Роман Папсуев, Вера Каллша, Татьяна Андрущенко, Александра Злотницкая, Елена Толоконникова

Битва за Лукоморье. Книга I

© Папсуев Р. В., 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Сказка от начала начинается, до конца читается, в середке не перебивается

Долг

Ночью ударил первый заморозок, а утром небо огласили звонкие плачущие кличи: это прощались с Русью обережные журавли. Огромные, белоснежные – ни единого черного или хотя бы серого пера – птицы, взлетали с расписанных осенью болот и, выстроившись похожими на наконечники стрел клиньями, неспешно плыли над вековыми лесами, полноводными медленными реками и убранными полями. Люди, заслышав журавлиный плач, отрывались от дел и поднимали взгляд к небесам, желая крылатым путникам сытной зимовки в южных землях и счастливого возвращения по весне. Знающие люди говорят, что обережные журавли несут на своих крыльях тепло… и еще они издали чуют черное зло.

Вожак пролетавшего над Гребневым лесом клина, тревожно и коротко крикнув, стал стремительно набирать высоту, одновременно сворачивая с не менявшегося сотни лет пути. Окажись сейчас внизу кто-нибудь знающий и глазастый, он бы тоже поспешил прочь, уходя от неведомого лиха, но следить за встревоженными журавлями было некому. Как и слушать, как кто-то огромный пробивался сквозь чащу – был он невидим, тяжел и быстр, куда быстрей медведей и вепрей, извечных обитателей здешней глухомани. Ох, недаром люди обходили Гребнев лес стороной. Обычные люди… только воинский человек идет, куда пошлют, а знахарь – куда велит долг.

* * *

…Они рухнули одновременно – колдун-злонрав, чьего имени так и не узнали, и знахарь Вежин, но колдун больше не поднялся. Заклятие Вежина, пусть и очень простое, сделало свое дело: отвлекло приспешника Тьмы от ратников, которые не растерялись и не ошиблись. Честной булат пронзил полное вражьей злобы тело, и бой на поляне завершился победой русичей.

Вежин заставил себя разлепить глаза и, опершись о покрытую мягким мхом землю, кое-как уселся. Трое его спутников стояли над убитым и что-то громко и оживленно обсуждали; чуть охрипшие голоса ратников били по раскалывающейся от боли голове, точно кузнечные молоты. Понять, о чем речь, у знахаря не выходило, а лесная поляна с недостроенной избой, нечистым покойником и его победителями медленно кружилась, при этом умудряясь еще и мерцать. Вежин с силой сжал виски руками, и кружение замедлилось, но и не прекратилось… а лежавшая на краю поляны холщовая сумка с зельями казалась недосягаемой, как Ирий.

– Ты чего это, Вежин? – будто камнем из пращи врезалось в горемычную голову. – Никак ранен?!

– Н-нет, – промычал знахарь в опушенное короткой юной бородкой жизнерадостное лицо. Дрожащее, будто речное отражение в ветреный день. – Н-не ранен…

– Да у тебя лицо всё в крови! – не отставал ратник.

Знахарь вытер лоб и поднес к глазам ладонь. В самом деле, мокрая и красная, будто кожу содрали.

– Это из пор… сочится. Надорвался я малехо, Малобуд.

– Помочь чем? – Подошедший Твердята, старший над воинами, тоже мог бы говорить потише.

– Сумку мою дайте, – попросил Вежин, – а так… надо мне полежать, подождать… Глядишь, само пройдет.

– Вот и лежи! – отрезал старшой. – Долг свой ты исполнил, можешь и отдохнуть. Если что, пару жердин вырубим, на плащах до твоего Совёлого дотащим. К слову, парни, а ну-ка давайте не сумку к нему, а его – к сумке! Пусть в теньке-прохладе в себя приходит.

Возразить Вежин не успел, да и сил не было. Малобуд со Жданом – ребята шустрые и своего старшого слушали беспрекословно. Ойкнувшего знахаря сграбастали будто какой куль и отволокли на самый край поляны. Прислонили к затесавшемуся меж густых кустов бересклета высокому пню, сунули под руку заветную сумку, а сами вернулись таращиться на колдуна. Глазеть молодым ратникам было на что – тело поверженного врага съежилось, усохло и покрылось тонкими складками сморщенной бледно-желтой кожи.

Вежин шмыгнул носом, сглотнул теплую соленую кровь и обтер руки сперва о зеленый пушистый мох, а затем о порты. Больше всего ему хотелось спать. Оно и понятно, сон восстанавливает силы, которых ушло немало: как ни крути, а засевший в чащобе злодей был много опытнее его, молодого знахаря из захолустного села. Никогда не искавший на свою голову приключений Вежин всё больше зубы заговаривал да заплутавших в лесах дурней искал, в бою раньше бывать не доводилось.

Не буди лихо, как говорят… да у лиха сон чуток. В последние годы на Руси нечисть обнаглела, стала лютовать, по слухам, целые деревни изводила, а потому и нагрянули в Совёлое витязи, прознав про злого чародея. По-умному, нужно было потаскать их по чащобе, наврать, что колдун морок навел и обычному знахарю его ну никак не сыскать. Посылайте, дескать, в Китеж-град за Охотниками, они тем и живут, что нечисть выискивают да истребляют… Только не умел Вежин ни врать, ни отказывать, вот и привел княжьих людей, куда те хотели, а потом еще и в драку ввязался. Хотя тут уж выбирать не приходилось: либо они врага кончают, либо он их.

Когда казавшийся чудовищно-огромным злонрав простер вперед руку, меж пальцами которой проскакивали синие искры, знахарь понял – это смерть. Сам толком не соображая, что творит, Вежин со всей силы шарахнул по гаду «медвежьим страхом». Заклятие, которым спокон века отгоняют лезущих в овсы косолапых, навредить всерьез не могло, но громыхнуло неслабо, колдун отвлекся, а тут и Твердята с парнями подоспели… Теперь, задним числом, Вежин понимал, что, с перепугу не рассчитав сил, чудом не прикончил сам себя, но сделанного не воротишь, да и обернулось всё в итоге неплохо. Колдун мертв, витязи живы, сам он отлежится, а к завтрашнему вечеру, глядишь, и волшба вернется.

Знахарь повозился, устраиваясь поудобнее, и, уверившись, что «само не пройдет», принялся дрожащими руками копаться в своей сумке. Собираясь утром в лес, Вежин вовремя вспомнил, что «береженого коня и зверь не берет», а потому чего только не набрал в дорогу! Запасливость его теперь и выручит: целебное зелье вернет опустошенному телу хотя бы часть потраченной силы. Отыскать бы только нужную скляницу среди всего этого лекарского добра! Запасливость, чтоб ее… И дрожь эта дурная… Может, на помощь кликнуть?

Вежин покосился на добрых молодцев, что со всем почтением внимали отдававшему очередные указания старшому. Кивнув, Малобуд шагнул было к так и недостроенной колдуном избе, но вдруг замер на месте, ткнув пальцем в сторону леса. Глянул туда и знахарь, да, видать, как-то неловко повернулся: виски сдавило, перед глазами замельтешили полупрозрачные черви, зато слух не подвел, и Вежин услышал, что с той стороны поляны доносится треск ломаемых сучьев и размеренный тяжкий топот.

Почти успокоившееся сердце бешено заколотилось, знахарь прижал руку к груди и, протерев горемычные глаза, вновь выглянул из-за кустов. С мечами на изготовку, перекинув вперед длинные щиты, ратники уже выстроились плечом к плечу; они явно чего-то ждали. Вежин мог видеть их спины, но не то, что надвигалось из леса – а оно надвигалось, причем быстро.

Кусты бруслины на дальнем конце поляны вздрогнули и раздвинулись, да только за ними никого не оказалось – упругие ветви разошлись сами собой, склонились в сторону избы, потрепетали, сбрасывая рыжие листочки, а потом резко выпрямились, будто кто-то невидимый сквозь них прошел. В пустоте раздался непонятный громкий храп – звук походил одновременно и на конское фырканье, и на рык большого хищного зверя.

Невидимками по своим владениям ходят лесовики[1], а с ними, умеючи, договориться всегда можно. Вежин точно бы сумел, только в Гребневой чаще лесные духи не водились, да и чутье знахаря подсказывало – здесь что-то другое, холодное, как могила. Злое. Опасное. Надо бежать, но вычерпанный до дна заклятием знахарь бежать не мог, а воины и не хотели.

Странный звук повторился, что-то глухо стукнуло, и пронизанное солнцем ничто подернулось темной дымкой, поползло пятнами… Мгновение-два – и вот уже на поляне высился громадный вороной конь, необычный и жуткий. Глаза болотными огнями светились в глубоких глазницах, длинная грива ровной волной бежала вниз по могучей шее. Ноги, массивные и крепкие, бугрились мышцами; широкая грудь и крутые бока лоснились, как жиром смазанные, а на них паутиной проступали вздутые вены, по которым пробегали видимые даже сквозь шкуру призрачные огоньки.

Верхом на чудо-коне восседал всадник в черных, под стать своему скакуну, одеждах. Плащ ниспадал с широких плеч, глубокий капюшон скрывал лицо, а руки в перчатках с раструбами почти по локоть держали поводья небрежно и расслабленно. Неужто Охотник?! Услыхали в Китеже про колдуна, вот и прислали… Охотники, они ведь темное носят, да и на дивоконях, случается, ездят… Но нет, не могло от китежанина веять таким злом!

Вороной топнул копытом и оскалился, издав жуткий, не конский да, пожалуй, и не живой, хриплый звук, будто по камню железом проскрежетало. Всадник же спокойно рассматривал открывшуюся ему картину, не шевелясь и даже не пытаясь заговорить.

– Кто таков будешь? – властно спросил Твердята, перехватывая поудобнее щит. – Назовись!

Вместо ответа незнакомец неторопливо спешился, забросив поводья к короткому тупому рогу на передней луке седла, и небрежно хлопнул коня по шее. Столь же неспешно он направился к ратникам. Полы его просторного и длинного плаща, доходящие почти до щиколоток, мерно качались из стороны в сторону – кажется, они были подбиты красным.

Полумертвый Вежин, нащупав под рубахой Знак защиты души, как мог тихо, лег, почти упал наземь, подтянув к себе драгоценный мешок. Сидящих смирно погибель порой милует, да как бы, отсидевшись, на поживу совести не достаться.

– Выходит, – внезапно донеслось из-под капюшона, – припозднился я.

– Это смотря к чему, – голос старшего не сулил гостю ничего хорошего. – Ты что у колдовского логова забыл, чуженин? Дело пытаешь аль от дела лытаешь?

– Дело пытать собирался. Оно под ногами у вас валяется.

Воины недоуменно глянули вниз. О чем это он? О мертвеце, что ль?

– Кривославом его звали, – подтвердил невысказанную догадку чужак, задумчиво разглядывая убитого. – Что ж, осталось разве что должок забрать… При нем нету, значит, в избе искать придется. Дайте-ка пройти.

– Экий ты шустрый, – хмуро попенял Твердята. – Подождешь.

– Могу и подождать, – равнодушно согласился незнакомец, – мне торопиться некуда.

Он и впрямь все делал неспешно. Неторопливо и слова произнес, и капюшон за спину отбросил. Ратники невольно отшатнулись, и было с чего.

Хищное лицо незнакомца казалось восковым. Длинные черные волосы, зачесанные назад, не скрывали проступавших под кожей ребристых выростов на лбу и скулах. На впалых щеках и безволосом остром подбородке красовались алые наколки в виде злых рун, а в правой ноздре поблескивала небольшая, украшенная самоцветом серьга. Темно-красные глаза смотрели холодно и безучастно.

– Упырь, что ли? – словно не веря своим глазам, пробормотал старший. – Они ж Отца-Солнца боятся!

Упырь поправил перчатки и почти добродушно произнес:

– Вот что, русичи. Мне с вами делить нечего. Ступайте своей дорогой, а я своей поеду… только должок заберу.

– Обойдешься, нечисть, – резко бросил Твердята. – И сам с этой поляны не уйдешь!

Ратники сомкнули щиты, а красноглазый едва заметно усмехнулся и потащил из скрытых под плащом ножен длинный меч. Крутанул им, разминая запястье, и спокойно пошел по кругу, обходя противников. Час от часу не легче!

Пугающие рассказы о еретниках, непревзойденных упырях-мечниках, передавались из уст в уста много веков; ими стращали не только детей, но и молодых дружинников. С таким противником никакому знахарю не совладать, а вот воинам порой удавалось. Тут, главное, хотя бы раз зацепить, ведь булат нечисть ох как не любит! А были у княжьих витязей еще и броня, и щиты, и стать – по сравнению с рослыми воинами красноглазый выглядел хлипким.

Стояли ратники плечом к плечу, поэтому, когда упырь начал движение, стали поворачиваться за ним ладно, как единое целое, не упуская врага из виду. Того, впрочем, это ничуть не смутило.

– Откуда вы, витязи? – продолжая движение, лениво спросил упырь.

Левой рукой он тронул застежку у шеи, и длинный плащ скользнул на землю. На еретнике не оказалось никакой брони. Только плотный и приталенный длинный черный кафтан, покроем напоминавший халаты южан – с короткими рукавами и длинными, складчатыми полами, что никак не стесняли движения и в ногах не путались. Спереди кафтан украшали кожаные накладки с тускло-золотой вязью, а на груди он был застегнут встык золотыми крючками и дополнительно стянут тремя рядами ремешков. Высокий кроваво-красного цвета воротник выглядывал из-под плотного тканевого оплечья и наполовину скрывал неестественно длинную шею упыря. На широком алом поясе помимо ножен висело странное оружие, которое красноглазый, сняв, взял в левую руку.

Оружие оказалось короткой дубинкой – железной, чуть длиннее локтя[2] и украшенной искусными узорчатыми рельефами. Небольшой, но явно очень тяжелый набалдашник изображал скалящийся клыкастый череп.

– Небось с заставы какой? – продолжал допытываться еретник. – Или из города?

– Нам с нечистью разговоры вести не след, – задорно выкрикнул стоявший справа от старшего Малобуд. – Проваливай в Чернояр, к своему хозяину, погань!

– У меня два хозяина, – уточнил упырь, будто сообщая нечто очень важное. – И оба не любят, когда их волю не исполняют.

Обнажив в ухмылке клыки, красноглазый на краткий миг прервал свое движение и указал дубинкой на Малобуда.

– Ваше счастье, что я не голоден. Подарю вам смерть быструю… а вот тела, пожалуй, сохраню. Пусть вы и не богатыри, отваги вам не занимать. Глядишь, укодлаки из вас недурные вый-дут. Обучим.

– Щиты выше! – Твердята, как и положено, стоявший посередине, и впрямь не собирался вести долгих разговоров с нечистью. Колдуна Кривослава первым достал именно он, может, и сейчас сдюжит?

Упырь, похоже, тоже решил, что сказал достаточно. Сделав резкое движение вправо-влево и заставив молодых ратников дернуться, он стремительно пошел вперед, держа темный меч перед собой. Пошел широко, будто перекатами, ловко расставляя ноги в высоких сапогах из мягкой кожи, качаясь из стороны в сторону, принуждая воинов гадать, куда же он шагнет в следующий миг.

Когда он приблизился достаточно, витязи разом двинулись навстречу, и Твердята сразу попробовал проткнуть нежить булатным мечом, ударив снизу вверх из-за щита. Старший из ратников понимал, что они наткнулись на страшного противника, но… не понимал, насколько страшного.

Вежину почудилось, будто время потекло густым медом – медленно, позволяя хорошо рассмотреть каждое движение сражающихся.

Вот, отражая удар, красноглазый машет дубинкой, отводя булатный клинок. Бил бы простой человек, рука витязя и не дрогнула бы, но… бил еретник – и сыпанувший искрами меч старшего уводит влево. Туда же, пусть и ненамного, тянет щит, в правую грань которого уперлось предплечье Твердяты. В стене щитов возникает прорезь, и упырь даром времени не теряет. Его меч совершает змеиный бросок и тут же отлетает назад – острие сумело найти уязвимое место и, царапнув кольчужную бармицу, ударило Малобуда под скулу, пробив голову почти насквозь. Бездыханный ратник падает наземь.

Усмехаясь, упырь ловко отскакивает и, пританцовывая, смахивает с клинка капли горячей крови. Он играет с противниками, забавляется, как кот – с еще живой, но уже обреченной мышью.

– Ах ты тварюга! – рычит Ждан, кидаясь вперед, не слыша отчаянного крика старшего: «Стой!..»

Поздно. Еретник легко уворачивается от широкого молодецкого замаха, дожидается, пока клинок пройдет мимо, и бьет парня дубинкой по шлему. Оглушенный витязь кулем валится в траву, а красноглазый вступает в бой с Твердятой. Ну, Белобог, помоги!..

Чуда не происходит. Двумя ударами разделавшись со старшим, упырь склоняется над оглушенным Жданом. Резким движением перерезает последнему из троих витязей горло, не спеша вытирает лезвие меча о кафтан убитого и выпрямляется. В сторону знахаря он не смотрит, да и откуда ему знать про Вежина? Было трое ратников, теперь они мертвы, остается забрать этот самый должок и отправиться восвояси.

Несчастный знахарь вжался в палую листву. Ночь на поляне мертвецов будет страшной, но придет утро, вернутся хоть какие-то силы… к вечеру он будет на кумовой пасеке, передохнет и решит, как быть дальше.

