перев.

157

Beth А. Griech-Polelle, Bishop von Galen: German Catholicism and National Socialism (New Haven, Conn., 2002), 77; Evans, The Third Reich in Power, 239.

158

Klee (ed.), Dokumente, 167-168, 193.

159

Klee (ed.), Dokumente, 182-184; Burleigh, Death, 174-176.

160

Klee (ed.), Dokumente, 183.,

161

Там же, 184. См. также Richard J. Evans, Rituals of Retribution: Capital Punishment in Germany 1600—1987 (Oxford, 1996), 76-77, 332-333, 336-338, 432-433, 604-606, 654-655, 711-714, 797-799.

162

Griech-Polelle, Bishop von Galen, 84-85, 186-196; Burleigh, Death, 176-178.

163

Trus, ‘... vom Leid erloesen’, 147-148.

164

Griech-Polelle, Bishop von Galen, 86; Klee, "Euthanasie", 335-339.

165

Boberach (ed.), Meldungen, IX. 3,175-178, также перепечатка в Trus, "...vom Leid erloesen", 138-141. Также см. Griech-Polelle, Bishop von Galen, 86-93; Burleigh, Death, 209-219; Karl Ludwig Rost, Sterilisation und Euthanasie im Film des "Dritten Reiches": Nationalsozialistische Propaganda in ihrer Beziehung zu rassenhygienischen Massnahmen des NS-Staates (Berlin, 1984), 166-168; и Kurt Nowak, ‘Widerstand, Zustimmung, Hinnahme: Das Verhalten der Bevoelkerung zur "Euthanasie"*, в Norbert Frei (ed.), Medizin und Gesundheitspolitik in der NS-Zeit (Munich, 1991), 235-251.

166

Lothar Gruchmann, ‘Euthanasie und Justiz im Dritten Reich’, VfZ2ü (1972), 235-279, at 278-279.

167

Roger Moorhouse, Killing Hitler: The Third Reich and the Plots against the Führer (London, 2006), 36-58, Это самые последние материалы. Также см. Peter Hoffmann, Hitler"s Personal Security (London, 1979), 105-n.

168

Moorhouse, Killing Hitler, 50-53; Heinz Höhne, The Order of the Death’s Head: The Story of Hitler’s SS (London, 1972), 264-266.

169

Moorhouse, Killing Hitler, 43-50; Kershaw, Hitler, IL 271-275.

170

Boberach (ed.), Meldungen, III. 449: Bericht zur innenpolitischen Lage Nr. 15, 13 November 1939.

171

Shirer, Berlin Diary, 194-195 (9 November 1939).

172

Alan Bullock, Hitler: A Study in Tyranny (London, 1952), 522-523, версия о причастности гестапо в Peter Padfield, Himmler: Reichsführer-SS (London, 1990), 283. См. также Anton Hoch, ‘Das Attentat auf Hitler im Münchener Bürgerbräukeller 1939’, VfZ 17 (1969), 383-413, и в особенности Lothar Gruchmann (ed.), Autobiographie eines Attentäters: Johann Georg Eiser: Aussage zum Sprengstoffanschlag im Bürgerbräukeller, München, am 8 November 1939 (Stuttgart, 1970).

173

Moorhouse, Killing Hitler, 58.

174

Hans-Adolf Jacobsen (ed.), Dokumente zur Vorgeschichte des Westfeldzuges 1939—1940 (Göttingen, 1956), 5-7. Об опасениях генералов вермахта см. Evans, The Third Reich in Power, 633, 642, 668-670.

175

International Military Tribunal, Nuremberg: ND 789-PS, 572-580: cm. Evans, The Third Reich in Power, 892.

176

Fedor von Bock, Generalfeldmarschall Fedor von Bock: Zwischen Pflicht und Verweigerung: Das Kriegstagebuch (ed. Klaus Gerbet, Munich, 1995), 78-79 (23 November 1939).

177

О разногласиях с генералитетом в 1938 г. см. Evans, The Third Reich in Power, 668-671; о разногласиях 1939—1940 гг. и возрождении идеи заговора см. Kershaw, Hitler, IL 262-271 и Johannes Hürter, Hitlers Heerführer: Die deutschen Oberbefehlshaber im Krieg gegen die Sowjetunion 1941/42 (Munich, 2007), 163-171.

178

Tooze, The Wages of Destruction, 331-343. Исчерпывающий отчет о программе авиастроения Lutz Budrass, Flugzeugindustrie und Luftrüstung in Deutschland (Düsseldorf, 1998). О постоянных тревогах, связанных с железнодорожными грузоперевозками см. в дневниках Гальдера (Halder, Kriegstagebuch, I, passim).

179

Müller, ‘The Mobilization’, 453-485.

180

Evans, The Third Reich in Power, 364-365; о Тодте см. там же, 322-325.

181

Weinberg, A World at Arms, 100-103; Catherine Merridale, Ivan's War: The Red Army 1939—1945 (London, 2005), 67-70. О политике Германии см. Gerd R. Ueberschär, Hitler und Finnland 1938—1941 (Wiesbaden, 1978).

182

Merridale, Ivan's War, 44-47, 57-60, 67-71.

183

Weinberg, A World at Arms, 105-107; John Erickson, The Soviet High Command (London, 1962), 541-552; Tomas Ries, Cold Will: The Defence of Finland (London, 1988); Geoffrey Roberts, Stalin's Wars: From World War to Cold War, 1939—1953 (London, 2006), 46-55; Chris Bellamy, Absolute War: Soviet Russia in the Second World War: A Modern History (London, 2007), 69-98.

184

Thomas K. Derry, ‘Norway’, in Stuart J. Woolf (ed.), European Fascism (London, 1968), 217-230, 217-224.

185

Derry, ‘Norway’, 224-226; Weinberg, A World at Arms, 114-115; Oddvar K.Hoidal, Quisling: A Study in Treason (Oslo, 1989); Carl-Axel Gemzell, Raeder, Hitler und Skandinavien (Lund, 1965). О визите Квислинга в Берлин в декабре 1939 г. и ключевой роли Редера в предвоенном планировании см. Hans-Martin Ottmer, ‘ Weserübung': Der deutsche Angriff auf Dänemark und Norwegen im April 1940 (Munich, 1994), 24-26, 3-17.

186

Bernd Stegemann, ‘Operation Weserübung’, in GS WW II. 206-219, at 211-212; Ottmer, 'Weserübung', 67-79; Hubatsch (ed.), Hitlers Weisungen, 47-50.

187

Stegemann, ‘Operation Weserübung’, 207-211; Ottmer, 'Weserübung', 79-131.

188

Stegemann, ‘Operation Weserübung’, 212-215.

189

Weinberg, A World at Arms, 119-121; Shirer, Berlin Diary, 254 (4 May 1940).

190

Meier-Weicker, Aufzeichnungen, 54 (21 March 1940).

191

Roy Jenkins, Churchill (London, 2001), 573-584.

192

Peter Clarke, Hope and Glory: Britain 1900—1990 (London, 1996), 192-196.

193

Jacobsen (ed.), Dokumente, 64-65, 155-156; Hans-Adolf Jacobsen, Fall Gelb: Der Kampf um den deutschen Operationsplan zur Westoffensive 1940 (Wiesbaden, 1957); Karl-Heinz Frieser, Blitzkrieg-Legende: Der Westfeldzug 1940 (Munich, 1996 [1995]), 15-70, 71-116.

194

Shirer, Berlin Diary, 275-276 (20 May 1940); Hans Umbreit, ‘The Battle for Hegemony in Western Europe’, in GSWW II. 227-326, at 270-280; Julian Jackson, The Fall of France: The Nazi Invasion of 1940 (Oxford, 2003), 9-39; Ernest R. May, Strange Victory:Hitler's Conquest of France (New York, 2000).

195

Shirer, Berlin Diary, 276-279 (20 May 1940).

196

Weinberg, A World at Arms, 122-126.

197

Umbreit, ‘The Battle’, 37; Frieser, Blitzkrieg-Legende, 428.

198

Jackson, The Fall of France, 37-39; Frieser, Blitzkrieg-Legende, 135.

199

Bock, Zwischen Pflicht und Verweigerung, 101 (24 February 1940).

200

Jackson, The Fall of France, 42-47; Umbreit, ‘The Battle’, 278-304; The Wages of Destruction, 374-379; Werner Pieper (ed.), Nazis on Speed: Drogen im 3. Reich (Loherbach, 2002), 325-330; Frieser, Blitzkrieg-Legende, 173-361.

201

Jackson, The Fall of France, 9-12.

202

Там же, 85-94.

203

Bock, Zwischen Pflicht und Verweigerung, 140 (запись от 30 мая 1940 г.).

204

Там же, (запись от 2 июня 1940 г.).

205

Jackson, The Fall of France, 94-100.

206

Там же, 101-106 (цитируется по с. 105).

207

Там же, 107-173; см. также Frieser, Blitzkrieg-Legende, 399-409; May, Strange Victory, 448-449.

208

Irene Nemirovsky, Suite Francaise (London, 2007 [2004]), 50.

209

Meier-Weicker, Aufzeichnungen, 74 (12 June 1940).

210

Jackson, The Fall of France, 232; тот же автор: The Dark Years 1940—1944 (Oxford, 2001).

211

Frieser, Blitzkrieg-Legende, 409-435.

212

Lore Walb, Ich, die Alte — ich, die Junge: Konfrontation mit meinen Tagebüchern 1933—1945 (Berlin, 1997), 179 (21 May 1940).

213

Boberach (ed.), Meldungen, IV. 1,163 (23 May 1940).

214

Там же, 1,189 (30 May 1940), 1,261 (17 June 1940).

215

Там же, 1,274-275 (20 June 1940).

216

Hosenfeld, ‘Ich versuche", 294 (письмо к супруге от 25 ноября 1939 г.).

217

Там же, 356 (письмо к сыну от 11 июня 1940 г.).

218

Luise Solmitz, Tagebuch (Staatsarchiv der Freien- und Hansestadt Hamburg, 622-621.

219

Gerhard L. Weinberg, ‘Hitler and England, 1933—1945: Pretense and Reality’, German Studies Review, 8 (1988), 299-309; см. также Weinberg, A World at Arms, 89-95.

220

Frances Donaldson, Edward VIII (London, 1974), 191-206, 327-334, 358-377; Michael Bloch, Operation Willi: The Plot to Kidnap the Duke of Windsor, July 1940 (London, 1984); Walter Schellenberg, The Memoirs of Hitler’s Spy master (London, 2006 [1956]).

221

Weinberg, A World at Arms, 118.

222

Charles S. Thomas, The German Navy in the Nazi Era (London, 1990), 191.

223

Shirer, Berlin Diary, 355, 358 (19-20 July 1940).

224

Walb, Ich, die Alte, 185 (17 June 1940). .

225

Domains (ed.), Hitler, III. 2,062 (19 July 1940), Kershaw, Hitler, II. 301-308. О том, что сепаратный мир — путь к спасению Британской империи см. у John Charmley, Churchill: The End of Glory: A Political Biography (London, 1993), 422-432.

226

Walter Schellenberg, Invasion 1940: The Nazi Invasion Plan for Britain (London, 2000).

227

Richard J. Overy, The Battle (London, 2000), 60-63.

228

Richard J. Overy, The Battle (London, 2000), 53-54, 80.

229

Tooze, The Wages of Destruction, 249-250, 400-401.

230

Shirer, Berlin Diary, 377 (17 August 1940).

231

Ulrich Steinhilfer and Peter Osborne, Spitfire on My Tail: A View from the Other Side (Bromley, 1989), 279 (19 August 1940).

232

Там же, 290.

233

Overy, The Battle, 90-96; Klaus A. Maier, ‘The Battle of Britain’, in GSWWII. 374-407.

234

Overy, The Battle, 90-96; Alfred Price, Blitz on Britain (Shepperton, 1977); Tooze, The Wages of Destruction, 447-448.

235

Steinhilfer and Osborne, Spitfire, 295 (17 September 1940).

236

Halder, Kriegstagebuch, IL 128 (7 October 1940).

237

Walb, Ich, die Alte, 197 (10 September 1940).

238

Vvhlb, Ich, die Alte, 200 (3 October 1940).

239

Meier-Weicker, Aufzeichnungen, 101 (31 December 1940).

240

Цит. no: Paul Preston, Franco: A Biography (London, 1993), 397-398.

241

Kershaw, Hitler, II. 329-330; Paul Preston, ‘Franco and Hitler: The Myth of Hendaye 1940’, Contemporary European History, 1 (1992), 1-16; там же, Franco, 399.

242

Denis Mack Smith, Mussolini (London, 1983 [1981]), 269-291; Umbreit, ‘The Battle’, 304-313.

243

Kershaw, Hitler, II. 331.

244

Dear (ed.), The Oxford Companion to World War II, 148-149; Smith, Mussolini, 308.

245

Clark, Modern Italy, 286.

246

Smith, Mussolini, 310-311; Dear (ed.), The Oxford Companion to World War II, 245-247.

247

Bernd Stegemann, ‘The Italo-German Conduct of War in the Mediterranean and North Africa’, in GSWW III. 643-754, at 673-680.

248

Halder, Kriegstagebuch, II. 377 (23 April 1941), III. 48 (6 July 1941).

249

Tooze, The Wages of Destruction, 381-382.

250

Dear (ed.), The Oxford Companion to World War II, 744-745; Schreiber, ‘Germany’, 305-448, Wfeinberg, A World at Arms, 195-196; Jürgen Förster, ‘Germany’s Acquisition of Allies in South-east Europe’, in GSWW IV. 386-428, at 386; Friedlander, The Years of Extermination, 166-169; Randolph L. Braham (ed.), The Tragedy of Romanian Jewry (New York, 1994); Mihail Sebastian, * Voller Entsetzen, aber nicht verzweifelt’: Tagebücher 1935—1944 (Edward Kanterian, Berlin, 2005). О румынском фашизме и антисемитизме, см. Leon Vblovici, Nationalist Ideology and Antisemitism: The Case of Romanian Intellectuals in the 1930s (Oxford, 1991) (esp. Stephen Fischer-Galati, ‘The Legacy of AntiSemitism’, 1-28); Stanley G. Päyne, A History of Fascism 1914—1945 (London, 1995), 134-138, 391-397; серьезное исследование в Keith Hitchins, Rumania 1866—1945/ (Oxford, 1994), 376-471 (esp. 451-471). Самый авторитетный на сегодняшний день труд об Антонеску: Dennis Deletant, Hitler’s Forgotten Ally: Ion Antonescu and His Regime, Romania 1940—1944 (London, 2006).

251

Dear (ed.), The Oxford Companion to World War II, 1011-1012.

252

Kershaw, Hitler, II. 360-363; Vogel, ‘German Intervention’, 451-485.

253

Там же, 497-526; Mark Mazower, Inside Hitler’s Greece: The Experience of Occupation 1941—1944 (London, 1993), 1-8, 15-18; Peter Calvocoressi and Guy Wint, Total War:

254

Dear (ed.), The Oxford Companion to World War II, 213-215.

255

Pöppel, Heaven and Hell, 67.

256

Цит. no: Mazower, Inside Hitler's Greece, 23-24.

257

Там же, 23-32; Rainer Eckert, Vom Fall Marita’ zur ‘Wirtschaftlichen Sonderaktion’: Die deutsche Besatzungspolitik in Griechenland vom 6 April 1941 bis zur Kriegswende im Februar/März 1943 (Frankfurt am Main, 1992), 85-142.

258

Mazower, Inside Hitler's Greece, 32-52.

259

Payne, A History of Fascism, 404-411; Ladislaus Ногу and Martin Broszat, Der kroatische Ustascha-Staat 1941—1945 (Stuttgart, 1965 [1964]), 13-38; Jozo Tomasevich, War and Revolution in Yugoslavia, 1941—1945: Occupation and Collaboration (Stanford, Calif., 2001), 47-174; Gert Fricke, Kroatien 1941—1944: Der 'Unabhängige Staat' in der Sicht des Deutschen Bevollmächtigten Generals in Agram, Blaise v Hortenau (Freiburg, 1972), 10, 25-67.

260

Misha Glenny, The Balkans 1804—1999: Nationalism, War and the Great Towers (London, 1999), 498-502: Ногу and Broszat, Der kroatische Ustascha-Staat, 75-106; Payne, A History of Fascism, 408-410; Friedländer, The Years of Extermination, 228-230; Edmond Paris, Genocide in Satellite Croatia 1941—1945: A Record of Racial and Religious Persecution and Massacres (Chicago. 1961), 88-126, 162-205.

261

Там же, 109-110; см. там же, 127-161 о концентрационных лагерях.

262

Evans, The Coming of the Third Reich, 316.

263

Kershaw, Hitler, II. 305.

264

Hitler, Kriegstagebuch, II. 214 (5 December 1940); Kershaw, Hitler, II. 307-308; Bernd Stegemann, ‘Hitlers Kriegszeiele im ersten Kriegsjahr 1939/40: Ein Beitrag zur Quellenkritik’, Militär geschichtliche Mitteilungen, 27 (1980), 93-105. Об антисемитизме Сталина см. Herf, The Jewish Enemy, 93. Детальное описание подготовки вторжения в СССР см. Jürgen Förster, ‘Hitler’s Decision in Favour of War against the Soviet Union’, in GSWWIV.

265

Halder, Kriegstagebuch, II. 49 (31 July 1940).

266

Bock, Zwischen Pflicht und Verweigerung, 173 (запись от 1 февраля 1941 г.); эта же мысль повторена и 14 июня 1941 года (см. там же).

267

Evan Mawdsley, Thunder in the East: The Nazi-Soviet War 1941—1945 (London, 2005), 19-20; Tooze, The Wages of Destruction, 429-436.

268

Anthony F. Upton, Finland 1939—1940 (London, 1974); David Kirby, Finland in the Twentieth Century (London, 1979).

269

Förster, ‘Germany’s Acquisition’, 398-408; см. также Mark Axworthy etal., Third Axis, Fourth Ally: Romanian Armed Forces in the European War, 1941—1945 (London, 1995); and Hillgruber, Hitler, König Carol und Marschall Antonescu, 126-134.

270

Цитируется no Marshall Lee Miller, Bulgaria during the Second World War (Stanford, Calif., 1975), 1.

271

Hans-Jürgen Hoppe, Bulgarien — Hitlers eigenwilliger Verbündeter (Stuttgart, 1979); Miller, Bulgaria, 93-106; Richard Crampton, Bulgaria (Oxford, 2007), 248-265.

272

Klukowski, Diary, 158 (14 June 1941).

273

Weinberg, A World at Arms, 201-205; Roberts, Stalin's Wars, 61-70.

274

Simon Sebag-Montefiore, Stalin: The Court of the Red Tsar (London, 2003), 317.

275

Gerhard Engel, Heeresadjutant bei Hitler 1938—1943 (ed. Hildegard von Kotze, Stuttgart, 1974), 103-104.

276

Fröhlich (ed.), Die Tagebücher, I/IX. 309 (13 May 1941).

277

Цитируется no Kershaw, Hitler, II. 939 n. 210.

278

Martin Broszat et al. (eds.), Bayern in der NS-Zeit (6 vols., Munich, 1977—1983), I. 148 (‘Aus Monatsbericht des Landrats, 31. 5. 1941’).

279

Bock, Zwischen Pflicht und Verweigerung, 185 (10-12 May 1941).

280

Klemperer, / Shall Bear Witness, 368 (21 May 1941).

281

Walb, Ich, die Alte, 219 (15 May 1941).

282

Hugh R. Trevor-Roper, ‘The Mind of Adolf Hitler’, in Adolf Hitler, Hitler's Table Talk 1941—1944 (Oxford, 1988 [1953]), VII-XXXV, at XII-XIII.

283

Hitler, Hitler's Table Talk, 51 (10 октября 1941 г.)

284

Там же, 38 (23 сентября 1941 г.).

285

Там же, 16 (27 июля 1941 г.).

286

Там же, 24 (8/9 и 9/10 августа 1941 г.). О концепции Гитлера и Гиммлера Украины как колонии немцев, аналогичной Индии для Великобритании см. Wendy Lower, Nazi Empire-Building and the Holocaust in Ukraine (Chapel Hill, N.C., 2005), 98-128.

287

Hitler, Hitler's Table Talk, 68-69 (17 October 1941).

288

Hitler, Hitler's Table Talk, 68-69 (2 и 2/3 ноября 1941 г.).

289

Там же, 447 (27 апреля 1942 г.).

290

Там же, 578 (18 июля 1942 г.).

291

Там же, 578 (18 июля 1942 г.).

292

Там же, 447 (18 апреля 1942 г.).

293

Longerich, Politik, 298; quote in Madajczyk, Die Okkupationspolitik, 92.

294

Alex J. Kay, ‘Germany’s Staatssekretäre, Mass Starvation and the Meeting of 2nd May 194Г, Journal of Contemporary History, 41 (2006), 685-700; Tooze, The Wages of Destruction, 475-480.

295

Madajczyk et al. (eds.), Vorn Generalplan Ost; Mechthild Rössler and Sabine Schleiermacher, Der 'Generalplan Ost': Hauptlinien der nationalsozialistischen Planungs- und Vernichtungspolitik (Berlin, 1993); Thomas Podranski, Deutsche Siedlungspolitik im Osten: Die verschiedenen Varianten des Generalplan Ost der SS (Berlin, 2001).

296

Tooze, The Wages of Destruction, 463-476.

297

Hitler, Hitlers Table Talk, 8 (11/12 July 1941).

298

Г. Пикер. Застольные разговоры Гитлера. Смоленск, Русич, 1995. Запись от 11.04.1942, суббота, вечер.

299

Г. Пикер. Застольные разговоры Гитлера. Смоленск, Русич, 1995. Запись от 22.07.1942, среда, вечер.

300

Halder, Kriegstagebuch, II. 317-320 (17 March 1941).

301

Там же, 336-337 (30 марта 1941 г.).

302

Цитируется по Longerich, Politik, 300-301; см. также Hans-Adolf Jacobsen, ‘The Kommissarbefehl and Mass Executions of Soviet Russian Prisoners of War’, и в Helmut Krausnick et al., Anatomy of the SS State (London, 1968 [1965]), 505-535 (full translation of the order of 6 June on 532-534).

303

Цитируется no Förster, ‘Operation Barbarossa’, 485.

304

Longerich, Politik, 302-310, что в явном противоречии с изложенным в книге: Christopher Browning, Ordinary Men: Reserve Police Battalion 101 and the Final Solution in Poland (London, 1998 [1992]), and Daniel Jonah Goldhagen, Hitler's Willing Executioners: Ordinary Germans and the Holocaust (London, 1996), хотя суть взглядов Гольдхагена отнюдь не бесспорна. О социально-психологической подкладке «окончательного решения» см. Helmut Fangmann et al., * Parteisoldaten': Die Hamburger Polizei im ‘3. Reich' (Hamburg, 1987); также Jürgen Matthäus, ‘Ausbildungsziel Judenmord? О «мировоззренческой подготовке» CC и полиции см., Zeitschrift für Geschichtswissenschaft, 47 (1999), 677-699; and idem et al. (eds.), Ausbildungsziel Judenmord? ‘Weltanschauliche Erziehung' von SS, Polizei und Waffen-SS im Rahmen der ‘Endlösung' (Frankfurt am Main, 2003).

305

Автор не указывает источник, откуда взяты эти «фантастические цифры», не имеющие ничего общего с действительностью. — Прим, перев.

306

Härter (ed.), Ein deutscher General, 63 (letter to family, 24 June 1941).

307

Цитируется no Merridale, Ivan's War, 96-97; Mawdsley, Thunder in the East, 59-69; Glantz, Barbarossa, 37-40. Об условиях, в которых приходилось действовать Красной Армии, см. Glantz, Stumbling Colossus.

308

Merridale, Ivan's War, 86-87.

309

Reddemann (ed.), Zwischen Front und Heimat, 225 (to Agnes Neuhaus, 27 June 1941).

310

Klukowski, Diary, 173 (4 October 1941).

311

Merridale, Ivan's War, 123-125; Christian Streit, Keine Kameraden: Die Wehrmacht und die sowjetischen Kriegsgefangenen 1941—1945 (Stuttgart, 1978).

312

Hürter, Hitlers Heerführer, 377-393.

313

Hosenfeld, ‘Ich versuche’, 557 (письмо жене от 3 декабря 1941 г.).

314

Streit, Keine Kameraden, 9.

315

Halder, Kriegstagebuch, III. 289 (14 November 1941).

316

Andreas Hilger, Deutsche Kriegsgefangene in der Sowjetunion, 1941—1956: Kriegsgefangenenpolitik, Lageralltag und Erinnerung (Essen, 2000); Kurt W. Böhme, Die deutschen Kriegsgefangenen in sowjetischer Hand: Eine Bilanz (Munich, 1966). Статистические данные см. Hilger, Deutsche Kriegsgefangene, 137, 370, 389, 425; о политическом перевоспитании, в основном бесполезном см. 220-254.

317

Bock, Zwischen Pflicht und Verweigerung, 298 (20 October 1941).

318

Mawdsley, Thunder in the East, 102-105.

319

Merridale, Ivan’s War, 83; Sebag-Montefiore, Stalin, 330-333, существуют несколько вариантов фразы, брошенной Сталиным, здесь приведена версия, которой пользовались Молотов, Чадаев. О неготовности Сталина см Roberts, Stalin’s Wars, 61-70.

320

Hoffmann, Hitler’s Personal Security, 216-263; Kershaw, Hitler, II. 395-397; Fröhlich (ed.), Die Tagebücher II/I. 35 (9 July 1941).

321

Halder, Kriegstagebuch, III. 38 (3 July 1941).

322

Kershaw, Hitler, II. 405.

323

Walb, Ich, die Alte, 225 (30 June 1941).

324

Broszat et al. (eds.), Bayern, I. 149 (‘Aus Monatsbericht der GendarmerieStation Heiligenstadt, 25. 6. 194Г and ‘Aus Monatsbericht der GendarmerieStation Waischenfeld, 26. 6. 194Г).