Мысли путались и мешались с рвущимся из груди стоном, но Вежин лишь сильнее вжимался в лесную землю, не сводя взгляда с упыря. Спрятав в ножны меч и накинув плащ, тот деловито прошелся по поляне, быстро и ловко обыскал мертвецов, но ничего не взял, лишь покачал головой и исчез в избе. Что бы он ни искал, это была передышка, возможность отползти в лес, то есть в жизнь.

Больше Вежин ничего не мог… вернее мог, только это было безумием. Раз уж не стал рисковать, когда Твердята и его парни были живы, сейчас и вовсе незачем. Деревенский знахарь упырю, которого само солнце не берет, не соперник. Дашь себя прикончить – о случившемся никто не узнает, а красноглазый и дальше будет разъезжать по Руси и убивать. Справиться с подобной тварью по силам лишь Охотникам, значит, нужно выжить и дать знать в Китеж-град…

Это было правильно и разумно. Собственно, только это разумным и было, но рука Вежина будто по собственной воле скользнула под рубаху и вытащила Знак защиты души, а затем отцепила с пояса знахарский нож-иглу и полезла в сумку – нет, не за целебным зельем, за «полуденным» настоем. Сила надетого при принятии имени Знака, усиленная снадобьем собственная кровь и солнечный свет породят долгое живое пламя, в котором ты сожжешь себя и, если повезет, врага. Главное, успеть выпить настой и сплести заклятие, так что пусть вражина ищет свой должок подольше.

Вежин успел сделать все, что нужно. Дело оставалось лишь за не торопившимся выходить из избы упырем. Последнее в жизни ожидание оказалось мучительней всего, что выпало на долю знахаря в этот жуткий день, но дверь наконец распахнулась. Еретник нашел то, что искал, и это что-то оказалось огромной переплетенной в черную кожу книгой. Вежин слышал о таких: страшное колдовское оружие, средоточия черных знаний, они даруют своим обладателям великую силу. Даже самый завалящий колдун-злонрав, заполучив такую книгу, сравняется с опытными Охотниками, а проклятый упырь и вовсе станет непобедимым.

Допустить этого нельзя. Надо уничтожить и книгу и нечисть разом! Вежин в последний раз взглянул на солнце и теперь сосредоточился на заклятии, в которое вложил все свои невеликие силы. Ясно-алый, в цвет живой крови, луч ударил прямо в черную книгу, и та зашипела, словно живое омерзительное существо.

Не ждавший нападения еретник сперва промешкал, но замешательство его длилось недолго. Накрыв уже начавшую пылать книгу призрачным куполом с сетью лиловых прожилок, он одновременно протянул окутанную пурпурным сиянием руку в сторону кустов, за которыми скрывался знахарь. Алое пламя задохнулось, луч угас, а почти вычерпавшего себя, но все еще живого Вежина выдернуло из кустов, проволокло по поляне и приложило затылком об угол избы. Это должно было стать концом, но не стало им.

Открыв глаза, скрючившийся от боли Вежин увидел перед собой полы черного плаща – еретник стоял рядом, с досадой разглядывая изрядно опаленную книгу.

– Не пойму, засельщина, – раздраженно произнес он. – То ли ты отважен без меры, то ли просто глуп. Прихлопнуть бы тебя… – Упырь наконец-то опустил взгляд, зловеще блеснули темно-красные глаза. – Да только пригодишься ты мне…

– Будь ты… проклят, нечисть, – выкашлял вместе с кровью Вежин, понимая, что через мгновение станет нечистью сам и ничто его от этой доли не спасет.

– Успокойся, – чуть заметно усмехнулся красноглазый. – В упыря я тебя обращать не буду, зачем? Нужна мне от тебя другая служба, так что слушай внимательно. Покойников закопай прямо здесь, возле избы. Мне их тащить несподручно, пришлю позже младших колдунов, они тела и заберут. А мерзкую сталь богатырскую схорони подальше, да так, чтоб никто и никогда не нашел… Ты сам откуда?

Вежин молчал, исподлобья глядя на еретника. Тот презрительно пожал плечами.

– Из Совёлого, верно? Ближайшее здесь село. Что ж, уясни одно – коли пожелаешь снова в храбреца поиграть, сожжешь тела или спрячешь, я всю твою деревню вырежу. И все деревни в округе заодно. А если исполнишь, что сказано, оставлю в покое – и тебя, и Совёлое твое. Мне в ваших местах делать нечего, получил я всё, что хотел, так что уйду с миром.

Упырь присел на корточки и уперся немигающим кровавым взглядом прямо в глаза знахаря.

– И великодушие мое не забывай, – прошипел он. – Я редко противников в живых оставляю. Считай, что повезло тебе, поживешь еще… лапотник.

Ответных слов у Вежина не нашлось, но еретник ответа и не ждал. Поднявшись и накинув на голову капюшон, он дважды цокнул языком, подзывая коня. Всю схватку простоявший изваянием вороной подошел к хозяину и послушно склонил голову, раздувая странно красные ноздри. Вежину осталось лишь угрюмо наблюдать, как упырь, спрятав в переметной суме проклятую книгу, легко запрыгивает в седло.

– Пойдем потихоньку, Чернь, – донеслось до знахаря.

По шкуре зверя забегали огоньки, несколько мгновений – и гривастая тварь словно бы растворилась в воздухе вместе со всадником. Раздвинулись и схлестнулись кусты, и над поляной повисла тишина, долгая и нестерпимая. Ее разорвал далекий и звонкий журавлиный клич, и будто в ответ раздался глухой стон знахаря. Оставшись один, Вежин наконец-то позволил себе зарыдать от бессилия и безысходности.

Охота на Охотника

Осень в Аргуновской долине редко выдается сухой и теплой, но в этом году повезло и местным, и проезжим, и всяческой полевой да лесной живности вроде бесхвостой ящерки, влезшей на оплетенный жгучим босоркиным плющом валун. Маленькое, словно обломанное зеленое существо льнуло к покрытой причудливыми трещинами поверхности и знать на знало, что встречу с ним могут счесть дурной приметой, пусть и не из самых опасных. Ящерицу не заботили человеческие предрассудки, она просто блаженствовала в солнечном пятне, впитывая тепло разогретого камня.

Откуда посреди леса взялся крупный, с хорошего борова, грязно-белый валун, наверняка не знали даже местные старожилы, но торчал он ровнехонько на дорожной развилке, как и положено путевым камням. Картину дополнял одинокий всадник на рослом буланом коне, обладавшем столь длинной и густой гривой, что она могла бы сойти за черный атласный плащ. Плащ у незнакомца, впрочем, имелся собственный и не абы какой, а настоящий китежанский распашень. Изначально темный, он успел так запылиться, что выглядел выцветшим, хоть и был новеньким, едва ношеным: полы не истрепались, швы не разошлись, не слишком плотная по летнему времени ткань не протерлась. Низко надвинутый невиданный в здешних краях капюшон бросал глубокую тень на худое дерзкое лицо, защищая глаза от слепящих полуденных лучей. Умело увязанные вьюки, саадак[3] и притороченный к седлу небольшой зачехленный щит выдавали бывалого путешественника и как бы еще не воина.

Застрекотала, словно в насмешку, пронесшаяся над самой головой сплетница-сорока, и конь недовольно фыркнул, досадливо мотнув головой. Ему не нравилось это место и хотелось в поля, где можно скакать и скакать, не рискуя влететь в какой-нибудь буерак или споткнуться о вылезший на дорогу корень. А вот чего хотелось всаднику… он и сам толком не знал. Еще молодой, но уже успевший наворотить дел удалец пятый год пытался взяться за ум и даже взялся, но стоило Китежу с его строгостями кануть в прошлое, как былая придурь подняла голову. С искушениями начинающий Охотник боролся честно, но то встречный задира оказывался каким-то хилым, то красна девица обидчивой и не такой уж и красивой, а теперь еще и эта пакость бесхвостая! Расселась на и так истершихся рунах, мол, попробуй прочти!

Проезжий снял висевшую у седла плеть и, чуть привстав в стременах, резким движением сбросил злосчастную ящерицу в бурьян, после чего ворчливо осведомился:

– Дрыхнешь, что ли? А ну просыпайся, дело есть!

Ветерок взметнул теплую пыль и пошевелил листы плюща, но этим дело и кончилось. Путник поморщился. Дорога ему успела надоесть, до цели было ехать и ехать, да и сама цель казалась какой-то странной. Пока еще разберешься, а времени в обрез, решил спрямить путь – и вот пожалуйста! Развилка, а этот худов валун либо не желает помнить, зачем здесь поставлен, либо заснул навеки. С дорожными камнями подобное случалось, особенно на заброшенных тропах.

– Эй, – повысил голос наездник, – булыжище путево́е! Только и годишься, что гадов греть да ползучку привечать. Давай, оживай, работу выполняй, Алёше отвечай! Слышишь?

Булыжище услыхало.

Из-под темно-зеленых кожистых листов забрезжил красноватый закатный свет, камень зашевелился, покрутился и неуверенно подпрыгнул, только босоркин плющ держал крепко. Едва оторвавшись от земли, глыба беспомощно дернулась пару раз из стороны в сторону и бухнулась на прежнее место, хорошо хоть свет не угас.

– Утро доброе, морда каменная, – приветствовал Алёша пробудившийся валун. – Ну, отвечай проезжему человеку, как от века велено, куда сворачивать да что на дорогах ждет-поджидает!

Путевой указчик словно бы вздрогнул, сияние сделалось ярче. Оно исходило из прежде казавшихся трещинами узоров.

– Человечище, повернул бы ты! – идущий из-под плюща голос, не понять, мужской ли, женский ли, был скрипучим и каким-то пыльным. – Не хочу я говорить, а ты – ехать!

– То мое дело, – прикрикнул и впрямь спешивший Алёша, – а твое – дорогу указывать. А ну говори!

– С дурною головою и ногам нету покою, – огрызнулся валун и забубнил чуть ли ни скороговоркой. – Сидел бы ты лучше дома на лавке, чем по полям да долам лиха пытать. Сгинет конь с таким хозяином, а не сгинет, так отощает. Езжай назад, там кружало[4], проиграй коня, всё цел останется. Пешком пойдешь, недалече уйдешь, за мельницу свернешь, молодку найдешь, накормит, напоит, постель постелет, только как бы муж не воротился, за кнут не схватился, а коня нет, не ускачешь дале…

– Скоморошничать удумал? – перебил не в меру говорливую глыбу Алёша. – Рассказывай про дороги, что стережешь, да не тяни, тороплюсь я.

Камень замолк, будто обиделся, что перебили, но молчание длилось недолго.

– Направо пойдешь, – теперь он завывал, будто дурной сказитель, – три моста пройдешь, коли не потонешь, а за теми мостами холм, а на том холме – дуб, богатырем посаженный, не тебе чета: и кровь погуще, и мозгов поболе. И увидишь ты с холма того, коли ногу не сломишь, пустырь, а посреди него колодец. Коли, воды хлебнувши, чудищем не обернешься, выйдешь к лесу и в том лесу… в том лесу себя потеряешь, если с дороги свернешь…

Вставший задолго до света Алёша невольно зевнул и почесал бровь. Возможные напасти, хоть валун и пытался нагнать на строптивого путника страху, не пугали. Судя по всему, правая дорога всего-то вела к холму, затем к пустырю и к следующему лесу. Понять бы еще, не за тем ли холмом лежало Закурганье, село, в которое Охотник и направлялся, причем не просто так. По словам местных, у них за околицей с весны разгуливало непонятное страшилище. Трехголовое, чешуйчатое и рогатое, оно, плюясь огнем и страшно воя, развалило мост и чудом не уволокло в чащу девку. Кто и куда уволок с полсотни здоровых мужиков, заодно разорив дюжину погостов[5], было неведомо, но разбираться с этим безобразием надлежало Охотнику Китеж-града.

Так, по крайней мере, рассудил узнавший о здешних делах Великий Князь, что и позволило Алёше убраться из ненавистной столицы. И всё бы хорошо, только на выезде из Великограда китежанина догнало второе дело, от которого было не отвертеться. Оставалось ловить сразу двух зайцев, мимоходом слушая валуновы бредни. Жалкие потуги застращать Охотника не столько злили, сколько забавляли, а камень старался, расписывал напасти и ужасы, стерегущие на заурядных проселках.

– …А коли отважишься налево пойти, знай, что ничего не найдешь. Что там было, то и сплыло, ни села, ни погоста не осталось, одни болота, а в них не ягод горсти, а беды да горести… и там тоже заплутаешь, только кости твои звери разнесут да птицы растащат…

Валун замолчал в некоторой нерешительности, видимо силясь определить, произвели ли его пророчества впечатление, и если произвели, то какое.

– Ясно, – еще раз зевнул Алёша. – Эх, булыжник, стращаешь ты, а не страшно. И толку с тебя – как с козла молока. Ладно, бедак с тобой, спи дальше…

– А я не хочу, – почти всхлипнул камень и зачастил, спеша выговориться. – Плохое снится, а если хорошее, еще хуже! Дороги эти дурные и скучные. Люди не ездят, не ходят, а если ходят, так я всё просыпаю. Очнусь, а они ушли уже, и хоть бы заговорил кто! Ты за сколько лет первый. Ну и что, что злой да глупый, зато слушаешь! Чародея, чтобы в другое место перенес, мне не дождаться, так и буду здесь маяться, пока во сыру землю не уйду. А хуже всего знать про других, а про себя не помнить, а ведь было оно, свое-то… Эх… Да что уж там! Год за годом одно и то же. Зимой сугробы давят, летом проклятый плющ подняться не дает – никакой радости, лишь тоска да печаль.

Буланый всхрапнул, и Алёша потрепал расчувствовавшегося приятеля по гриве. Да, он тоже сочувствовал несчастному булыжнику, но такова уж их доля. Впрочем…

Охотник неторопливо вытащил из переметной сумы суконные рукавицы, надел, спешился и подошел к словно бы насупившемуся страдальцу.

– Чего это ты? – забеспокоился валун. – Что задумал? А…

В ответ китежанин вытащил нож и живо пообрубал стебли зловредного плюща, после чего одним махом сорвал плотный ковер из жгучих листьев, освобождая и не помышлявший о таком подарке камень.

Тот полыхнул падучей, сулящей счастье звездой и взлетел. Невысоко, на локоть – надо думать, отвык, ничего, теперь оживет! Он и ожил. Вновь сверкнул, на сей раз маково-алым и выдохнул. Выдох этот был долгий и сладкий, как у счастливого человека. Человека… Наставник как-то обмолвился о том, откуда на Руси взялись говорящие дорожные камни… хотя, может, оно всё и выдумки, ведь толком о тех временах никто ничего не знает.

Досадуя на собственное мягкосердечие и досужие, не подобающие Охотнику мысли, Алёша живо сунул нож за пояс, снял рукавицы и буркнул:

– Ты по кругу-то оборачивайся почаще, а то опять обрастешь.

Запрыгнуть в седло было куда проще, чем решить, куда всё же ехать. По уму выходило направо, к холму, но пророчества о левой дороге звучали достаточно зловеще, чтобы искать рогатое чудище именно там.

Алёша тронул ногой коня.

– Поехали, Буланко, – велел он, и жеребец сам повернул налево. – Прощай, морда каменная, увечных ящериц не приваживай только. Не к добру оно.

– Погоди, богатырь! – почти завопил освобожденный. – Ты куда путь держишь-то?

Алёша натянул поводья и с удивлением воззрился на разволновавшийся булыжник, что привольно вращался над землей. Прежде дорожные камни так складно с ним не разговаривали.

– Мне надо в Закурганье. После Мысь-реки съехал с большака, думал, срежу по тропке, да заплутал малость.

– Правой дорогой езжай, – уверенно сказал валун. – Деревня та неблизко, ну да ты верховой, к вечеру на месте будешь. Главное, не сворачивай никуда, а как доберешься до пустыря – увидишь старый колодец – от него тебе налево. Через версту-другую поля пойдут, – а там, глядишь, и Закурганье твое.

– Что ж, спасибо тебе, бел-горюч камушек. Услужил так услужил!

Буланый тоже как мог поблагодарил: ногой топнул и, махнув черной гривой, как знаменем, свернул на указанную дорогу.

– Тебе спасибо, добрый молодец, – донес ветер. – Здрав будь, беды не знай…

В ответ раздалось очередное фырканье, впрочем, довольно-таки равнодушное.

Богатырские кони не просто понимают хозяев, они их чуют, а Буланко с Алёшей и вовсе были два сапога пара. Оба надурили по молодой запальчивой глупости, оба потом полной мерой хлебнули лиха, обоих занесло в Китеж. Своенравному вспыльчивому Охотнику определили другого жеребца, осторожного да опытного, а Буланко отдали, смешно сказать, архивариусу, что в седло спасибо если раз в год заберется… только судьба по-своему рассудила, и хорошо.

– Жалко мне его, засоню, стало, – признался Алёша, – вроде и сам виноват, что пакость эту босоркину распустил, а всё равно жалко.

Короткий всхрап означал, что Буланко полностью согласен с хозяином. Эти плющи нужно было содрать, и хорошо, что Алёша сам догадался, а нет бы, богатырский конь показал мерзкой ползучке, как путевые камни оплетать!

– Вот-вот, – поддержал беседу хозяин, – а теперь, Буланыш, прибавь-ка. Нам не только змея трехглавого искать, а и брата встречать. Говорят, новости у него важные, нельзя с ними тянуть.