325

Jochen Klepper, Überwindung: Tagebücher und Aufzeichnungen aus dem Kriege (Stuttgart, 1958), 50 (22 June 1941).

326

Maschmann, Account Rendered, 91.

327

Broszat et al. (eds.), Bayern, I. 149-150 (‘Aus Monatsbericht der GendarmerieStation Ebermannstadt, 27. 6. 1941 ’).

328

Там же, 1. 152 (‘Aus Monatsbericht des Gendarmerie-Kreisfuhrers, 29. 8. 1941’).

329

Merridale, Ivan ‘s War, p. 5-17.

330

Merridale, Ivan ‘s War, 114-116.

331

Bock, Zwischen Pflicht und Verweigerung, 210 (6 July 1941).

332

Halder, Kriegstagebuch, III. 53 (8 July 1941).

333

Rolf-Dieter Müller, ‘The Failure of the Economic "Blitzkrieg Strategy”’.

334

Hürter (ed.), Ein deutscher General, 63 (diary, 23 June 1941).

335

Цитируется no Theo J. Schulte, The German Army and Nazi Policies in Occupied Russia (Oxford, 1989), 109.

336

Birgit Beck, Wehrmacht und sexuelle Gewalt: Sexualverbrechen vor deutschen Militärgerichten 1939—1945 (Paderborn, 2004), 105-116 (о солдатских борделях), 326-328 (об осуждении за изнасилование).

337

Elmshäuser and Lokers (eds.), "Man muss hier nur hart sein’, 93 (Hans-Albert Giese to Frieda Giese, 12 July 1941), and 102 (Hans-Albert Giese to Frieda Giese, 17 July 1941).

338

Hürter, Hitlers Heerführer, 442-449.

339

Там же, 97 (23 October 1941).

340

Klaus Latzei, ‘Tourismus und Gewalt. Kriegswahrnehmungen in Feldpostbriefen’, in Hannes Heer and Klaus Naumann (eds.), Vernichtungskrieg: Verbrechen der Wehrmacht 1941—1944 (Hamburg, 1995), 449-451. См. также Dieter Reifarth and Viktoria Schmidt Linsen hoff, ‘Die Kamera der Täter’.

341

Alois Scheuer, Briefe aus Russland: Feldpostbriefe des Gefreiten Alois Scheuer 1941—1942 (St Ingbert, 2000), 31 (15 August 1941).

342

Reddemann (ed.), Zwischen Front und Heimat, 286 (to Agnes, 16 August 1941).

343

Там же, 431 (to Agnes, 28 February 1942).

344

Hürter (ed.), Ein deutscher General, 62 (diary, 23 June 1941).

345

Там же, 65 (letter to wife, 6 July 1941); подробнее об обращении с партизанами см. в Hitlers Heerführer, 404-441.

346

Hürter (ed.), Ein deutscher General, 107 (7 November 1941).

347

Glantz, Barbarossa, 57-74.

348

Karel C. Berkhoff, Harvest of Despair: Life and Death in Ukraine under Nazi Rule (Cambridge, Mass., 2004), 15-17; Gross, Revolution from Abroad, 229.

349

Bock, Zwischen Pflicht und Verweigerung, запись от 24 июля 1941 г.

350

Scheuer, Briefe aus Russland, 30 (7 August 1941).

351

Hürter (ed.), Ein deutscher General, 69 (letter to wife, 20 July 1941).

352

Там же, 70 (letter to wife, 22 July 1941).

353

Там же, 72 (letter to wife, 3 August 1941), 76 (letter to wife, 23 August 1941).

354

Glantz, Barbarossa, 21-22, 75-84.

355

Halder, Kriegstagebuch, HI. 170 (11 August 1941).

356

Там же, III. 178 (15 August 1941).

357

Bock, Zwischen Pflicht und Verweigerung, 234 (29 July 1941).

358

Bock, Zwischen Pflicht und Verweigerung, 234 (31 July 1941).

359

Bock, Zwischen Pflicht und Verweigerung, 242 (7 August 1941).

360

Meier-Weicker, Aufzeichnungen, 168 (29 July 1942).

361

Glantz, Barbarossa, 21-22; Bock, Zwischen Pflicht und Verweigerung, 234-235.

362

Glantz, Barbarossa, 99-114 (quote on 114); Weinberg, A World at Arms, 268-278.

363

Bock, Zwischen Pflicht und Verweigerung, 255 (22 August 1941).

364

Там же, 258 (25 August 1941).

365

Halder, Kriegstagebuch, III. 192 (22 August 1941).

366

Bock, Zwischen Pflicht und Verweigerung, 277 (15 September 1941).

367

Fröhlich (ed.), Die Tagebücher II/I. 471-476 (23 September 1941).

368

Kershaw, Hitler, II. 430-438; Glantz, Barbarossa, 84-96 (the Smolensk counteroffensive).

369

Humburg, Das Gesicht, 170-171; Hürter, Hitlers Heerführer, 302-310; Jehuda L. Wallach, The Dogma of the Battle of Annihilation: The Theories of Clausewitz and Schieffen and their Impact on the German Conduct of Two World Wars (Wfestport, Conn., 1980), 265-281.

370

Sebag-Montefiore, Stalin, 351-354.

371

Bock, Zwischen Pflicht und Verweigerung, 301 (25 October 1941).

372

Bock, Zwischen Pflicht und Verweigerung, 317 (14 November 1941).

373

Hürter (ed.), Ein deutscher General, 108 (report to family, 19 November 1941).

374

Christoph Rass, ‘Das Sozialprofil von Kampfverbänden des deutschen Heeres 1939 bis 1945’, Militärgeschichtliches Forschungsant (ed.), Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg (hereafter DRZW (10 vols., Stuttgart/Munich, 1979-2008), IX/I (Munich, 2004), 641-741, at 700.

375

Hürter (ed.), Ein deutscher General, 116 (4 December 1941), 124 (December 1941).

376

Bock, Zwischen Pflicht und Verweigerung, 342 (8 December 1941).

377

Scheuer, Briefe aus Russland, 51 (letter to wife, 30 November 1941).

378

Hürter (ed.), Ein deutscher General, 131 (letter to wife 22 December 1941);

379

Bock, Zwischen Pflicht und Verweigerung, 344 (13 December 1941).

380

Kershaw, Hitler, II. 451-455.

381

Hürter, Hitlers Heerführer, 325-326.

382

Hürter (ed.), Ein deutscher General, 135 (letter to wife, 24 December 1941).

383

Halder, Kriegstagebuch, III. 373 (3 January 1942).

384

Hürter, Hitlers Heerführer, 341-342.

385

Hürter, Hitlers Heerführer, 332.

386

Glantz, Barbarossa, 161-204; Overmans, Deutsche militärische Verluste, 239, 266.

387

Emst Klee et al. (eds.), ‘Those Were the Days’: The Holocaust as Seen by the Perpetrators nd Bystanders (London, 1991 [1988]), 28-33.

388

Там же, 28-31.

389

Friedländer, The Years of Extermination, 207, подробнее в Alfred Streim, ‘Zur Eröffnung des allgemeinen Judenvernichtungsbefehls gegenüber den Einsatzgruppen’, в Eberhard Jäckel and Jürgen Rohwer (eds.), Der Mord an den Juden im Zweiten Weltkrieg: Entschlussbildung und Verwirklichung (Stuttgart, 1985), 108-119 and Peter Klein (ed.), Die Einsatzgruppen in der besetzten Sowjetunion 1941/42: Die Tätigkeits- und Lageberichte des Chefs des Sicherheitspolizei und des SD (Berlin, 1997).

390

Цитируется по Longerich, Politik, 324-325, 333-334; также Klee et al. (eds.), 'Those Were the Days’, 2-4-7.

391

Björn Felder, Lettland im Zweiten Weltkrieg: Zwischen sowjetischen und deutschen Besatzern 1940—1946 (Paderborn, 2008).

392

Longerich, Politik, 325-326, 333-334.

393

Friedländer, The Years of Extermination, 219-225; Konrad Kwiet, ‘Rehearsing for Murder: The Beginning of the Final Solution in Lithuania in June 194Г, Holocaust and Genocide Studies, 12 (1998), 3-26; Jürgen Matthäus, ‘Jenseits der Grenze: Die ersten Massenerschiessungen von Juden in Litauen (JuniAugust 1941)’, Zeitschrift für Geschichtswissenschaft, 44 (1996), 97-117; Wolfgang Benz and Marion Neiss (eds.), Judenmord in Litauen: Studien und Dokumente (Berlin, 1999).

394

Reddemann (ed.), Zwischen Front und Heimat, 222 (25 June 1941).

395

Цитируется по Bernd Boll and Hans Safrian, ‘Auf dem Weg nach Stalingrad: Die 6. Armee 1941/42’, in Heer and Naumann (eds.), Vernichtungskrieg, 260-296, at 271; см. также Longerich, Politik, 324-325.

396

Дневник одного еврея, которому удалось спастись, потому что соседи-христиане не выдали его немецким солдатам. Reprinted in Aryeh Klonicki and Malwina Klonicki, The Diary of Adam’s Father: The Diary of Aryeh Klonicki (Klonymus) and His Wife Malvina (Jerusalem, 1973).

397

Цитируется no Longerich, Politik, 333, 352-357, 392; отчет об акциях умерщвления эйнзатцгруппы А, там же, 390-394, и по Krausnick, Hitlers Einsatzgruppen, 151-156.

398

Browning, The Origins, 255-257.

399

Longerich, Politik, 334-337; the progress of Task Force В is documented in Krausnick, Hitlers Einsatzgruppen, 156-162.

400

Ben-Cion Pinchuk, Shtetl Jews under Soviet Rule: Eastern Poland on the Eve of the Holocaust (Oxford, 1990), 117-200.

401

Pleyer, Volk im Feld, 169, 184.

402

Longerich, Politik, 352-356.

403

Цитируется по этому же источнику, 358. См. также Andrej Angrick and Dieter Pohl, Einsatzgruppen C and D in the Invasion of the Soviet Union, 1941—1942 (London, 1999); Klein (ed.), Die Einsatzgruppen. English versions of the reports in Yitzhak Arad et al. (eds.), The Einsatzgruppen Reports: Selections from the Dispatches of the Nazi Death Squads' Campaign against the Jews, July 1941 — January 1943 (New York, 1989) (translations not always reliable); and Ogorreck, Die Einsatzgruppen.

404

Об этих событиях см. Evans, The Third Reich in Power, 621-623.

405

Longerich, Politik, 337-338.

406

Musial, ‘Konterrevolutionäre Elemente’, 262-269.

407

Klee et al. (eds.), "Those Were the Days’, 88-91.

408

Там же, 91 (5 July 1941).

409

Там же, 91 (5 July 1941); Musial, "Konterrevolutionäre Elemente’, 175-199, см. также об участии в погромах солдат вермахта во Львове и других городах, а также о событиях в Бориславе; см. также Manoschek (ed.), "Es gibt nur eines’, 33 (letter of 6 July 1941).

410

Longerich, Politik, 343.

411

Klee et al. (eds.), ‘Those Were the Days’, 96 (12 July 1941).

412

Там же, 97 (12 July 1941).

413

Klee et al. (eds.), "Those Were the Days’, 297-299; Friedlander, The Years of Extermnation, 246-247.

414

Цитируется no Latzei, ‘Tourismus und Gewalt’, 449-451.

415

Longerich, Politik, 362.

416

Цитируется по Kershaw, Hitler, II. 405; Browning, The Origins, 274, 310; Friedländer, The Years of Extermination, 200; Longerich, Politik, 362-366.

417

Fritz Baade et al. (eds.), "Unsere Ehre heisst Treue’: Kriegstagebuch des Kommandostabes Reichsführer-SS, Tätigkeitsberichte der 1. und 2. 33 — Infanterie-Brigade, der 1. SS-Kav. Brigade und von Sonderkommandos der SS (Vienna, 1965), 212.

418

Там же, 96.

419

Там же, 220 (Bericht ‘Pripjet-Aktion’).

420

Цитируется по Klee et al. (eds.), "Those Were the Days’, 66-67.

421

Berkhoff, Harvest of Despair, 65-69.

422

Peter Longerich, Der ungeschriebene Befehl: Hitler und der Weg zur "Endlösung’ (Munich, 2001), 106-107.

423

Klee et al. (eds.), "Those Were the Days’, 75-86.

424

Краткое описание представлено в Friedländer, The Years of Extermination, 282; более детальное в Dieter Pohl, ‘Hans Krüger and the Murder of the Jews in the Stanislawow Region (Galicia)’, Yad Vashem Studies, 26 (1998), 257-264; idem, Nationalsozialistische Judenverfolgung in Ostgalizien 1941—1944: Organisation und Durchführung eines staatlichen Massenverbrechens (Munich, 1996), esp. 144-147; Thomas Sandkühler, "Endlösung’ in Galizien: Der Judenmord in Ostpolen und die Rettungsinitiativen von Berthold Beitz, 1941—1944 (Bonn, 1996) esp. 150; and Browning, The Origins, 348-350.

425

Bernd Boll, ‘Zloczow, Juli 1941: Die Wehrmacht und der Beginn des Holocaust in Galizien’, Zeitschrift für Geschichtswissenschaft, 50 (2002), 899-917.

426

Friedländer, The Years of Extermination, 215-219, documents in Klee etal. (eds.), "Those Were the Days’, 137-154.

427

Цитируется no Groscurth, Tagebücher, 534-542.

428

Кондукетор — (рум.) — «вождь», неограниченный правитель, диктатор.

429

Deletant, Hitler's Forgotten Ally, 127-130; more generally, Andrej Angrick, ‘The Escalation of German-Rumanian Anti-Jewish Policy after the Attack on the Soviet Union’, Yad Vashem Studies, 26 (1998), 203-238.

430

Deletant, Hitler's Forgotten Ally, 102-128 (quote at 116), convincingly countering the less hostile (though in many respects valuable) account by Larry Watts, Romanian Cassandra: Ion Antonescu and the Struggle for Reform, 1916—1941 (Boulder, Colo., 1993).

431

Kurt Erichson (ed.), Abschied ist immer: Briefe an den Bruder im Zweiten Weltkrieg (Frankfurt am Main, 1994), 25 (letter to brother, 17 July 1941).

432

См. Jean Ancel, Transnistria (3 vols., Bucharest, 1998).

433

Deletant, Hitler's Forgotten Ally, 197.

434

Deletant, Hitler's Forgotten Ally, 171-173, тщательно проверенные данные из румынских и немецких документальных источников; см. также Alexander Dallin, Odessa, 1941—1944: A Case Study of Soviet Territory under Foreign Rule (Iasi, 1998 [1957]), esp. 74-75.

435

Deletant, Hitler's Forgotten Ally, 173-179.

436

Paul A. Shapifo, ‘The Jews of Chisinau (Kishinev): Romanian Reoccupation, Ghettoization, Deportation’, in Randolph L. Braham (ed.), The Destruction of Romanian and Ukrainian Jews during the Antonescu Era (New York, 1997), 135-194; Dennis Deletant, ‘Ghetto Experience in Golta, Transnistria, 1942—1944’, Holocaust and Genocide Studies, 18 (2004), 1-26; and Dalia Ofer, ‘Life in the Ghettos of Transnistria’, Yad Vashem Studies, 25 (1996), 229-274.

437

Jean Ancel, ‘The Romanian Way of Solving the "Jewish Problem" in Bessarabia and Bukovina: June-July 194Г, Yad Vashem Studies, 19 (1988), 187-232; idem, ‘The "Christian" Regimes of Romania and the Jews, 1940—1942’, Holocaust and Genocide Studies, 7 (1993), 14-29; Braham (ed.), The Destruction of Romanian and Ukrainian Jews; самый исчерпывающий отчет, недвусмысленно подчеркивающий расистский характер этих массовых расправ см. в Deletant, Hitler's Forgotten Ally, 130-149 (quote on 141).

438

Friedländer, The Years of Extermination, 225, citing the International Commission on the Holocaust in Romania’s Final Report of the International Commission on the Holocaust in Romania, presented to Romanian President Ion Iliescu, 11 November 2004; Deletant, Hitler's Forgotten Ally, 166-171.

439

Andrej Angrick, Besatzungspolitik und Massenmord: Die Einsatzgruppe D in der südlichen Sowjetunion 1941 — 1943 (Hamburg, 2003), 174; Radu loanid, The Holocaust in Romania: The Destruction of Jews and Gypsies under the Antonescu Regime, 1940—1944 (Chicago, 2000), 62-64.

440

Цитируется no Longerich, Politik, 388.

441

О продвижении эйнзатцгруппы D см. Krausnick, Hitlers Einsatzgruppen, 169-178; Longerich, Politik, 386-390; and Angrick, Besatzungspolitik und Massenmord.

442

Krausnick, Hitlers Einsatzgruppen, 118; Dear (ed.), The Oxford Companion to World War II, 1011-1016; Browning, The Origins, 334-335.

443

Walter Manoschek, ‘Die Vernichtung der Juden in Serbien’, in Ulrich Herbert (ed.), Nationalsozialistische Vemichtungspolitik 1939—1945: Neue Forschungen und Kontroversen (Frankfurt am Main, 1998), 209-234, at 209-212.

444

Цитируется по Paul Hehn, The German Struggle against Yugoslav Guerillas in World War II: German Counter-Insurgency in Yugoslavia 1941—1943 (New York, 1979), 28-29; Manoschek, ‘Die Vernichtung’, 214-215, 220.

445

Цитируется из того же источника, 216-17.

446

Цитируется по Manoschek (ed.), ‘Es gibt nur eines’, 39 (Lt. P. G., 29 July 1941).

447

Цитируется по Manoschek, ‘Die \femichtung’, 216.

448

Fröhlich (ed.), Die Tagebücher, II/1. 478 (24 September 1941).

449

Цитируется по Browning, The Origins, 338.

450

Longerich, Politik, 458-459; Manoschek, ‘Die Vernichtung’, 222.

451

Цитируется по тому же источнику, 227; в отношении цыган см. там же, 233, и в особенности в Karola Fings et ai, ‘... einziges Land, in dem Judenfrage und Zigeunerfrage gelöst’: Die Verfolgung der Roma im faschistisch besetzten Jugoslawien 1941—1945 (Cologne, n.d.).

452

Цитируется по Glenny, The Balkans, 503.

453

Browning, The Origins, 341.

454

Цитируется по Walter Manoschek, ‘"Gehst mit Juden erschiessen?" Die Vernichtung der Juden in Serbien’, in Heer and Naumann (eds.), Vernichtungskrieg, 39-56, at 46.

455

Walter Manoschek, ‘Serbien ist judenfrei’: Militärische Besatzungspolitik und Judenvemichtung in Serbien 1941/42 (Munich, 1993), 155-158.

456

Manfred Messerschmidt, ‘Partisanenkrieg auf dem Balkan, Ziele, Methoden, "Rechtfertigung"’, in Loukia Droulia and Hagen Fleischer (eds.), Von Lidice bis Kalavryta: Widerstand und Besatzungsterror: Studien zur Repressalienpraxis im Zweiten Weltkrieg (Berlin, 1999), 65-91; Walter Manoschek, ‘Krajevo — Kragujevac — Kalavryta: Die Massaker der 717. Infanteriedivision bzw. 117. Jägerdivision am Balnak’, там же, 93-104; idem, ‘Partisanenkrieg und Genozid: Die Wehrmacht in Serbien 194Г, там же (ed.), Die Wehrmacht im Rassenkrieg: Der Vernichtungskrieg hinter der Front (Vienna, 1996), 142-167.

457

Longerich, Politik, 405-410; Hannes Heer, ‘Killing Fields: Die Wehrmacht und der Holocaust’, in idem and Naumann (eds.), Vernichtungskrieg, 57-77.

458

Longerich, Politik, 418.

459

Browning, The Origins, 309-311.

460

Longerich, Der ungeschriebene Befehl, 107-111.

461

Werner Jochmann (ed.), Monologe im Führerhauptquartier 1941—1944: Die Aufzeichnungen Heinrich Heims (Hamburg, 1980), 106-108; см. также Longerich, Der ungeschriebene Befehl, 114-115.

462

Browning, The Origins, 312; Longerich, Der ungeschriebene Befehl, 112.

463

Там же, 112.

464

Weinberg, A World at Arms, 153-161; Saul Friedländer, Prelude to Downfall: Hitler and the United States, 1939—1941 (London, 1967); David Reynolds, From Munich to Pearl Harbor: Roosevelt’s America and the Origins of the Second World War (Chicago, 2001); idem, The Creation of the Anglo-American Alliance, 1939—1941: A Study in Competitive Cooperation (London, 1981).

465

Friedländer, The Years of Extermination, 201; Tooze, The Wages of Destruction, 406-407.

466

Weinberg, A World at Arms, 243-245.

467

Там же, 245-263.

468

Domarus (ed.), Hitler, IV. 1,731. For details on the lack of Jewish influence on American policy at this time, see Herf, The Jewish Enemy, 79-82.

469

Там же, 84-85.

470

Там же, 98-104.

471

Fröhlich (ed.), Die Tagebücher, 1I/I. 32-35 (9 July 1941).

472

Herf, The Jewish Enemy, 105.

473

Там же, 28-31.

474

A. N., 23 June 1941, цитируется по Manoschek (ed.), 'Es gibt nur eines’, 28.

475

Herf, The Jewish Enemy, 282.

476

Там же, иллюстрации между с. 166-167.

477

Цитируется по тому же источнику, 113.

478

‘Judenvernichtung aus Notwehr? Die Legenden um Theodore N. Kaufman’, VfZ 29 (1981), 615-630; подробнее в Philipp Gassert, Amerika im Dritten Reich: Ideologie, Propaganda und Volksmeinung 1933—1941 (Stuttgart, 1997) esp. eh. 7, and Bianka Pietrow-Ennker, ‘Die Sowjetunion in der Propaganda des Dritten Reiches: Das Beispiel der Wochenschau’, Militärgeschichtliche Mitteilungen, 46 (1989), 79-120.

479

Longerich, Politik, 421-423 and 696 nn. 3, 5, 8; good discussion in Friedländer, The Years of Extermination, 78-79 n. 160.

480

Kershaw, Hitler, II. 410-412.

481

Fröhlich (ed.), Die Tagebücher, II/I. 269 (19 August 1941); см. Longerich, Der ungeschriebene Befehl, 113-114.

482

Более подробно в Gerhard Botz, Wbhnungspolitik und Judendeportation in Wien 1938 bis 194s: Zur Funktion des Antisemitismus als Ersatz nationalsozialistischer Sozialpolitik (Vienna, 1975) 57-65.

483

Friedländer, The Years of Extermination, 238-239.

484

Longerich and Pohl, Ermordung, 157; см. также Der ungeschriebene Befehl, 114, и более подробно Politik, 421-434.

485

Fröhlich (ed.), Die Tagebücher, il/I. 480-481 (24 September 1941); см. также Longerich, Der ungeschriebene Befehl, 116-117.

486

Fröhlich (ed.), Die Tagebücher, II/I. 481 (24 September 1941).

487

Longerich, Der ungeschriebene Befehl, n 5-17.

488

Klemperer, / Shall Bear Witness, 374-398 (23 June — 1 July 1941).

489

Klemperer, To the Bitter End, 37(12 April 1942).

490

Longerich, Politik, 446-448.

491

Friedländer, The Years of Extermination, 255-256.

492

Friedländer, The Years of Extermination, 266-267, здесь представлены несколько отличные цифры; см. также Longerich, Der ungeschriebene Befehl, 117-118. О технике депортаций и истории, рассказанные депортируемыми см. Весьма детальное исследование Hans Georg Adler, Der verwaltete Mensch: Studien zur Deportation der Juden aus Deutschland (Tübingen, 1974).

493

Fröhlich (ed.), Die Tagebücher, II/IL 340-341 (22 November 1941).

494

См. Городской архив Мюнхена (ed.), ‘...verzogen, unbekannt wohin": Die erste Deportation von Münchner Juden im November 1941 (Zurich, 2000); Dina Porat, ‘The Legend of the Struggle of Jews from the Third Reich in the Ninth Fort Near Kovno, 1941 — 1942’, Tel Aviver Jahrbuch für deutsche Geschichte, 20 (1991), 363-392.

495

Klemperer, To the Bitter End, 6 (1 January 1942).

496

Там же, 13 (15 February 1942).

497

Там же, 17 (21 February — 6 March 1942).

498

Цитируется no Longerich, Der ungeschriebene Befehl, 119.

499

Hillgruber (ed.), Staatsmänner und Diplomaten, I. 664.

500

Fröhlich (ed.), Die Tagebücher II/IL 222 (2 November 1941).

501

Avraham Tory, Surviving the Holocaust: The Kovno Ghetto Diary (Cambridge, 1990).

502

Цитируется по Longerich, Der ungeschriebene Befehl, 23-24.

503

Gerlach, Kalkulierte Morde: Die deutsche Wirtschafts- und Vemichtungspolitik in Weissrussland 1941 bis 1944 (Hamburg, 1999), esp. 683-743, and 1,131-136; о психически больных см. там же, 1,067-74.

504

Klee et al. (eds.), ‘Those Were the Days", 68.

505

Цитируется no Klee et al. (eds.), ‘Those Were the Days", 69.

506

Yitzhak Arad, Belzec, Sobibor, Treblinka: The Operation Reinhard Death Camps (Bloomington, Ind., 1999 [1987]), 10-11; Longerich, Der ungeschriebene Befehl, 123; idem, Politik, 441-442; более детально в Beer, ‘Die Entwicklung der Gaswagen’; умерщвление душевнобольных см. в Longerich, Politik, 403-404.

507

Peter Witte et al. (eds.), Der Dienstkalender Heinrich Himmlers 1941/42 (Hamburg, 1999), (October 1941 и прим. 35).

508

Longerich, Der ungeschriebene Befehl, 122-123.

509

Friedländer, The Years of Extermination, 314-318; Грояновски, которому удалось бежать, добрался 17 января 1942 г. до Варшавы, где и рассказал Рин-гельблюму эту историю. См. также Gilbert, The Holocaust, 502.

510

Цитируется по Klee et al. (eds.), 'Those Were the Days', 72-74.

511

Manoschek, ‘Die Vernichtung’, 228-234; also Menachem Schelach, ‘Sajmiste — an Extermination Camp in Serbia’, Holocaust and Genocide Studies, 2 (1987), 243-260; подробнее см. Glenny, The Balkans, 504-506, and Browning, The Origins, 344-346, 421-423.

512

Fröhlich (ed.), Die Tagebücher, II/II. 498-499 (13 December 1941); см. также Longerich, Der ungeschriebene Befehl, 138.

513

Цитируется по — см. выше, 139.

514

Präg and Jacobmeyer (eds.), Das Diensttagebuch, 457 (16 December 1941).

515

Longerich, Der ungeschriebene Befehl, 133; idem, Politik, 461-465; Richard J. Evans, Telling Lies About Hitler: The Holocaust, History and the David Irving Trial (London, 2002), 84-88.

516

Roseman, The Wannsee Conference, 157-162, репринтное издание, известное как ‘The Wfonnsee Protocol’. Eberhard Jäckel, ‘On the Purpose of the Wfonnsee Conference’, in James S. Pacy and Alan P. Vtertheimer (eds.), Perspectives on the Holocaust: Essays in Honor of Raul Hilberg (Boulder, Colo., 1995), 39-49.

517

Roseman, The Wannsee Conference, 163-164.

518

Tooze, The Wages of Destruction, 476.

519

Roseman, The Wannsee Conference, 136-140.

520

Longerich, Politik, 476-482; Tooze, The Wages of Destruction, 531-533.

521

Суд над Эйхманом, 26 июня 1961 г., 24 июля 196 г., цитируется по Roseman, The Wannsee Conference, 14; также см. Friedländer, The Years of Extermination, 342.

522

Jochmann (ed.), Adolf Hitler, 227-229.

523

Fröhlich (ed.), Die Tagebücher, H/IIL 561 (27 March 1942).

524

Domarus (ed.), Hitler, IV. 1,869.

525

Fröhlich (ed.), Die Tagebücher, II/IV 184 (27 April 1942).

526

Roseman, The Wannsee Conference, 152-155.

527

Цитируется no Berenstein et al. (eds.), Faschismus, 296; см. также Evans, Telling Lies, 96.

528

Wolf Grüner, Widerstand in der Rosenstrasse: Die Fabrik-Aktion und die Verfolgung der Mischehen 1943 (Frankfurt am Main, 2005); idem, ‘Die FabrikAktion und die Ereignisse in der Berliner Rosenstrasse: Fakten und Fiktionen um den 27. Februar 1943’, Jahrbuch für Antisemitismusforschung, (2002), 137-177.

529

Jochen Klepper, Unter dem Schatten deiner Flügel: Aus den Tagebüchern der Jahre 1932—1942 (Stuttgart, 1955), 798 (3 September 1939); idem, Briefwechsel 1925—1942 (ed. Ernst G. Riemschneider, Stuttgart, 1973), 227-230 (переписка с Фриком).

530

Klepper, Unter dem Schatten 1, 133 (10 December 1942).

531

Christian Goeschel, ‘Suicide in Wsimar and Nazi Germany’ (Ph.D. dissertation, University of Cambridge, 2006), 135-159.

532

Höhne, The Order of the Death’s Head, 455-457; Kershaw, Hitler, II. 518-519.

533

По словам жены Гейдриха, см. там же, 161.

534

Felix Kersten, The Kersten Memoirs 1940—1945 (London, 1956), 90-99.

535

Carl J. Burckhardt, Meine Danziger Mission 1937—1939 (Munich, 1960), 55.

536

Там же, 57.

537

Hitler, Hitler’s Table Talk, 4 June 1942.

538

Там же, 4 July 1942.

539

Jürgen Tampke, Czech-German Relations and the Politics of Central Europe from Bohemia to the EU (London, 2003), 67-69; Rene Küpper, ‘Karl Hermann Frank als Deutscher Staatsminister fur Böhmen und Mähren’, in Monika Glettler et al. (eds.), Geteilt, Besetzt, Beherrscht: Die Tschechoslowakei 1938—1945: Reichsgau Sudetenland, Protektorat Böhmen und Mähren, Slowakei (Essen, 2004), 31-52.

540

Tooze, The Wages of Destruction, 538-545.

541

Helmut Heiber, Goebbels-Reden (2 vols., Düsseldorf, 1971—1972).

542

Цитируется по Longerich, Der ungeschriebene Befehl, 181-182.

543

Операция «Рейнхардт» (нем. Aktion Reinhardt или Einsatz Reinhardt) — кодовое название государственной программы Третьего рейха по систематическому истреблению евреев и цыган в генерал-губернаторстве. В ходе операции «Рейнхардт» с июля 1942 г. а по октябрь 1943 г. в трех лагерях смерти (Белжец, Собибор и Треблинка) были убиты свыше одного миллиона евреев и около 50 000 цыган из пяти округов генерал-губернаторства (Варшава, Люблин, Радом, Краков и Галиция).

544

Arad, Belzec, 16-22.

545

Gilbert, The Holocaust, 817; Arad, Belzec, 23-29, 68-74.

546

Klukowski, Diary, 191 (8 April 1942);

547

Там же, 195-196 (8 May 1942).

548

Gitta Sereny, Into that Darkness: An Examination of Conscience (London, 1977 [1974]), 111-112.

549

Arad, Belzec, 126-127.

550

Там же, 30-37, 75-80.

551

Там же, 30-36, 49-53.

552

Berenstein et al. (eds.), Faschismus, 412-421.

553

Arad, Belzec, 165-169, 171, 306-341, 373-375.

554

Arad, Belzec, 37-43.

555

Там же, 81-94.

556

Цитируется no Arad, Belzec, 101.

557

Sereny, Into that Darkness, 236-249.

558

Arad, Belzec, 365-369.

559

Там же, 379.

560

Höss, Commandant of Auschwitz, 134-139; Steinbacher, Auschwitz, 89-91.

561

Tomasz Kranz, ‘Das KL Lublin zwischen Planung und Realisierung’, in Herbert et al. (eds.), Die nationalsozialistischen Konzentrationslager, I. 363-389.

562

Longerich, Der ungeschriebene Befehl, 124-125; Steinbacher, Auschwitz, 77.

563

Longerich, Там же, 124; Steinbacher, Auschwitz, 87-99.

564

Höss, Commandant of Auschwitz, 169.

565

Там же, 169.

566

Там же, 166-167.

567

Longerich, Der ungeschriebene Befehl, 124-125; Jamie McCarthy et aL, ‘The Ruins of the Gas Chambers: A Forensic Investigation of Crematoriums at Auschwitz I and Auschwitz-Birkenau’, Holocaust and Genocide Studies, 18 (2004), 68-103. Michael Thad Allen, ‘Not Just a "Dating Game": Origins of the Holocaust at Auschwitz in the Light of Witness Testimony’, German History, 25 (2007), 162-191, см. также Robert Jan Van Pelt, ‘A Site in Search of a Mission’, in Gutman and Berenbaum (eds.), Anatomy, 93-156; and Sybille Steinbacher, 'Musterstadt Auschwitz: Germanisierungspolitik und Judenmord in Ostoberschlesien’ (Munich, 2000), 78.

568

Steinbacher, Auschwitz, 96-105.

569

Там же, Auschwitz, 107.

570

Miroslav Kämy et al. (eds.), Theresienstadt in der ‘Endlösung der Judenfrage’ (Prague, 1992).

571

Steinbacher, Auschwitz, 108-109; Friedländer, The Years of Extermination, 354.

572

Там же, Steinbacher, Auschwitz, 108.

573

Там же, 40-44.

574

Höss, Commandant of Auschwitz, 173.

575

Там же, 172.

576

Там же, 145.

577

Там же, 172.

578

Там же, 174.

579

Там же, 175-176.

580

Czemiakow, The Warsaw Diary, 300 (19 November 1941), 341 (8-10 April 1942), 355 (18 May 1942), 366 (14 June 1942), 376-377 (8 July 1942).

581

Czemiakow, The Warsaw Diary, 300 (19 November 1941), 384-385 (21-23 July 1942).

582

Hosenfeld, Ich versuche, 628 (письмо к жене, 23 июля 1942).

583

Там же, 642.

584

Jürgen Stroop, The Stroop Report: The Jewish Quarter of Warsaw Is No More! (London, 1980 [I960]), 9.

585

Joseph Kermish, ‘Introduction’, in Ringelblum, Polish-Jewish Relations, vii-xxxi, at xxiii-xvi, and Ringelblum, Notes, ix-xxvii.

586

Sierakowiak, The Diary, 173 (25 May 1942), 238 (11 December 1942), 267-268 (14-15 April 1942); Comi, Hitler’s Ghettos, 282-283.

587

Hosenfeld, 'Ich versuche’, 657-658 (diary, 1 September 1942).

588

Manoschek, 'Es gibt nur eines’, 65 (Fw. E. E., 18 December 1942).

589

Hürter, Hitlers Heerführer, 509-599.

590

Hosenfeld, 'Ich versuche’, 719 (diary, 16 June 1943).

591

Richard Overy, ‘Rationalization and the “Production Miracle” in Germany during the Second World War’, in idem, War and Economy in the Third Reich (Oxford, 1994), 343-375 (quotes on 353-354).

592

Speer, Inside the Third Reich, 271-279; Tooze, The Wages of Destruction, 508-509.

593

Speer’s account corrected in Gitta Sereny, Albert Speer: His Battle with Truth (London, 1995), 274-283; Max Müller, ‘Der Tod des Reichsministers Dr Fritz Todt’, Geschichte in Wissenschaft und Unterricht 18 (1967), 602-605; discussion in Kershaw, Hitler, II. 502-503.

594

Karl-Heinz Ludwig, Technik und Ingenieure im Dritten Reich (Düsseldorf, 1974), 403-472, and Müller, ‘The Mobilization’, 453-485.

595

Speer, Inside the Third Reich, 261-265, 275-287, 291; Sereny, Albert Speer, 291-292.

596

Müller, ‘The Mobilization’, 773-786.

597

Evans, The Third Reich in Power, 183-186; Alan S. Milward, The German Economy at War (London, 1985), 72-99.

598

See Evans, The Third Reich in Power, 183-186.

599

Speer, Inside the Third Reich, 262-263.

600

Цитируется по Tooze, The Wages of Destruction, 506-507.

601

Halder, Kriegstagebuch, III. 309 (24 November 1941).

602

Budrass, Flugzeugindustrie, 724. A contributory factor may have been office intrigues against his position.

603

Tooze, The Wages of Destruction, 123-124, 508.

604

Там же, 587-589; Overy, ‘Rationalization’, 356, 343-349.

605

Walter Naasner, Neue Machtzentren in der deutschen Kriegswirtschaft 1942—1945 (Boppard, 1994), 471-472.

606

Speer, Inside the Third Reich, 280.

607

Там же, 282-285.

608

Paul В. Jaskot, The Architecture of Oppression: The SS, Forced Labor, and the Nazi Monumental Building Economy (London, 2000), 80-113.

609

Speer, Inside the Third Reich, 287-300 (quote on 295-296); Milward, The German Economy at War, 54-71 (for Todt’s achievements).

610

Overy, War and Economy, 356-370.

611

Tooze, The Wages of Destruction, 568-574.

612

Там же, 578-584.

613

Overy, War and Economy, 356-367.

614

Weinberg, World at Arms, 538.

615

Mark Harrison (ed.), The Economics of World War II: Six Great Powers in International Comparison (Cambridge, 1998), 26.

616

Edward R. Zilbert, Albert Speer and the Nazi Ministry of Arms: Economic Institutions and Industrial Production in the German War Economy (London, 1981), esp. 184-257; Budrass, Flugzeugindustrie, 738-739, 891.

617

Tooze, The Wages of Destruction, 587-589; Mark Harrison, Accounting for War: Soviet Production, Employment and the Defence Burden, 1940—1945 (Cambridge, 1996); and John Barber and Mark Harrison, The Soviet Home Front, 1941—1945: A Social and Economic History of the USSR in World War II (London, 1991).

618

Tooze, The Wages of Destruction, 407; Müller, ‘The Mobilization’, 723; Boog, ‘The Strategic Air War’, 118.

619

Rolf-Dieter Müller, ‘Albert Speer and Armaments Policy in Total War’, GSWW V/II, 293-832, at 805.

620

Harrison (ed.), The Economics of World War II, 20-21.

621

Tooze, The Wages of Destruction, 383-385; Alan S. Milward, The New Order and the French Economy (Oxford, 1984), 81.

622

Many further examples in Götz Aly, Hitler's Beneficiaries: Plunder, Racial War, and the Nazi Welfare State (New York, 2007 [2005]); also Elmshäuser and Lokers (eds.), 'Man muss hier nur hart sein', 55, 62, 63, 68 etc.

623

Jeremy Noakes and Geoffrey Pridham (eds.), Nazism 1919—1945, III: Foreign Policy, War and Racial Extermination: A Documentary Reader (Exeter, 1988), 295; Alan S. Milward, War, Economy and Society 1939—1945 (London, 1987 [1977]), 137.

624

Tooze, The Wages of Destruction, 386-388; Overy et al. (eds.), Die ‘Neuordnung’ Europas.

625

Milward, War, Economy and Society, 139-141.

626

Mil ward, The New Order and the French Economy, 111.

627

Harrison (ed.), The Economics of World War II, 22.

628

Milward, War, Economy and Society, 138-145.

629

Tooze, The Wages of Destruction, 389-391; Noakes and Pridham (eds.), Nazism, III. 297-298.

630

Harald Wixforth, Die Expansion der Dresdner Bank in Europa (Munich, 2006), 871-902.

631

Noakes and Pridham (eds.), Nazism, III. 274-280, at 280.

632

Alan Milward, The Fascist Economy in Norway (Oxford, 1972), 1, 3; idem, War, Economy and Society, 153-157; Ludolf Herbst, Der totale Krieg und die Ordnung der Wirtschaft: Die Kriegswirtschaft im Spannungfeld von Politik, Ideologie und Propaganda 1939—1945 (Stuttgart, 1982), 127-144.

633

Noakes and Pridham (eds.), Nazism, III. 283-284.

634

Там же, 286.

635

Milward, The New Order and the French Economy, 23-28.

636

Tooze, The Wages of Destruction, 391-393.

637

Milward, The New Order and the French Economy, 147-180.

638

Noakes and Pridham (eds.), Nazism, III. 290.

639

4Там же, 292.

640

Там же, 292.

641

Tooze, The Wages of Destruction, 409-410; Milward, The New Order and the French Economy, 293-294.

642

Tooze, The Wages of Destruction, 411-412.

643

Там же, 418-419; Noakes and Pridham (eds.), Nazism, III. 298.

644

Tooze, The Wages of Destruction, 412-418.

645

Noakes and Pridham (eds.), Nazism, III. 304-309.

646

Franz Neumann, Behemoth: The Structure and Practice of National Socialism 1933—1944 (New York, 1944 [1942]), 293.

647

Harold James, The Deutsche Bank and the Nazi Economic War against the Jews: The Expropriation of Jewish-Owned Property (Cambridge, 2001), 213-214.

648

Walter Naasner, SS-Wirtschaft und SS-Verwaltung (Düsseldorf, 1998), 164-167; Michael Thad Allen, The Business of Genocide: The SS, Slave Labor, and the Concentration Camps (Chapel Hill, N.C., 2002), 58-71, 107-112.

649

Naasner, Neue Machtzentren, 197-44; Georg Enno, Die wirtschaftlichen Unternehmungen der SS (Stuttgart, 1963), 70-71, 145.

650

Jan Erik Schulte, Zwangsarbeit und Vernichtung: Das Wirtschaftsimperium der SS: Oswald Pohl und das SS- Wirtschafts- Verwaltungshauptamt 1933—1945 (Paderborn, 2001), 440-441.

651

Berenice А. Carroll, Design for Total War: Arms and Economics in the Third Reich (The Hague, 1968), 233.

652

Paul Erker, Industrie-Eliten in der NS-Zeit: Anpassungsbereitschaft und Eigeninteresse von Unternehmen in der Rüstungs- und Kriegswirtschaft 1936—1945 (Passau, 1993), 73-75.

653

Johannes Bahr, Die Dresdner Bank in der Wirtschaft des Dritten Reichs (Munich, 2006), 477-570.

654

Peter Hayes, From Cooperation to Complicity: Degussa in the Third Reich (Cambridge, 2004), 190-191.

655

See Jonathan Steinberg, The Deutsche Bank and its Gold Transactions during the Second World War (Munich, 1999).

656

Erna Spiewack, television interview 1998, цитируется по Hayes, From Cooperation to Complicity, 193.

657

Overy, ‘Rationalization’, 368.

658

Tooze, The Wages of Destruction, 567-569.

659

Peter W. Becker, ‘Fritz Sauckel: Plenipotentiary for the Mobilisation of Labour’, in Smelser and Zitelmann (eds.), The Nazi Elite, 194-201.

660

Там же; also Herbert, Hitler's Foreign Worker, 161-163; Edward L. Homze, Foreign Labor in Nazi Germany (Princeton, N.J., 1967), 1 11-153; Hans Pfahlmann, Fremdarbeiter und Kriegsgefangene in der deutschen Kriegswirtschaft /959-7945 (Darmstadt, 1968), 16-22.

661

See generally Eia Hornung et al., ‘Zwangsarbeit in der Landwirtschaft’, DRZW IX/IL 577-666.

662

Herbert, Hitler's Foreign Workers, 84-89; Christa Tholander, Fremdarbeiter 1939 bis 1945: Ausländische Arbeitskräfte in der Zeppelin-Stadt Friedrichshafen (Essen, 2001), 34-104.

663

Spoerer, Zwangsarbeit, 35-88, provides a detailed country-by-country account of recruitment; см. Pfahlmann, Fremdarbeiter, 82-103 and 176-192 for prisoners of war.

664

Herbert, Hitler's Foreign Workers, 95-111; see also the recent survey by Oliver Rathkolb, ‘Zwangsarbeit in der Industrie’, DRZW IX/11, 667-728.

665

Herbert, Hitler's Foreign Workers, 137-149.

666

Там же, 157.

667

Там же, 193-194; also Pfahlmann, Fremdarbeiter, 44-65.

668

Overmans, Deutsche militärische Verluste, 238-239.

669

Tooze, The Wages of Destruction, 513-514.

670

Herbert, Hitler's Foreign Workers, 273-278; Homze, Foreign Labor, 177-203; Richard Vinen, The Unfree French: Life under the Occupation (London, 2006), 183-214 (for prisoners of war), and 247-312 (for labour service); Pfahlmann, Fremdarbeiter, 31-44.

671

Цитируется по Herbert, Hitler's Foreign Workers, 279.

672

Там же, 278-282, 297-298.

673

Tooze, The Wages of Destruction, 519.

674

Bernard Bellon, Mercedes in Peace and War: German Automobile Workers,1903—1945 (New York, 1990), 250-251.

675

Цитируется по Herbert, Hitler’s Foreign Workers, 209-211; см. там же, 211-217, and Bellon, Mercedes, 251; more generally, see Spoerer, Zwangsarbeit, 116-144; Pfahlmann, Fremdarbeiter, 193-217; Marcus Meyer, '...uns 100 Zivilausländer umgehend zu beschaffen’: Zwangsarbeit bei den Bremer Stadtwerken 1939—1945 (Bremen, 2002); Mark Spoerer, ‘Die soziale Differenzierung der ausländischen Zivilarbeiter, Kriegsgefangenen und Häftlinge im Deutschen Reich’, DRZWW/W. 485-576, at 515-532.

676

Herbert, Hitler’s Foreign Workers, 217-222; Andreas Heusler, Ausländereinsatz: Zwangsarbeit für die Münchner Kriegswirtschaft 1939—1945 (Munich, 1996), 212-222; Spoerer, Zwangsarbeit, 199-200; Eginhard Scharf, 'Man machte mit uns, was man wollte’: Ausländische Zwangsarbeiter in Ludwigshafen am Rhein 1939—1945 (Hamburg, 2004), 56-73; and Valentina Maria Stefanski, Zwangsarbeit in Leverkusen: Polnische Jugendliche im I. G. Farbenwerk (Osnabrück, 2000), 333-349; Katharina Hoffmann, Zwangsarbeit und ihre gesellschaftliche Akzeptanz in Oldenburg 1939—1945 (Oldenburg, 2001), 96-161, 216-224; generally, Spoerer, ‘Die soziale Differenzierung’, 562-565.

677

Herbert, Hitler’s Foreign Workers, 268-269; Spoerer, Zwangsarbeit, 200-205; Scharf, 'Man machte’, 237-242.

678

Behnken (ed.), Deutschland-Berichte, VII. 100-103 (February 1940).

679

Evans, The Third Reich in Power, 686-687.

680

Jill Stephenson, Hitler’s Home Front: Württemberg under the Nazis (London, 2006), 281-285.

681

Herbert, Hitler’s Foreign Workers, 116-136. Heusler, Ausländereinsatz. 387-417, gives a detailed account of social and sexual contacts with the German population in Munich. For the punishment of foreign labourers, см. Scharf, 'Man machte’, 246-250.

682

Herbert, Hitler’s Foreign Workers, 69-94.

683

For Soviet prisoners of war in the Volkswagen factory, see Hans Mommsen and Manfred Grieger, Das Volkswagenwerk und seine Arbeiter im Dritten Reich (Düsseldorf, 1996), 544-565.

684

Цитируется по Herbert, Hitler’s Foreign Workers, 149.

685

Там же, 149-167; Spoerer, Zwangsarbeit, 200-205.

686

Цитируется по Herbert, Hitler’s Foreign Workers, 171.

687

Tholander, Fremdarbeiter, 312-337, 365-369.

688

Herbert, Hitler's Foreign Workers, 176-180; Heusler, Ausländereinsatz, 172-222; Mommsen and Grieger, Das Volkswagenwerk, 566-598.

689

Цитируется по Herbert, Hitler's Foreign Workers, 192.

690

Там же, 182-192; Spoerer, Zwangsarbeit, 33, 90-115.

691

Solmitz, Tagebuch (7 March 1943).

692

Там же, 840 (4 August 1943).

693

Rolf Keller’ “Die kamen in Scharen hier an, die Gefangenen”: Sowjetische Kriegsgefangene, Wfehrmachtsoldaten und deutsche Bevölkerung in Norddeutschland 1941/42’, in Detlef Garbe (ed.), Rassismus in Deutschland (Bremen, 1994), 35-53; Hoffmann, Zwangsarbeit, 315.

694

Solmitz, Tagebuch, 858 (2 September 1943) and 883 (29 December 1943, Nachtrag).

695

Richard J. Overy, ‘Guns or Butter? Living Standards, Finance, and Labour in Germany, 1939—1942’, in idem, War and Economy in the Third Reich, 259-314, at 303-304; Tilla Siegel, Leistung und Lohn in der nationalsozialistischen 'Ordnung der Arbeit' (Opladen, 1989), 161-173; and Leila J. Rupp, Mobilizing Women for War: German and American Propaganda 1939—1945 (Princeton, N.J., 1978), 185-186.

696

Overy, ‘Guns or Butter?’, 307-311.

697

Matthew Stibbe, Women in the Third Reich (London, 2003), 91-96; Tim Mason, Social Policy in the Third Reich: The Working Class and the 'National Community' (Oxford, 1995), 19-40; Overy, ‘Guns or Butter?’, 309-310.

698

Цитируется по Rupp, Mobilizing Women, 115.

699

Evans, The Third Reich in Power, 517-520.

700

Цитируется по Rupp, Mobilizing Women, 122; подробности там же, 115-116; also Dörte Winkler, ‘Frauenarbeit versus Frauenideologie: Probleme der weiblichen Erwerbstätigkeit in Deutschland, 1930—1945’, Archiv für Sozialgeschichte, 17 (1977), 99-126, and the same author’s Frauenarbeit im 'Dritten Reich' (Hamburg, 1977); also Annemarie Tröger, ‘Die Frau im wesensgemässen Einsatz’, in Frauengruppe Faschismusforschung (ed.), Mutterkreuz und Arbeitsbuch: Zur Geschichte der Frauen in der Weimarer Republik und im Nationalsozialismus (Frankfurt am Main, 1981), 246-272.

701

This is the overall argument of Rupp, Mobilizing Women.

702

Там же, 185, and Winkler, ‘Frauenarbeit’, 126.

703

Stibbe, Women, 94-95.

704

Цитируется по Herbert, Hitler's Foreign Workers, 189.

705

Там же, 187-189.

706

Цитируется по там же, 307.

707

Stefanski, Zwangsarbeit, 339.

708

Там же, 268-269; Stibbe, Women, 101-102; Klaus-Georg Siegfried, Das Leben der Zwangsarbeiter im Volkswagenwerk 1939—1945 (Frankfurt am Main, 1988), 235-255; Spoerer, Zwangsarbeit, 205-209.

709

Peter Hayes, Industry and Ideology: IG Farben in the Nazi Era (Cambridge, 1987), 349-356. For synthetic rubber, see Evans, The Third Reich in Power, 362-363, 375.

710

Hayes, Industry and Ideology, 358-367; Bernd C. Wagner, IG-Auschwitz: Zwangsarbeit und Vernichtung von Häftlingen des Lagers Monowitz 1941—1945 (Munich, 2000), 37-90.

711

Martin Broszat, ‘The Concentration Camps 1933—1945’, in Helmut Krausnick et al., Anatomy of the SS State (London, 1968), 460-471; figures amended in Nikolaus Wachsmann, Hitler's Prisons: Legal Terror in Nazi Germany (London, 2004), 395; Hermann Kaienburg, ‘KZ-Haft und Wirtschaftsinteresse: Das Wirtschaftsverwaltungshauptamt der SS als Leitungszentrale der Konzentrationslager und der SS-Wirtschaft’, in idem (ed.), Konzentrationslager und deutsche Wirtschaft 1939—1945 (Opladen, 1996), 29-60.