Жеребец мог бы напомнить, что ловлю чудища вперед хоть и важного, но всего лишь разговора хозяин поставил сам, но не напомнил, поскольку и сам ценил дело ратное много выше гонецкого. Буланко еще разок для удовольствия встряхнул гривой и перешел в легкий веселый галоп. Он мог так скакать долго, много дольше обычных лошадей, и они скакали, пока уже в полях не догнали запряженную гнедухой телегу, за которой трусил белоногий жеребенок. Богатырский конь, не дожидаясь понуканий, обогнал путников, развернулся и встал, загородив дорогу, Алёша же откинул капюшон и слегка развел руками, показывая, что не причинит добрым людям зла.

Правивший кобылой крепкий дядька средних лет натянул вожжи, недоверчиво разглядывая непонятного чужака. И то сказать, голубые глаза при темных, пусть и не по-южному, волосах встретишь нечасто, а тут еще и одежка странная, и волосы коротко острижены, и бороды нет, а лишь щетина дорожная. Крестьянин пялился, Охотник ждал, сдерживая крепнущее раздражение; наконец сидевший рядом с возницей благообразный пузан, на которого Алёша и не глядел, снял суконную шапку.

– Здрав будь, добрый человек, – пропищал он неожиданно высоким голосом. – Доброго тебе пути, куда б ты ни ехал.

– И вам здравия, люди добрые, – как мог мягко откликнулся Охотник. – Вы, часом, не из Закурганья будете? А то дело там у меня.

– Дело? – оживился пузан. – Да ну? Это ж откель ты такой деловой?

– Не нукай, – таки сорвался не терпевший расспросов Алёша, – не запряг! Прямо отвечай. Из Закурганья или нет?

– Ну оттель. – Не нукать добрый человек, похоже, не мог. – На мельницу ездили, вертаемся вот.

– А коли так, правда ль, что объявилось у вас чудище трехголовое? По лесам разгуливает, страх наводит?

– Чудище, говоришь? – быстро переспросил возница и покосился на пузана.

Тот ободряюще кивнул:

– Еще как объявилось! – подтвердил он и взглядом указал на попутчика. – Еремей вон давеча своими глазами видал, чуть заикой не сделался.

– Точно, точно! – приосанился оказавшийся Еремеем возница. – Вот этими вот глазами! Как есть трехглавец и огнем пыхает. Здоровенный, что твой стожище.

– Головы, часом, не змеиные?

– Как есть змеиные! И с петушьими гребнями.

– А говорили, с рогами, – нахмурился Алёша. – Выходит, врали?

– Обижаешь! Одна с рогами, что у твоего барана, а две другие змейские, с гребнями, – пояснил возница и, поймав взгляд Охотника, торопливо добавил: – И с зубов смола горючая каплет.

Змеев Алёша встречал и даже дрался с ними возле Сорочи́нских гор. Говорили про гадов и в Китеже, причем часто и много: как-никак одни из главных врагов, но чтоб на одном теле да разные головы – о таком Алёша не слыхал ни от наставников, ни от других Охотников. Конечно, Белосветье чудесами полнится, мало ли на что иномирное нарвешься, да вот рассказчики… При всей своей молодости повидать китежанин успел немало и в людях разбираться наловчился. Возница врал, причем нагло. Алёша тронул коленом коня, заставляя подойти вплотную к телеге, и ласково осведомился:

– А не брешешь ли ты часом, Еремеюшка?

– Да чтоб мне провалиться! – заволновался тот. – Говорю же…

– Помолчи-ка! – внезапно прикрикнул пузан. – А с чего это, мил-человек, мы тебе все обсказывать должны? Что ты нас допрашиваешь? Может, ты лиходей какой или, того хуже, с чудищем этим дружбу водишь?

Ответить Алёша не успел – заржал Буланко. Хорошо так заржал, от души. И ногой топнул.

– Коня не смешите, – хмыкнул Охотник, отбрасывая в сторону полу плаща. – Будь я лиходей, с вами, олухами, лясы б не точил.

Презрительное фырканье уточнило, что обоим олухам настал бы немедленный конец, только вруны пялились не на коня, а на показавшийся из-под распашня меч.

– Видал? – хриплым шепотом осведомился Еремей. – Знак-то на ножнах? Лунница рогатая? Не к добру то!

– Дурень! – огрызнулся подрастерявшийся пузан. – Китежанский то знак, его абы кто не носит! Ты уж прости, мил-человек, что не признали. Ваши-то здесь почитай и не ездиют.

– Тихо у вас больно было, – объяснил, пряча усмешку, Алёша и позволил коню отступить, – вот и не ездили.

– Боярин, – вдруг сунулся вперед любопытный Еремей, – дозволь спросить, а правда, что в Китеже вашем мечи из падучих звезд куют?

– Правда, – не стал вдаваться в самому не до конца ясные подробности Алёша. – А теперь отвечайте по совести: видал Еремей кого или все брехня?

– Видал, – затараторил Еремеев приятель, говорливостью напомнив давешний валун, – как же не видать-то, но свезло, живой вернулся, а сколько по округе сгинуло-то, мать честна! У нас тут беда на беде! На погостах пакостят, псы воют, молоко киснет…

– И давно у вас такое?

– С весны! Мы уж со старостой в Шу́мгород к посаднику ездили, так он нас на смех поднял. Чем, говорит, дурью маяться, возьмите вилы да караульте ночами вокруг деревни. Увидите кого, вот тогда и приходите, вот тогда поговорим.

– То есть, – догадался начинавший уставать от дурацкого разговора Охотник, – про трехглавца вы наврали, чтоб посадник зашевелился. Что ж, ваша взяла, отписал он в Великоград самому Князю, а тот меня направил. И что теперь делать будем?

– Ох ёж тебе ерша кажи! – прошептал Еремей, едва не выронив от волнения вожжи. – От самого от Великого Князя!

– От самого, – подтвердил Алёша. – Заварили вы кашу, пора расхлебывать, только чур без вранья!

Приятели очередной раз переглянулись и, не сговариваясь, кивнули.

– Чего теперь-то лукавить, – расплылся в улыбке пузан, – коль сам Князь нам помощь прислал? А Еремей страхолюдину видел, токмо трошки не такую! Без огня и башка одна.

Громко и радостно заржал застоявшийся Буланко. Есть, есть чудище! Выходит, не зря они с хозяином в эту глухомань забрались!

– Тихо, Буланыш, – велел Алёша. – Ну давай, говори про свою страхолюдину.

– Рогатое оно, – послушно начал малость отдышавшийся возница, – и рогов много. Здоровущий, что твой бугай… Как зыркнул на меня из кустов… так я и бежать, чтоб, значит, народ упредить.

– Всяк же знает, – поспешил на помощь пузан, – себя не береги, родню спасай от беды…

– Помолчи! – одернул трепло Охотник. – А ты толком отвечай. Что, впрямь многорогий и с быка ростом?

– Не. – Возница нахмурился и поскреб затылок. – Бык все ж поболе будет, а этот… Слез бы ты с коня, я б, может, и поточней сказал.

– Изволь. – Желание огреть дуралея китежанин как-то подавил, а ведь лет десять назад врун уже валялся бы в канаве с вырванной рукой. – Смотри.

– Ох, ну и вымахал же ты, боярин! – восхитился неугомонный пузан. – Прямо богатырь! А когда верхом и не скажешь.

– Вот и не говори! – прикрикнул Алёша. – Ну что, Еремей? С меня твой страхолюд или не дорос?

– Перерос, – твердо сказал Еремей, так твердо, что китежанин поверил. – На голову, не меньше. Не, на полторы!

– Уже что-то! А ты, часом, не лешего повстречал? Или переворотня?

– Обижаешь, боярин, – вновь вступился за приятеля пузан. – Чтобы Еремей, да лешего не признал!

– Лешаки разные личины примерять могут.

– Не, не леший то был, – набычился закурганец, – точно говорю. И пришлый он, а то б мы тут знали.

– А еще погосты, – напомнил пузан, – не будут лешаки покойничков хитить, на что им?

– Ну, смотрите! Рогатым еще может быть бедак, тогда по росту выходит бирюком. Эти рябые твари и крупнее бывают. Дальше давай.

Дальше выяснилось, что загадочный рогач таки ходит на задних ногах. Копыт у него вроде бы нет, по крайней мере на лапах, а вот шерсть имеется, косматая и, как ни странно, светлая. Когтей остолбеневший от страха мужик не разглядел, но смутно помнил рубаху и порты, а под ракитовым кустом, из-за которого и вылезла нечисть, вроде бы валялись какие-то торбы. Еще Еремей приметил брошенный на траву венок, из чего заключил, что гад подстерег у реки какую-то девку, да та, видать, сбежать успела.

– А что сами девки говорят?

Девки не говорили ничего, вернее, в один голос и, судя по мордам рассказчиков, с толикой сожаления, утверждали, что никакие гады у реки за ними не гонялись. Зато чудище видели старостиха с кумой, когда по ягоды ходили. Сперва думали, медведь в кустах ворочается, оказалось – оно. Напасть, правда, не напало, но страху нагнало. Кроме Еремея и ягодниц урода встретили еще двое. Вернувшихся. Что видели пятеро сгинувших этим летом закурганцев, не знал никто.

– То есть, – перебил Алёша, – сгинуло пятеро?

– Это у нас… По ближним деревням еще с дюжину наберется.

– А по дальним?

По дальним тоже пропадали, но сколько и кто – в Закурганье не ведали, своих бед хватало.

– Дети пропадали или взрослые?

– У нас – все взрослые, мужики, – «обрадовал» Еремей, – да и у соседей вроде тоже… Мил-человек, может, мы того, поедем, да и ты с нами? Чего на дороге на ночь глядя торчать?

– Ночлега с собой не возят, ночлег положен каждому. А у меня изба большая, – похвастался пузан, – места хватит, а уж яблочки уродились. Чистый мед!

– Угу, – поддержал приятеля Еремей. – Лучше Антоновых яблок не найдешь. Накормим, напоим, спать уложим, а утречком и решишь, куда дальше.

– Утречком, говоришь? – Охотник задумчиво глянул на склоняющееся к лесу солнце.

Еремея с Антоном он, похоже, выжал досуха, а на баб-ягодниц надежды было мало, да и без них ясно: Князя потревожили не зря, какая-то тварь тут точно завелась. Если б не масть, Алёша поставил бы на бирюка, но про белых бедаков он еще не слыхивал, да и вело себя чудище неправильно. Бирюки в норах прячутся, наружу редко вылезают, охотятся все больше на детей, а тут…

– Лады, дальше я с вами, – решил Алёша. – Баня-то у вас путная есть? Лучше такая, чтоб наособицу стояла.

– Э-э… Ты уж нас прости, мил-человек, только куда нашей кобыле да до твоего жеребца. Хорошо, если в сумерках доберемся, поздно для бани-то.

– Вам, может, и поздно, – Алёша придержал Буланко, позволяя теперь уже попутчикам тронуться с места, – а мне в самый раз.

* * *

Только пьяный, безумец или совсем уж отчаянный смельчак рискнет заглянуть после полуночи в баню и тем паче там заночевать. Смелостью Алёшу Белобог и впрямь не обидел, но на сей раз дело было отнюдь не в удальстве. Того, что удалось вытрясти из крестьян, не хватало не только для каких-то действий, но и для принятия решения. Оставалось потрясти местных нечистиков, которые могли знать, что творится в округе. Ничего по-настоящему страшного на шумгородчине прежде не случалось, иначе б посадник, прознав про здешние безобразия, не смеялся: дураков Великий Князь на такие места не ставил.

По-хорошему Алёше следовало, расспросив сельчан, отправиться на встречу с куда более опытным братом: и поручение бы исполнил, и совета бы спросил, но этого-то молодому Охотнику и не хотелось. Непонятный белый бирюк являл собой загадку, разгадать которую нужно было самому. Разгадать и доложить Князю, что дело сделано, а затем и китежскому Предстоятелю о невиданном прежде чудище отписать.

Алёша втащил свои нехитрые пожитки в предбанник, затем обиходил коня и долго стоял у тына, грызя в самом деле медовые закурганские яблочки и глядя на гаснущую над лесом розоватую полосу. Вечерело, со стороны деревни тянуло дымком, а на небо медленно взбирался тоненький белый месяц. Лениво, ничего не опасаясь, лаяли собаки, и лай этот сливался с дальней девичей песней. В такие вечера легко мечтается, а былое словно укутывает прозрачная дымка; так и стоишь между прошлым и будущим, смотришь то на звезды, то в наползающий из низин туман и ни о чем не жалеешь.

– Лады. – Китежанин заставил себя оторвать ладони от еще теплого дерева и обернулся к Буланко, чьи ноги уже обнимали туманные змейки. – Если что, сам знаешь…

В ответ верный друг мотнул гривой и топнул ногой, мол, решил, так иди, а я и посторожу, и халупу эту, если что, разнесу.

Охотник трепанул храбреца по крутой лоснящейся шее и распахнул низенькую дверь. Предбанник был тих и пуст, зато сама баня встретила настороженной тьмой, жаркой и полной шорохов. Если б не китежская вязь[6], впору было б споткнуться о словно выросшую на пути шайку с кипятком, но зачарованные знаки на теле среди всего прочего позволяют иным Охотникам видеть ночью не хуже кошек. Алёша никуда не налетел и ни за что не зацепился, а, войдя в еще не выстывшую, почерневшую от копоти парилку, встал в трех шагах от высокого порога, вслушиваясь в недовольное шуршание под самым потолком.

«Нет злее банника», – говорят знающие люди, а на тех, что за околицей живут, еще и управы не найти, хотя что считать управой? Вокруг шуршало, стучало и потрескивало, но Охотник стоял на месте, словно позволяя себя разглядеть, а когда стало малость потише, вытащил заранее заготовленную густо посоленную ржаную краюху и протянул на раскрытой ладони вперед. Так опытные конники задабривают строгих лошадей.

– Банник-батюшка, – голос Охотника звучал спокойно и слегка вкрадчиво, – не побрезгуй гостинчиком. Нес, торопился, чтоб не зачерствел.

Зашипело, точно кто на раскаленные камни водицы плеснул. Запахло распаренным березовым листом.

– Соль добрая, – спокойно продолжал китежанин, – с самого моря Хвалунского. Да и хлебушек неплох, с чистым сердцем замешен, в чистой печи выпечен. Не побрезгуй.

На сей раз не только зашипело, но и треснуло. Надо думать, лопнул перегретый камень, а к духу березовому прибавился мятный.

– Не побрезгуй, – повторил Алёша, вглядываясь в только что пустой полок, на котором теперь шевелилось нечто мохнатое и темное. Ровно пес влез, только какой пес в закрытой бане? – Здрав будь, хозяин. – Охотник, все так же протягивая хлеб, шагнул вперед. – Добра тебе да тепла.

– И тебе, богатырь, того же. – Мохнатая рука с острыми нечеловеческими когтями ловко ухватила подношение. – Уважил. Вот поем сейчас – и мойся, сколько душеньке твоей угодно. И сам не трону, и от лихих гостей постерегу. Да и парку поддам.

– Благодарствую, – поклонился китежанин, украдкой разглядывая покрытого шерстью старичка, узкоплечего и длиннобородого. – А дозволь наперед тебя спросить.

– Спрашивай. – Банник милостиво кивнул украшенной двумя небольшими рожками головой. – Люблю вежество, и хлеб добрый люблю.

– Про гостей твоих узнать хочу. Не говорили лесные жители про чудище, что объявилось по весне в ваших краях? Не лешак и не переворотень, но голова рогатая, а сам мохнатый да белый. Ходит как человек, только роста богатырского, выше меня.

– Нет. – Хозяин бани решительно махнул головой, так решительно, что один из запутавшихся в бороде березовых листков отлетел и пристал к руке гостя. – О чудище не говорили.

– А о чем, – вцепился в невольный намек Охотник, – о чем говорили?

– Дурное место больше не пусто, – словно выдавил из себя хроможитель[7], и его широко расставленные глаза тревожно блеснули в темноте. – Боровлад, леший Старошумский, говорит, вовсе смрадно стало. Оно и раньше скверно было, бе́резь-то худова так просто в рост не идет, но хоть дышать получалось.

– А теперь нет?

Старошумье, значит… Большой лес, тянется на восток аж до самого Шумгорода, а на западе упирается в Топырь-реку. Там и до зимы проплутать можно.

– Теперь трудно. – Банник покончил с краюхой и принялся аккуратно собирать немногочисленные крошки. Ладони у него были несоразмерно большие, ровно дитя взрослые рукавицы надело. – За две сотни шагов до стен все лесожители млеют.

– А что за стены-то?

Оказалось, старое городище. Такое старое, что жили в нем, похоже, еще в Смутные времена. Сам банник дальше своей бани не хаживал, но его лесной приятель немало наговорил об одинокой, чудом уцелевшей башне, огромных, намертво сросшихся друг с другом глыбах и глубоких норах. И об удальцах, что прежде нет-нет да и совались в развалины. Одни выбирались, другие исчезали навсегда, лешему до них особого дела не было, разве что любопытство играло, но теперь люди о дурном месте позабыли. Выросла там березь, отравила округу душной волшбой, прохожие от городища стали шарахаться, а с чего – сами не ведали. Развалины же так и стояли, окруженные подступившей почти вплотную чащей, однако в этом году лес отшатнулся. Птицы и те туда больше не залетают, зато березь прямо в небо лезет, из лесу видно, как она над стенами поднимается. Круглый год желтая и шумит без ветра, что твоя осина. Лесовик местный сильно беспокоится, но в дурное место ему хода нет, а без помощи березь не изведешь. Нет, не изведешь…

– Понятно, – пробормотал Алёша, хотя на самом деле ясно было лишь то, что скоро он все это увидит. – А бирюков там или худов не водилось?