712

Цитируется по Broszat, ‘The Concentration Camps’, 497.

713

Там же, 498, and more generally, 473-498.

714

Там же, 503-504; Jan Erik Schulte, ‘Das SS-Wirtschafts-\ferwaltungshauptamt und die Expansion des KZ-Systems’, in Wolfgang Benz and Barbara Distel (eds.), Der Ort des Terrors: Geschichte der nationalsozialistischen Konzentrationslager (6 vols., Munich, 2005-2007), I. 141-155; Hermann Kaienburg, ‘Zwangsarbeit: KZ und Wirtschaft im Zweiten Weltkrieg’, там же, 179-194.

715

‘Auschwitz’, там же, V. 79-173.

716

Schulte, Zwangsarbeit, 441-445.

717

Jan Erik Schulte, ‘Zwangsarbeit für die SS: Juden in der Ostindustrie GmbH’, in Frei et al. (eds.), Ausbeutung, 43-74.

718

Manfred Grieger, ‘Unternehmen und KZ-Arbeit: Das Beispiel der Volkswagenwerk GmbH’, in Kaienburg (ed.), Konzentrationslager, 77-94; Mommsen and Grieger, Das Volkswagenwerk, 516-543, 566-598, 740-799; Christian Jansen and Arno Wfeckbecker, ‘Zwangsarbeit für das Volkswagenwerk: Häftlingsalltag auf dem Laagberg bei Wolfsburg’, in Frei et al. (eds.), Ausbeutung, 75-108.

719

Ludwig Eiber, ‘Das KZ-Aussenlager Blohm und Voss im Hamburger Hafen’, in Kaienburg (ed.), Konzentrationslager, 227-238.

720

Neil Gregor, Daimler-Benz in the Third Reich (London, 1998), 194-196; Birgit Wfeitz, ‘Der Einsatz von KZ-Häftlingen und jüdischen Zwangsarbeiten! bei der Daimler-Benz AG (1941 — 1945): Ein Überblick’, in Kaienburg (ed.), Konzentrationslager, 169-195, esp. 190. There are many local studies, including, for example, Annette Wienecke, 'Besondere Vorkommnisse nicht bekannt': Zwangsarbeit in unterirdischen Rüstungsbetrieben: Wie ein Heidedorf kriegswichtig wurde (Bonn, 1996); and Wilhelm J. Waibel, Schatten am Hohentwiel: Zwangsarbeiter und Kriegsgefangene in Singen (Konstanz, 1997 [1995]), with interviews of former workers.

721

Broszat, ‘The Concentration Camps’, 501-502.

722

Цитируется по там же, 502.

723

Там же, 497-499. См. также Lutz Budrass and Manfred Grieger, ‘Die Moral der Effizienz: Die Beschäftigung von KZ-Häftlingen am Beispiel des Volkswagenwerks und der Henschel Flugzeug-Werke’, Jahrbuch für Wirtschaftsgeschichte (1993), 89-136.

724

Wägner, IG-Auschwitz, 204, 291; Rainer Fröbe, ‘Der Arbeitseinsatz von KZ-Häftlingen und die Perspektive der Industrie, 1943—1945’, in Ulrich Herbert (ed.), Europa und der 'Reichseinsatz': Ausländische Zivilarbeiter, Kriegsgefangene und KZ-Häftlinge in Deutschland 1938—1945 (Essen, 1991), 351-383; Jaskot, The Architecture of Oppression, 37-38.

725

Spoerer, Zwangsarbeit, 183-190.

726

Tooze, The Wages of Destruction, 445-446; Hayes, Industry and Ideology, 361-365.

727

Hayes, From Cooperation to Complicity, 26-71; Heusler, Ausländereinsatz. 421; Spoerer, Zwangsarbeit, 186.

728

Там же, 221-222.

729

A point first made by Carroll, Design for Total War, 245-247.

730

For an account of pre-Speer polycracy, see Müller, ‘The Mobilization’, 448-456, 630-638; also emphasized by Herbst, Der totale Krieg, 111-117; for continuing inter-institutional competition in the Speer era, see Carroll, Design for Total War, 245-247; for rivalry between Speer and the Reich Ministry of Economics, see Herbst, Der totale Krieg, 267-275.

731

Aly, Hitler's Beneficiaries, 75-179, 324-325; also Michael Wildt, ‘Alys Volksstaat: Hybris und Simplizität einer Wissenschaft’, Sozial.Geschichte, 20 (2005), 91-97, with further references. For a positive assessment of the contribution of foreign labour, see Pfahlmann, Fremdarbeiter, 226-235.

732

Harrison (ed.), The Economics of World War II, 10-11.

733

Naasner, Neue Machtzentren, 469-473. For the idea of ‘crisis management’ in wartime Germany, see Rolf-Dieter Müller, Der Manager der Kriegswirtschaft: Hans Kehrl: Ein Unternehmer in der Politik des 'Dritten Reiches' (Essen, 1999), esp. 101-103.

734

Speer, Inside the Third Reich, 446; for Sauckel in this period, see Homze, Foreign Labor, 233-239.

735

Milward, The Fascist Economy in Norway, 279.

736

Hans Umbreit, ‘Auf dem Weg zur Kontinentalherrschaft’, DRZWN/\. 3-345.

737

Там же, 3-165 (‘Stadien der territorialen “Neuordnung” in Europa’ and ‘Die vorgezogene “NeuordnFor a good general account, see Mazower, Hitler's Empire.

738

For a detailed and sensitive study of the many different and often creative ways in which people in one area, the Loire Valley in France, coped with the German occupation, see Robert Gildea, Marianne in Chains: In Search of the German Occupation 1940—1945 (London, 2002).

739

Цитируется по Vinen, The Unfree French, 53.

740

The best recent account is Jackson, France; см. Vinen, The Unfree French; Ian Ousby, Occupation: The Ordeal of France 1940—1944 (London, 1997); and the classic, pioneering study by Robert O. Paxton, Vichy France: Old Guard and New Order, 1940—1944 (London, 1972).

741

Michael R. Marrus and Robert O. Paxton, Vichy France and the Jews (New York, 1981), 23-72; Paula Hyman, From Dreyfus to Vichy: The Remaking of French Jewry, 1906—1939 (New York, 1979) and Pierre Birnbaum, Anti-semitism in France: A Political History from Leon Blum to the Present (Oxford, 1992 [1988]).

742

Marrus and Paxton, Vichy France, 177-314.

743

Friedländer, The Years of Extermination, 109-116; Longerich, Politik, 435. For the camps, see Regina M. Delacor, ‘From Potential Friends to Potential Enemies: The Internment of “Hostile Foreigners” in France at the Beginning of the Second World War', Journal of Contemporary History, 35 (2000), 361-368; more generally, on the occupied zone, Philippe Burrin, France under the Germans: Collaboration and Compromise (New York, 1996).

744

David Carroll, French Literary Fascism: Nationalism, Anti-Semitism, and the Ideology of Culture (Princeton, N.J., 1995).

745

Anne Grynberg, Les Camps de la honte: Les internes juifs des camps francais, 1939—1944 (Paris, 1991); Marrus and Paxton, Vichy France, 121-176; Renee Poznanski, Jews in France during World War II (Hanover, 2001 [1994]), 42-55.

746

Friedländer, The Years of Extermination, 169-178.

747

Longerich, Politik, 435.

748

Ahrlich Meyer, Täter im Verhör: Die Endlösung der Judenfrage in Frankreich 1940- 1944 (Darmstadt, 2005), and Barbara Lambauer, ‘Opportunistischer Antisemitismus: Der deutsche Botschafter Otto Abetz und die Judenverfolgung in Frankreich’, VfZ 53 (2005), 241-273.

749

Friedländer, The Years of Extermination, 157-178; for Dannecker’s background and deep-dyed antisemitism, see Claudia Steur, Theodor Dannecker: Ein Funktionär der ‘Endlösung’ (Essen, 1997), 14-91; for the race laws and their application in France, see Susan Zuccotti, The Holocaust, the French, and the Jews (New York, 1993), 51-64 (also 65-80 for the camps). More generally, see also the account in Jackson, France, 354-384.

750

Longerich, Politik, 434-440.

751

Gerald Schwab, The Day the Holocaust Began: The Odyssey of Herschel Grynszpan (New York, 1990).

752

Jacques Adler, The Jews of Paris and the Final Solution: Communal Responses and Internal Conflicts, 1940—1944 (New York, 1987).

753

Marrus and Paxton, Vichy France, 281-340; см. Carmen Callil, Bad Faith: A Forgotten History of Family and Fatherland (London, 2007).

754

Friedländer, The Years of Extermination, 377.

755

Poznanski, Jews in France, 237-250.

756

Там же, 303-355; Marrus and Paxton, Vichy France, 250-255; Zuccotti, The Holocaust, 103-117; Asher Cohen, Persecutions et sauvetages: Juifs et Franqais sous TOccupation et sous Vichy (Paris, 1993), 269-267.

757

Richard I. Cohen, The Burden of Conscience: French Jewish Leadership during the Holocaust (Bloomington, Ind., 1987); Cohen, Persecutions, 125-190.

758

Michele Cointet, L’Eglise sous Vichy, 1940—1945: La repentance en question (Paris, 1998).

759

Jackson, France, 221-224.

760

Witte et al. (eds.), Der Dienstkalender, 637.

761

Longerich, Der ungeschriebene Befehl, 178-179.

762

Cohen, Persecutions, 191-240, analyses changing public opinion in France; см. Jackson, France, 233-235.

763

Cohen, Persecutions, 496.

764

Jackson, France, 213-235, 389-426.

765

Martin Conway, Collaboration in Belgium: Leon Degrelle and the Rexist Movement 1940—1944 (London, 1993), 22-27, 286-289.

766

Werner Warmbrunn, The Dutch under German Occupation, 1940—1945 (London, 1963), 24-25, 32-34, 261-265; Gerhard Hirschfeld, Nazi Rule and Dutch Collaboration: The Netherlands under German Occupation, 1940—1945 (Oxford, 1988 [1984]), 5-6. Konrad Kwiet, Reichskommissariat Niederlande: Versuch und Scheitern nationalsozialistischer Neuordnung (Stuttgart, 1968) argues that collaboration with the bourgeois establishment was less successful.

767

Bob Moore, Victims and Survivors: The Nazi Persecution of the Jews in the Netherlands, 1940—1945 (Ijondon, 1997), 19-90.

768

Moore, Victims and Survivors, 146-189; Anne Frank, The Diary of a Young Girl (New York, 1995).

769

Moore, Victims and Survivors, 91-115, 195-206; Louis de Jong, ‘The Netherlands and Auschwitz’, Yad Vashem Studies, 7 (1968), 39-55; Gerhard Hirschfeld, ‘Niederlande’, in Wolfgang Benz (ed.), Dimension des Völkermords: Die Zahl der jüdischen Opfer des Nationalsozialismus (Munich, 1991), 137-163.

770

Moore, Victims and Survivors, 102-104.

771

Там же, 125-126.

772

Dan Michman (ed.), Belgium and the Holocaust: Jews, Belgians, Germans (Jerusalem, 1998).

773

Moore, Victims and Survivors, 2, 255; Maxime Steinberg, La Persecution des Juifs en Belgique (1940—1945) (Brussels, 2004), 77-108 (for economic measures) and 157-191 (for the role of the police).

774

William B. Cohen and Jörgen Svensson, ‘Finland and the Holocaust’, Holocaust and Genocide Studies, 9 (1995), 70-92; Longerich, Politik, 520.

775

Там же, 531-532.

776

Paul A. Levine, From Indifference to Activism: Swedish Diplomacy and the Holocaust, 1938—1944 (Uppsala, 1998); Friedländer, The Years of Extermination, 449, 454.

777

Jozef Lewandowski, ‘Early Swedish Information about the Nazis’ Mass Murder of the Jews’, Polin: Studies in Polish Jewry, 13 (2000), 113-127; Steven Kublik, The Stones Cry Out: Sweden's Response to the Persecution of the Jews, 1933—1945 (New York, 1988).

778

Ulrich Herbert, Best: Biographische Studien über Radikalismus, Weltanschauung und Vernunft, 1903—1989 (Bonn, 1996), 323-341.

779

Longerich, Politik, 555-558; Herbert, Best, 360-373; Leni Yahil, The Rescue of Danish Jewry: Test of a Democracy (Philadelphia, Pa., 1969), 233-284; and Levine, From Indifference to Activism, 229-245. See also the controversy between Gunnar S. Paulsson, ‘The Bridge over the Ovresund: The Historiography on the Expulsion of the Jews from Nazi-occupied Denmark’, in David Cesarani (ed.), Holocaust: Critical Concepts in Historical Studies (London, 2004), V. 99-127, and Hans Kirchhoff, ‘Denmark: A Light in the Darkness of the Holocaust? A Reply to Gunnar S. Paulsson’, там же, 128-139.

780

Цитируется по Longerich, Politik, 558.

781

Hassell, The von Hassell Diaries, 352.

782

Longerich, Politik, 558-560.

783

Mark Mazower, Salonica: City of Ghosts: Christians, Muslims and Jews 1430—1950 (London, 2004), 421-442; Longerich, Politik, 526-527, 546-547, 561-562.

784

Götz Aly, ‘Die Deportation der Juden von Rhodos nach Auschwitz’, Mittelweg, 36 (2003), 79-88.

785

Deletant, Hitler's Forgotten Ally, 205-225.

786

Hillgruber (ed.), Staatsmänner und Diplomaten, II. 494; on Vatican intervention in Romania, see Theodore Lavi, ‘The Vatican’s Endeavors on Behalf of Romanian Jewry during the Second Wbrld War’, Yad Vashem Studies, 5 (1963), 405-418.

787

Tzvetan Todorov, The Fragility of Goodness: Why Bulgaria's Jews Survived the Holocaust (London, 1999); more generally, Friedländer, The Years of Extermination, 452, 485 (quoting Ribbentrop); Deletant, Hitler's Forgotten Ally, 198-204; Crampton, Bulgaria, 264-266; Stephane Groueff, Crown of Thoms: The Reign of King Boris III of Bulgaria, 1918—1943 (Lanham, Md., 1987), 316-331; and Frederick B. Chary, The Bulgarian Jews and the Final Solution, 1940—1944 (Pittsburgh, Pa., 1972).

788

Hillgruber (ed.), Staatsmänner und Diplomaten, II. 256.

789

Longerich, Politik, 491-492, 563-565.

790

Livia Rothkirchen, ‘The Situation of the Jews in Slovakia between 1939 and 1945’, Jahrbuch für Antisemitismusforschung, 7 (1998), 46-70; Friedländer, The Years of Extermination, 372-374, 485-486 (quote at 373-374).

791

Там же, 669; Rothkirchen, ‘The Situation of the Jews’; John F. Morley, Vatican Diplomacy and the Jews during the Holocaust, 1939—1945 (New York, 1980).

792

Marrus and Paxton, Vichy France, 215-280.

793

Ahirich Meyer, Die deutsche Besatzung in Frankreich 1940—1944: Widerstandbekämpfung und Judenverfolgung (Darmstadt, 2000), 149-168.

794

Bob Moore ‘Comparing Resistance and Resistance Movements’, in idem (ed.), Resistance in Western Europe (Oxford, 2000), 249-262.

795

For Greece, see Mazower, Inside Hitler's Greece, esp. 265-354.

796

Klukowski, Diary, 197 (17 May 1942).

797

Там же, 229-231 (7-14 December 1942).

798

Там же, 235-237 (1-16 January 1943), 282 (29 September 1943), 286 (19 October 1943).

799

Там же, 155-156 (12 June 1941), 159 (21 June 1941); Gross, Polish Society, 213-291.

800

Klukowski, Diary, 244-245 (22-5 February 1943).

801

Там же, 299 (5 February 1944), 305 (2 March 1944).

802

Borodziej, Terror und Politik, 162-209.

803

Цитируется по Hans Umbreit, ‘Das unbewältigte Problem: Der Partisanenkrieg im Rücken der Ostfront’, in Jürgen Förster (ed.), Stalingrad: Ereignis: Wirkung und Symbol (Munich, 1992), 130-149, at 142-143.

804

Peter Klein, ‘Zwischen den Fronten: Die Zivilbevölkerung Weissrusslands und der Krieg der Wehrmacht gegen die Partisanen’, in Quinkert (ed.), 'Wir sind die Herren dieses Landes', 82-103.

805

Friedländer, The Years of Extermination, 250.

806

Klukowski, Diary, 223-226 (4-20 November 1942).

807

Там же, 227 (26 November 1942).

808

Dina Porat, ‘The Vilna Proclamation of January 1, 1942, in Historical Perspective’, Yad Vashem Studies, 25 (1996), 99-136.

809

Nechama Тес, Ich wollte retten: Die unglaubliche Geschichte der Bielski -Partisanen 1942—1944 (Berlin, 2002).

810

Sven Erichson (ed.), Abschied ist immer: Briefe an den Bruder im Zweiten Weltkrieg (Frankfurt am Main, 1994), 78; more generally, Wfeinberg, A World at Arms, 408-417.

811

David M. Glantz and Jonathan M. House, When Titans Clashed: How the Red Army Stopped Hitler (Lawrence, Kans., 1995), 98-107.

812

Bock, Zwischen Pflicht und Verweigerung, 445 (15 June 1942).

813

Elmshäuser and Lokers (eds.), ‘Man muss hier nur hart sein", 181 (letter to Frieda, 20 July 1942).

814

Weinberg, A World at Arms, 296-298, 412; Mawdsley, Thunder in the East, 118-148; Glantz and House, When Titans Clashed, 105-119; Bock, Zwischen Pflicht und Verweigerung, 470 (13-15 July 1942).

815

Kershaw, Hitler, II. 526-528.

816

Halder, Kriegstagebuch, 111. 489 (23 July 1942).

817

Speer, Inside the Third Reich, 332.

818

Bellamy, Absolute War, 351-408; David Glantz, The Siege of Leningrad 1941—1944: 900 Days of Terror (London, 2004); Harrison E. Salisbury, The 900 Days: The Siege of Leningrad (London, 1969).

819

Цитируется по Kershaw, Hitler, II. 531-532.

820

Meier-Weicker, Aufzeichnungen, 159 (9 April 1942).

821

Erichson, Abschied, 27 (letter to brother, 28 July 1942).

822

Там же, 77 (letter of 18 August 1942).

823

Halder, Kriegstagebuch, III. 513 (30 August 1942).

824

Там же, 517 (4 September 1942), 528 (24 September 1942).

825

Weinberg, A World at Arms, 408-417, 420-428; Kershaw, Hitler, II. 531-534; Bernd Wegner, ‘Vom Lebensraum zum Todesraum: Deutschlands Kriegführung zwischen Moskau und Stalingrad’, in Förster (ed.), Stalingrad, 17-38; Bernd Wegner, ‘The War against the Soviet Union, 1942—1943’, GSWW VI. 843-1203, at 843-1058.

826

Heinrich von Einsiedel, The Shadow of Stalingrad: Being the Diary of a Temptation (London, 1953), 7-8 (24 August 1942).

827

Там же, 8-9.

828

Там же; Antony Beevor, Stalingrad (London, 1998), 92-95.

829

Там же, 102-131.

830

Halder, Kriegstagebuch, III. 514 (31 August 1942).

831

Reddemann (ed.), Zwischen Front und Heimat, 631 (to Agnes, 3 October 1942).

832

Kershaw, Hitler, 11. 536-538.

833

Beevor, Stalingrad, 127-133, 166-177.

834

Beevor, Stalingrad, 291-310.

835

Jens Ebert (ed.), Feldpostbriefe aus Stalingrad: November 1942 bis Januar 1943 (Munich, 2006 [2000]). См. также Katrin A. Kilian, ‘Kriegsstimmungen: Emotionen einfacher Soldaten in Feldpostbriefen’, DRZWVXJW. 251-288, for the decline in morale and hope for the end of the war, as expressed in soldiers’ letters.

836

Beevor, Stalingrad, 189-235.

837

Там же, 236-265; см. Mawdsley, Thunder in the East, 159-173, and Bellamy, Absolute War, 497-553.

838

Beevor, Stalingrad, 266-290.

839

Speer, Inside the Third Reich, 343.

840

Ebert (ed.), Feldpostbriefe, 81.

841

Beevor, Stalingrad, 333-336.

842

Ebert (ed.), Feldpostbriefe, 170.

843

Beevor, Stalingrad, 311-330.

844

Ebert (ed.), Feldpostbriefe, 216

845

Там же, 49.

846

Там же, 27, 29; впрочем, подлинные фотоснимки свидетельствуют как раз об обратном — немецким войскам под Сталинградом отчаянно не хватало зимнего обмундирования, так что, возможно, авторы писем лишь пытались успокоить своих близких, не желая, чтобы те волновались за них (43, 159, 176, 205).

847

Ebert (ed.), Feldpostbriefe, 16, 38, 180, 236, 262.

848

Groscurth, Tagebücher, 532.

849

Ebert (ed.), Feldpostbriefe, 242.

850

Anatoly Golowtschansky et al. (eds.), Ich will raus aus diesem Wahnsinn: Deutsche Briefe von der Ostfront 1941—1945 (Wuppertal, 1991), 164 (31 December 1942).

851

Там же, 202 (10 January 1943).

852

Там же, 223 (15 January 1943).

853

Ebert (ed.), Feldpostbriefe, 304, 316; аналогичные описания на 270, 274, 281, 296, 305.

854

Rolf Dieter Müller, "Was wir an Hunger ausstehen müssen, könnt Ihr Euch gar nicht denken": Eine Armee verhungert in Wolfram Wette and Gerd R. Ueberschär (eds.), Stalingrad: Mythos und Wirklichkeit einer Schlacht (Frankfurt am Main, 1992), 131-145; Beevor, Stalingrad, 335-338.

855

Ebert (ed.), Feldpostbriefe, 209; аналогичные описания, 124, 143, 161, 186.

856

Там же, 306.

857

Ebert (ed.), Feldpostbriefe, 318, 322-324.

858

Boberach (ed.), Meldungen, XII. 4698 (18 January 1943).

859

Beevor, Stalingrad, 352-373.

860

Цитируется по Ebert (ed.), Feldpostbriefe, 341-342.

861

Цитируется по Ebert (ed.), Feldpostbriefe, 343

862

Цитируется по Ebert (ed.), Feldpostbriefe, 342-344

863

Beevor, Stalingrad, 374-431; Kershaw, Hitler, 1L 543-557; Groscurth, Tagebücher.

864

Walb, Ich, die Alte, 260 (3 February 1943).

865

Wblfram Wette, ‘Das Massensterben als "Heldenepos": Stalingrad in der NS-Propaganda’, in Wette and Ueberschär (eds.), Stalingrad, 43-60; Heinz Boberach, ‘Stirnmungsumschwung in der deutschen Bevölkerung’, также Bernhard R. Kroener, ‘"Nun Volk, steh auf. . . !" Stalingrad und der "totale" Krieg 1942—1943’, in Förster (ed.), Stalingrad, 151-170; Marlis Steinert, ‘Stalingrad und die deutsche Gesellschaft’.

866

Boberach (ed.), Meldungen, XII. 4750-4751 (4 February 1943).

867

Там же.

868

Там же.

869

Там же.

870

Broszat et al. (eds.), Bayern, I. 633 (Bericht der SD-Hauptaussenstelle Würzburg, 1 February 1943).

871

Hassell, The von Hassell Diaries, 284.

872

Broszat et al. (eds.), Bayern, I. 633 (Bericht der SD-Hauptaussenstelle Würzburg, 1 February 1943).

873

Klemperer, To the Bitter End, 189-192 (5 and 14 February 1943).

874

Там же.

875

Broszat et al. (eds.), Bayern I. 170 (Monatsbericht der Gendarmerie-Station Müggendorf, 19 March 1943).

876

Там же, 170 (Monatsbericht der Gendarmerie-Station Waischenfeld, 19 March 1943).

877

Boberach (ed.), Meldungen, XIII. 5,146 (19 April 1943).

878

Цитируется no Noakes (ed.), Nazism, IV. 548.

879

Boberach (ed.), Meldungen, XIV. 5,445 (8 July 1943).

880

Там же; см. также: Hassell, The von Hassell Diaries, 294 (March 1943).

881

Там же, 5,447.

882

Willi A. Boelcke (ed.), ‘Wollt Ihr den totalen Krieg?" Die geheimen GoebbelsKonferenzen 1939—1943. (Munich, 1969 [1967]), 414.

883

Iring Fetscher, Joseph Goebbels im Berliner Sportpalast 1943: * Wollt Ihr den totalen Krieg?" (Hamburg, 1998).

884

Там же.

885

Iring Fetscher, Joseph Goebbels im Berliner Sportpalast 1943: ‘ Wollt Ihr den totalen Krieg?" (Hamburg, 1998).

886

Boberach (ed.), Meldungen, XII. 4,833 (22 February 1943); Moltmann, ‘Goebbels’ Speech’, 337.

887

Там же, 309-316.

888

Kershaw, Hitler, II. 561-577.

889

Noakes (ed.), Nazism, IV. 238-240; Boberach (ed.), Meldungen, XIII. 5,136-140 (1 April 1943).

890

Tooze, The Wages of Destruction, 353-356.

891

Noakes (ed.), Nazism, IV. 510-518.

892

Overy, ‘Guns or Butter?’, 284-286; Josef Wulf, Presse und Funk im Dritten Reich: Eine Dokumentation (Gütersloh, 1964), 374.

893

Boberach (ed.), Meldungen, IX. 3,504-505 (23 March 1942).

894

Herbst, Der totale Krieg, 171-241.

895

Carroll, Design for Total War, 190.

896

Overy, ‘Guns or Butter?’, 264-271.

897

Mathilde Wolff-Monckeberg, On the Other Side: To My Children from Germany 1940—1945 (London, 1982 [1979]), 96.

898

Boberach (ed.), Meldungen, XVI. 6260-6265 (цитаты и на 6,262).

899

Overy, ‘Guns or Butter?’, 272-284.

900

Pöppel, Heaven and Hell, 101.

901

Boberach (ed.), Meldungen, XII. 4,831 (22 February 1943).

902

‘Aufsatz des Schülers Günter R. von der Dreikönigschule in Dresden, verfasst am 9. November 1934’, No. 120, in Joachim S. Hohmann and Hermann Langer (eds.), *Stolz, ein Deutscher zu sein . . .': Nationales Selbstverständnis in Schulaufsätzen 1914—1945 (Frankfurt am Main, 1995), 227-228.

903

Ralf Blank, ‘Kriegsalltag und Luftkrieg an der "Heimatfront’’, DRZW IX/I. 357-468.

904

Ursula Büttner, ‘"Gomorrha" und die Folgen: Der Bombenkrieg’, in Forschungsstelle für Zeitgeschichte in Hamburg (ed.), Hamburg im ‘Dritten Reich’ (Gottingen, 2005), 613-632; Horst Boog, ‘The Anglo-American Strategie Air War over Europe and German Air Defence’, GS WW VI. 469-628.

905

Shirer, Berlin Diary, 441-442 (9 ноября 1940).

906

Boog, ‘The Strategie Air War’, 379-406.

907

Richard Overy, Why the Allies Won (London, 1995), 101 -104 (a также в скобках); Boog, ‘The Anglo-American Strategic Air War’, 492-521.

908

Wrinberg, A World at Arms, 572-577; Overy, Why the Allies Won, 104-112; Calvocoressi and Wint, Total War, 489-494; Jorg Friedrich, Der Brand: Deutschland im Bombenkrieg 1940—1945 (Munich, 2002), 63-85. см. также Boog, ‘The Anglo-American Strategic Air War’, 469-477.

909

Там же, 565-566, 622-623.

910

Boog, ‘The Strategic Air War’, 367-368.

911

Boog, ‘The Anglo-American Strategic Air War’, 622-623.

912

1Weinberg, A World at Arms, 577; Overy, Why the Allies Won, 109-110; Calvocoressi and Wint, Total War, 494; Friedrich, Der Brand, 86-87, 179-190; Boog, ‘The Anglo-American Strategic Air War’, 558-566.

913

Boberach (ed.), Meldungen, X. 3597-3599 (9 апреля 1942).

914

Solmitz, Tagebuch, 765 (8 сентября 1942).

915

Там же, 733 (26 апреля 1942 г., 29 апреля 1942 г.).

916

Overy, Why the Allies Won, 117-119; Weinberg, A World at Arms, 578-579; Calvocoressi and Wint, Total Wär, 494; Boog, ‘The Anglo-American Strategic Air War’, 566-621.

917

Цит. no: Overy, Why the Allies Won, 117; Boog, ‘The Strategic Air Wkr’, 9-15; and see also the classic official history by Charles Webster and Noble Frankland, The Strategic Air Offensive against Germany 1939—1945; (4 vols., London, 1961), IV. 273-283.

918

Overy, Why the Allies Won, 114-122; Blank, ‘Kriegsalltag’, 366-368; Boog, ‘The Strategic Air War’, 22-29.

919

Frohlich (ed.), Die Tagebücher, VII. 491 (7 марта 1943).

920

Blank,’Kriegsalltag’, 369-370.

921

Tooze, The Wages of Destruction, 596-600.

922

Speer, Inside the Third Reich, 389-393.

923

Martin Middlebrook, The Battle of Hamburg: Allied Bomber Forces against a German City in 1943 (London, 1980), 93-251; Boog, ‘The Strategic Air War’, 43-51.

924

Цитируется по Middlebrook, The Battle of Hamburg, 264-265; там же, 252-281.

925

Там же, 266-267.

926

Там же, 282-327; Büttner, ‘"Gomorrha'”, 616-618; Friedrich, Der Brand, 455; см. также Christian Hanke et al., Hamburg im Bombenkrieg 1940—1945: Das Schicksal einer Stadt (Hamburg, 2001); Renate Hauschild-Thiessen (ed.), Die Hamburger Katastrophe vom Sommer 1943 in Augenzeugenbertchten (Hamburg, 1991).

927

Wolff-Monckeberg, On the Other Side, 79.

928

Там же, 79; Büttner, ‘"Gomorrha"’, 620-622.

929

Solmitz, Tagebuch, 840, 851 (4 августа 1943, 19 августа 1943).

930

Breioer (ed.), Geheime Wfelten, 41.

931

Там же, 42.

932

Там же, 43.

933

Solmitz, Tagebuch, 930 (21 июня 1944), 943 (8 августа 1944).

934

Там же, 943 (8 августа 1944).

935

WolfT-Monckeberg, On the Other Side, 86.

936

Boberach (ed.), Meldungen, XV. 5,583 (9 августа 1943) (оригинал на итальянском языке).

937

Там же, XV. 5562, 5575 (2 и 5 августа 1943).

938

Joachim Szodrzynski, ‘Die "Heimatfront’' zwischen Stalingrad und Kriegsende’, in Forschungsstelle für Zeitgeschichte in Hamburg (ed.), Hamburg, 633-686; см. также Wilfried Beer, Kriegsalltag an der Heimatfront: Alliierter Luftkrieg und deutsche Gegenmassnahmen zur Abwehr und Schadenbegrenzung, dargestellt für den Raum Münster (Bremen, 1990); Gerd R. Ueberschar, Freiburg im Luftkrieg 1939—1945; (Freiburg, 1990); Gerhard E. Sollbach (ed.), Dortmund: Bombenkrieg und Nachkriegs-alltag 1939—1945; (Hagen, 1996); Birgit Horn, Die Nacht, als der Feuertod vom Himmel stürzte, Leipzig, 4. Dezember 1943 (Gudensberg-Gleichen, 2003).

939

Erichson, Abschied, 160-161 (из письма брату, 12 августа 1943).

940

Boberach (ed.), Meldungen, XIV. 5,356 (17 июня 1943).

941

Meike Wohlert, Der politische Witz in der NS-Zeit am Beispiel ausgesuchten SD-Berichte und Gestapo-Akten (Frankfurt am Main, 1997), 50; Boberach (ed.), Meldungen, XIV. 5,619-620 (16 августа 1943).

942

Boberach (ed.), Meldungen, XIV. 5,357.

943

Там же.

944

Eva Gehrken, Nationalsozialistische Erziehung in den Lagern der Erweiterten Kinderlandverschickung 1940 bis 194; (Braunschweig, 1997), 16.

945

Gerhard Kock, ‘Die Erweiterte Kinderlandverschickung und der Konflikt mit den Kirchen’, in Martin Rüther (ed.), Zu Hause konnten sie es nicht schöner haben: Kinderlandverschickung aus Köln und Umgebung 1941—1944; (Cologne, 2000), 209-242.

946

Gerhard Kock, ‘Nur zum Schutz aufs Land gebracht? Die Kinderlandverschickung und ihre erziehungspolitischen Ziele’, там же, 17-52; Gehrken, Nationalsozialistische Erziehung, 16149, demonstrating that the camps were in fact a Party institution, contrary to the arguments of Gerhard Dabei (ed.), KLV: Die erweiterte Kinder-Land-Verschickung (Freiburg, 1981).

947

Katja Klee, ‘"Nie wieder Aufnahme von Kindem" — Anspruch und Wirklichkeit der KLV in den Aufnahmegauen’, in Rüther (ed.), ‘Zu Hause’, 161-194; Stephenson, Hitler’s Home Front, 295-311.

948

Friedrich, Der Brand, 455-467; см. также Olaf Grohler, Bombenkrieg gegen Deutschland (Berlin, 1990).

949

Boberach (ed.), Meldungen, XV. 6,033.

950

Там же, 6025-6028.

951

Там же, 6029-6030.

952

Там же, 6030.

953

Там же, 6032.

954

Там же, 6032.

955

Fröhlich (ed.), Die Tagebücher, II/XIV. 409 (12 December 1944); там же, 417-421; см. также Karl Christian Führer, ‘Anspruch und Realität: Das Scheitern der national-sozialistischen Wohnungsbaupolitik 1933—1945’, VfZ45 (1997), 225-256.

956

Herwart Vbrlander, Die NSV: Darstellung und Dokumentation einer national sozialistischen Organisation (Boppard, 1988), 127-175; also Armin Nolzen, “’Sozialismus der Tat”? Die Nationalsozialistische \blkswohlfahrt (NSV) und der allüerte Luftkrieg gegen das deutsche Reich’, in Dietmar Süss (ed.), Deutschland im Luftkrieg: Geschichte und Erinnerung (Munich, 2007), 57-70.

957

Nicole Kramer, ‘"Kampfende Mutter” und "gefallene Heldinnen” — Frauen im Luftschutz’, in Süss (ed.), Deutschland im Luftkrieg, 85-98.

958

Blank, ‘Kriegsalltag’, 391-394; Noakes (ed.), Nazism, IV. 562-565.

959

Blank, ‘Kriegsalltag’, 394-402, 421-425.

960

Hassell, The von Hassell Diaries, 157.

961

Blank, ‘Kriegsalltag’, 407-416; Fröhlich (ed.), Die Tagebücher, Il/XI. 42 (3 January 1944)

962

Цитируется по Blank, ‘Kriegsalltag’, 407-408.

963

Процитировано там же, 410; см. также Friedrich, Der Brand, 371-406.

964

Там же, 406-434, см. также Bernhard Gotto, ‘Kommunale Krisenbewaltigung’, in Suss (ed.), Deutschland im Luftkrieg, 41-56.

965

Цитируется по книге Friedrich, Der Brand, 446.

966

Hans Wrobel (ed.), Strafjustiz im totalen Krieg: Aus den Akten des Sondergerichts Bremen 1940 bis 1945 (Bremen, 1991), I. 168-171.

967

Там же, 190-192.

968

Ralph Angermund, Deutsche Richterschaft 1919—1945 (Frankfurt am Main, 1990), 209-215.

969

Speer, Inside the Third Reich, 396-398; Blank, ‘Kriegsalltag’, 372.

970

Speer, Inside the Third Reich, 395.

971

Blank, ‘Kriegsalltag’, 374-376.

972

Overy, Why the Allies Won, 120-122; Boog, ‘The Strategie Air War’, 54-76.

973

Overy, Why the Allies Won, 122-125; Boog, ‘The Strategie Air War’, 76-88, for a discussion of the crisis in the bombing campaign in 1943; там же, 159-256 for the changing fortunes of German air defences.

974

Overy, Why the Allies Won, 125-123, 211.

975

Blank, ‘Kriegsalltag’, 459-460, briefly surveys the widely varying estimates.

976

Anthony C. Grayling, Among the Dead Cities: Was the Allied Bombing of Civilians in WWII a Necessity or a Crime? (London, 2006), effectively marshals the moral arguments against the bombing campaign. См. также Lothar Kettenacker (ed.), Ein Volk von Opfern? Die neue Debatte um den Bombenkrieg 1940—1945 (Berlin, 2003).

977

Overy, Why the Allies Won, 128-133.

978

Poppel, Heaven and Hell, 233.

979

Dietmar Süss, ‘Nationalsozialistische Deutungen des Luftkrieges’, in idem (ed.), Deutschland im Luftkrieg, 99-110.

980

Там же, 379-380.

981

Там же, 435-436.

982

Boberach (ed.), Meldungen, XV. 5,575 (5 августа 1943); also XV. 5885 (15 октября 1943)

983

Blank, ‘Kriegsalltag’, 448-450. См. также  Friedrich, Der Brand, 481-490, and Barbara Grimm, ‘Lynchmorde an alliierten Fliegern im Zweiten Weltkrieg’, in Süss (ed.), Deutschland im Luftkrieg, 71-84.

984

Там же, XVI, 6302-6303 (7 февраля 1944) (оригинал на итальянском языке).

985

Dear (ed.), The Oxford Companion to World War II, 748-749, 992-994; Weinberg, A Wbrld at Arms, 211-215, 222-225, 361-363; Stumpf, ‘The War in the Mediterranean Area’, 631-840.

986

Kershaw, Hitler, 11. 585.

987

Tooze, The Wages of Destruction, 401-402.

988

Basil H. Liddell Hart (ed.), The Rommel Papers (London, 1953), 507-524.

989

Walb, Ich, die Alte, 249, 253 (14 и 29 ноября 1942).

990

Crampton, Bulgaria, 374-381; Miller, Bulgaria, 135-148; Edward P. Thompson, Beyond the Frontier: The Politics of a Failed Mission: Bulgaria 1944 (Woodbridge, 1997).

991

Denis Mack Smith, Modem Italy: A Political History (London, 1997 [1959]), 404-412; Kershaw, Hitler, II. 593.

992

Wfeinberg, A World at Arms, 593-596.

993

Smith, Modem Italy, 412-414; Mussolini (London, 1987 [1981]), 341-346.

994

Christopher Duggan, The Force of Destiny: A History of Italy since 1796 (London, 2007), 520-526; Boberach (ed.), Meldungen, XV. 5755 (13 сентября 1943); Kershaw, Hitler, II. 593-598.

995

Boberach (ed.), Meldungen, XVI. 6304 (7 февраля 1944) (оригинал на итальянском языке).

996

Bosworth, Mussolini’s Italy, 503-505; Herbert, Hitler’s Foreign Workers, 282-287; Boberach (ed.), Meldungen, XIV. 5724-5725 (9 сентября 1943), XV. 5766 (13 сентября 1943) (оригинал на итальянском языке).

997

Luigi Cajani, ‘Die italienischen Militär-Internierten im nationalsozialistischen Deutschland’, in Herbert (ed.), Europa und der ‘Reichseinsatz’, 295-316, at 308; also Brunello Mantelli, ‘\bn der Wanderarbeit zur Deportation: Die italienischen Arbeiter in Deutschland 1938—1945’, там же, 51-89; Ralf Lang, Italienische ‘Fremdarbeiter’ im nationalsozialistischen Deutschland 1937—1945 (Frankfurt am Main, 1996), 83-110; Spoerer, Zwangsarbeit, 228.

998

Nicholas, The Rape of Europa, 229-272.

999

Boberach (ed.), Meldungen, XIV. 5540-5541 (29 июля 1943).

1000

Smith, Mussolini, 348-367.

1001

Там же; Boberach (ed.), Meldungen, XV. 5755 (13 сентября 1943).

1002

Friedlander, The Years of Extermination, 559-577; Longerich, Politik, 553-554, 560; Robert Katz, The Battle for Rome: The Germans, the Allies, the Partisans, and the Pope, September 1943 — June 1944 (New York, 2003), 61-85; idem, Black Sabbath: A Journey through a Crime against Humanity (London, 1969), 3-104.

1003

См. работы Evans, Telling Lies, 103-108; Steur, Theodor Dannecker, 113-128.

1004

Meir Michaelis, Mussolini and the Jews: German-Italian Relations and the Jewish Question in Italy, 1922—1945 (Oxford, 1978); Susan Zuccotti, The Italians and the Holocaust: Persecution, Rescue and Survival (London, 1987); Katz, Black Sabbath, 105-292; Lilliana Picciotto Fargion, ‘Italien’, in Wolfgang Benz (ed.), Dimension des Volker-mords: Die Zahl der jüdischen Opfer des Nationalsozialismus (Munich, 1991), 199-228; Jonathan Steinberg, All or Nothing: The Axis and the Holocaust 1941—1943 (London, 1991); Susan Zuccotti, Under His Very Windows: The Vatican and the Holocaust in Italy (London, 2001).

1005

Longerich, Politik, 561-562.

1006

Там же, 561.

1007

Bosworth, Mussolini’s Italy, 498-530.

1008

Primo Levi, If This Is a Man (London, 1957 [1948]).

1009

Frank Snowden, ‘Latina Province 1944—1950’, Journal of Contemporary History, 43/3 (2008), 509-526; Päul Weindling, Epidemics and Genocide in Eastern Europe, 1890—1945 (Oxford, 2000), 2-3, 76-79, 376-378; Michael H. Kater, Doctors under Hitler (Chapel Hill, N.C., 1989).

1010

Snowden, ‘Latina Province’.

1011

Weinberg, A Wbrld at Arms, 367-369

1012

Там же, 64-73; Tooze, The Wages of Destruction, 338-339, 397-399; Kershaw, Hitler, II. 585; Werner Rahn, ‘The War at Sea in the Atlantic and in the Arctic Ocean’, GSWWV1. 301-468.

1013

Klaus von Trotha, “’Ran, Angreifen, Versenken!” Aus dem Tagebuch eines U-Boots Kapitäns’, в книге Geoi^g von Hase (ed.). Die Kriegsmarine im Kampfum den Atlantik: Erlebnis-berichte von Mitkämpfern (Leipzig, 1942), 40-69.

1014

Meier-Weicker, Aufzeichnungen, 98-103 (31 декабря 1940).

1015

Michael Salewski, Die deutsche Seekriegsleitung 1935—1945 (Frankfurt am Main, 1970), I. 175-207.

1016

Wfeinberg, A World at Arms, 367-382.

1017

Там же, 235-237, 358, 382.

1018

Там же, 382-389.

1019

Bernd Wegner, ‘Von Stalingrad nach Kursk’, in DRZW VII. 3-82.

1020

Helmut Blume, Zum Kaukasus 1941—1942: Aus Tagebuch und Briefen eines jungen Artilleristen (Tubingen, 1993), 140 (письмо родителям, 2 ноября 1942).

1021

Там же, 141 (письмо родителям, 14 ноября 1942).

1022

Wegner, ‘The War against the Soviet Union’, 1022-1059, 1173-1192.

1023

Kershaw, Hitler II. 529-533; Wegner, ‘The War against the Soviet Union’.

1024

Reddemann (ed.), Zwischen Front und Heimat, 761 (письмо Агнессе, 16 февраля 1943).

1025

Там же, Introduction. His widow never remarried.

1026

Wegner, ‘Von Stalingrad’, 62.

1027

Там же, 63-69.

1028

Там же, 69-79; Karl-Heinz Frieser, ‘Die Schlacht im Kursker Bogen’, DRZW VIII. 83-210.

1029

Там же, 83-102.

1030

Процитировано там же, 102; детали там же, 102-103.

1031

Там же, 104-106.

1032

Там же, 106-112.

1033

Там же, 112-119.

1034

Там же, 119-139.

1035

Там же, 140-172.

1036

Там же, 173-207.

1037

Процитировано там же, 200.

1038

Там же, 190-208 (цитата, 208).

1039

Karl-Heinz Frieser and Klaus Schonherr, ‘Der Rückschlag des Pendels: Das Zuruckweichen der Ostfront von Sommer 1943 bis Sommer 1944’, DRZW VIII. 277-490.

1040

Karl-Heinz Frieser, ‘Zusammenfassung’, DRZW VIII. 1,211-224.

1041

Bernd Wfegner, ‘Die Aporie des Krieges’, in DRZW VII. 211-276, at 256-269.

1042

Там же, 259-260.

1043

Frieser and Schonherr, ‘Der Rückschlag’, 324-532.

1044

Sven Oliver Müller, ‘Nationalismus in der deutschen Kriegsgesellschaft 1939 bis 1945’, DRZW IX/II. 9-92, at 70-91.

1045

Hurter (ed.), Ein deutscher General, 12-42.

1046

Воск, Zwischen Pflicht und Verweigerung, см. Введение и 125-127.

1047

Reinhard Stumpf, Die Wehrmacht-Elite: Rang- und Herkunftsstruktur der deutschen Generate und Admirale 1933—1945 (Boppard, 1982), 298-302.

1048

Цитируется по Gerd R. Ueberschar and Winfried Vogel, Dienen und Verdienen: Hitlers Geschenke an seine Eliten (Frankfurt am Main, 2000 [1999]), 147-148.

1049

Деизм — религиозно-философское учение, признающее бога как разумное существо, создавшее реальный мир, но отрицающее вмешательство личного бога в естественный ход вещей. — Прим, перев.

1050

Rass, ‘Das Sozialprofil’, 712-718.

1051

Там же, 647.

1052

Там же, 651-657.

1053

Там же, 658-680.

1054

Там же, 682-683.

1055

Там же, 690.

1056

Horst Е Richardson, Sieg Heil! War Letters of Tank Gunner Karl Fuchs, 1937—1941 (Hamden, Conn., 1987), 124 (4 August 1941); Jürgen Forster, ‘Geistige Kriegführung in Deutschland 1919 bis 1945’, DRZWIX/I. 469-640.

1057

Там же, 560-640.

1058

Manoschek (ed.), ‘Es gibtnur Eines’, 52 (O’Gefr. A. G., 1 March 1942).

1059

Hassell, The von Hassell Diaries, 157.

1060

Там же, 74 (Uffz. О. D., 16 August 1944).

1061

Hosenfeld, Teh versuche, 780-782 (дневник, 28 декабря 1943).

1062

Hurter (ed.), Ein deutscher General, 142.

1063

Rass, ‘Das Sozialprofil’, 723-725, 733-735.

1064

Edward A. Shils and Morris Janowitz, Cohesion and Disintegration in the Wehrmacht in World Whr IF, Public Opinion Quarterly, 12 (1948), 280-315.

1065

Thomas Kühne, ‘Gruppenkohasion und Kameradschaftsmythos in der Wehrmacht’, in Rolf-Dieter Müller and Hans-Erich Volkmann (eds.), Die Wehrmacht: Mythos und Realität (Munich, 1999), 534-559; idem, ‘Zwischen Mannerbund und Volksgemeinschaft: Hitlers Soldaten und der Mythos der Kameradschaft’, Archiv für Sozialgeschichte, 38 (1998), 165-189; more generally, idem, Kameradschaft: Die Soldaten des nationalsozial-istischen Krieges und das 20. Jahrhundert (Gottingen, 2006).

1066

Manfred Messerschmidt and Fritz Wüllner, Die Vfehrmachtjustiz im Dienste des Nationalsozialismus: Zerstörung einer Legende (Baden-Baden, 1987), 50.

1067

Там же, 63-89.

1068

Там же, 69.

1069

Там же, 102.

1070

Там же, 102-103.

1071

Там же, 115; см. также 91, 132-168. Maria Fritsche, Österreichische Deserteure und Selbstver-stummler in der Deutschen Wehrmacht (Vienna, 2004).

1072

Bernd Wfegner, Hitlers politische Soldaten: Die Waffen-SS 1933—1945: Studien zu Leitbild, Struktur und Funktion einer nationalsozialistischen Elite (Paderborn, 1982), 210, 305, 316-317; Hohne, The Order of the Death’s Head, 401-424.

1073

Процитировано там же, 425.

1074

‘Die Rede Himmlers vor den Gauleitern am 3 August 1944’, VfZ 1 (1953), 357-394.

1075

Hohne, The Order of the Death’s Head, 432-435.

1076

Там же, 435; Overmans, Deutsche Militariscke Verluste, 257.

1077

Цитируется по: Hohne, The Order of the Death’s Head, 401-402.

1078

Там же, 436-437.

1079

Там же, 438-440.

1080

Speer, Inside the Third Reich, 341.

1081

Там же, 409.

1082

Boberach (ed.), Meldungen, XIII. 4981-4982 (22 March 1943); Kershaw, Hitler, II. 555-556.

1083

Speer, Inside the Third Reich, 407-418.

1084

Fritz Redlich, Hitler: Diagnosis of a Destructive Prophet (New York, 1998), 223-254.

1085

Kershaw, Hitler, II. 564-566, 611-615.

1086

Frohlich (ed.), Die Tagebücher (25 июля 1943).

1087

Ludwig Metzger to Hans Fritsche, 12 September 1944, in Wulf, Presse und Funk, 359-360.

1088

Speer, Inside the Third Reich, 271.

1089

Kershaw, Hitler, II. 571-572.

1090

Hassell, The von Hassell Diaries, 247.

1091

Frohlich (ed.), Die Tagebücher 11/VII, 447-451 (2 марта 1943).

1092

Noakes (ed.), Nazism, IV. 27-46; Dieter Rebentisch, Fuhrerstaat und Verwaltung im Zweiten Weltkrieg (Stuttgart, 1989).

1093

Kershaw, Hitler, II. 599.

1094

Lammers to Bormann, 1 января 1945, процитировано в работе Noakes (ed.), Nazism, IV. 35-37.

1095

Там же, 24-53.

1096

Там же, 54-91 (процитировано, 90).

1097

Там же, 91-120.

1098

Barbel Wirrer (ed.), Ich glaube an den Führer: Eine Dokumentation zur Mentalitdts-geschichte in nationalsozialistischen Deutschland 1942—1945 (Bielefeld, 2003), 243 (письмо Альфреду, 7 августа 1944).

1099

Цитируется по Hans Engelhard (ed.), Im Namen des deutschen \blkes: Justiz und Nationalsozialismus (Cologne, 1989), 287.

1100

Цитируется по Lothar Gruchmann, Justiz im Dritten Reich 1933—1940: Anpassung und Unterwerfung in der Ara Gurtner (Munich, 1988), 921.

1101

Wrobel (ed.), Strafjustiz im totalen Krieg, 46.

1102

Процитировано там же, 200.

1103

Evans, Rituals, 689-737.

1104

Hitler, Hitler’s Table Talk, 303 (8 февраля 1942).

1105

Engelhard (ed.), Im Namen, 294.

1106

Процитировано там же, 293.

1107

Evans, Rituals, 696-700; Martin Hirsch et al. (eds.), Recht, \ferwaltung und Justiz im Nationalsozialismus (Cologne, 1984), 507-519; Engelhard (ed.), Im Namen, 267.

1108

Hitler, Hitler’s Table Talk, 637-645.

1109

Hans Boberach (ed.), Richterbriefe: Dokumente zur Beeinflussung der deutschen Recht-sprechung 1942—1944 (Boppard, 1975); Martin Broszat, ‘Zur Perversion der Strafjustiz im Dritten Reich’, VfZ 6 (1958), 390-443.

1110

Boberach (ed.), Richterbriefe, 55-58.

1111

Engelhard (ed.), Im Namen, 269; Patrick Wagner, ‘Das Gesetz über die Behandlung Gemeinschaftsfremder: Die Kriminalpolizei und die "Vernichtung des Verbrechertums’”, in Gotz Aly (ed.), Feinderklarung und Prevention: Kriminalbiologie: Zigeunerforschung und Asozialenpolitik (Berlin, 1988), 75-100.