– Может, и были, березь ведь не сама по себе завелась, только Боровлад не говорил ничего такого. Старошумье все больше люди тревожат, деревца рубят, птиц да зверье изводят, но с краю, в самую сердцевину не лезут. Ну так и на том спасибо…

– Проехать в то дурное место можно?

– Можно, только нельзя, – оскалился банник, зубы у него были не хуже когтей. – Нечего там добрым людям делать!

– А добрые люди что-то пропадать начали. Хочешь не хочешь, пора злым за дело браться. Таким, как я. Может, и не в развалинах дело, но проверить их надо. Не говорил твой Боровлад, в какой они стороне? Уж больно неохота мне к путевому камню возвращаться. Он-то подскажет, да день потеряю.

А ведь булыжник и впрямь подскажет! Когда путевые камни ставили, дурное место было уже пусто, но еще памятно.

– Есть дорога, – явно нехотя признал банник, то ли разбирая свою бороду, то ли путая. Раз дернул, другой, и нет его, пустой полок. – Да я не знаю. Знал бы – сказал, все одно ведь поедешь, Охотник китежский.

– Поеду, – подтвердил в говорящую пустоту Алёша. – Посплю, пока конь пасется, да в седло. Спасибо тебе, батюшка. Хлеб у меня в переметных сумах еще есть, занесу сейчас. Не побрезгуй.

– А попариться? – вдруг почти всхлипнуло из-за каменки. – Напоследок?

– И то, – кивнул Алёша, развязывая ворот рубахи.

«Нет злее банника», да нет его и добрее.

* * *

К путевому камню Алёша не поехал, уж больно возвращаться не любил, да и надежда на китежскую вязь была немалая: бирюка не бирюка, а худову березь наколки почуют, главное – подобраться к ней хотя бы на версту.

Подобрались, пусть и не сразу. Сперва долго ехали краем леса, затем свернули на заросшую тропу, по всему ведущую в самую глухомань, и тут Буланко, извернувшись, легонько прихватил задумавшегося хозяина за сапог. Проделывал он это нечасто и всегда по делу.

– Ну, – шепотом откликнулся Охотник, – что такое?

В ответ конь стал как вкопанный, прижав уши и вытянув шею в сторону лесного ручья с топкими, синими от незабудок бережками.

– Пить хочешь?

«Сам пей!» – пронеслось в мозгу обиженное. – Вода ржавая, да не в ней дело!»

– Ну, давай поглядим.

Буланко мотнул головой и осторожно, ровно охотничий пес, двинулся вниз по склону сквозь небывало пышную таволгу. Пахла она одуряюще, но чего-то словно бы не хватало. Ощущение было странным и тревожным, так что когда возле самой воды Алёша приметил след раздвоенного копыта, ему стало легче.

– Спасибо, Буланыш-следопыт, – от души поблагодарил он гривастого соратника. – Похоже, наш страхолюд водички испить решил. А и здоров, худище! Копыто сохатому впору!

Уже почти заполненный ржавой мутной водой след и впрямь был огромен, но Алёшу это не испугало. Ну, чудище, ну, великан рогатый, для удальца, сменившего богатырский плащ на распашень Охотника, – противник не из самых страшных. Тут, главное, отыскать.

С худами сам Алёша дела пока не имел, но в Китеже разбираться в нечисти учили на совесть. Рогатые худы были зловредны, пакостны и разномастны, однако великанов средь них числилось немного. Ярон, говорят, здоровенный, но не пристало столь важной птице в одиночку по чужим лесам разгуливать, так что здесь прошел либо триюда, либо копитар, они в последнее время то и дело с Лысой горы слезают, по русским землям шастают. Те же текри еще недавно в диковинку были, а теперь в ватаги сбиваются и то лесных жителей примучат, то хутор сожгут. Уроды поганые…

Алёша завертел головой в надежде обнаружить другие следы и таки заприметил пару по ту сторону ручья. Напившийся страхолюд явно перебрался на другой берег и, проломившись сквозь заросли ракитника, исчез в чаще.

– Значит, – решил Алёша, – и нам туда.

Буланко не возражал. Ручей они перешли без приключений. Козлоногий, судя по успевшим привять обломанным веткам, опережал их не меньше чем на несколько часов, но солнце стояло высоко, а конный пешего всяко догонит. Если с пути не собьется. Китежанин привстал в стременах, разглядывая заросшую уже почти распрямившимся папоротником прогалину, переходящую в довольно-таки широкую тропу, которую сторожил обросший грибами пень. На всякий случай Алёша сосредоточился на своих ощущениях: зачарованные наколки знать о себе не давали, не было и того тревожного чувства, что пробуждается у хотя бы раз побывавших на краю погибели богатырей… а даже возникни оно, не бросать же след!

Охотник легонько тронул коленом конский бок, и Буланко, шумно принюхиваясь, послушно двинулся непонятной тропой. У сторожевого пня их и накрыло. Обоих. Не боявшийся ни волчьего воя, ни посвиста стрел жеребец замотал головой и попятился, а у Алёши под рубашкой по спине и груди будто жгучие муравьи забегали: ожила китежанская вязь.

– Нашли! – выдохнул Охотник. – Завеса!.. Буланыш, об этой волшбе банник и говорил.

Ответом стало яростное фырканье и словно бы проступившие на тропе лужи навозной жижи, полуразложившиеся, кишащие червями туши и кучи черной, гнилой, расползавшейся на глазах репы.

– Понял, – остановил поток конских ощущений Алёша. – Понимаю, душно тебе, но ехать, мой хороший, надо. Вперед.

Буланко мотнул гривой и злобно хрюкнул – выругался, но кони богатырские свой долг не хуже самих богатырей понимают. Надо так надо, хозяин, поехали!

Первые полсотни шагов Алёша только и делал, что успокаивал взмокшего на ровном месте жеребца, потом Буланко притерпелся и стало легче, удалось оглядеться.

Вокруг тянулся лес, на первый взгляд совершенно обычный. Стоящие вперемешку деревья, густой ровный подлесок и вымахавшие чуть ли не по конское брюхо папоротники с хвощами, отчего-то не посягавшие на тропу. Второй загадкой была мертвая тишина: не перекликались пичуги, не барабанил в сухой ствол дятел, не зудело комарье.

– Кукушка-кукушка, – тихонько попросил Алёша, – накукуй Охотнику, сколько дорог впереди лежит?

Кукушка ожидаемо промолчала, зато вздохнул, переступив с ноги на ногу, Буланко.

«Может, повернем да брата прихватим?»

Это было разумно, только поворачивать Алёша не умел, хотя не раз и не два, угодив в переделку, клялся впредь поступать по-умному. Ему почти всегда везло, беду так или иначе удавалось одолеть, и зарок забывался до очередной напасти.

– Поехали, – решил удалец и все же добавил: – Небыстро.

Конь вновь почти по-человечьи вздохнул и зашагал по утоптанной, будто стадо каждый день гоняли, сухой земле. Вокруг ничего не изменилось, «мураши» и те, сделав свое дело, успокоились, но Алёша теперь знал, на что смотреть – и смотрел. За волшебной завесой лес был чист и опрятен, как готовый к похоронам покойник: ни кабаньих да оленьих троп, ни прогрызенных гусеницами листьев, ни птичьего помета, ни слизней на шляпках переросших грибов, ни муравьиных куч. Все, что могло летать, ходить или хотя бы ползать, убралось, остались деревья с кустарниками да травы, которым не нужны ни пчелы, ни мотыльки. То, что такие гиблые пятна в лесах порой случаются, Алёша, само собой, слышал, но этим его знания и ограничивались.

– Выберемся, – вслух пообещал он, – месяц из Архива не вылезу, про поганые места читать буду. Два месяца!

«Повернуть?»

– Нет.

Перешли еще один ручей, на берегу которого отыскался уже знакомый след, миновали белую от поганок поляну и уперлись в мертвый березняк. Стройные стволы с тонкими, так и не распустившимися по весне веточками словно в ужасе жались друг к другу. Охотник заставил себя тронуть кору, она была прохладной и упругой.

– Что ж вы так, сестренки-то?

«Вернемся?»

– Сказано же, нет!

Они редко ссорились, именно ссорились, хотя норов то и дело выказывали оба. На сей раз жеребец не взбрыкивал и не делал вида, что хочет разнести, а всадник не обзывал коня волчьей сытью и травяным мешком и не сулил продать, бросить, прогнать, сменять на шапку… но к лежащей на сердце грусти добавились обида и стыд. Такие занозы хочется выдрать с мясом и забыть. Навсегда и любой ценой… Забыть?

– Буланыш, потому нам в селе никто об этой дряни и не сказал! Понимаешь? О таком молчат, даже если помнят. И поссориться тут легче легкого, оно и есть, дурное место! Эдакая пакость, хуже любой волшбы…

«Хуже. Впереди камень».

– Путевой?

«Старый. Грязный. Много. Ты не отступишь, я знаю».

Лес кончился как-то сразу, и перед путниками раскинулся сплошь затянутый жгучим босоркиным плющом луг – точно блестящую змееву шкуру наземь швырнули. Впереди же черным изломанным гребнем возвышалась некогда могучая, а нынче частично осыпавшаяся, а частично и вовсе рухнувшая стена. По-прежнему чистая тропа вела к ней, а точнее к пролому, за которым виднелась одинокая, явно не крепостная башня. Стройная, легкая, с каким-то чудом сохранившимися зубцами, окружавшими смотровую площадку, а вот обещанной берези было не разглядеть. То ли леший врал, и была она не столь уж и высока, то ли башня загораживала, ну и ладно, не за тем ехали!

Плющ, как прежде папоротники, на тропу не посягал, но следов на сухой и плотной, что твой камень, земле не имелось. Охотник придержал коня и взглянул на солнце. Часа три для осмотра развалин у него имелось. Или час, если проявить мудрость и до темноты вернуться в обычный лес.

«Мураши» под рубашкой забегали вновь, но то, что впереди Древнеместо, причем загаженное, было ясно и без них. Странные развалины, хранящие память первых времен и Первых людей, в землях русских – не редкость, и сколько их, в точности неведомо даже китежским мудрецам. Сами по себе эти руины не добро и не зло, хоть и становятся порой пристанищем жадной до дармовой силы нечисти. В этих, судя по всему, поселился если не бирюк, то худ. Белый.

– Надо смотреть.

«Шлем надень».

– Сам так думаю.

В пролом Алёша въехал во всеоружии, но чудище вылезать и давать бой не торопилось. Камнями со стен тоже никто не швырялся, и китежанин без помех оценил как могучую кладку, так и начертанные на вмурованных в нее плитах руны, частично стершиеся, но хранящие отблески былой волшбы. Внутри царил все тот же босоркин плющ, то ли выживший все другие растения, то ли, напротив, торивший дорогу более брезгливым собратьям. Впрочем, на древнюю мостовую зеленый удалец не выползал, предпочитая жаться к стенам, которые отнюдь не были темными, просто за века их покрыло что-то вроде прудовой ряски, только не зеленой, а черной с отливом, будто камень-кровавик. Мостовая, в отличие от стен, осталась чистой, и на ней отчетливо проступали словно бы застывшие тени. Их могли бы отбрасывать мечущиеся в смертельном ужасе люди, но внутренность крепости была пуста. Лишь оплетенные зеленью груды блестяще-темного камня, соединенные белыми дорожками, и высокое чистое небо. Не страшно и даже не тошно – грустно.

Мелькнула какая-то тень. В самом деле мелькнула или почудилась?

– Видел?

«Нет. Не было ничего».

Охотник спешился и слегка ослабил подпругу. Буланко коротко навалился плечом на хозяина – попрощался – и отступил. Если будет нужно, он примчится на помощь. Или, повинуясь приказу, поскачет прочь, чего не хотелось бы, тем более что подмоги не найти, одни они на много верст.

– Жди, – велел Алёша и, бесшумно ступая по истоптанным временем плитам, быстро пошел вдоль обрушенных палат. Даже теперь, рухнувшие и утонувшие в жгучей зелени, они впечатляли, заставляя жалеть о павшем величии. Кто их строил и для кого, какие пиры в них гремели, что за песни звучали? Уже не узнать. Все отгремело, отблистало, отвосхищало, имена и те забылись, остались лишь руины, в которых свила гнездо неведомая рогатая нечисть. Ничего, выловим!

– Ах ты ж!

Нет, перед ним был не белый страхолюд. Завернувший за угол Охотник оказался на пустой и чистой площади, посреди которой торчал здоровенный каменный обрубок, словно караулящий почти полностью уцелевшее здание – сложенное из светлых, украшенных причудливым орнаментом глыб и опоясанное легкой галереей оно все еще было прекрасно. Было бы, не вцепись в рухнувшую башню, родную сестру второй, уцелевшей, чудовищная березь.

Высоченная, выше любой сосны, она дрожала и кривлялась в вечном осеннем ознобе. Охотник видел аксамитово-черный, украшенный снежными росчерками ствол и слышал шум золотистой листвы. Ветра не было, даже самого завалящего, но черная береза сухо, по-змеиному шелестела, нашептывая что-то тоскливо-извращенное, безнадежное в своей зависти к зелени, цветению, жизни.

Встречать эту погань вживую Алёше еще не доводилось, но слышал он о худовой берези достаточно, и рассказы эти были не из приятных.

– Шуми-шуми, – буркнул Охотник, заставляя себя отвернуться от завораживающего зрелища. – Не на такого напала!

Березь хотела, чтоб он стоял, Алёша пошел. Быстро, почти побежал, обходя древнее здание. И чуть не наступил на полуобглоданную человеческую кость. Ну хоть что-то понятное и знакомое в этом поганом месте! Настороженно оглянувшись, Охотник присел на корточки и внимательно осмотрел находку.

Совсем недавно это было ногой, судя по размерам, мужской: сказать точнее было нельзя, ни кожи, ни остатков одежды людоед не оставил. Следы зубов наводили на некоторые мысли, но им требовалось подтверждение, и Алёша принялся обшаривать примыкающую к зданию полоску земли, сухую и бесплодную: здесь не выживал даже босоркин плющ. Зато у ведущей вниз, в подвалы, лестницы обнаружилась вторая кость, а за совсем еще маленькую, в локоть, но уже дрожащую березь зацепился клок светлых людских волос.

Опа, приехали. Искал одно чудище, а нашел другое. Помельче… да попротивнее!

Алёша не спеша потянулся, разминая мышцы; часть загадки была разгадана, но разоренными погостами местные беды не исчерпывались. Пропадали не только покойники, по окрестным лесам бродил белый худ, и следы его тоже вели сюда. Китежанин поморщился и вновь оглядел на первый взгляд заброшенные палаты. Он всегда любил рисковать и зачастую делал это зря, но именно сейчас риска не было: солнце стояло высоко, его лучи не только заливали площадь, но и тянули золотые горячие руки в подвал. А раз так…

Осторожно подойти поближе, оглядеться, убедиться, что подземный коридор цел, ни провалов, ни трещин. Светло, сухо, тихо, «мураши» и те уже не жалят, а едва покалывают, напоминая о себе и о том, что место здесь непростое. Еще немного – и вовсе успокоятся. И правильно, не слабоумный же он, понимает, куда собрался!

Положив ладонь на рукоять меча, Алёша шагнул в проем и ступил на уцелевшую лестницу, пологую и широкую. Шаг, другой, десятый, двадцатый… Прямой, пронизанный солнечным светом ход выводит в затхлое помещение, большое, но заваленное битым камнем и рухнувшими сверху балками. Особая, не перепутаешь, вонь подтверждает давешнюю догадку. Впереди слышатся шорохи, по ногам начинает тянуть холодом. Значит, внизу нора, значит, сейчас объявятся. Любопытно, сколько их? Все, кто сгинул в здешних краях с конца весны? Больше? Меньше?

А вот и первая тень липнет к стене, подальше от света. И еще одна… Два шага вперед. Встать. Сосчитать до десяти. Два шага вперед. Пожалуй, хватит.

– Ну, вылезайте, трупоеды, давайте знакомиться!

Вылезли, вернее полезли. Сгорбленные, большеголовые, худющие – пятнистая и бледная, как на жабьем брюхе, кожа да кости – твари были более мерзки, чем страшны, но Алёша ждал именно их. Так «обрабатывать» трупы могут лишь гули, которых некоторые чародеи еще называют упирами. Оставалось выяснить, какие именно завелись здесь – бестолковые дикие или куда более опасные гули-рабы. Охотник спокойно отшагнул назад, разглядывая спешащих к нему падальщиков.

Прежде они были людьми, очень может быть, что хорошими, но чуждая омерзительная волшба отняла у бедолаг не только душу и лица, но саму способность ходить на двух ногах. Гули передвигались на четвереньках, умудряясь при этом еще и горбиться. Распрямившись, они бы оказались ростом с человека, но казались меньше, напоминая сразу пауков, летучих мышей и бешеных псов, только с оскаленных желтых клыков капала не слюна, а яд.

– Ну что, красавчики, – осведомился Алёша, отходя еще на один шаг, – скажете, кто вас сюда привел, или самому искать?

«Красавчики» хотели жрать, а не разговоры разговаривать. Издавая хриплое шипенье, они лезли вперед, пусть и не так шустро, как прежде. Похоже, все-таки дикие.

– Чьи вы? – бросил Охотник в облизывающиеся морды. – Хозяин ваш где?