1112

См. работу Angermund, Deutsche Richterschaft.

1113

Wachsmann, Hitler’s Prisons, 284-306.

1114

Там же, 237-241.

1115

Noakes (ed.), Nazism, IV. 135-136.

1116

Wachsmann, Hitler’s Prisons, 227-262, 392-397.

1117

Цитируется по Noakes (ed.), Nazism, IV. 168-169. More generally, see Georg Wagner-Kyora, ‘"Menschenfiihrung" in Rüstungsuntemehmen der nationalsozialistischen Kriegswirt-schaft’, in DRZWIXm. 383-476.

1118

Hoss, Commandant of Auschwitz, 90-91.

1119

Karin Orth, ‘Gab es eine Lagergesellschaft? "Kriminelle" und politische Häftlinge im Konzentrationslager’, in Frei et al. (eds.), Ausbeutung, 109-133; Hermann Kaienburg, ‘Deutsche politische Häftlinge im Konzentrationslager Neuengamme und ihre Stellung im Hauptlager’, in Detlef Garbe (ed.), Häftlinge in KZ Neuengamme: Verfolgungser-fahrun-gen, Haftlingssolidaritat und nationale Bindung (Hamburg, 1999), 26-80; Lutz Niethammer (ed.), Der ‘gesäuberte’ Antifaschismus: Die SED und die roten Kapos von Buchenwald (Berlin, 1994); Benedikt Kautsky, Teufel und Verdammte: Erfahrungen und Erkenntnisse aus sieben Jahren in deutschen Konzentrationslagern (Vienna, 1961), 159-163, процитировано в Noakes (ed.), Nazism, TV 162-164.

1120

Там же, 170-171; Wachsmann, Hitler’s Prisons, 394-395; Garbe (ed.), Häftlinge, 203.

1121

Kautsky, Teufel, цитируется в Noakes (ed.), Nazism, TV. 167-168; см. также Herbert Obenaus, ‘Der Kampf um das tägliche Brot’, in Ulrich Herbert etal. (eds.), Die nationalsozialistischen Konzentrationslager: Entwicklung und Struktur (2 vols., Gottingen, 1998), II. 841-873; Florian Freund, ‘Haftlingskategorien und Sterblichkeit in einem Aussenlager des KZ Mauthausen’, там же, 874-886. См. также исследование Stanislav Zamecnik, Das war Dachau (Frankfurt am Main, 2007 [2002]), особ. 226-322.

1122

Цитируется по Noakes and Pridham (eds.), Nazism, III. 618.

1123

Steinbacher, Auschwitz, 59; Karin Orth, ‘Die Kommandanten der nationalsozialistischen Konzentrationslager’, в работе Herbert et al. (eds.), Die nationalsozialistischen Konzentrationslager, II. 755-786.

1124

Burleigh, Death, 220; Schmuhl, Rassenhygiene, 217-219.

1125

For Mennecke’s letters and reports, see Peter Chroust (ed.), Friedrich Mennecke: Innen-ansichten eines medizinischen Täters im Nationalsozialismus: Tine Edition seiner Briefe 1935—1947 (Hamburg, 1988); письмо процитировано там же, I. 242-244; см. также работу Trus, ‘... vom Leid erlösen’, n 8-19.

1126

Schmuhl, Rassenhygiene, 217-219; Burleigh, Death, 220-229.

1127

Klee, ‘Euthanasie’, 418.

1128

Цитируется по Ganssmüller, Die Erbgesundheitspolitik, 174-175; см. также Fridlof Kudlien, Arzte im Nationalsozialismus (Cologne, 1985), 210.

1129

Burleigh, Death, 239-245; Klee (ed.), Dokumente, 286-297; тот же автор, ‘Euthanasie’, 429-439.

1130

Burleigh, Death, 238-248; Schmuhl, Rassenhygiene, 220-236.

1131

Klee, ‘Euthanasie’, 439-456.

1132

Schmuhl, Rassenhygiene, 237-239; Burleigh, Death, 255-257.

1133

Trus, ‘... vom Leid erlösen’, 116, 129-130.

1134

Burleigh, Death, 230-231.

1135

Klee (ed.), Dokumente, 302-303; тот же автор, ‘Euthanasie’, 417-421.

1136

Klee (ed.), Dokumente, 303.

1137

Цитируется по Schmuhl, Rassenhygiene, 346.

1138

Klee, ‘Euthanasie’, 421-425.

1139

Ganssmüller, Die Erbgesundheitspolitik, 175.

1140

Klee (ed.), Dokumente, 300-301.

1141

Там же, 301-302.

1142

Evans, The Third Reich in Tower, 524-527.

1143

Lewy, The Nazi Persecution, 65-106.

1144

Там же, 107-132 (процитировано, 130). Количество убитых неизвестно и оценки варьируются очень широко.

1145

Deletant, Hitler’s Forgotten Ally, 187-196.

1146

Lewy, The Nazi Persecution, 135.

1147

Hoss, Commandant of Auschwitz, 138-142.

1148

Lewy, The Nazi Persecution, 167-228. см. также Michael Zimmermann, ‘Die national-sozialistische Zigeunerverfolgung, das System der Konzentrationslager und das Zigeunerlager in Auschwitz-Birkenau’, in Herbert et al. (eds.), Die nationalsozialistischen Konzentrationslager, II. 887-910.

1149

Цит. no: Noakes (ed.), Nazism, IV. 392.

1150

Burkhard Jellonek, Homosexuelle unter dem Hakenkreuz: Die Verfolgung Homo-sexueller im Dritten Reich (Paderborn, 1990), 117.

1151

Там же, 257, 269-273, 282-287; Geoffrey Giles, ‘The Denial of Homosexuality: Same-Sex Incidents in Himmler’s SS and Police’, in Dagmar Herzog (ed.), Sexuality and German Fascism (New York, 2005), 256-290.

1152

Там же, 269-290.

1153

Jellonek, Homosexuelle, 329.

1154

Geoffrey Giles, ‘The Institutionalization of Homosexual Panic in the Third Reich’, in Robert Gellately and Nathan Stoltzfus (eds.), Social Outsiders in Nazi Germany (Princeton, N.J., 2001), 233-255.

1155

Noakes (ed.), Nazism, IV. 395.

1156

Hoss, Commandant of Auschwitz, 103-104.

1157

Zamecnik, Das war Dachau, 230.

1158

Till Bastian, Homosexuelle im Dritten Reich: Geschichte einer Verfolgung (Munich, 2000), 79-84.

1159

См. Evans, The Third Reich in Power, 529-535 (в том числе об участи гомосексуалистов в Германии до 1939 г.). Относительно «Свидетелей Иеговы», см. там же, 254-255.

1160

Detlev J. К. Peukert, ‘Arbeitslager und Jugend-KZ: Die Behandlung "Gemeinschafts-fremder” im Dritten Reich’, в работе того же автора совместно с Jürgen Reulecke (eds.), Die Reihen fast gesch-lossen: Beitrage zur Geschichte des Alltags unterm Nationalsozialismus (Wuppertal, 1981, 413-434.

1161

Цитируется по Norbert Frei, Der Führerstaat: Nationalsozialistische Herrschaft 1933 bis 1945 (Munich, 1987), 202-208.

1162

Peukert, ‘Arbeitslager’, 416.

1163

Цитируется по Vandana Joshi, Gender and Power in the Third Reich: Female Denouncers and the Gestapo, 1933—1945 (London, 2003), 60.

1164

Там же, 59-61.

1165

Rita Wolters, Verrat fuer die Volksgemeinschaft: Denunziationnen im Dritten Reich (Pfeiftenweiler, 1996), 59-61.

1166

Joshi, Gender, 168-197.

1167

Там же, 152, а также см. Birthe Kundrus, Kriegeifrauen: Familienpilitik und Geschlechterverhaeltnisse im Ersten und Zweiten Weltkrieg (Hamburg, 1995).

1168

Noakes, Nazism, IV, 374.

1169

Там же. Также см. Mouton, From Nurturing the Nation to Purifying the Volk: Weimar and Nazi Family Policy, 1918—1945 (New York, 2007), 224-232.

1170

Noakes, Nazism, IV, 368-369.

1171

Там же, 373.

1172

Там же, 375-384.

1173

Dagmar Herzog, «Hubris and Hypocrisy Incitement and Disavowal: Sexuality and German Fascism», или Sexuality and German Fascism, 1-21, 18-19.

1174

Цитируется no Stibbe, Women, 155.

1175

Noakes, Nazism, IV, 385-390.

1176

Boberach, Meldungen, XVI. 6, 487; Mouton, From Nurturing the Nation, 168, 193-194.

1177

Boberach, Meldungen, XVI. 6, 487.

1178

Там же, а также см. Stibbe, Women, 159.

1179

Wirred, Ich glaube an den Fuehrer, 324 (письмо от 17 апреля 1945 г.).

1180

Gervin Udke, «Schreib so oft Du kannst»: Feldpostbriefe des Lehrers Gerhard Udke, 1940—1944 (Berlin, 2002), 73 (письмо от 2 апреля 1942 г.).

1181

Benedikt Burkard and Friederike Valet, «Abends wenn wir essen, fehlt un immer einer»: Kinder schreiben an die Vaeter, 1939—1945 (Heidelberg, 2000), 240 (письмо от 1 ноября 1943 г.).

1182

John S. Conway, The Nazi Persecution of the Churches 1933—1945 (London), 232-253; Evans, The Third Reich in Power, 220-260.

1183

Там же, 253, 220-260.

1184

Hitler, Hitler’s table Talk, 555-556 (4 июля 1942 г.).

1185

Там же, 322 (20-21 февраля 1942 г.).

1186

Там же, 323 (20-21 февраля 1942 г.).

1187

Там же, 59 (14 октября 1941 г.).

1188

Там же, 51 (10 октября 1941 г.).

1189

Там же, 75-76 (19 октября 1941 г.).

1190

Там же, 145 (13 декабря 1941 г.).

1191

Там же, 6-7 (11-12 июля 1941 г.).

1192

Broszat, Bayern, I, 423 (Aus Visitationsberichten Dekanat Hof (Oberfranken), 1941 г.).

1193

Conway, The Nazi Prosecution, 259-260, 383-386.

1194

Ian Kershaw, Popular Opinion and Political Dissident in the Third Reich: Bavaria 7955-/945 (Oxford, 1983), 331-340.

1195

Broszat, Bayern, I, 148 (Aus Monatsbericht des Land rats, 31 марта 1941 г.).

1196

Ian Kershaw, Popular Opinion, 331-357.

1197

Broszat, Bayern, I, 424 (Aus Visitationsberichten Dekanat Hof (Oberfranken), 1942 г.).

1198

Там же.

1199

Friedlaender, The Years of Extermination, 302-303.

1200

Griech-Pollele, Bishop von Galen, 195.

1201

Friedlaender, The Years of Extermination, 303.

1202

Цитируется по Michael Phayer, The Catholic Church and the Holocaust, 1930—1965 (Bloomington, Ind., 2000), 75.

1203

Friedlaender, The Years of Extermination, 559-574.

1204

Cm. John Cornwell, Hitler's Pope: The Secret History of Pius XII (London, 1999).

1205

Zoccotti, Under His Very Windows; Robert S. Wistrich, ‘The Vatican Documents and the Holocaust: A Personal Report’, Polin, Studies in Polish Jewry, 15 (2002), 413-443.

1206

Friedlaender, The Years of Extermination, 56.

1207

Там же, 300.

1208

Heinrich Hermelink, Kirche im Kampf: Documente des Wiederstands and des Aufbaus in der evangelischen Kirche Deutschlands von 1933 bis 1945 (Tuebingen, 1950), 654-658, 700-702; Theophil Wurm, Aus meinen Leben (Stuttgart, 1953), 88-177; он вышел в отставку в 1949 г. в возрасте восьмидесяти лет и умер в 1953 г.

1209

Klemperer, То the Bitter End, 14 (15 февраля 1942 г.).

1210

Там же, 5 (13 января 1942 г.).

1211

Там же, 27 (16 марта 1942 г.).

1212

Там же, 148 (17 октября 1942 г.).

1213

Там же, 127 (29 августа 1942 г.).

1214

Там же, 361 (26 ноября 1944 г.).

1215

Otto von Kulka and Eberhard Jaeckel, Die Juden in den Geheimen NS-Stimmungsberichten 1933—1945 (Duesseldorf, 2004), 489 (НСДАП, Мейн-берг, март 1942 г.).

1216

Peter Longerich, 'Davon haben nichts gewusst!' Die Deutschen und die Judenverfolgung 1933—1945 (Munig, 2006), 253-254.

1217

Friedlaender, The Years of Extermination, 294.

1218

Klemperer, I Shall Bear Witness, 423 (1 ноября 1941 г.).

1219

Klemperer, То the Bitter End, 46 (8 мая 1942 г.), 50 (15 мая 1942 г.).

1220

Friedlaender, The Years of Extermination, 289.

1221

Klemperer, To the Bitter End, 179 (8 января 1943 г.).

1222

Там же, 282 (7 февраля 1944 г.).

1223

Там же, 204 (16 апреля 1943 г.).

1224

Klemperer, I Shall Bear Witness, 404 (21 июля 1941 г.).

1225

Friedlaender, The Years of Extermination, 251-255; David Bankier, The Germans and the Final Solution: Public Opinion under Nazism (Oxford, 1992), 124-130. Также см. Frank Bajohr and Dieter Pohl, Der Holocaust als offenes Geheimnis: Die Deutschen, die NS-Fuehrung und die Alliierten (Munig, 2006); Ian Kershaw, Hitler, the Germans and the Final Solution (London, 2008); Bernward Doerner, Die Deutschen und der Holocaust: Was niemand wissen wollte, aber jeder wissen konnte (Berlin, 2007).

1226

Longerich, ‘Davon", 175-181.

1227

Kulka und Jaeckel, Die Juden, 476-477 (SD Aussenstelle Minden, 6 и 12 декабря 1914 г.).

1228

Там же, 478 (SD Hauptaussenstelle Bielefeld, 16 декабря 1941 г.).

1229

Там же, 503 (SD Aussenstelle Detmold, 31 июля 1942 г.), 476-477 (SD Aussenstelle Minden, 6 декабря 1941 г.).

1230

Solmitz, Tagebuch, 691 (7 ноября 1941 г.).

1231

Там же, 699 (5 декабря 1941 г.).

1232

Там же, 747-749 (14 и 22 июля 1942 г.).

1233

Там же, 768-769, 776, 780, 782, 788, 796 (25 и 26 сентября, 9 и 24 ноября, 21 декабря 1942 г. и 26 января 1943 г.).

1234

David М. Crowe, Oskar Schindler: The Untold Account of His Life, Wartime Activities, and The True Story Behind The List (Cambridge, Mass., 2004). Книга была экранизирована Стивеном Спилбергом в фильме «Список Шиндлера».

1235

Hosenfeld, ‘Ich versuche", 710 (письмо жене от 31 марта 1943 г.), 739 (письмо жене от 29 июля 1943 г.).

1236

Там же, 108-111.

1237

Wladyslaw Szpilman, The Pianist: The Extraodinary Story of One Man"s Survival in Warsaw, 1943—1945 (London, 2002). По книге Роман Полански снял фильм «Пианист».

1238

Deborah Dwork and Robert Jan van Pelt, Holocaust: The History (London, 2002), 337-355.

1239

Walter Laqueur, The Terrible Secret: Suppression of the Truth about Hitler"s ‘Final Solution" (London, 1980).

1240

Saul Friedlaender, Kurt Gerstein oder die Zwiesspaeltigkeit des Guten (Guetersloh, 1968).

1241

Friedlaender, The Years of Extermination, 454-456.

1242

David Engel, ‘The Western Allies and the Holocaust: Jan Karski’s Mission to the West, 1942—1944', Holocaust and Genocide Studies, 5 (1990), 363-446.

1243

Bernard Wesserstein, Britain and the Jews of Europe, 1939—1945 (London, 1979), цитируется no Herf, The Jewish Enemy, 174-175.

1244

William D. Rubinstein, The Myth of Rescue: Why the Democracies Could Not Have Saved More Jews from the Nazis (London, 1997). Книга достаточно резко критикует гипотезу о том, что союзники могли спасти больше выживших евреев.

1245

Longerich, ‘Davon', 201-262, 325.

1246

Boelcke, ‘Wolt Ihr den totalen Krieg?', 401-411 (14-16 декабря 1942 г.).

1247

Доказательства приводятся в книге Goldhagen, Hitler's Willing Executioners.

1248

Behnken, Deutchland-Berichte, VII, 157 (7 марта 1940 г.).

1249

Kershaw, Hitler, the Germans and the Final Solution, 119-234.

1250

Longerich, ‘Davon', 290-291, 326-327.

1251

Kulka and Jaeckel, Die Juden, 525 (Parteikanzlei Muenig, 12 июня 1943 г.).

1252

Там же, 527 (SD-Berichte zu Inlandsfragen, 8 июля 1943 г.), 531 (SD-Aussenstelle Schweinfurt, 6 сентября 1943 г.).

1253

Там же, 528 (SD-Aussenstelle Wuerzburg, 3 августа 1943 г.).

1254

Цитируется по Noakes, Nazism, IV, 652.

1255

Цитируется по Wulf, Presse und Funk, 37 и 546.

1256

David Welch, The Third Reich: Politics and Propaganda (London, 2002), 159.

1257

Froehlich, Die Tagebuecher, II/III, 377 (26 февраля 1942 г.).

1258

Evans, The Third Reich in Power, 207-218.

1259

Birthe Kundrus, ‘Totale Unterhaltung? Die kulturelle Kriegführung 1939 bis 1945 in Film, Rundfunk und Theater' DRZW 1X/I, 93-157.

1260

Jay W. Baird, The Mystical World of Nazi War Propaganda. 1939—1945 (Minneapolis, Minn., 1974), 30.

1261

Там же.

1262

Herf, The Jewish Enemy, 13, 22-26; Jay W. Baird, The Mystical World, 28-31; Aristotle A. Kallis, Nazi Propaganda and the Second World War (London, 2005), 47-49, 59-62.

1263

Там же, 40-62.

1264

Herf, The Jewish Enemy, 59-60.

1265

Orion J. Hale, The Captive Press in the Third Reich (Princeton N.J.), 151, 234, 276-278, 287; William L. Combs, The Voice of the SS: A History of the SS Journal ‘Das Schwarze Korps' (New York, 1986).

1266

Shirer, Berlin Diery, 189-190.

1267

Jan-Pieter Barbian, Literaturpolitik im ‘Dritten Reich': Institutionen, Kompetenzen, Betaetigungsfelder (Munich, 1995), 238-244, 344-345, 373; Josef Wulf, Literatur und Dichtung im Dritten Reich: Eine Dokumentation (Guetersloh, 1963), 222-223; Grunberger, Social History, 453-456.

1268

Ralf Schnell, Literaturische innere Emigration 1933—1945 (Stuttgart, 1976); Evans, The Third Reich in Power, 149-163.

1269

Kundrus, ‘Totale Unterhaltung?’, 114-119.

1270

Shelley Baranowski, Strength Through Joy: Consumerism and Mass Tourism in the Third Reich (Cambridge, 2004), 199-230, Kristin Semmens, Seenig hitler's Germany: Tourism in the Third Reich (London, 2005), 154-186.

1271

Boberach, Meldungen, IX, 3,371 (26 февраля 1942 г.).

1272

Телеграмма от 27 ноября 1939 г., цитата приводится из книги Friederike Euler, ‘Theater zwischen Anpassung und Widerstand: Die Muenchner Kammerspiele im Dritten Reich’, in Broszat, Bayern, II, 91-173, 159.

1273

Там же, 160-172.

1274

Kundrus, ‘Totale Unterhaltung?’, 119-121. Также см. Boguslav Drewniak, Das theater im NS-Staat: Szenarium deutscher Zeitgeschichte 1933—1945 (Duesseldorf, 1983), о киноискусстве и кинодокументалистике в 1930-е гг. см. Evans, The Third Reich in Power, 125-133.

1275

Wolf Donner, Propaganda und Film im ‘Dritten Reich' (Berlin, 1993); Boguslav Drewniak, Der deutsche Film 1938—1945: Ein Gesamstueberlick (Duesseldorf, 1987); Hilmar Hoffmann, The Triumph of Propaganda: Film and National Socialism 1933—1945 (Oxford, 1996).

1276

Kundrus, ‘Totale Unterhaltung?’, 101, Welch, Propaganda and the German Cinema, 217-218.

1277

Kundrus, ‘Totale Unterhaltung?’, 105-107; а также см. Gerd Albrecht, Film im Dritten Reich: Eine Dokumentation (Karlruhe, 1979), 225-232.

1278

Welch, Propaganda and the German Cinema, 249.

1279

Kundrus, ‘Totale Unterhaltung?’, 102-104; Welch, Propaganda and the German Cinema, 186-200; Kallis, Nazi Propaganda, 188-194.

1280

Welch, Propaganda and the German Cinema, 238-280.

1281

Boberach, Meldungen, VII 2,293-5 (12 мая 1941 г.).

1282

Welch, Propaganda and the German Cinema, 284-292.

1283

Там же, 292-301; Friedlaender, The years of Extermination. 19-24, 98-102; примеры реакции людей приводятся в книгах Kulka and Jaeckel, Die Juden, 434-440; Davis Culbert, The Impact of Anti-Semitic Propaganda on German Audiences: Jew Suess and The Wandering Jew (1940).

1284

Shirer, Berlin Diery, 190; Автор имеет в виду фильм «Китайское море». Он вышел в 1935 г. в США и, подобно всем иностранным картинам, был дублирован на немецкий язык и переименован.

1285

Mary-Elizabeth O’Brian, ‘The Celluloid War: Packaging War for Sale in Nazi Home-Front Films’, in Etlin, Art, 158-180.

1286

Gert Albrecht, Nationalsozialistische Filmpolitik: Eine Soziologische Untersuchung ueber die Spielfilme des Drtitten Reiches (Stuttgart, 1969), 110.

1287

Kundrus, ‘Totale Unterhaltung?’, 107; Kallis, Nazi Propaganda, 194-217.

1288

Boberach, Meldungen, XIII, 4,892 (4 марта 1943 г.); Welch, Propaganda and the German Cinema, 201-203, 222-224; Baird, The Mythical World, 217-227.

1289

Welch, Propaganda and the German Cinema, 225-237; Kundrus, ‘Totale Unterhaltung?’, 107-108; Kallis, Nazi Propaganda, 153-184; цитата Геббельса из книги Froehlich, Tagebuecher II/XV, 542 (9 марта 1945 г.).

1290

О радио в 1930-е гг. см. Evans, The Third Reich in Power, 133-137.

1291

Boberach, Meldungen, IX, 3,199 (22 января 1942 г.); Uta C. Schmidt, ‘Radioaneinung’ in Inge Marssolek and Adelheid von Saldem, Zuhoeren und Gehoertwerden (2 vol., Tuebingen, 1998), I: Radio im Nationalsozialismus: Zwischen Lenkung und Ablenkung, 243-360.

1292

Wilhelm Schepping, ‘Zeitgeschichte im Spiegel eines Liedes’ in Guenter Noll and Marianne Broecker, Musikalische Volkskunde aktuell (Bonn, 1984), 435-464; Maase, Grenzenloses Vergnuegen, 218-221.

1293

Wulf, Presse und Funk, 358-361.

1294

Boberach, Meldungen, IX, 3,166 (15 января 1942 г.).

1295

Johnson, Nazi Terror, 322-328.

1296

Schmidt, ‘Radioaneinungen’, 354.

1297

Evans, Rituals, 694-695.

1298

Shirer, Berlin Diery, 206-207.

1299

Horst J. P. Bergmeier and Rainer E. Lotz, Hitler's Airwaves: The Inside Story of Nazi Radio Broadcasting and propaganda Swing (London, 1997), 99-110, 136-177, 332-333.

1300

Kater, Different Drummers: Jazz in the Culture of Nazi Germani (New York, 1992), 102-110, 190-194; Evans, The Third reich in Power, 204-207.

1301

О классической музыке в 1930-е гг. см. там же, 186-203.

1302

Frederic Spotts, Hitler and the power of Aesthetics (London, 2002), 232-233; Erik Levi, Musik in the Third Reich (London, 1994), 209-212.

1303

Hitler, Hitler's Table Talk, 242 (24-25 января 1942 г.), там же замечания Гитлера о его пристрастии к музыке Вагнера.

1304

Spotts, Hitler, 233-234; Франц Легар родился в 1870 г., встречался с Гитлером в 1936 г., умер в 1948 г.

1305

Levi, Music in the Third Reich, 195.

1306

Там же, 195-219.

1307

Hitler, Hitler's Table Talk, 449 (30 апреля 1942 г.).

1308

Froehlich, Tagebuecher 11/XI, 82 (13 января 1944 г.).

1309

Richard J. Evans, Reading German History: From Unification to Reunification 1800—1996 (London, 1997), 187-193; Sam H. Shirakawa, The Devil's Music Master: The Controversial Life and Career of Wilhelm Furtwaengler (New York, 1992), 290-293.

1310

Цитируется no Walter Klingler, Nationalsozialistische Rundfunkpolitik 1942—1945: Organisation, Programm und die Hoerer (Mannheim, 1983), 137.

1311

Boberach, Meldingen, XV, 5,808 (27 сентября 1943 г.).

1312

Там же, 5,807.

1313

Там же.

1314

Там же.

1315

Там же, 5,809.

1316

Michael Н. Kater, Composers of the Nazi Era: Eight Portraits (New York, 2000), 248-259.

1317

Цитируется no Spotts, Hitler, 303; Также см. Evans, Third Reich in Power, cc. 187-190.

1318

Fred K. Prieberg, Musik im NS-Staat (Frankfurt am Main, 1989), 222-223.

1319

Johann Peter Vogel, Hans Pfitzner: Leben, Werke, Dokumente (Berlin, 1999), 156-167, 182; Prieberg, Musik, 224-225.

1320

Там же, 318-324.

1321

Там же, 324-328.

1322

Слова взяты из буклета Anne Sofie von Otter, Terezin/Theresienstadt (DGG, 2007).

1323

Там же.

1324

О развитии изобразительного искусства в 1930-е гг. см. Evans, The Third Reich in Power, 164-180.

1325

Peter Adam, The Arts of the Third Reich (London, 1992), 157.

1326

Там же, 158.

1327

Там же, 158-164; Gregory Maertz, The Invisible Museum: The Secret Postwar History of Nazi Art (New Haven, Conn., 2008).

1328

Adam, The Arts of the Third Reich, 162, 169.

1329

Там же.

1330

Evans, The Third Reich in Power, 167-168.

1331

Adam, The Arts of the Third Reich, 202.

1332

Там же, 201.

1333

Jonathan Petropoulos, The Faustian Bargain: The Art World in Nazi Germany (London, 2000), 218-238.

1334

Evans, The Third Reich in Power, 400-409.

1335

Nicholas, The Rape of Europa, 35-37, 44.

1336

Там же, 41-44; Petropoulos, The Faustian Bargain, 63-110.

1337

См. выше, 375-382.

1338

Nicholas, The Rape of Europa, 57-80; Housden, Hans Frank, 81-82.

1339

Там же, 84-86.

1340

Nicholas, The Rape of Europa, 185-201.

1341

Там же, 83-114.

1342

Там же, 115-133; О роли ведущих торговцев произведениями искусства, таких как Карл Хабершток, см. Petropoulos, The Faustian Bargain, 63-110.

1343

Spotts, Hitler, 217-219.

1344

Там же, 219-220.

1345

Цитируется no Michael Gruettner, Studenten im Dritten Reich (Paderborn, 1995), 370.

1346

Там же, 371-373.

1347

Там же; о развитии образования в 1930-е г. см. Evans, The Third Reich in Power, 261-290.

1348

Reiner Lehberger, Englischunterricht im Nationalsozialismus (Tuebingen, 1986), 196-208.

1349

Bettina Goldberg, Schulgeschichte als Gesellschaftgesichte: Die hoeren Schulen im Berliner Vorort Hermsdorf (1893—1945) (Berlin, 1994), 285-305; Willi Feiten, Der nationalsozialistische Lehrerbund: Entwicklung und Organisation: Ein Beitrag zum Aufbau und zur Organisationsstruktur des nationalsozialistischen Herrsschaftssystems (Weinheim, 1981).

1350

Hans-Dieter Arntz, Ordensburg Vogelsang 1934—1945: Erziehung zur politischen Fuehrung im Deritten Reich (Eulskirchen, 1986), 193-228.

1351

Harald Schaefer, Napola: Die letzten vier Jahre der Nationalsozialistischen Erziehungsanstalt Oranienstein bei Dietz an der Lahn 1941—1945: Eine Erlebnisdokumentation (Frankfurt am Main, 1997), 94-95.

1352

Gruettner, Studenten, 361-370, 487-488.

1353

Там же, 374-380.

1354

Boberach, Meldungen, XI, 4,281 (5 октября 1942 г.) Курсив источника.

1355

Gruettner, Studenten, cc. 383-385.

1356

Там же, 287-331, 387-414.

1357

Там же, 415-422; что касается учебных планов отдельных университетов, большинство из них дают слабое представление об учебном процессе в годы войны; исключение составляет книга Mike Bruhn and Heike Boettner, Die Jenaer Studenten unter nationalsozialistischer Herrschaft 1933—1945 (Erfurt, 2001), 85-166.

1358

Gruettner, Studenten, 422-426, 457-471.

1359

Christoph Cornelissen, Gerhard Ritter: Geschishtswissenschaft und Politikim 20. Jahrhundert (Duesseldorf, 2001), 292-369.

1360

Michael Burleigh, Germany Turns Eastward: A Study of Ostforschung in the Third Reich (Cambridge. 1988), 155-249; Goetz Aly, Macht — Geist — Wahn: Kontinuitaeten deutschen Denkens (Berlin, 1997): Indigo Haar, Historiker im Nationalsozialismus (Frankfurt am Main, 1999).

1361

Цитируется по Burleigh, Germany, 165.

1362

Michael Gruettner, ‘Wissenschaftspolitik im Nationalsozialismus" в книге Doris Kaufmann, Geschichte der Kaiser- Wilhelm-Gesellschaft im Nationalsozialismus: Beistandsaufnahme und Perspektiven der Forschung (в 2 томах, Goettingen, 2000), II, 557-585.

1363

Susanne Heim, Autarki nud Ostexpansion: Pflanzenzucht und Agratforschung im Nationalsozialismus (Goettingen, 2002).

1364

Susanne Heim, Kalorien Kautschuk Karrieren: Pflanenzuechtung und landwirtschaftliche Forschung in Kaiser-Wilhelm-Instituten 1933—1945 (Goettingen, 2003), 249; Gruettner, ‘Wissenschaftspolitik’, 582.

1365

Geoffrey Cocks, Psychotherapy in the Third Reich: The Goering Institute (New Brunswck, N.J., 1997), 251-350.

1366

Hans-Walter Schmuhl, Rassenforschung an Kaiser-Wilhelm-Instituten vor und nach 1933 (Goettingen, 2003).

1367

Heather Pringle, The Master Plan: Himmler’s Scholars and the Holocaust (New York, 2006); Michael H. Kater, Das Ahnenerbe der SS 1935—1945: Ein Beitrag zur Kultupolitik des Dritten Reiches (Munich, 2006); Heinrich Harrer, Seven Years in Tibet (London, 1953). В Голливуде была снята экранизация книги с участием Брэда Пита. Харрер умер в 2006 г.

1368

N. Proctor, Racial Hygiene: Medicine under the Nazies (Cambridge, Mass., 1988), 217-222; Evans, The Third Reich in Power, 444-446.

1369

Zamecnik, Das war dachau, 262-275; Karl Heinz Roth, ‘Toedliche Hoehen: Die Unterdruckkammer-Experimente im Konzentrazionslager Dachau und ihre Bedeutungfuer die luftfahrtmedizinische Forschung des “Dritten Reichs’", в книге Ebbinghaus and Doemer, Vernichten und Heilen, 110-151.

1370

Karl Heinz Roth, ‘Strukturen, Paradigmen und Mentalitaeten in der luftfahrtmedizinischen Forschung des ’’Dritten Reichs’’: Der Weg ins Konzentrationslager Dachau’, 1999. Zeitschrift für Sozialgeschichte des 20 und 21 Jahrhunderts, 15 (2000), 49-77.

1371

2Zamecnik, Das war Dachau, 275-284.

1372

Там же, 292-295.

1373

Там же, 285-292; Angelika Ebbinghaus and Karl Heinz Roth, ‘Kriegswunden: Die kriegschirurgischen Experimente in den Konzentrationslagern und ihre Hintergruende’, в книге Ebbinghaus and Doerner, Vernichten und Heilen, 177-218; Angelika Ebbinghaus, ‘Zwei Welten: Die Opfer und die Taeter der kriegschirurgischen Experimente’, и там же, 219-240; Loretta Walz, ‘Gespraeche mit Stanislawa Bafa, Wladyslawa Marczewska und Maria Plater ueber die medizinischen Versuche in Ravensbrueck’, там же, 241-272.

1374

Schmidt, Karl Brandt, 263-264, также приводит несколько иные цифры.

1375

Thomas Werther, ‘Menschenversuche in der Fleckfieberforschung’, в книге Ebbinghaus and Doemer, Vernichten und Heilen, 152-173.

1376

Schmidt, Karl Brandt, 257-262.

1377

Там же, 265-276.

1378

Там же, 276-279.

1379

Там же, 284-296.

1380

Emst Klee, Auschwitz, die NS-Medizin und ihre Opfer (Frankfurt am Main, 1997), 456-466; Robert Jay Lifton, The Nazi Doctors: Medical Killing and the Psychology of Genocide (London, 1986), 337-342.

1381

Benoit Massin, ‘Mengele, die Zwillingsforschung und die "Auschwitz-Dahlem Connection’”, в книге Carola Sachse, Die Verbindung nach Auschwitz: Biowissenschaften und Menschenversuche an Kaiser-Wil Helm-Instituten: Dokumentation eines Symposiums (Goettingen, 2003), 201-254.

1382

Lifton, The Nazi Doctors, 347-360; Paul J. Weindling, Health, Race and German Politics between National Unification and Nazism 1870—1945 (Cambridge, 1989), 55-63.

1383

Lifton, The Nazi Doctors, 342-348.

1384

Там же, 360-383.

1385

Klee, Auschwitz, 167-172, 436-445.

1386

Juergen Pfeiffer, ‘Neuropathologische Forschung an "Euthanasie"-Opfern in zwei Kaiser-Wilhelm-Instituten’, в книге Kaufmann, Geschichte der Kaiser-Wilhelm-Gesellschaft, I, 151-173.

1387

Цитируется по Evans, Rituals, 714-715.

1388

Proctor, Racial Hygiene, 219-222; также см. Rolf Winau, Medizinische Experimente in den Konzentrationslagern; и в книге Benz and Distel, Der Ort des Terrors, I. 165-178.

1389

Шпеер всегда публично отрицал свое участие, однако в письме Элен Женти-Равен, вдове лидера бельгийского Сопротивления, от 23 декабря 1971 г., он писал: «Без сомнения, я присутствовал на выступлении Гиммлера 6 октября 1943 г., когда он объявил, что все евреи будут уничтожены». Однако это не совсем так: Гиммлер не говорил, что евреев будут убивать, он сказал, что их уже убивали, и Шпеер это прекрасно знал. (Kate Connolly, ‘Letter proves Speer knew of Holocaust plan’, Guardian, 13 March 2007).

1390

Цитируется no Longerich, Der ungeschriebene Befehl, 189.

1391

Hans-Heinrich Wilhelm, ‘Hitlers Ansprache vor Generalen und Offizieren am 26 Mai 1944’, Militaergeschichtliche Mitteilungen, 20 (1976), 123-170 (цитата, 156).

1392

Longerich, Der ungeschriebene Befehl, 188-191.

1393

Цитируется no Noakes and Pridham, Nazism, III, 617-618.

1394

Randolph L. Braham, The Politics of Genocide: The Holocaust in Hungary (2 vols., New York, 1981), I., 391; Christian Gerlach and Goetz Aly, Das letzte Kapitel: Realpolitik, Ideologie und der Mord an den ungarischen Juden 1941/45 (Munich, 2002).

1395

Randolph L. Braham, ‘The Role of the Jewish Council in Hungary: A Tentative Assessment’, Yad Vashem Studies, 10 (1974), 69-109; Robert Rozett, ‘Jewish and Hungarian Armed Resistance in Hungary’, Yad Vashem Studies, 19 (1988), 269-288; Rudolf Vrba, ‘Die missachtete Warnung: Betrachtungen fiber den Auschwitz-Bericht von 1944’, VfZ 44 (1996), 1-24; and Yehuda Bauer, ‘Anmerkungen zum "Auschwitz-Bericht” von Rudolf Vrba’, VfZ 45 (1997), 297-307; Steur, Theodor Dannecker, 129-150.

1396

Herf, The Jewish Enemy, 242.

1397

Hillgruber, Staatsmaenner und Diplomaten, II, 463-464.

1398

Цитируется no Phayer, The Catholic Church, 106.

1399

Braham, The Politics, II, 607, 664-684, 762-774.

1400

Weinberg, A World at Arms, 667-675, Frieser and Schonherr, ‘Der Rueckschlag’, 447-450.

1401

Weinberg, A World at Arms, 703-706; Karl-Heinz Frieser and Klaus Schonherr, ‘Der Zusammenbruch im Osten: Die Rueckzugskaempfe seit Sommer 1944’, in DRZWNIII, 493-960.

1402

Merridale, Ivan's War, 96; Weinberg, A World at Arms, 705-708.

1403

Цитируется по Norman Davies, Rising ‘44: ‘The Battle for Warsaw' (London, 2003), 299-300.

1404

Цитируется по Kershaw, Hiller, II, 725.

1405

Weinberg, A World at Arms, 709-712.

1406

Hosenfeld, ‘Ich versuche', 824 (письмо семье, 8 августа 1944 г.).

1407

Там же, 856 (письмо семье, 5 октября 1944 г.).

1408

Там же, 100-101, 834 (письмо семье, 23 августа 1944 г.).

1409

Weinberg, A World at Arms, 676-693, и Overy, Why the Allies Won, 134-179, для ознакомления; подробно см. Detlef Vögel, ‘German and Allied Conduct of the War in the West’, in GSWW VII, 459-702.

1410

Kershaw, Hitler, II, 637-651.

1411

Кратко см. Gerd R. (Jeberschaer, Fuer ein anderes Deutschland: Der deutsche Widerstand gegen den NS-Staat 1933—1945 (Frankfurt am Main, 2006), 78-90, 116. Также см. Horst Duhnke, Die KPD von 1933—1945 (Cologne, 1972); Detlev Peukert, Die KPD im Widerstand: Verfolgung und Untergrundarbeit an Rhein und Ruhr 1933—1945 (Wuppertal, 1980); and idem, ‘Der deutsche Arbeiterwiderstand 1933—1945’, в книге Klaus-Juergen Mueller, Der deutsche Widerstand 1933—1945 (Paderborn, 1986), 157-181.

1412

Karin Hartewig, ‘Wolf unter Woelfen? Die prekaere Macht der kommunistischen Kapos im Konzentrationslager Buchenwald’, в книге Herbert et al., Die nationalsozialistischen Konzentrationslager, II, 939-958; Niethammer, Der ‘gesaeuberte’ Antifaschismus.

1413

Ueberschaer, Fuer ein anderes Deutschland, 133-140; Shareen Blair Brysac, Resisting Hitler: Mildred Harnack and the Red Orchestra: The Life and Death of an American Woman in Nazi Germany (New York, 2000); Almut Brunckhorst, Die Berliner Widerstandsorganisation um Arvid Harnack und Harro Schluze-Boysen (‘Rote Kapelle’): Kundschaefter im Auftrag Moskaus oder integraler Bestandteil des deutschen Widerstandes gegen den Nationalsozialismus? Ein Testfall fuer die deutsche Historiographie (Hamburg, 1998); Hans Coppi и др., Die Rote Kapelle im Widerstand gegen den Nationalsozialismus (Berlin, 1994); Stefan Roloff 'Die Entstehung der Roten Kapelle und die Verzerrung ihrer Geschichte im Kalten Krieg’, в книге Karl Heinz Roth and Angelika Ebbinghaus, Rote Kapellen — Kreisauer Kreise — Schwarze Kapellen: Neue Sichtweisen auf den Widerstand gegen die NS-Diktatur 1938—1945 (Hamburg, 2004), 186-205.

1414

История «Лиги» описана в блестящей и трогательной книге Mark Roseman, The Past in Hiding (London, 2000).

1415

Ueberschar, Fuer ein anderes Deutschland, 126-132; среди более крупных источников см. Karl Heinz Jahnke, Weisse Rose contra Hakenkreuz: Der Widerstand der Geschwister Scholl und ihrer Freunde (Frankfurt am Main, 1969); и Weisse Rose contra Hakenkreuz: Studenten im Widerstand 1942/43: Einblicke in viereinhalb Jahrzehnte Forschung (Rostock, 2003); документы на англ, из книги Noakes, Nazism, IV, 457-459.

1416

Breloer, Geheime Welten, 103.

1417

Там же, 113-115 (24 августа и 10 сентября 1944 г.).

1418

Evans, The Third Reich in Power, 668-671.

1419

Hassell, The von Hassell Diaries, 151-152.

1420

Ueberschaer, Fuer ein anderes Deutschland, 32-60, 66-77; Joachim C. Fest, Plotting Hitler’s Death: The German Resistance to Hitler 1933—1945 (London, 1996), книга повествует об эволюции военно-аристократического заговора. Peter Hoffmann, The History of the German Resistance 1933—1945 (Montreal, 1996 [1969]), представляет наиболее последовательное и детальное описание событий; Winfried Heinemann, ‘Der militaerische Widerstand und der Krieg’, DRZW\X/\, 743-892, приводит наиболее свежие данные.

1421

Английская версия цитаты взята из манифеста 9 августа 1943 г., Noakes, Nazism, IV, 614-616.

1422

Hassell, The von Hassell Diaries, 283; Ueberschaer, Fuer ein anderes Deutschland, 161-163.

1423

Klemens von Klemperer, German Resistance against Hitler: The Search for Allies Abroad 1938—1945 (Oxford, 1992); Hoffmann, The History, 205-250.

1424

Описание политических целей и планов сопротивления см. Hoffmann, The History’, 175-202. Документальные материалы см. Hans-Adolf Jacobsen, 'Spiegelbild einer Verschwoerung’: Die Opposition gegen Hitler und der Staatsstreich vom 20 Juli 1940 in der SD-Berichterstattung: Geheime Dokumente aus dem ehemaligen Reichssicherheitshauptamt (2 vols., Stuttgart, 1984).

1425

Hans Mommsen, ‘Social Views and Constitutional Plans of the Resistance’, в книге Hermann Graml и др., The German Resistance to Hitler (London, 1970 [1966]), 55-147.

1426

Beate Ruhm von Oppen, Helmuth James von Moltke: Letters to Freya, 1939—1945 (London, 1991); общие сведения о критике военной кампании на Востоке участниками Сопротивления см. Heinemann, ‘Der mili-taerische Widerstand’, 777-789.

1427

Hassel, The von Hassell Diaries, 218.

1428

Wolfgang Gerlach, And the Witnesses Were Silent: The Confessing Church and the Persecution of the Jews (Lincoln, Nebr., 2000 [1987]), 210-214; Hans Mommsen, ‘Die Moralische Wiederherstellung der Nation: Der Widerstand gegen Hitler war von einer antisemitischen Grundhaltung getragen’, Sueddeutsche Zeitung, 21 июля 1999, 15.

1429

Ulrich Heinemann, ‘’’Kein Platz fuer Polen und Juden”: Der Widerstandskaempfer Fritz-Dietlof Graf von der Schulenburg und die Politik der Verwaltung in Schlesien 1939/40’, в книге Klessmann, September 1939, 38-54; Heinemann, ‘Der militärische Widerstand’, 751-776.

1430

Evans, The Third Reich in Power, 576-577.

1431

Цитируется no Noakes, Nazism, IV, 633 (см. Также о деятельности Попи-ца и др.).

1432

Ueberschaer, Fuer ein anderes Deutschland, 165-171; подробнее об этом и других покушениях на Гитлера см. Hoffmann, The History, 251-260.

1433

Fest, Plotting Hitlers Death, 202-204, 212-215, 225-230.

1434

Там же, 202-226; Peter Hoffmann, Claus Schenk Graf von Staujfenberg und seine Brueder (Stuttgart, 1992), 15-268.

1435

Fabian von Schlabrendorff, Revolt against Hitler: The Personal Account of Fabian von Schlabrendorff (London, 1948), 131.

1436

Ueberschaer, Fuer ein anderes Deutschland, 200-206; Fest, Plotting Hitler's Death, 237-260; Hoffmann, The History, 373-411; Heinemann, ‘Der mili-taerische Widerstand’, 803-838.

1437

Fest, Plotting Hitler's Death, 255-279; Hoffmann, Claus Schenk, 383-443.

1438

Fest, Plotting Hitler's Death, 280-287; захватывающее описание событий см. Kershaw, Hitler, II, 655-684.

1439

Heinemann, ‘Der militaerische Widerstand’, 838-840; Hoffmann, The History, 412-506.

1440

Fest, Plotting Hitler's Death, 292-309; Kershaw, Hitler, II, 688-690; Speer, Inside the Third Reich, 511-528.

1441

Цитируется по Fest, Plotting Hitler's Death, 290.

1442

Kershaw, Hitler, II., 691; Fest, Plotting Hitler's Death, 291-307.

1443

Там же, 297-317; Kershaw, Hitler, II, 692-693 (и 1,006 № 43, обсуждаются доказательства за и против того, что Гитлер смотрел запись); Speer, Inside the Third Reich, 531.

1444

Schlabrendorff, Revolt, 164.

1445

Huerter, Ein deutscher General, 16, 48.

1446

Исчерпывающее описание зарубежных контактов заговорщиков приводится в книге Klemperer, German Resistance against Hitler.

1447

Heinemann, ‘Der militaerische Widerstand’, 840-843.

1448

Цитируется no Noakes, Nazism, IV, 634.

1449

Breioer, Geheime Welten, 76-78 (20-22 июля 1944 г.).

1450

Там же, 80 (10 августа 1944 г.).

1451

Цитируется по Manoschek, ‘Es gibt nur eines'', 73 (Uffz.E, 7 августа 1944 г.).

1452

Wirrer, Ich glaube an den Fuehrer, 235 (Альфред — Инге, 20 июля 1944).

1453

Там же.

1454

Poeppel, Heaven and Hell, 221, 237. Также тщательный анализ реакции солдат см. в книге Ian Kershaw, The "Hitler Myth': Image and Reality in the Third Reich (Oxford, 1989), 215-220.

1455

Boberach, Meldungen, XVII, 6684-6686, and 6700-6701; Broszat и др., Bayern, I, 185-186 (Ebermannstadt, 25 and 27 июля 1944).

1456

Herber, Goebbels-Reden, II, 394.

1457

Ueberschaer, Fuer ein anderes Deutschland, 224-228.

1458

Broszat и др., Bayern, 1, 667.

1459

Там же, 668.

1460

Boberach, Meldungen, XVII, 6,651 (22 июля 1944 г.).

1461

Там же, XVII, 6,652.

1462

Там же, XVII, 6,693 (7 августа 1944).

1463

Там же, XVII, 6,653.

1464

Там же, XVII, 6,698.

1465

Цитируется по Kershaw, The ‘Hitler Myth‘, 220.

1466

Там же, 1,008-9 п. 91.

1467

Weinberg, A World at Arms, 713-716; Kershaw, Hitler, II, 717-724.

1468

Kershaw, Hitler, II, 734.

1469

Tim Cole, Holocaust City: The Making of a Jewish Ghetto (London, 2003); Randolph L. Braham, Eichmann and the Destruction of Hungarian Jewry (New York, 1961); Kershaw, Hitler, II, 735-736; Longerich, Politik, 565-570.

1470

Там же, 563-564.

1471

Hassell, The von Hassell Diaries, 351.

1472

Speer, Inside the Third Reich, 532-534; Ralf Georg Reuth, Goebbels: Eine Biographie (Munich, 1995), 561-566; Tooze, The Wages of Destruction, 637-638.

1473

Kershaw, Hitler, II, 712-713.

1474

Там же, 731-742.

1475

Там же, 747, 757; Weinberg, A World at Arms, 757-771. Подробнее о сухопутных операциях на Западном фронте см. Zimmermann, ‘Die deutsche militaerische Kriegsfuehrung im Westen 1944/45’, in DRZW X/I, 277-489. Подробности «Битвы за выступ» см. в книге Vogel, ‘German and Allied Conduct of the War in the West’, 863-897.

1476

Kershaw, Hitler, II, 768-769.

1477

Boog, ‘The Strategic Air War’, 369-373; Froehlich, Die Tagebuecher, II/VIIL, 527-529 (25 июня 1943 г.).

1478

Boog, ‘The Strategic Air War’, 375.

1479

Froehlich, Die Tagebuecher, 11/VIII, 578 (18 марта 1943 г.).

1480

Boog, ‘The Strategic Air War’, 381.

1481

Там же, 417.

1482

Там же, 406-420.

1483

Пульсирующий воздушно-реактивный двигатель — реактивный двигатель, в котором периодически поступающий в камеру сгорания воздух сжимается под действием скоростного напора. Имеет небольшую тягу; использовался в основном на дозвуковых летательных аппаратах. — Прим, перев.

1484

Speer, Inside the Third Reich, 481; Heinz Dieter Hoelsken, Die V-Waffen Entstehung — Propaganda — Kriegseinsatz (Stuttgart, 1984), 178-202; Weinberg, A World at Arms, 561-562; Boog, ‘The Strategic Air War’, 413-415.

1485

Michael J. Neufeld, The Rocket and the Reich: Peenemuende and the Coming of the Ballistic Missile Era (New York, 1995), 13, 22-23, 108-137; также см. Rainer Eisfeld, Mondsuechtig: Wernher von Braun und die Geburt der Raumfahrt aus dem Geist der Barbarei (Hamburg, 2000).

1486

Speer, Inside the Third Reich, 494.

1487

Там же, 495.

1488

Там же, 497.

1489

Speer, Inside the Third Reich, 503-505; Neufeld, The Rocket and the Reich, 197-201.

1490

Neufeld, The Rocket and the Reich, 197-238; Florian Freund, ‘Die Entscheidung zum Einsatz von KZ-Haeftlingen in der Raketenruestung’, в книге Kaienburg, Konzentrationslager, 61-74.

1491

Цитируется по Neufeld, The Rocket and the Reich, 209-210.

1492

Там же, 197-209; Sereny, Albert Speer, 402-405.

1493

Neufeld, The Rocket and the Reich, 210.

1494

Там же.

1495

Sereny, Albert Speer, 403. Автор не упоминает письмо к Каммлеру.

1496

Speer, Inside the Third Reich, 500-501.

1497

Цитируется no Neufeld, The Rocket and the Reich, 211-212.

1498

Там же, 210-212.

1499

Там же, 264, 405; также см. Jens Christian Wagner, ‘Noch einmal: Arbeit und Vernichtung: Haeftlingseinsatz im KL Mittelbau-Dora 1943—1945’, в книге Frei и др., Ausbeutung, 11-42.

1500

Neufeld, The Rocket and the Reich, 226-230.

1501

Там же, 238-264 (цитата, 264). Weinberg, A World at Arms, 562-563 приводятся данные о 15 тысячах погибших; также см. Allen, The Business of Genocide, 208-232.