Опередивший прочих крупный гуль осклабился, показав покрытые ядовитым налетом зубы, и издал очередное шипенье. Говорить он, похоже, не мог.

– Ну-ну, – кивнул китежанин и медленно потянул из ножен меч.

Замерев на месте, упыри таращились на добычу красными несытыми глазами, но не более того. Голод, настоящий голод, вынудил бы их позабыть страх, только гады совсем недавно жрали мертвечину. Самый бойкий, которого, соображай гули получше, можно было б назвать вожаком, не то фыркнул, не то чихнул и чуть попятился. Остановился и Алёша.

– У, бестолочи ушастые! – прикрикнул он, рывком окончательно обнажая клинок. – Вот я вас!

Этого хватило: отвратительные твари шарахнулись назад, показав успевшие проступить под кожей черепов гребни. Кем бы они ни были в прошлой жизни, обратили их не позднее чем в конце весны, понять бы еще кто, зачем и здесь ли он.

Единственный след вел в развалины, но сгинуть в темных незнакомых коридорах мог и Охотник поопытней Алёши. Куда разумней было выманить нечисть на площадь, однако днем наружу упир не полезет даже с великого голода. Китежанин поморщился и все так же вперед спиной, не сводя взгляда с отползающей нежити, двинулся назад, к солнечному пятну. Первая встреча закончилась ничем, дело было за второй.

– До ночи, уроды, – хмыкнул Охотник, с наслаждением подставляя лицо солнцу. – Увидимся.

* * *

Шутик Пыря не обнаружил незваного гостя ни на площади, ни дальше, но гули не ошибались: богатырь в Укрытие и впрямь заезжал, да убрался. Пыря мало что не обнюхал истоптанное чужаком место, но нашел лишь россыпь конских яблок да следы меченных страшным китежанским знаком подков.

Шутик покачал остроконечной головой и задумчиво почесал между рогами. Лишний раз связываться с временным господином, которого Пыря за глаза величал то хозяйчиком, то Фуфырой[8], не хотелось, но скрывать такое событие было рискованно. Пришлый китежанин видел, самое малое, гулей и теперь наверняка отправился за подмогой. Ничего хорошего в этом не было.

Создателю и истинному господину Пыри, батюшке Огнегору, требовались воины, а не досужие драки, кроме того, шутик не шибко верил в силы Фуфыры. Засевший в башне капризник-белоручка – опир, может, он и управится с одним толковым Охотником или парой поплоше – но и только. Спросят же, случись что, с надзорника. Пыря любовно погладил шипастый наруч, дающий ему власть над младшей нечистью Укрытия. Ради власти шутик был готов терпеть даже хозяйчика. Мало того, каждое успешно выполненное поручение приближало его заветную мечту – стать надзорником при самом милостивце Огнегоре.

Если к Осеннему солнцевороту хозяйчик доставит в Громовые Палаты не меньше сотни ратников, на шапке Пыри появится огненная опушка, и он сравняется со своими главными соперниками, только это когда еще будет, а докладывать надо сейчас. Шутик еще немного покрутился по пропитанной враждебным запахом площади и перебрался на галерею – следить за двором и заодно думать.

Решение выждать оказалось правильным, потому как на закате богатырь вернулся, и он по-прежнему был один! Это было подозрительно, и Пыря, ворча на отсутствие толковых помощников, сперва полез на стену оглядеться, а потом подкрался к роющемуся во вьюках глупцу. Похоже, тот и впрямь собирался совершать подвиги, а отъезжал, чтоб напоить коня.

Шутик презрительно выпятил и без того огромную губу и отправился с докладом, бурча на фуфырины привычки, из-за которых то днем не спишь, то по лестницам козлом скачешь. Солнца и высоты Пыря не боялся, но предпочитал подвалы, по возможности пыльные и сухие. Таких в Укрытии хватало, однако хозяйчик облюбовал единственную уцелевшую башню, где обычно и сидел, на закате и вовсе взбираясь на самый верх.

* * *

Ему нравилось смотреть, как медленно меркнет свет, и мечтать о будущем величии. Еще он любил старинные книги и свое лицо, всё еще прекрасное. Договор с великой Тьмой подарил младшему из трех внуков царя-колдуна многое, но платить приходится за все, и платить дорого. Немного утешало, что, останься Вещор Красный человеком, его бы рано или поздно настигла старость, а с ней морщины, седина и выпавшие зубы. Последнее царевичу-опиру теперь уж точно не грозило, но обязательная руна на лбу и растущие уши удручали, и Вещор скрывал их под роскошными длинными волосами. Пока это удавалось.

Опир уже привычно тронул рукой украшенную одинокой серьгой мочку уха и поправил золотистую прядь. Ему хотелось отринуть прошлое, а оно не желало уходить, упорно напоминая о себе то голосом деда, заявлявшего матери, что от смазливого дурня толка ждать не приходится, то презрительным взглядом самой матери, то насмешками братьев.

Ну да, он предпочитал мечу книги и брезговал уродами и глупцами. Родня почитала это слабостью, только ум всегда победит тупую силу, а волшба – это ум, решительность и умение ждать. Молча. Дед с матерью и старшим внуком, так ничего и не поняв, отправились воевать в Иномирье, отдав царский венец второму наследнику, который с глумливой ухмылкой обещал приглядеть за младшеньким и не оставить братца Вещора без кукол, бус и зеркальца.

Если бы царевич мог, он бы в тот миг убил их всех, но это было невозможно, и он стерпел. Вещор читал, ласкал льнущих к нему без счета женщин и ждал чего-то неведомого и прекрасного, что навеки изменит его жизнь. И дождался – однажды ночью ему явилась сама Тьма. Это стало концом красавца-книгочея и началом будущего бесконечного величия, которое стоило уплаченной цены. По крайней мере, Вещор на это очень надеялся.

В час заката он испытывал смутное томление и почти верил, что Тьма, уродуя своих избранников, их испытывает. Что, вступив в полную силу, он не только вернет красоту и любовный пыл, но и станет возлюбленным самой госпожи, которая предстанет перед ним во всем своем блеске. Рука об руку они пронесутся кровавым вихрем по ненавистному Белосветью и пойдут дальше и выше. К вершине Карколиста, Мирового Древа. Швыряя к ногам венценосной возлюбленной царство за царством, он будет обретать все большее могущество, и когда-нибудь они сравняются – Тьма и величайший из опиров, Вещор Красный.

Это были прекрасные мечты, и то, что их прервали, повергло царевича в ярость, которую он, однако, сумел сдержать: навязанный ему шутик был более или менее толков и господина беспокоил лишь по необходимости. Не будь надзорника, с тупыми вонючими упырями пришлось бы возиться самому, Вещор же предпочитал приказы Огнегоровым рабам передавать через служку. Новых гулей и выловленных по окрестным лесам стриг царевич-опир сразу же отправлял в подвалы, после чего возвращался к своим размышлениям и мечтам.

– Ты меня потревожил, – холодно укорил шутика Вещор. – Я слушаю, но будь краток.

– В Укрыйтии бойгатырь, – доложил своим мерзким голосом Пыря и замолчал, буравя господина желтыми глазенками.

– Подробней.

– Он бойгатырь и китейжанский Ойхотник. Он ойдин, но у нейго сийный и звой конь. Он спускайся в пойдвавы и вийдей диких уйпиров. Ойни прийняйи его за дойбычу, но пойтом ийспугайись. Ойни удрайи. Бойше он нийкого не видей. Он ухойдий и вернуйся. Он хойчет дождаться нойчи и выйманить уйпиров найружу. Он не знает, чтой здеся не тойко ойни. Он вообще знает маво.

– Отлично – Новость была столь хороша, что Вещор позволил себе улыбнуться. – Он в самом деле богатырь? Ты уверен?

– Он не пойхож, но всей же бойгатырь, господин. Он ойчень сийный и без труйда спрайвится с парой дюйжин уйпиров.

– Но не со мной. Что ж, устроим охоту на Охотника. Потешимся. Из богатыря выйдет отличный укодлак. Мне надоело создавать упиров.

– Да, госпойдин. Хозяин буйдет довойен.

– Главное, доволен буду я. И потрудись объяснить внизу, что гость мне нужен целым и живым. Испортят тело – спрошу с тебя.

Шутик кланялся, обещал, пятился назад, но Вещор уже провожал взглядом уходящее в землю солнце. Грядущая ночь обещала стать волнующей, возможно даже незабываемой. Первый созданный укодлак стоит того, чтоб удержать в памяти как можно больше. Память должна полниться лишь победами и удачами, когда-нибудь их наберется столько, что лежащие на самом дне обиды больше не смогут подниматься наверх.

* * *

С упырями Алёшу познакомили в Китеже. Будущих Охотников водили в учебные подземелья, где держали изловленную опытными ловцами нежить. Были там и дикие гули, которых Алёша под присмотром однорукого молчаливого наставника порубил десятка три. Добыча была омерзительной, но не такой уж и трудной, главное, не позволить себя укусить. То, что для обычного человека оборачивалось мучительной смертью, а то и потерей души, для Охотника было не более чем болезнью, неприятной, но не слишком долгой.

Другое дело, что болеть Алёша не собирался, потому в подвалы и не полез. В народе не зря говорят: «Нечистое найдет дорогу, поганое само вон выйдет», вот пусть нечисть и выбирается наружу сама, причем туда, куда нужно.

Еще днем китежанин приметил подходящие для боя места: первое – каменная груда напротив галереи, и еще два внизу: на входе в загаженный зал и возле самого выхода, где просто замечательно отбиваться от лезущих из подземелий врагов. Всего-то пара упавших друг на друга каменных плит, а со спины не зайти и сверху не запрыгнуть. Если ж вовсе тяжко придется, оттуда можно отойти на площадь, а там и Буланыш подсобит, ему лишь в радость будет.

Сколько тварей придется покрошить в капусту ему самому, Охотник толком не представлял. Своими глазами он видел десятка два, хотя за лето и весну в округе пропало с полсотни мужиков. Если предположить, что они-то и стали упырями… Многовато, но терпимо.

Куда больше китежанина заботило, только ли дикие гули прячутся в подземельях, кто и зачем их развел да пригнал к берези, и при чем ко всей этой заварухе белый худ-бедак? Новых следов его присутствия Алёша не обнаружил ни в развалинах, ни у ручья, куда вернулся, чтобы напоить коня и всё как следует обмозговать. Триюды при всей их пакостности упырей не создавали, бедаки – тем паче. О колдунах с копытами и рогами в Китеже не слышали, березь росла в здешних местах не первый год, но особого вреда от нее вроде не было. Люди, сами не ведая с чего, обходили городище десятой дорогой, а лесные жители отгородились босоркиным плющом и как-то терпели поганое соседство, пока этой весной не началось худ знает что.

Худ, кстати, в самом деле знал всё это наверняка, но не подсказывать, ни хотя бы показываться не спешил, оставалось разобраться самому. То есть перебить гулей, убедиться, что больше наружу никто не лезет, и убраться в живой лес дожидаться полудня. Когда солнце в зените, ночная нечисть даже в подземельях теряет прыть; самое время пойти проверить, не засел ли под березью кто-то поважней трупоедов. Если нет, расплодившего гулей колдуна придется искать по всей округе, мало ли какой «богатый гость» или «боярин» мог обосноваться на Шумгородчине, чтобы «встретить старость». И в Китеж весть послать нужно, уж слишком много странностей набралось.

«Свистнешь, – напомнил о себе Буланыш, – подсоблю».

Алёша, уже снявший с коня все вьюки и переметные сумы, спокойно надел короткую кольчугу.

– Свистну, – заверил он, сворачивая ненужный в бою распашень. – Ты по сторонам-то поглядывай.

«Нечистью смердит. Была здесь. Не упырь, мелкое».

– Тогда еще и понюхивай. – Алёша вытащил завалявшееся закурганское яблочко и протянул коню, но тот фыркнул и отвернулся. Отпускать хозяина Буланыш не хотел, но и спорить не пытался, знал, раз решил – уйдет. Охотник, куда денешься!

Алёша усмехнулся ненароком «подслушанным» лошадиным мыслям, сунул яблоко вслед за распашнем в торбу и потянулся, разгоняя кровь. Быстро затянув ремешки на выданных в Китеже наручах, он поправил раструбы, убедившись, что защита сидит ладно. Надетый под кольчугой длиннополый полукафтан движений не стеснял, правда и грел не особо, а ночь все отчетливей намекала на заморозок. Или это развалины с березью стремительно выпивали дневное тепло? Ничего, будет сподручней клинком махать, не запаришься.

Лук в ночной резне без надобности, и китежанин оставил его в саадаке. Не стал трогать и большую торбу с кирасой и наплечниками – в бою наверняка придется вертеться, а плясать с эдакой тяжестью несподручно. Немного поколебавшись, Алёша поднял и закрепил стрелку шлема, чтобы хотя бы немного улучшить обзор, а вот отстегивать бармицу[9] не стал – шею от упырей лучше поберечь.

Затем настал черед меча, кинжала и метательных ножей – их богатырь осмотрел с особым пристрастием и остался доволен. Хуже было со щитом, который в схватке с тупой толпой очень полезен. Алёша дорого бы дал за свой прежний, сдуру отданный в княжий арсенал вместе с прочей богатырской снастью. Да, Охотники и богатыри рознились, как гончие и волкодавы, но зачем отказываться от прежних умений, если можно их приспособить к новому делу? Наставник так не в меру ретивому ученику и сказал, посоветовав при случае потери возместить. Совет был хорош, а бывший богатырь – привередлив, вот и не успел сыскать того, что нужно, пришлось спехом прихватить самый обычный кругляш. Может, и неплохой, ну так и Еремеева гнедуха неплоха. Пока с Буланышем не сравнишь.

Что ж, сборы закончены. Пихнув вьюки в присмотренную заранее нишу в стене, Алёша, чуть крякнув, завалил ее подходящим обломком, а потом, укрывая тайник, еще и передвинул вьющиеся рядом стебли босоркиного плюща.

– Все, Буланыш. – Алёша со смешком закинул горемычный щит за спину, оставляя левую руку свободной. – Сторожи, а я пошел.

«Свистни. Прибегу, подсоблю, потопчу».

– Лады. Надо будет – свистну, а пока стой. Жди, стой, сторожи. Ясно?

Ответное фырканье было откровенно недовольным, но хозяин уже не ответил. Алёша шел быстро и при этом осторожно, мягкие охотничьи сапоги неслышно ступали по древним плитам, изредка брякало железо, но китежанина это не заботило, напротив. Пусть знают и приходят, хотя нечисть идет не столько на звук, сколько на живое тепло. Холодно ей, всегда холодно, особенно упырям. Нажраться они еще могут, а вот согреться – никогда.

Уже знакомый поворот, и вот она, березь, шумит, старается и в придачу светит не хуже полной луны. Только свет не белый и даже не зеленый, как у болотных гнилушек, а гнойно-желтый, мертвый и мерзкий донельзя. Как и вкрадчивый шорох вечно осенней листвы, лгущей о том, что ничего нет и не будет. Весна невозможна, радость немыслима, ничего не исправишь, никого не спасешь, нечего и пытаться…

– Заткнись, – походя прикрикнул Охотник, – брехло шумливое!

Березь, само собой, не затихла, но в ноющем шуме словно бы что-то щелкнуло. Нечисть, которую не почуял Буланко, или то остывают нагретые за день камни?

Черные стены на фоне неба казались слизнувшей звезды тенью, почти истаявший месяц совсем не давал света. Без китежанской вязи и поганой берези в такую ночь пришлось бы солоно.

Первое из облюбованных для боя мест Алёша миновал не оглядываясь. Площадь была тиха и пустынна, оставалось подойти к самому логовищу, и китежанин подошел. Снизу отчетливо тянуло тленьем и чем-то еще более гнусным: гули явно болтались поблизости. Охотник поправил грудную перевязь с рядком метательных ножей. Проверил – выходят хорошо, но вязко, значит, в бою не выпадут; а теперь на мгновение прикрыть глаза и сосредоточиться. Наколки на груди греют чуть сильнее. Что ж, всё верно: позади камни, которые не обойти, наверху только небо, а с тем, что будет спереди, он управится.

* * *

– Ну что, ушастые, заждались? – окликнул Алёша, становясь у примеченного засветло каменного щита и перебрасывая на руку щит деревянный. – Я вот заждался, аж мочи нет!

Твари объявились тотчас, как тут были! Заскрежетало, в лицо плеснуло затхлым холодом, и из провала, посверкивая красноватыми зенками, повалила нечисть. То ли в самом деле заждалась и оголодала, то ли ночь силы придала. Охотник видел сгорбленные, ковыляющие по-жабьи и при этом шустрые тени, да и вонь усилилась, пусть это и казалось невозможным. В нос шибало, хоть чесноком затыкай.

Сколько упырей таили в себе здешние норы, знали разве что березь с белым худом, но наружу вылезло десятка два. Больше перед обломками, на которых пристроился богатырь, просто не умещалось. Что-то скрипнуло, к запаху гулей примешался горько-сладкий аромат, будто из книги посыпались сухие ядовитые цветы, и Алёша не удержался, чихнул.

– Далеко тебя от Китежа занесло, богатырь, – внезапно заговорил кто-то наверху. – Здоровья не желаю, оно тебе уже не нужно.

– Да ну? – Алёша поднял голову и, не выдержал, присвистнул: на выступе над самыми головами упырей успела воздвигнуться странная фигура в скрепленной словно бы мерцающим углем мантии и с притороченной к поясу книгой, тоже посверкивающей.