1502

Evans, The Third Reich in Power, 306-309; Alan D. Beyerchen, Scientists under Hitler: Politics and the Physics Community in the Third Reich (London, 1977), 168-198; Klaus Hentschel, Physics and National Socialism: An Anthology of Primary Sources (Basel, 1996), 281-284, 290-292.

1503

Beyerchen, Scientists, 168-198.

1504

Hentschel, Physics, Ixvii.

1505

Mark Walker, German National Socialism and the Quest for Nuclear Power 1939—1949 (Cambridge, 1989); Speer, Inside the Third Reich, 315-317; Weinberg, A World at Arms, 568-571. Дальнейшие утверждения Гейзенберга о том, что он умышленно тормозил исследования, чтобы Гитлер ни за что не получил атомную бомбу до конца, войны, не выдерживают критики: даже работая изо всех сил, едва ли он успел бы уложиться в срок. Кроме прочего см. Thomas Powers, Heisenberg's War: The Secret History of the German Bomb (Boston, 1993); Jeremy Bernstein, Hitler's Uranium Club: The Secret Recordings at Farm Hall (New York, 2001), xxiv-xxv, xxvii-xxviii.

1506

Speer, Inside the Third Reich, 317-318.

1507

Rainer Karlsch, Hitlers Bombe: Die geheime Geschichte der deutschen Kernwaffenversuche (Stuttgart, 2005), 171-181, 215-219.

1508

Speer, Inside the Third Reich, 316-320; о Ленарде см. Evans, The Third Reich in Power, 306-309.

1509

Speer, Inside the Third Reich, 553-554.

1510

Schmidt, Karl Brandt, 284-296; также см. Florian Schmaltz, Kampfstoff Forschung im Nationalsozialismus: Zur Kooperation von Kaiser-Wilhelm-Instituten, Militaer und Industrie Industrie (Goettingen, 2005), 143-177, 608-610; тот же автор, * Neurosciences and Research on Chemical Weapons of Mass Destruction in Nazi Germany’, Journal of the History of the Neurosciences, 15 (2006), 186-209; Weinberg,/! World at Arms, 558-559.

1511

Speer, Inside the Third Reich, 491.

1512

Neufeld, The Rocket and the Reich, 233-238.

1513

Ludwig, Technik, 451-463; Hentschel, Physics, 303, 327.

1514

Speer, Inside the Third Reich, 488-491; Tooze, The Wages of Destruction, 620-621.

1515

Weinberg, A World at Arms, 771-773.

1516

Там же, 537-538 (другое и явно более точное описание приводится, 563). Также см. Fritz Hahn, Waffen und Geheimwaffen des deutschen Heeres, 1933—1945 (2 vols., Koblenz, 1986—1987), I, 191-194.

1517

Weinberg, A World at Arms, 563-564.

1518

Speer, Inside the Third Reich, 620.

1519

Там же.

1520

Цитируется по Boog, ‘The Strategic Air War’, 413, 423; данные, 453-454.

1521

Boberach, Meldungen, XV, 6,187 (27 декабря 1943 г.).

1522

Wirrer, Ich glaube an den Fuehrer, 256 (Инге — Альфреду, 3 сентября 1944 г.).

1523

Цитируется по Wulf, Presse und Funk, 360.

1524

Walb, Ich, die Alte, 301 (4 марта 1945 г.).

1525

Boberach, Meldungen, XVII, 6,736 (28 марта 1945 г.). В печатном варианте сказано «einen ganz gewoehnlichen Umstand» (т. e. «обычные обстоятельства»), но данное предложение имеет смысл, если только предположить, что произошла опечатка, и верный вариант таков: «einen ganz unge-woehnlichen Umstand» («исключительные обстоятельства»).

1526

Boberach, Meldungen, XV, 6,187 (27 декабря 1943 г.).

1527

Breloer, Geheime Welten, 87-88 (18 апреля 1945 г.).

1528

Hans-Jochen Gamm, Der Fluesterwitz im Dritten Reich: Muendliche Dokumente zur Lage der Deutschen waehrend des Nationalsozialismus (Munich, 1990 [1963]), 180. Шутка основана на непереводимой игре слов: в зависимости от контекста немецкий глагол ausheben означает и «выкапывать», и «вербовать».

1529

Klaus Mammach, Der Volkssturm: Bestandteil des totalen Kriegseinsatzes der deutschen Bevoelkerung 1944/45 (Berlin, 1981), 150; Franz Seidler, * Deutscher Volkssturm’: Der letzte Aufgebot 1944/45 (Munich, 1989), 374.

1530

Roland Mueller, Stuttgart zur Zeit des Nationalsozialismus (Stuttgart, 1988), 519.

1531

Alphons Kappeler, Ein Fall von 'Pseudologia phantastica’ in der deutschen Literatur: Fritz Reck-Malleczewen: Mit Totalbibliographie (Goeppingen, 1975), 7-11. Широко известная история о том, что он погиб от рук гестапо, в действительности совершенно безосновательна. Факты более ранних лет его жизни (реальные и вымышленные) приводятся в книге Evans, The Third Reich in Power, 154-155, 251, 414-417, 419, 499, 587.

1532

Boberach, Meldungen, XVII, 6,721 (28 октября 1944 г.).

1533

Schaefer, Napola, 95-96.

1534

Breioer, Geheime Welten, 226-227 (22 февраля 1945 г.).

1535

Там же, 229.

1536

Maschmann, Account Rendered, 176.

1537

Breioer, Geheime Welten, 154 (27 января 1945 г.).

1538

Evans, The Coming of the Third Reich, 417-418.

1539

Wirrer, Ich glaube an den Fuehrer, 293 (Альберт — Инге, 30 января 1945 г.).

1540

Там же, 295-296 (Инге — Альберту, 3-4 февраля 1945 г.).

1541

Там же, 313 (Альфред — Инге, 9 марта 1945 г.).

1542

Там же, 321 (Инге — Альфреду, 10 апреля 1945 г.).

1543

Там же, 317.

1544

Nicolaus von Below, Als Hitlers Adjutant 1937—1945 (Frankfurt am Main, 1980), 398.

1545

Цитируется no Herf, The Jewish Enemy, 255-256.

1546

Joerg Echternkamp, Kriegsschauplatz Deutschland 1945: Leben in Angst-Hoffnung auf Frieden: Feldpost aus der Heimat und von der Front (Paderborn, 2006) , 20-21.

1547

Overmans, Deutsche militaerische Verluste, 238-239.

1548

Подробное описание см. Hoist Boog, ‘Die strategische Bomberoffensive der Alliierten gegen Deutschland und die Reichluftverteidigung in der Schlussphase des Krieges’, DRZWX/X, 771-884.

1549

Andreas Kunz, Wehrmacht und Niederlage: Die bewaffnete Macht in der Endphase der nationalsozialistischen Herrschaft 1944 bis 1945 (Munich, 2005); 207-215; того же автора ‘Die Wehrmacht 1944/45: Eine Armee im Untergang’, DRZWX/W, 3-54.

1550

Kershaw, Hitler, II, 781.

1551

Цитируется по Patrick Wright, Iron Curtain: From Stage to Cold War (London, 2007) , 352. Вскоре этот термин впервые использует Черчилль.

1552

Hubatsch, Hitlers Weisungen, 310-311.

1553

Baird, The Mythical World, 246-255.

1554

Noakes, Nazism, IV, 652.

1555

Там же, 653.

1556

Там же, 651.

1557

Walb, Ich, die Alte, 316 (26 марта 1945 г.).

1558

Noakes, Nazism, IV, 654.

1559

Там же, 655-656.

1560

Там же, 658.

1561

Hubatsch, Hitlers Weisungen, 311.

1562

Gerhard Paul, “‘Diese Erschiessungen haben mich innerlich gar nicht mehr beruehrt”: Die Kriegsendphasenverbrechen der Gestapo 1944/45’, в книге Gerhard Paul and Klaus-Michael Mallmann, Die Gestapo im Zweiten Weltkrieg: ‘Heimatfront’ und besetztes Europa (Darmstadt, 2000), 543-568.

1563

Wachsmann, Hitler’s Prisons, 327.

1564

Там же.

1565

Там же, 334-337.

1566

Hitler, Hitler’s Table Talk, 29.

1567

О Нанвейлере см. Wolfgang Kirstin, Das Konzentrationslager als Institution totalen Terrors: Das Beispiel des KL Natzweiler (Pfaffenweiler, 1992), 13-16.

1568

Цитируется по Fest, Plotting Hitler’s Death, 312.

1569

Moorhouse, Killing Hitler, 58; Hoffmann, The History, 258.

1570

Ueberschaer, Fuer ein anderes Deutschland, 238-239.

1571

Hannes Heer, Ernst Thaelmann in Selbstzeugnissen und Bilddokumenten (Reinbek, 1975), 127-130.

1572

Fest, Plotting Hitler’s Death, 304; Ueberschar, Fuer ein anderes Deutschland, 238; Willi Dressen, ‘Konzentrationslager als Toetungs- und Hinrichtungsstaetten fuer Oppositionelle, Behinderte, Kriegsgefangene’, в книге Benz and Distel, Der Ort des Terrors, I, 230-241.

1573

Echternkamp, Kriegsschauplatz, 34-35.

1574

Hoess, Commandant of Auschwitz, 190-192.

1575

Steinbacher, Auschwitz, 123-128.

1576

Ernst Kaiser and Michael Knom, ‘Wir lebten und schliefen zwischen den Toten’: Ruestungsproduktion, Zwangsarbeit und Vernichtung in den Frankfurter Adlerwerken (Frankfurt am Main, 1994), 214-227.

1577

Daniel Blatman, ‘The Death Marches, January-May 1945: Who Was Responsible for What?’, Yad Vashem Studies, 28 (2000), 155-201.

1578

Goldhagen, Hitler’s Willing Executioners, 327-371, дает наглядное и подробное описание происходившего, подпорченное антигерманской риторикой и допущением, согласно которому в «маршах смерти» принимали участие только еврейские узники.

1579

Wilhelm Lange, Сар Arcona: Dokumentation (Eutin, 1992); Detlef Garbe, ‘Institutionen des Terrors und der Widerstand der Wenigen’, в книге Forschungsstelle fuer Zeitgeschichte in Hamburg, Hamburg, 519-572, 549-555; David Stafford, Endgame 1945: Victory, Retribution, Liberation (London, 2007), 291-306.

1580

Neuman, The Rocket and the Reich, 264.

1581

Daniel Blatman, ‘Rueckzug, Evakuierung und Todesmarsche 1944—1945’, в книге Benz and Distel, Der Ort des Terrors, I, 296-312, 306-308; о «марше смерти» 1945 г. пленных рабочих из СССР, схваченных гестапо в Ольденбурге см. Hoffmann, Zwangsarbeit, 288-292.

1582

Harry Stein, ‘Funktionswandel des Konzentrationslagers Buchenwald im Spiegel der Lagerstatistiken’, в книге Herbert et al., Die Nationsozialistische Konzentrationslager, I, 167-192; Michael Fabreguet, ‘Entwicklung und Veraenderung der Funktionen des Konzentrationslager Mauthausen 1938—1945’, и там же, 193-214; также см. Blatman, Rueckzug; и Robert Н. Abzug, Inside the Vicious Heart: Americans and the Liberation of Nazi Concentration Camps (New York, 1985), 21-30.

1583

Eberhard Kolb, Bergen-Belsen 1943—1945: Vom ‘Aufenthaltslager’ zum Konzentrationslager 1943—1945 (Goettingen, 2001), 21-24, 38-41.

1584

Там же. Также см. Joanne Reilly, Belsen: The Liberation of a Concentration Camp (London, 1998), and Ben Shephard, After Daybreak: The Liberation of Belsen, 1945 (London, 2005).

1585

Daniel Blatman, ‘Die Todesmarsche — Entscheidungstraeger, Moerder und Opfer’, в книге Herbert et al., Die nationalsozialistischen Konzentrationslager, II, 1063-1092.

1586

Blank, ‘Kriegsalltag’, 451-457. Подробнее см. Boog, ‘Die Strategische Bomberoffensive’.

1587

Цитируется по Blank, ‘Kriegsalltag’, 455.

1588

Evans, Telling Lies, 193-231; достоверные свидетельства см. в Rudolf Foerster, ‘Dresden’, книге Marlene P. Hiller et al., Staedte im 2. ’Ne It krieg: Ein international Vergleich (Essen, 1991), 299-315; Goetz Bergander, Dresden im Luftkrieg: Vorgeschichte, Zerstoerung, Folgen (Wuerzburg, 1998); и Frederick Taylor, Dresden: Tuesday 13 February 1945 (London, 2004).

1589

Klemperer, To the Bitter End, 387-389 (13 февраля 1945 г.).

1590

Там же, 389-392 (22 января — 4 февраля 1945 г.).

1591

Там же, 393 (22 января — 4 февраля 1945 г.).

1592

Там же, 396-405 (15-27 февраля 1945 г.).

1593

Solmitz, Tagebuch, 998 (7 марта 1945 г.).

1594

Noakes, Nazism, IV, 515.

1595

Solmitz, Tagebuch, 983 (2 февраля 1945 г.), 995 (27 февраля 1945 г.), 1101 (9 апреля 1945 г.).

1596

Solmitz, Tagebuch, 765 (8 сентября 1942 г.).

1597

Там же, 888 (8 января 1944 г.), 928 (10 июня 1944 г.), 943 (8 августа 1944 г.).

1598

Там же, 944 (3 сентября 1944 г), 958 (27 октября 1944 г.).

1599

Herbert, Hitler's Foreign Workers, 359-364.

1600

Там же, 329 (цитата), 326-345.

1601

Там же, 326-328.

1602

Там же, 366-369; Fritz Theilen, Edelweisspiraten (Frankfurt am Main, 1984); Bernd-A. Rusinek, Gesellschaft in der Katastrophe: Terror, Ulegalitaet, Widerstand — Koeln 1944/45 (Essen, 1989).

1603

Herbert, Hitler's Foreign Workers, 369-371.

1604

Kershaw, The ‘Hitler Myth', 200-225.

1605

Boberach, Meldungen, XVII, 6732-6733.

1606

Там же, XVII, 6733-6734.

1607

Klemperer, To the Bitter End, 443 (22 апреля 1945 г.).

1608

Там же, 444 (22 апреля 1945 г.).

1609

Там же, 453 (4 мая 1945 г.).

1610

Там же, 453 (5 мая 1945 г.).

1611

Там же, 419-427 (26 марта — 15 апреля 1945 г.), цитата, 419.

1612

Walb, Ich, die Alte, 333 (23 апреля 1945 г.).

1613

Speer, Inside the Third Reich, 575-577.

1614

Цитируется no Noakes, Nazism, IV, 659-660; также см. Kershaw, Hitler, II, 784-786.

1615

Speer, Inside the Third Reich, 541-601; Kershaw, Hitler, II, 784.

1616

Speer, Inside the Third Reich, 604.

1617

Там же, 610-618; Noakes, Nazism, IV, 659-661. О дискуссии вокруг действий Шпеера в заключительный период Третьего рейха см. в Rolf-Dieter Mueller, ‘Der Zusammenbruch des Wirtschaftslebens und die Anfaenge des Wideraufbaus’, DRZWX/W, 55-378, 74-106.

1618

Kershaw, Hitler, II, 768-775, 782.

1619

Redlich, Hitler, 207-209, 223-254.

1620

Speer, Inside the Third Reich, 629.

1621

Там же.

1622

Там же, 631; Redlich, Hitler, 227.

1623

Обычный режим дня Гитлера описан в книге Kershaw, Hitler II, 775-777.

1624

Там же, 780-781.

1625

Там же. 785-791.

1626

Maschmann, Account Rendered, 146.

1627

Там же, 157.

1628

Там же, 163.

1629

Там же, 149.

1630

Speer, Inside the Third Reich, 619.

1631

Noakes, Nazism, IV, 666.

1632

Там же.

1633

Kershaw, Hitler, II, 803-805.

1634

Sereny, Albert Speer, 530-533; Speer, Inside the Third Reich, 635-647.

1635

Duggan, The Force of Destiny, 529-532.

1636

Kershaw, Hitler, II, 807-819.

1637

Huerter, Ein deutscher General, 16.

1638

Kershaw, Hitler, II, 802-819.

1639

Там же, 820-831 и 1037-1038 № 156. Также стоит ознакомиться с классическим описанием Hugh R. Trevor-Roper, The Last Days of Hitler (London, 1962); подробный разбор доказательств приводится в книге Anton Joachimsthaler, Hitlers End: Legenden und Dokumente (Augsburg, 1999).

1640

Domains, Hiller, IV, 2236; Werner Maser, Hitlers Briefe und Notizen: Sein Weltbild in handschriftlichen Dokumenten (Duesseldorf, 1973), 326-366.

1641

Kershaw, Hitler, 824.

1642

Цитируется по Christian Goeschel, ‘Suicide at the End of the Third Reich’, Journal of Contemporary History, 41 (2006), 153-173, 167.

1643

Reuth, Goebbels, 613-614; Trevor-Roper, The Last Days, 241-247.

1644

Kershaw, Hitler, II, 831-833, 1039 № 15. Оба скелета были обнаружены в 1972 г. во время строительных работ и идентифицированы по зубам.

1645

Richard Overy, Interrogations: The Nazi Elite in Allied Hands, 1945 (London, 2001), 145-146, 205.

1646

Там же, 165-168.

1647

Hoehne, The Order of the Death's Head, 534-536.

1648

Neufeld, The Rocket and the Reich, 265.

1649

Steur, Theodor Dannecker, 156-160; там же отмечается, что она едва ли решилась бы на такой шаг, если бы ее муж не покончил с собой. Поэтому слухи о том, что он якобы выжил, безосновательны.

1650

Burleigh, Death, 273, 351-384.

1651

Goeschel, ‘Suicide’, автор тот же ‘Suicide in Wfeimar and Nazi Germany’, 196-200; Richard Bessel, Nazism and War (London, 2004), 154.

1652

Hoess, Commandant of Auschwitz, 193-194.

1653

Maschmann, Account Rendered, 163.

1654

Там же, 164.

1655

Sereny, Albert Speer, 543-544.

1656

Boberach, Meldungen, XVII, 6,737.

1657

Goeschel, ‘Suicide in Weimar and Nazi Germany’, 209-213.

1658

Цитируется no Bessel, Nazism and War, 155.

1659

Damian van Melis, Entnazifizierung in Mecklenburg-Vorpommern: Herrschaft und Verwaltung 1945—1948 (Munich, 1999), 23-24; Bessel, Nazism and War, 155; Naimark, Fires of Hatred, 117.

1660

Breioer, Geheime Welten, 235.

1661

Wirrer, Ich glaube an den Fuehrer, 324 (Инге — Альфреду, 4 августа 1945 г.). Breioer, Geheime Welten, 238 (22 апреля 1945 г.) и 240 (3 июня 1945 г.).

1662

Breioer, Geheime Welten, 44 (5 мая 1945 г.).

1663

Kershaw, Hitler, II, 831-833.

1664

Breloer, Geheime Welten, 123-124 (1 мая 1945 г.).

1665

Walb, Ich, die Alte, 338, 344-345 (2 и 8 мая 1945 г.).

1666

Breloer, Geheime Welten, 141.

1667

Там же, 163-165 (29 апреля 1945 г.).

1668

Solmitz, Tagebuch, 1022 (30 апреля 1945 г.), 1031 (5 мая 1945 г.), 1037 (8 мая 1945 г.).

1669

Kershaw, Hitler, II, 822-823, 835-836; подробнее о капитуляции немецких войск в различных частях Европы см. Klaus-Juergen Mueller and Gerd Ueberschaer, Kriegsende 1945: Die Zerstoerung des deutschen Reiches (Frankfurt am Main, 1994); также см. Joerg Hillmann and John Zimmermann, Kriegsende 1945 in Deutschland (Munich, 2002) и Marlis Steinert, Capitulation: A Story of the Doenitz Regime (London, 1969).

1670

Perry Biddiscombe, Werwolf! The History of the National Socialist Guerilla Movement 1944—1946 (Cardiff, 1996), 38-39.

1671

Klaus Tenfelde, ‘Proletarische Provinz: Radikalisierung und Widerstand in Penzberg/Oberbayern 1900 bis 1945’, в книге Broszat et al., Bayern, IV, 1-382.

1672

Robert G. Moeller, War Stories: The Search for a Usable Past in the Federal Republic of Germany (Berkeley, Calif., 2001), 3, 6, 24, 43; Norbert Frei, Adenauer's Germany and the Nazi Past: The Politics of Amnesty and Integration (New York, 2002), 303-312.

1673

Cm. Telford Taylor, The Anatomy of the Nuremberg Trials (London, 1993) и О very, Interrogations.

1674

Sereny, Albert Speer, 702-721; Matthias Schmidt, Albert Speer: Das Ende eines Mythos: Speers wahre Rolle im Dritten Reich (Bem, 1982); также см. Albert Speer, Spandau: The Secret Diaries (London, 1976).

1675

Hoess, Commandant of Auschwitz, 195-201.

1676

Steinbacher, Auschwitz, 137-139.

1677

Там же, 139-145.

1678

Hoehne, The Order of the Death's Head, 535-536.

1679

Klee et al., 'Those Were the Days', 297-299.

1680

Burleigh, Death, 269-280; Schmidt, Karl Brandt, 351-384.

1681

Kater, Doctors under Hitler, 2-3; Steven P. Remy, The Heidelberg Myth: The Nazification and Denazification of a German University (Cambridge, Mass., 2002), 198-203.

1682

Horace W. Stunkard, ‘Erich Martini (1880—1960)’, Journal of Parasitology, 47 (1961), 909-910.

1683

Lifton, The Nazi Doctors, 380-383.

1684

Klee, Auschwitz, 488-491.

1685

Sereny, Into that Darkness, 13, 16, 261-277, 301-307, 321-322, 339-366.

1686

Cesarani, Eichmann, 200-323.

1687

Steinbacher, Auschwitz, 145-152.

1688

Konrad H. Jarausch, After Hitler: Recivilizing Germans, 1945—1995 (New York), 54. Приведенные данные о количестве «обвиняемых» к британской зоне оккупации не относятся. Также см. Clemens Vollnhals, Entnazifizierung: Politische Saeuberung und Rehabilitierung in den vier Besatzungszonen 7945-7949 (Munich, 1991); Lutz Niethammer, Die Mitlaeuferfabrik: Die Entnazifizierung am Beispiel Bayens (Berlin, 1992).

1689

Jarausch, After Hitler, 271-281. О Бесте см. Herbert, Best, 403-476, менее подробно см. Norbert Frei, Karrieren im Zwielicht: Hitlers Eliten nach 1945 (Frankfurt am Main, 2001). О проблемах социальной адаптации в послевоенное время см. Joerg Echtemkamp, 4m Schlagschatten des Krieges: Von den Folgen militaerischer Herrschaft in der fruehen Nachkriegszeit’, DRZW X/ll, 657-697.

1690

Huerter, Ein deutscher General, 16.

1691

Bock, Zwischen Pflicht und Verweigerung, 11-25.

1692

Hosenfeld, ‘Ich versuche‘, 111-146.

1693

Breioer, Geheime Welten, 44.

1694

Там же, 45.

1695

Там же, 273.

1696

Maschmann, Account Rendered, 168-223 (цитата, 190).

1697

Steven Bach, Leni — The Life and Work of Leni Riefenstahl (New York, 2007), 252-292; Welch, Propaganda and the German Cinema, 125-134, 236, 307; Emil Jannings, Theater, Film — Das Leben und Ich (Munich, 1989).

1698

Kater, Composers, 3-30, 211-263.

1699

Shirakawa, The Devil's Music Master, 364.

1700

Там же. Менее подробно см. Toby Thacker, Music after Hitler, 1945—1955 (London, 2007), 39-74.

1701

Petropoulos, The Faustian Bargain, 239-253.

1702

Neufeld, The Rocket and the Reich, 267-275.

1703

Remy, The Heidelberg Myth, 54, 204-205.

1704

Klukowski, Diary, x-xi, xv-xx.

1705

Martin Chalmers, ‘Introduction’, в книге Victor Klemperer, The Lesser Evil: The Diaries of Victor Klemperer 1945—1959 (London, 2003), vii-xvii.

1706

Klemperer, The Lesser Evil, 359 (8 июля 1951 г.).

1707

Там же, 621-624.

1708

Evans, The Coming of the Third Reich, 312-313; информация предоставлена Государственным архивом Вольного ганзейского города Гамбурга.

1709

Eric А. Johnson and Karl-Heinz Reuband, What We Knew: Terror, Mass Murder and Everyday Life in Nazi Germany: An Oral History (New York, 2005), 337-344.

1710

Bill Niven, Facing the Nazi Past: United Germany and the Legacy of the Third Reich (London, 2002), 233-241; Peter Reichel, Politik mit der Erinnerung: Gedaechtnisorte im Streit um die nationalsozialistische Vergangenheit (Frankfurt am Main, 1999).

1711

Bullock, Hitler, 808.

Content

Ричард Джон Эванс
Третий Рейх
Дни Войны
1939—1945

Предисловие

Глава 1 Звери в людском обличье

Молниеносная победа

Новый расовый порядок

«Грязная и хитрая свора»

«Недостойные жизни»

Глава 2 Ход войны

«Рука Провидения»

«Патологическая амбициозность»

Операция «Барбаросса»

По следам Наполеона

Глава 3 «Окончательное решение»

«Ни жалости, ни сострадания!»

Эскалация геноцида

Конференция в Ванзее

«Как овцы на заклание»

Глава 4 Новый порядок

Военные ресурсы

«Хуже, чем со свиньями...»

Под пятой нацистов

Тотальная война

Глава 5 Начало конца

Германия в огне

Долгое отступление

«На нас обрушился ад»

Новые «годы борьбы»

Глава 6 Моральный дух нации

Страх и раскаяние

Культурное разрушение

Смертоносная наука

Сопротивление

Глава 7 Падение

«Последняя искра надежды»

«Мир погибнет вместе с нами»

Разгром

Наследие

Примечания