Чернокнижник! А точнее, судя по бледной даже в свете берези коже, красной наколке на лбу и лезущим сквозь длинные ухоженные патлы ушам – чернокнижник-опир. Так вот кто гулям хозяин! Ну и славно, незачем теперь в развалины соваться.

– Ты невежлив, Охотник, – ровным голосом сообщил патлатый. – Но это пройдет, как проходит все, кроме смерти, а я – твоя смерть, китежанин, твоя смерть и твое посмертие.

Опиры – противники серьезные, с ними держи ухо востро… но чем страшнее нечисть, тем веселее Охотнику.

– Хвастать не косить: спина не болит, – сама выскочила из памяти призабытая было меряновская присказка, – а не отведав добра молодца, нечего хулить его.

– Смотри и думай. – Чернокнижник словно бы стал малость повыше, камень себе под ноги подложил, что ли? – Моих рабов не счесть, а ты – один как перст!

Подобных бахвалов Алёша не любил. Пожав плечами, он неторопливо обвел взглядом чего-то ждущих гулей и, ухмыльнувшись, бросил:

– Твоя правда, урод меченый. Развелось вас тут, плюнуть некуда.

* * *

Вещор по праву гордился своей выдержкой, но нахальный богатырь ударил по больному, и опир сам не понял, как крикнул:

– Взять его!

Собой царевич-колдун овладел быстро, но Охотник за это время успел одним махом снести голову прыгнувшему на него гулю. Дважды мертвое тело рухнуло под ноги замершим перед броском упырям, и те отшатнулись – поняли, что сородичу конец. Трусость давала о себе знать и в присутствии господина, это было вторым унижением, а Вещор еще не спросил за первое. «Урод меченый…» Он ненавидел изуродовавшую его лоб руну, но Тьма неумолима. Она метит своих избранников, и не китежанскому дикарю над этим смеяться!

– Взять моего нового раба, – повторный приказ был в должной мере презрителен и равнодушен, а хлестанувшей гулей волшебной плети смертный видеть не мог, да и не до того ему стало.

Ужас перед господином перебил страх перед Охотником, и нечисть бросилась в бой. На открытом месте богатырь вряд ли бы отбил даже первую волну, но вставшего на обломках китежанина оставалось брать лишь в лоб, и было это непросто. Вещор с вновь закипающей злостью следил, как негодяй орудует своим мечом, вроде и неторопливо… но вот располовиненный гуль валится на своего безголового предшественника, следующий остается без руки, еще один подпрыгивает в надежде стянуть богатыря вниз, к себе… Свист клинка, отшатнувшееся тело. Голова на месте, только морды больше нет. Сбоку, пользуясь тем, что враг занят, подбираются сразу трое упырей, широкий мах щита, и сбитые с ног недотепы отлетают на вновь оробевших сородичей.

– Ну как, ушастые? – смеется со своих камней китежанин. – Взяли?

Гули мнутся, медлят, ну и ничтожные же создания! Насмешник ждет, невольно позволяя разглядеть свой меч, довольно-таки причудливый – со скошенным острием и рукоятью, напоминающей символ защиты души. Подобных царевич-опир не видел ни у деда, ни в Громовых Палатах. Что ж, китежанский трофей будет неплохо смотреться на стене будущего дворца, настоящего, величественного, не чета Огнегоровым норам… но передышке конец. Из лаза копной темноты неторопливо выплывает дородный стрига. Занятый парой вертких гулей богатырь новой угрозы не замечает, сейчас щупальца обхватят, спеленают ноги, и дело сделано.

– Живым, – холодно напоминает Вещор.

Он хочет увидеть страх в этих дерзких глазах, и он увидит! Уже совсем скоро. Щупальца стриги стремительны. Так нападают змеи южных земель, свиваются в кольцо и бросаются вперед. От них увернется разве что прыгучая степная рысь, но не человек. Щупальца рвутся к добыче и… врезаются в ловко подставленный щит! Стрига не отступает и тут же атакует вновь, со всей силы, догадавшись избрать своей целью окованные железом доски. До Вещора доносятся грохот и треск – доски не выдержали – всё, богатырь без защиты!

Обломки летят в морду подвернувшемуся гулю, и недотепа остается без глаза. Не беда, главное, стрига может бить без помех, и щупальца устремляются вперед, но их перечеркивает светлая полоса. Отсеченные от тела безголовые змеи, еще пытаясь извиваться, валятся к сапогам Охотника, а лишившийся «рук» стрига в растерянности замирает. Новый взмах меча – разрубленная надвое туша рушится вниз и лопается, растекаясь слизью, а китежанин продолжает орудовать своим клинком. И издеваться.

– Ну и клопов же ты наплодил… Уродище… Задохнуться можно…

Он без устали крутит и вертит мечом, будто окружив себя вторым, поблескивающим полупрозрачным щитом, и понукаемые Вещором гули падают вокруг дерзкого Охотника… Очередной упир, с уже хорошо заметным гребнем – кто-то из самых первых – отшатывается, половины черепа как не бывало.

– Эй, чернокнижник! Сам-то ты где? Не удрал еще?

Четверо гулей, мелко тряся ушастыми головами, пятятся назад. Они больше не хотят, они боятся… Ничего, пойдут!

– Меч взять не хочешь, морда меченая? – орет на все Укрытие подлец, рубя тянущиеся к нему руки. – Или не обучен? Зря… Оно полезно… А порой и… весело…

Все повторялось. Ночь колыхалась мертвой зыбью, упыри лезли вперед и гибли. Возле камней, на которых дрался китежанин, росла гора падали, но сам Охотник все еще был неуязвим. Для нежити.

Опир опустил глаза, творя заклятие, однако битва все равно отвлекала, не давая сосредоточиться на плетении чар, даже самых простых, вроде плети для упиров. Чернокнижники потому так и зовутся, что творить сильную волшбу без книги им трудно, а Вещор к тому же был в ярости. То, что сперва казалось немыслимой удачей, все отчетливей оборачивалось провалом, который не простят ни сморчок Огнегор, ни владычица Тьма. Потерять две дюжины гулей и стригу, да еще накануне выступления! Такое не скроешь, единственный выход – привести вместо них укодлака, пусть и с попорченной шкурой, и уже неважно как!

А кстати, как? Раскрыть книгу и отвлечься, оставив упырей без присмотра? Чтобы Охотник, расшвыряв разом утратившую пыл нежить, захватил врасплох в самый разгар заклятия? Сколько опытных чародеев погибло, не завершив своей последней волшбы! Нет, так рисковать он не готов. Что ж, обстоятельства оказались сильнее намерений.

Царевич-опир с ненавистью глянул на фигуру с мечом и прошипел:

– Убейте его!

* * *

Бой длился и длился, а упыри никак не заканчивались. Сосчитать навалившуюся на него нечисть у Алёши не выходило, но он точно положил больше, чем видел днем. Дикие гули вели себя как и положено тупым тварям: клацая зубами, лезли под меч, но как же их было много! А ведь обычно опир довольствуется от силы десятком гулей-рабов, а диких и вовсе при себе не держит, не говоря уж про стриг.

– Слушай, урод, а зачем тебе столько? Жрешь ты их, что ли?

Урод безмолвствовал, может, колдовал? Впрочем, забот лишившемуся щита китежанину хватало и без него. Теперь Алёше приходилось больше изворачиваться и еще быстрее работать мечом, держа тварей на расстоянии. Зато высвободилась левая рука, чем богатырь не преминул воспользоваться. Один из гулей, подобравшись слева, прыгнул чуть выше остальных, и Алёша, не раздумывая, со всей силы саданул кулаком снизу вверх по оскаленной морде, попав прямо под подбородок. Раздался хруст костей и треск разрываемой кожи, башка твари отлетела назад, закувыркалась, брызгая тухлой мертвой кровью, а безголовое тело рухнуло под ноги не столь бойким гадам. Те уже привычно отшатнулись, так что Охотник успел бросить взгляд на возвышение, где укрывался опир, и никого не увидел. Эх, жаль, не дошло вогнать уроду меж глаз метательный нож, пока он токовал! Сейчас уже поздно… Не достать, да и гули пошли вразнос.

Китежанин чувствовал, как покрывавшая его тело вязь словно бы остывала, а под ногами начинало хлюпать, да и оскаленные морды все чаще возникали возле самых сапог. Похоже, он своим мечом сооружает тварям лестницу. Ничего, отобьемся и колдунчика приголубим. Ну не сотня же их здесь, в конце концов! Даже вместе с краденными на погостах покойниками должно выйти меньше.

«Идут, – предупреждает далекий Буланко. – Чую… Змею чую».

Этого еще не хватало! Мало ему упырей с чернокнижником, так еще и змеевичи! А потом что? Триюда припожалует? Белый такой, цвета тумана…

«Заберу? Тебя заберу?»

– Нет, – произносят губы, и приказ обретает силу заклятия. – Карауль!

Два удара крест-накрест, две гнусные разрубленные башки. Хорошее место он выбрал, просто отличное! Чтобы колошматить лезущих из подвала гулей, лучше не придумаешь. Вот только змеи будут заходить с площади, окажешься меж молотом и наковальней, да и этот паскудник на своем насесте… Еще швырнет чем. Похоже, надо отходить и продолжать отбиваться, а там поглядим. Чернокнижник что-то подозрительно притих. В печаль такая гнусь без осинового кола в сердце не впадет, значит, колдует. Может, тех же змеевичей на помощь кличет… так что пора!

Заклятие было простым, коротким и надежным: до сложных чар Алёша пока не дорос, но особые сложности сейчас и не требовались. Разбуженный меч разгорался, словно клинок ловил лучи полуденного, ставшего вдруг переливчатым солнца, ловил и отбрасывал в оскаленные морды. Вошедшие было в раж упыри шарахнулись назад, будто налетев на невидимую стену. В залившем развалины сиянии что-то дергалось, металось, мельтешило… Щупальца! Еще один стрига – пытается прикрыть зенки змеями-«руками».

Переливчатый свет сдержит любую нечисть, жаль, гореть ему недолго. Скоро неистовое сияние померкнет, но отпущенных мгновений Алёше хватило за глаза. Череда быстрых ударов, прыжок, нога едва не срывается, но удержаться все же удается. Созданная рухнувшими в незапамятные времена камнями чудовищная «лестница» выводит на пустую площадь.

Ни змей тебе, ни худов, только вновь обнаглевшие гули прут по пятам да мертво светит треклятая березь, а Звездный огонь… Нет, до конца он не иссяк, а словно бы перетек в ровное ясное свечение, будто клинок раскалился добела. Врагов меч уже не ослеплял, зато сам сделался крепче и гибче булата, недаром ковался он из осколков упавшей звезды. Через четверть часа клинок станет прежним, но четверть часа и богатырская кровь способны на чудо, были бы враги… а уж их-то хватало!

Гады больше не боялись, и теперь им было где развернуться. Груда крупных устойчивых камней посреди площади на поверку оказалась сразу и хороша и плоха. Хороша, потому что Буланыш, если придется туго, прорвется сюда без труда; плоха, поскольку отбиваться придется сразу во все стороны. Гулей к себе лучше не подпускать, а стриг тем паче.

Приближающиеся твари сверху казались еще ниже и еще уродливей. Подползали враскоряку, огромными, разучившимися прыгать жабами, а за ними неторопливо и величественно, сверкая золотом волос, выступал чародей с раскрытой книгой в руках. Спустился-таки и собрался творить свою поганую волшбу! Впрочем, чернокнижник хоть бы и с книгой всяко слабей истинного мастера-колдуна. Куда хуже, что поганец заявился в окружении скрюченных жилистых фигур в броне – гулей-рабов, а это скверно. Особенно если твари еще и должным образом обучены.

Диких упырей тоже всё прибывало и прибывало, они что, всю площадь заполонить надумали? Гаже смерти не придумаешь, гаже и глупее, бедак бы побрал эту молодецкую удаль! А ведь учили в Китеже, учили… только богатырские замашки так просто не избыть. Вперед на врага – это по-нашему, по-великоградски! А то, что врагов этих и впрямь не счесть…

Справа от чародея что-то блеснуло. Будто заиндевевший стог ожил или, того верней, груда железа. Стриги сегодня уже были, но этот красовался в кованой броне, а такую с ходу не разрубить. Эх, как неудачно со щитом получилось, а вот нечего было хватать первый, что под руку попался!..

Свистнула стрела – мимо. Вторую Алёша ловко, по наитию, отбил мечом, благо в Китеже этому трюку долго обучали. Становилось вовсе весело, как бы только от такого веселья не захмелеть!

Оттяпать очередную башку, отскочить, обернуться. Два гуля-раба возле чернокнижника держат короткие луки. Стрелки паршивые, сразу видно, но и дурная стрела дорогу порой находит.

«Пора? – почти кричит Буланко. – Мне пора?!»

– Жди!

Ну да, не все продумал… Надо было раньше головой работать, в самом деле надо, но что сделано, то сделано. Сейчас думать некогда, сейчас в ход идет богатырская неутомимость, воинская прыть да тренированное тело Охотника. Удрать он еще успеет, а сдохнуть тем более, только этого не будет! Уж больно место гнусное, а патлатый этот и того гаже. От рук такого хлыща-недоучки помирать? Ну уж нет!

* * *

Китежанин больше не зубоскалил – утомился, но Вещора это почти не радовало. Слишком много потерь, слишком мало времени, и еще Пыря крутится под ногами… Да, шутик пригнал на подмогу Огнегоровых рабов – лучников и ловцов, да, проследил, чтоб на троих лучших стриг надели броню. Да, караулит, пока господин роется в книге в поисках заклятия, но что верткий надзорник донесет Огнегору и что мерзкий сморчок доложит Тьме? Последняя и единственная возможность оправдаться – укодлак, но и эту заслугу могут отобрать.

– Он бойгатырь, – не замедлил напомнить о себе Пыря. – Он не устайот. Он врейдит. Найдо ойстановить.

– Я знаю, что мне делать. И отправь этих бездельников в бой.

– Усех?

– Трое могут остаться.

Огнегоровы рабы подсобят стриге занять китежанина, пока готовится волшба, а здесь от них проку мало.

Вот она, нужная страница, неспешно наливается багровыми буквами. Всё почти готово, еще несколько мгновений – и на китежанина обрушится смертельное заклятие, сильнейшее из тех, что есть в книге. Охотник-богатырь не почувствует смерти, он умрет в бою и очнется покорным, хоть и могучим рабом. Его минуют последний ужас и отчаяние, которыми в иных обстоятельствах можно было бы насладиться, но здесь и сейчас лучше не рисковать. Это не последний Охотник и не последний богатырь на Руси! Впереди у Вещора множество побед, их ничто не омрачит и никто не отберет, теперь же надо действовать разумно и наверняка.

– Отойди, – взгляд и слово Вещора, обращенные к Пыре были надменны. – Ты мешаешь.

– Он… Он ойпасен.

– Отойди.

Чары готовы, а богатырь, хоть и посек половину огнегоровых недоумков, именно сейчас очень удачно занят стригой. Защищенная доспехами туша неожиданно быстро крутится вокруг Охотника, заставляя того отплясывать какой-то безумный танец. Когда мысли заняты боем, от чар не отбиться, даже если знать, как, но не китежскому бродяге отразить лучшее заклятие царевича-опира. Багровая мерцающая дымка стекает с на мгновение ставшей пустой и гладкой страницы и роем мошкары стремительно несется к богатырю. Один вдох – и все будет кончено. Победа без торжества – это полпобеды, но другого выхода нет. Впрочем, немного радости получить всё же можно. Если уловить последний толчок чужого сердца.

Вещор Красный подался вперед, ловя и запоминая каждое движение своего врага, как раз отсекшего у стриги одно из щупалец и удачно развернувшегося к подоспевшей наконец погибели. Багряный рой достиг лица богатыря и, как и следовало, угас, впитав в себя жизнь… но китежанин не упал и даже не покачнулся.

Что такое? Вещор невольно потряс головой, не понимая, почему богатырь всё еще жив. Такого просто не могло быть!

Охотник же, не прекращая боя, глядел на Вещора. Нет, куда-то выше, и он был если и не напуган, то поражен.

Обернуться царевич-опир не успел, только почувствовал чудовищный по силе толчок и увидел выходящее из своей собственной груди грязное острие…

* * *

Проклятые гули вовсе с цепи сорвались, но богатырская кровь есть богатырская кровь, Алёша и не думал уставать. Только внезапно ожила китежская вязь, предупреждая о волшбе, да в глазах полыхнуло багряным… Правда, только раз – и сразу прошло. Ощущение было не из приятных, и Алёша его хорошо, даже слишком хорошо знал. Оставив хоть и одоспешенного, но всё-таки уязвимого стригу без щупальца, а слишком шустрого гуля – без башки, Охотник развернулся к главному врагу, за плечом которого внезапно поднялась огромная тень, рогатая и… светлая!

Ни оценить подоспевшую к поганцу подмогу, ни тем более сообразить, что делать, Алёша не успел. Непонятный рогач размахнулся, и… нанизанный на гигантский кол опир, выронив свою черную книгу, рухнул на колени. Громко и гнусно взвыли гули-рабы, чуть в стороне от колдуна вновь полыхнуло, на сей раз грязно-рыжим, и тут же сбоку, из-за разрушенной арки стрелой вылетела вторая белая фигура. Вроде женская. Вроде с каким-то серпом в руках, заметить больше Охотник не успел: очухавшемуся стриге приспичило полезть в бой. Пришлось снова выплясывать, выжидая, когда удастся попасть мечом меж пластин брони. Под ноги сунулся очередной упырь, о которого очень кстати споткнулся однолапый стрига и завалился чуть в сторону, прямо под удар. Всадив меч в открывшийся наконец упыриный бок и отпрыгнув от струи вонючей слизи, китежанин взлетел на самый верх каменной груды и наконец огляделся.

Замеченные Буланко змеи так и не появились, а упыри… упыри, позабыв про Охотника, заметались, однако их замешательство длилось недолго. В Китеже учили, что дикие гули, внезапно лишившись хозяина, удирают, а гули-рабы очертя голову кидаются на убийцу. Правильно учили. Трое жилистых вертких гадов насело на непонятного рогача, будто псы – на кабана. Убийца чернокнижника неуклюже топтался среди быстрых врагов, орудуя чем-то вроде кузнечного молота. Пока ему удавалось отмахиваться, хотя с местом для драки белый худ и промахнулся: ни спину прикрыть, ни оглядеться.

Еще одна заваруха вскипела у входа в подземелье, куда ринулись дикие гули. То ли дыра оказалась слишком узкой для удиравшей толпы, то ли кто-то с кем-то сцепился. Разглядеть, что творится за спинами лезущей друг на друга нечисти, богатырь не мог, да и не его это было дело. Ну не поделили что-то бедак с чернокнижником, ну ударил один другому в спину, и ладно! Чем меньше погани, тем лучше. Пусть мутузят друг друга, потом разберемся, но вот белая «жница»… Такое могло и померещиться, а если нет?

Алёша выровнял дыхание, неспешно спустился до середины груды и сиганул вниз, рассчитав так, чтобы оказаться между двух и не думавших стихать схваток. Прыжок вышел удачным, хотя, приземляясь, китежанин ненароком пнул что-то круглое, оказавшееся отсеченной патлатой головой. Оттяпали, значит? Ну и бедак с тобой!

Думать о теперь уже бесповоротно мертвом колдуне было некогда. Выхватив метательные ножи, Алёша одно за другим посылал острые лезвия в гребнистые затылки врагов, и упыри подыхали уже навсегда, так и не поняв, как и откуда их бьют. Последний нож еще несся к цели, а китежанин переметнул в правую руку меч и чуть ли не по собственным следам бросился к подземельям, топча отсеченные лапы и отшвыривая головы. Перед глазами возникла очередная серая горбатая спина, словно приглашая от души рубануть, Охотник и рубанул. Гад, издав булькающий клекот, рухнул. В образовавшемся просвете плетью метнулась длинная коса: девушка с серпом и впрямь существовала. Мало того, она перекрывала вход в подземелья и на нее наседала добрая дюжина обезумевших после гибели хозяина упырей.

* * *

Статная девушка вроде и неспешно занесла руку и… одним ударом снесла мерзкую ушастую башку. На сей раз Алёша смог разглядеть длинное, чуть изогнутое лезвие на короткой рукояти – все же не серп, больше на косу с короткой рукоятью похоже. «Сильна», – не мог не одобрить Охотник, но, вообще-то, дела у «жницы» шли не бойко. Особенно когда подоспел огромный стрига, у которого щупальца и те были защищены железными пластинами, а на их концах поблескивали стальные острия. И тварь орудовала ими как заправский мечник! Вот же…

Серп-коса против меча – безнадежно, а в стриге еще и пудов[10] шесть чистого весу, не считая брони, да и натаскали его, похоже, на совесть…

Девка увернулась от ставшего клинком щупальца, освободив дорогу паре гулей, со всех ног рванувших к норе.

– …ёнка! – взревело за спиной. – …ись!

«Жница» попыталась отмахнуться, какое там! Вошедший в раж стрига пер вперед осенним лосем, но Алёша исхитрился-таки вклиниться меж ним и смертницей. По науке свет меча должен гнать оставшегося без хозяина, а значит, и без волшебной защиты, стригу в нору вперед гулей, но упырь наукам не обучался и, что ему положено делать, не знал.

Он нападал и отбивал удары китежского меча своими щупальцами, не забывая высовывать мерзкий склизкий язык с костяной иглой на конце. Оттеснить тварь от «жницы» Алёше удалось, но дальше стало не до шуток. Закованный в крепкую броню, которую никак не мог рассечь даже зачарованный клинок, стрига не позволял к себе приблизиться, с силой отбивал удары и при любой возможности выстреливал языком, целя в лицо. Приходилось уворачиваться, рискуя поскользнуться и то и дело спотыкаясь о тела дохлых упырей.

«Я нужен? – снова кричит Буланко. – Я бегу?!»

– Нет!

Рядом, воя, пронесся ошалевший от ужаса дикий гуль, китежанин не глядя махнул мечом и не попал. Лезвие стремительно гасло – звездная волшба почти иссякла. Выругавшись, Охотник покосился на «жницу», та всё еще воевала с парой тварей и вроде пока справлялась. Еще один взгляд – рогатый-то, похоже, своих противников одолел, вон последнего уродца доколачивает. А ведь стрига для эдакого молотилы должен быть ничем не лучше гуля… вот и попробуем!

Алёша чуть сдвинулся в сторону, и увлеченный боем вражина повернулся следом, окованные щупальца без устали полосовали воздух. Еще один шаг вбок, и еще. Тут под сапог что-то попало, и китежанин покачнулся; совсем немного, но стрига ринулся вперед, раззявив слюнявую пасть. Успев отшатнуться, Охотник в ответ со всей силы пнул упыря в брюхо, и тот, отлетев назад, грохнулся на спину, задрав свои ножищи. Правда, тут же вскочил. Знакомство с богатырским сапогом, похоже, выбило из твари часть боевого духа, так как, поднявшись, она попятилась, продолжая беспорядочно отмахиваться щупальцами. Вздев меч для удара, Алёша шагнул вперед, норовя зайти сбоку. Стрига отступил еще немного, затем остановился и зашипел, но перейти в атаку ему было не суждено. Ночь вздыбилась огромной рогатой тенью, и на шлем гада обрушился громадный молот, вбивая голову внутрь тела.

Отскочить от разбухшего в огромный шар чудища, прежде чем оно лопнет, китежанин хоть с трудом, но успел. Громко и при этом глухо хлопнуло, брызнула во все стороны смердящая жижа, и тут же грохнули о загаженные плиты пустые доспехи. Алёша не сразу понял, откуда взялся отлетевший к его ногам наконечник копья, потом сообразил: острая насадка украшала конец стригова щупальца. И ведь находятся среди кузнецов выродки, что куют такую дрянь!

Охотник отвел глаза от груды железа и свободной рукой поправил шлем. Упырей поблизости не осталось, шум боя за спиной тоже стих, но отдыхать было рано. По ту сторону зловонной лужи, тиская руками толстую рукоять молота, высился тот, кого Охотник считал то бедаком, то худом. Тот, по чьему следу шел. Тот, кого видели местные… и он на поверку оказался чем-то вовсе несусветным. В плечах – косая сажень, руки, похожие на лешачьи, ножищи с огромными копытами, и… бородатая козлиная башка, на которой красуются аж четыре изогнутых рога. Глаза светлые, и зрачки не козлиные, а круглые, человечьи. Взгляд разумный, но хмурый и недоверчивый.

Непонятный великан водил розоватым носом из стороны в сторону, шумно выдыхая облачка пара; не нападал, но спиной поворачиваться к нему не тянуло. Китежанин и не оборачивался, пока позади не звякнуло. Совсем тихонько, однако тренированное тело само шагнуло в сторону и развернулось к тому, что могло оказаться опасностью, но это была всё та же девушка. Не проронив ни слова, она прошла мимо напрягшегося Охотника к хмурому рогачу и, высоко подняв руку, ласково провела ладонью по белой щеке.

Пользуясь тем, что непонятные союзники занялись друг другом, Алёша быстро глянул на место недавней схватки. Так и есть: «своих» гулей девица прикончила, а вот что бы было, не успей он отскочить и окажись красотка с серпом за спиной? Могла ведь походя и по шее рубануть. Могла, но рубанула бы?

Как бы то ни было, живых на площади теперь осталось лишь он да эти двое. Разгоряченный великан угрюмо сопел, «жница» что-то тихо говорила ему, будто успокаивала, затем обернулась. В руках она держала причудливую серп-косу с короткой рукоятью и длинным шипом в навершии. Глаза девицы светились расплавленным янтарем, оранжевые искры пробегали и по тонкому пояску под высокой грудью; на белый лоб падали выбившиеся из-под повязки пряди, а светлое платье с высокими разрезами на бедрах было сплошь забрызгано той липкой дрянью, что заменяет упырям кровь. И она, кажется, не дышала. Пар, во всяком случае, из приоткрытых губ не вырывался.

Час от часу не легче… Похоже, угораздило встретиться с мертвячкой, к тому же владеющей волшбой. Китежанская вязь молчала, значит, не чуяла ничего опасного, и все равно стало неуютно.

– Буланыш, – шепотом велел китежанин, – пора.

Верный друг ждать себя не заставил. Он лихо выскочил на площадь, но тут же перешел на шаг, принюхиваясь и досадливо прядая ушами.

«Всех поубивал? Ни одного мне не оставил?»

– Уж прости, дорогой, сам справился, – всё так же шепотом покаялся Алёша, медленно отступая. – Ты молодец, что дождался, умница! Всё сделал правильно.

«А коль бы прибили тебя? – не поддался на лесть Буланко. – Идем? Мерзко тут. Не хочу».

– Пожалуй. – Алёша поискал глазами, чем бы отереть меч, и, разумеется, не нашел.

Гули плащей не носили, разве что колдун, у которого еще нужно забрать книгу. Оставлять эту гадость без присмотра не полагалось ни в коем случае, как и упырей, немалое число которых прорвалось в норы под развалинами. Вылезут завтра или будут отсиживаться со страху в подземельях?

«Идем?»

– Прежде скажи, змей или еще кого не чуешь?

«Чую. Змея тут. И козел, а худа нет. Идем?»

– Козел, говоришь?

«Что я, козла не узнаю?»

Без козла конюшня не конюшня, тут конь нипочем не обознается, но про обертунов-козлов никто не слыхал. Остается переворотень, причем наговоренный. Жертва черной волшбы, некогда угодившая в колдовскую ловушку. В Китеже о них говорили, но это был настолько редкий вид оборотней, что Алёша и не думал когда-нибудь встретить подобного, потому сразу и не узнал. А ведь в Закурганье он почти догадался, да пузатый Антон сбил с мысли разоренными погостами, а потом думать стало некогда.

«Змея, – напомнил придвинувшийся к хозяину Буланко. – Не хочу, мерзко. Идем?»

– Точно змея?

Ответом было фырканье не то чтоб злое, но раздраженное. Алёша и сам убрался бы с радостью, да надо было сыскать поганую книгу, осмотреть побоище и понять, зачем сюда заявились эти двое и можно ли повернуться к ним спиной.

Переворотня с мертвячкой, похоже, осаждали схожие мысли. Рогач успел водрузить на плечо молот, девушка так и сжимала свое причудливое оружие, но ее глаза словно бы меркли, поясок тоже гас… Нет, не поясок, змея! Так вот кого учуял Буланыш. Алёше-то в запале боя подумалось про змеевичей, а тут именно змея. Обвивающая ребра прямо под грудью, заходящая за шею и уходящая головой за пазуху, к груди, на которой висит знак защиты души.

Нечисть такой оберег надеть не может. Значит, не зло, но во имя Белобога, что? И кто? Чародейка? Или все же мертвячка? И то и другое?

Сколько они стояли, изучая друг друга, будто воины или дикие звери, еще не решившие, быть ли битве, Алёша не понял. Первой опомнилась девушка. Что-то буркнув под нос, она пошла к площади, а переворотень, напоследок бросив на Алёшу угрюмый взгляд, побрел за ней. Похоже, бой закончился, не начавшись.

Алёша проводил странную пару взглядом, достал из малой седельной сумки невесть как там оказавшийся бабий платок, тщательно вытер лезвие меча и убрал его в ножны, затем настал черед метательных ножей, которые сперва пришлось вытаскивать из трупов. Бросив промокшую насквозь тряпку под ноги, китежанин оглянулся на случайных союзников. Те, похоже, были заняты какими-то своими делами.

«Гадко, – взялся за свое Буланыш. – Идем?»

Уехать, не разобравшись? Алёша так бы не поступил, даже не будь надобности искать колдовскую книгу. Девушка с переворотнем что-то сосредоточенно разглядывали, и китежанин неспешно двинулся к ним. Сзади тут же зацокало: Буланко был не из тех, кто отпустит хозяина ко всяким змеям.

* * *

Никто ничего нарочно не рассчитывал, но сошлись они возле безголового колдуна, в спине которого торчал внушительный кол. Козел шумно дышал, девушка молчала. Начинать разговор они не торопились, ну на нет и суда нет, можно и первым заговорить, венец с головы не упадет. Охотник бегло оглядел землю возле тела и, не приметив книги, кивнул на кол:

– Осиновый?

– А то, – важно откликнулся козел. – Осина что надо. Сто лет росла да выросла!

Так и есть – наговоренный переворотень, раз человечьим языком разговаривает.

– Как звать тя? – с негаданным дружелюбием вдруг пробасил переворотень, то ли одергивая рубаху, то ли проверяя широкий с бляхой пояс.

– А тебя?

– Я первый спросил! – тут же насупился рогач. – Что с Китежа, видим, не слепые.

– Вот и ладно, зовите Охотником. А тебя, коль не назовешься, придется Козлом Микитичем.

– Чё-ё-о-о-о?! Да ты!.. Да я тя!.. – Рев переворотня сделал бы честь быку, но Алёша лишь усмехнулся.

Зато отозвался Буланко – подался вперед, красноречиво прижав уши и вытянув шею. Переворотень конский намек понял, замолк и обиженно засопел.

– Иван он, – впервые подала голос «жница», – Иванушка. А я – Алена.

– Ты чё?! – теперь Иван орал на спутницу. – Мы его спасли, ему первому и называться!

– Что мы его, что он нас, всё едино. – Она говорила, почти не разжимая губ. – Сегодня встретились, завтра разойдемся.

– Меня Алёшей зовите, – резко бросил Охотник. – Не приметили, много погани ушло?

– Не-а. Но спервоначалу сотни три было, – уверенно объявил Иванушка. Долго злиться он, похоже, не умел. – А то и все десять.

– Сотни три нас бы тут затоптали.

– Что три, что десять, всё едино… – Алена без видимых усилий выдернула из чернокнижника кол и вручила спутнику. – Завтра спустимся да приберем. Всех приберем…

– И березь свалим, а то ишь, выросла! Лес пужает… – добавил переворотень, любовно обтирая свое оружие полой содранного с колдуна плаща. – А сейчас уморился я что-то, да и пить хоцца…

– Иван, – слегка повысив голос, начала «жница», но переворотень, оставив кол с молотом, уже сорвался с места и воистину козлиными скачками дунул прочь.

Алена заскользила взглядом по дохлой нежити. Китежанин покосился на Буланко, тот стоял спокойно, ловя ноздрями слабенький ветер, «мураши» тоже знать о себе не давали. Пора было убираться, но сперва – отыскать книгу. Охотник потер натруженную в бою руку и неторопливо двинулся по кругу от падали к падали. Колдовская пакость отыскалась у края уже подсыхающей лужи, некогда бывшей стригой, а до того неведомым человеком. То ли самоубийцей, то ли еще кем, сгинувшим до срока и по-дурному.

«Гадко, – счел нужным сообщить свое мнение конь. – Не бери, не повезу».

Черный том холодно поблескивал, будто на небе светила полная луна, и один угол его казался опаленным. Где-то здесь после смерти колдуна и впрямь здорово полыхнуло. Еще одна загадка… Не много ли?

– Отойди, – вдруг велела подошедшая Алена. Она успела подобрать голову колдуна и теперь держала ее за длинные волосы. – Или не отходи.

Алёша предпочел отойти. Не из страха – чего им с Буланышем бояться? – из любопытства. Странная девушка кивнула и тронула висящий на шее знак, который словно бы вспыхнул. По пояску-змее побежали уже знакомые искры, стали наливаться светом и глаза.

– Отвернись.

– Или не отвернись.

Ни улыбки, ни ответа, только черная книга взрывается ярким огненным цветком. Мгновение, и на месте увесистого томика лишь тлеет кучка пепла. Вот и всё, китежанские мудрецы остались без добычи.

– Зря ты, – беззлобно укорил Алёша. – Ее надо было показать знающим людям.

– Зачем?

Вопрос застал врасплох, и Охотник без особой уверенности буркнул:

– Так нужно.

– Не мне. И не тебе.

Будь она человеком, Алёша бы ей объяснил и зачем везти в Китеж найденную погань и как говорить с Охотниками, но чего спорить с мертвячкой?

– Твои дела? – Китежанин взглядом указал на отрубленную башку. – Косой?

– Да, – поняла и подтвердила она. – Так нужно.

– Не мне.

Нет, она не улыбнулась, разве что взгляд стал не столь отрешенным.

– Не тебе. Мне. А тебе пора.

– И впрямь. Попрощаюсь с Иваном да поеду.

Иван ждать себя не заставил, ровно слышал. Переворотень тащил здоровенную торбу, похоже, ту, что приметил глазастый Еремей. Шмякнув ношу рядом с молотом и колом, Иван с опаской покосился на Буланко и полез в свою суму. Как оказалось, за флягой, что в обычных руках сошла бы за пусть и маленький, но бочонок. Резко запахло явно не лучшей брагой, Буланко неодобрительно захрапел и мотнул головой, но Иван был не столь разборчив. Сделав несколько немалых глотков, он довольно крякнул, вытирая бороду, и тут же получил от Алены по руке: «жнице» тоже бывало не все едино…

– Фу, злыдня! – укоризненно пробасил выпивоха, переводя взгляд с бочонка на Охотника и обратно. – Будешь? А то замаялся чай мечом-то махать?

– Спасибо. – Алёша не выдержал, усмехнулся. – Мне еще назад ехать.

– Ну, дело хозяйское, – и не вздумал настаивать переворотень. – Мы тоже тут спать не станем, дурных нет. Вернемся завтрева да все приберем. Так ведь?

– Так, – подтвердила Алена. – Пора нам, Охотник, а ты уж как знаешь.

– А пущай он с нами идет, – внезапно расщедрился Иванушка. – Мне заначку распечатать после боя охота, а одному пить – лишь винище переводить.

– Все бы тебе пить, дурья башка! Так ничему и не научился.

– Да ладно тебе, сестрица, – примирительно забубнил переворотень. – Я ж – не воду, я ж – винище, какая от него беда, кроме пользы?..

Сестрица? Ну ничего ж себе!

– До Рогатого Двора недалече, – оказавшаяся сестрой переворотня мертвячка теперь смотрела на китежанина. – Пойдешь?

Приглашение было странным, но Алёше захотелось его принять. Именно захотелось, потому что после боя надо выпить. Потому что убираться в загаженных развалинах и рубить березь лучше втроем. И потому что было в этой паре что-то такое, что вызывало желание узнать о них больше. Чтобы понять и, если вдруг понадобится, помочь.

– Лады. – Алёша потрепал напрягшегося Буланко по шее. – Коня-то у вас найдется где поставить?

– Найдется, – равнодушно кивнула девушка. Кажется, за всё время она так ни разу и не моргнула.

– И овес тоже есть, – доверительно сообщил Иванушка, запихивая флягу в торбу. – Цельный пуд.

* * *

Они уходили полуживым лесом прочь от заваленных трупами развалин и разменявшей свою последнюю ночь берези.

Алена так и несла отрубленную голову, небрежно держа ее за ухоженные золотистые локоны. Стерпевшийся с присутствием «змеи» Буланко тихо брел за молчащим хозяином, зато разговорился успевший пару раз приложиться к своей фляге Иванушка. Оказалось, переворотень с сестрицей вокруг Древнеместа бродили уже давно, подходы выискивали, только ничего у них не выходило, пока китежанин не подоспел. Нечисть в драке увязла, чернокнижник-опир из своей башни вылез, и уж тут удалец Иванушка гада да одним махом…

– Иван, – резко бросила «жница», – язык не распускай.

– Ну… – Великан по-детски заморгал. – Я что? Я ничего… Он же сам все видел… Как я колдуна этого. Ведь одним же махом!

– Да, удачно у тебя вышло, – подтвердил Охотник, понимая, что из кучи мелких загадок сплетается одна большая.

Выдуманный Еремеем змей-разноглавец оказался наговоренным переворотнем, да еще с загадочной «сестрицей»-мертвячкой. Погосты разрывали оголодавшие гули. Самих гулей из похищенных по окрестным деревням мужиков наплодил чернокнижник, и он же согнал в Древнеместо обычно одиноких стриг. Только за каким худом патлатому бахвалу потребовалось столько упырей? Ведь будто войско собирал!

Теперь уже не спросишь, колдунчик свое получил, пусть и по заслугам, но прежде времени. Остается дойти своим умом.

– …Чтобы самого главного гада сразу да наверняка! – Иванушка жизнерадостно огрел спутника по спине, к счастью, богатырской. – И ведь хорошо получилось! Ведь хорошо же?

– Хорошо, – в который раз согласился Охотник, впервые за сутки чувствуя усталость.

Буланко это понял и легонько ткнулся носом в хозяйское плечо.

«Всё будет хорошо, – пообещал он. – Заяц бежит… Не душно. Мы вышли».

Алёша обернулся и благодарно погладил белую звездочку под спутанной вороной челкой. Может, и в самом деле всё будет хорошо… а нет – всё одно прорвемся.

Милость владыки

Пыря выпятил нижнюю губу и часто заморгал. Ослепленные яркой вспышкой глаза какое-то время привыкали к полутьме, левое запястье саднило, причем с каждым мгновением всё сильнее, а в ноздри бил резкий запах паленой шерсти. Глянув на руку, где еще недавно красовался шипастый браслет надзорника, Пыря всё окончательно понял и тихонько взвыл. Ай-ай-ай! Смерть хозяйчика разрушила связь между ним и служкой, и тут же сработало укрытое в браслете заклятие возврата – оно вернуло Пырю к истинному владыке и оставило на память широкий ожог на мохнатом запястье. Больно-то как! И обидно!

Расстроенный шутик огляделся, одновременно дуя на желтоватые пузыри. Волшба переместила его из гущи сражения в Громовые Палаты Бугры-горы, похоже, куда-то в западную галерею. Батюшка Огнегор где-то рядом, но, прежде чем идти с донесением, следовало все обмозговать…

Левое нижнее веко Пыри предательски задергалось. Остолоп Вещор дал-таки напоследок маху. Захотел впечатлить истинного хозяина, доставив в Бугристую долину укодлака, и положил всех, кого собрал за четыре месяца. И ладно бы треклятый Фуфыра угробил всех гулей, стриг и самого себя, но ведь лободырный недоносок похоронил Пырину мечту о шапке с огненной опушкой…

Костерил шутик и подлых Охотников, обдуривших не только хозяйчика, но и самого Пырю. И ведь додумались! Один стал приманкой, а другой выждал, когда Вещорка клюнет, да напал сзади! Теперь батюшка не только без новых воинов остался, но и справных обученных рабов потерял. Что уж говорить о пропаже книги, выданной Фуфыре из сокровищниц хозяина!..

А ведь батюшка ой как суров к провинившимся, и теперь Пырю ждет не желанный высокий чин, а как бы не развоплощение…

Будь Пыря человеком, он просто бы удрал, избегая участи дурных вестников, которым, как известно, лихие правители рубят головы, но шутик – существо волшебное, подневольное и истинному владыке преданное до кончиков коготков. Батюшка Огнегор создал Пырю для верной службы, и противиться своей природе мохнатый горемыка не мог, как бы страшно ни было. Он провинился – и должен доложить о своем проступке. Ох и боязно, а что делать? Вздохнув и привычно подтянув штаны, шутик захромал по длинному коридору в сторону, где, как он чуял, находился обожаемый повелитель.

Высоченные потолки терялись в темноте, а рубленый, ровный проход тянулся вперед, в самое чрево Бугры-горы. Здесь было тихо, спокойно и сухо, и Пыря почувствовал некое успокоение, притупившее воспоминания о горячке недавнего боя и даже приглушившее тревогу от предстоящей встречи с суровым владыкой. Ведь в родных, привычных стенах и помирать не так страшно…

Двое охранников-текрей, что стерегли вход в Советный зал, заметив шутика, лишь глухо буркнули что-то на своем наречии и мотнули рогатыми головами, проходи, мол. Пыря беспрепятственно миновал высоких худов и оказался в знакомом чертоге с темными стенами и сводчатым потолком, с которого свисал светильник с полусотней толстых черных свечей.

Как и везде в Громовых Палатах, здесь царили прямые линии и уютная строгая красота без излишеств. Проходя мимо стены, на гладкой поверхности которой отражался свет свечей, Пыря невольно вспомнил славные деньки, когда он лишь начинал службу надзорником и заставлял мелких кузутиков вылизывать камень стен до зеркального блеска. Тогда батюшка Огнегор только обустраивался в Бугре-горе… Ах как давно это было, а кажется, будто вчера!

За яшмовым столом, склонившись над толстой книгой, сидел опир-еретник Смага. Ближайшего Огнегорова советника Пыря побаивался чуть ли не больше, чем хозяина, а потому благоразумно обошел его по широкой дуге, направляясь к высокому постаменту с лестницей. Ступеньки вели к массивному резному креслу из темного дерева, к левому подлокотнику которого был прислонен чародейский посох – искусно окованный, с большим красным диамантом в навершии.

А в самом кресле сидел истинный владыка Пыри, великий колдун, батюшка Огнегор – невысокий старец с узкими плечами и большой головой. Седая умасленная борода тянулась от подбородка аж до ножек кресла. Сегодня хозяина одели в кроваво-алый, расшитый узорами домашний кафтан поверх золотой шелковой рубахи с высоким воротом, темные шаровары и сапоги из мягкой красной кожи. Голову покрывала причудливая, украшенная рубинами, гранатами и жемчугом высокая островерхая шапка с тиарой, от которой спускались две широкие вышитые ленты. Кто подбирал батюшке наряд, Пыря не знал, но искренне полагал, что хозяина он красит. Хозяину любой наряд идет.

Поджав под себя одну ногу, Огнегор сидел на мягких подушках и внимательно рассматривал древний свиток. Повелитель нынче выглядел хуже обычного – под глазами набрякли темные мешки, глубокие морщины исчертили бледное лицо. По всему видать, что устал. Да и неудивительно, ведь весь в трудах, чахнет над своими книгами день-деньской…

У подножия кресла, держа на головах и в руках стопки книг, как раз переминались с ноги на ногу несколько кузутиков, а чуть поодаль, возле высоких кованых светильников с десятком дорогих бездымных свечей торчал ненавистный Линяло.

Сложив руки на груди, он смотрел на вошедшего в зал шутика презрительно и свысока, как на простого служку. Спесь и высокомерие соперника не раз заставляли Пырю скрипеть зубами от бессильной злобы. Увы, Линяло мог себе позволить подобное нахальство, ведь этот выскочка был служкой высокого чина, о чем свидетельствовали и шапка с огненной опушкой, о которой так мечтал Пыря, и золотой шипастый наруч на левой руке, и дорогая плетка-семихвостка за поясом. Ничего, придет время, будет и на нашей улице праздник. Если только хозяин не убьет… Ох… Успокоившийся было Пыря вновь забеспокоился о грядущем.

Услышав цокающие по гладкому каменному полу коготки, Огнегор небрежно отбросил свиток – его тут же подхватил кузутик с драным ухом и, деловито скатав в трубочку, вновь замер. Не проронив ни слова, хозяин поманил Пырю пальцем и похлопал по правой ручке кресла. Быстро забравшись наверх, надзорник устроился на широком подлокотнике, свесив ножки. Не спеша с докладом, он отвел глаза, избегая проницательного взгляда владыки, но тот, судя по сведенным бровям, и сам догадался, что служка не сам по себе вернулся, а значит, что-то произошло с Вещором.

– Я так понимаю, молодой недоумок погиб? – поморщился Огнегор.

Пыря вздрогнул и кивнул, в волнении сцепив пальцы.

– Рассказывай.

И Пыря рассказал. С охотой – про то, как всё шло хорошо: собрали они множество слуг, хозяйчик исправно плодил гулей из мужиков, которых ему живьем притаскивали обученные упиры-рабы, выделенные батюшкой Огнегором, еще немного – и в урочный час доставили бы к Бугре-горе сотню ратников… С гораздо меньшим пылом Пыря выдавил из себя рассказ о двух последних днях, когда в Укрытие внезапно заявился китежанин. Шутик пытался объяснить, мол, я Вещора предупреждал, отговаривал, но молодой опир вздумал обратить богатыря-Охотника в укодлака и…

Огнегор слушал молча, картинно подперев голову левой рукой и изредка поглаживая шелковистую бороду. На Пырю он смотрел из-под полуопущенных век, а лицо его… не выражало ничего. Обычно Пыря нутром чуял настроение повелителя, однако сейчас не мог понять, в каком расположении духа тот пребывает, и это пугало еще больше… но делать нечего. Запинаясь от волнения, Пыря начал доклад о смерти Вещора:

– Но его уйбил не бойгатырь. Ктой-то другой сзайди зайшел. Я толком не уйспел разглядеть – заклятие войзврата жахнуло и мейня сюйда принесло… Найверное, еще ойдин Ойхотник подкрался…

– Скверно. – Повелитель Громовых Палат выпрямился в кресле и резко опустил руку, отчего Пыря съежился, ожидая, что сейчас-то ему конец и настанет… но хозяин лишь тяжко вздохнул. – Что ж, от Вещора-младшего я другого не ожидал. Каково житье, такова и смерть.

Огнегор дал Пыре перевести дух, отвлекшись на кузутиков – велел унести книги и свитки в Изыскательную залу, а затем отправиться на склон горы, пересчитывать камни. Из служек в зале остались лишь Пыря с Линялой. Некоторое время владыка сидел, глядя в пустоту и о чем-то размышляя, а затем стукнул перстнем по подлокотнику.

Услышав резкий сухой стук, Пыря от неожиданности чуть не свалился с кресла, а Смага тут же прервал чтение и молча встал из-за стола. Подойдя к постаменту, он поклонился и, выпрямившись, сбросил капюшон. Он уже давно был опиром, и с каждым годом время уродовало его всё больше, однако в отличие от красавчика Вещора помощник хозяина не только не переживал о внешности, но и гордился ею. И гордиться было чем – даже у созданного черной волшбой Пыри при виде Смаги всякий раз мороз бежал по коже.

– Слышал? – бросил батюшка Огнегор, кивая на замершего рядом Пырю.

– Да, повелитель, – коротко ответил упырь.

– Потеря Вещора – это и не потеря вовсе. – Хозяин перебирал перстни, которыми были унизаны его пальцы. – Меня больше печалит, что черная книга пропала. Этот молодой недоучка больше о красе своей заботился, чем о деле, и толку от него было ни на грош. У меня достаточно помощников и почти все – много умнее и опытнее…

– Вещора выбрала вашим слугой сама Тьма, – напомнил Смага.

– Навязала, – отмахнулся владыка. – Его дед был недурным колдуном, и, похоже, Тьма сочла, что Вещор удался в предка – другого объяснения не вижу. Да только дед жил свиньей, а внук – поросенком, укодлака он задумал добыть, как же! Чернокнижник, совсем недавно обращенный в опира – да у него силенок бы не хватило на проведение обряда! Глупец. От него как от гуля-раба было бы больше толку.

Пыря согласно кивал. Он хорошо знал, что хозяин Фуфыру недолюбливает. Поэтому, как верный слуга, искренне недолюбливал его и сам.

– Что ж, все не без изъяна, Смага. Даже всесильная Тьма, пусть и редко, но ошибается и ставит не на того…

Пыря дернул ухом. Интересно, о ком сейчас батюшка, о Вещоре или?..

– Гибель упырей мы переживем. Новые отряды – на подходе, к нужному дню всё будет готово. В целом дела идут хорошо. – Хозяин сделал паузу, задумчиво поджав губы, а затем продолжил: – Но я хочу исключить ошибки. Придется нам заручиться помощью еще одного союзника. Долго я с этим тянул, но больше – нельзя.

Смага вскинул подбородок, догадавшись, о ком идет речь.

– Змей?

– Он самый. Тебе, мой друг, придется отправиться в Сорочи́нские горы. С твоим зверем-скороходом за пару дней до-мчишься.

– Слушаю и повинуюсь, повелитель. Всё будет сделано.

– Не сомневаюсь, – небрежно бросил владыка Громовых Палат и вдруг прищурился, заметив книгу, оставленную еретником на столе. – Не дочитал еще?

– Нет, повелитель, но уже узнал много нового. Вы были правы, там много любопытных формул, они мне пригодятся. – Смага улыбнулся уголком рта. – Больше, чем Кривославу.

– Кривослав был дураком, – раздраженно мотнул головой Огнегор. – Из тех, что смотрят в книгу, а видят фигу. Сам не пойму, с чего я ему одолжил такую ценность. Впрочем, в ту пору я ко всем встречным-поперечным колдунам да ведьмам присматривался, подарки богатые дарил, помогал, оценивал, думал, спрошу потом за помощь. А дурень этот так ничему и не научился, выдал себя раньше времени, вот и погиб бестолково. Что он, что Вещор – одного поля ягоды, подвели меня оба. Хорошо хоть, эту книгу удалось вернуть. Вовремя я тебя за Кривославом тогда отправил…

Пыря, слушая повелителя, горестно опускал голову всё ниже и ниже. Батюшке Огнегору и правда не везло с помощниками. То Кривослав, то Вещор, то не сберегший хозяйское имущество Пыря… Шутик чувствовал, как от стыда у него горят уши. Может, он и в самом деле достоин развоплощения?.. Эх…

Ровно в ответ хозяин забарабанил пальцами по подлокотнику.

– Вот еще что. В совпадения я не верю, и меня всё сильнее тревожат Охотники. Пыря не сумел разглядеть убийцу Вещора, но где один пес, там и свора. Если кто и может помешать нашим намерениям или, по крайней мере, стать досадной помехой, так это псы Китежа. За Охотником, что недавно забрел в наши края, следят, но он хотя бы сидит на месте и не высовывается. А вот эти новые объявились слишком внезапно и слишком некстати, поэтому нужно проследить и за ними. Новых лазутчиков я подготовлю, но чуть позже. Пока я буду писать Змею, снаряди коня и жди, письмо тебе принесут кузутики.

– Будет исполнено, повелитель. – Смага еще раз поклонился и, накинув капюшон, быстро вышел из зала.

Батюшка Огнегор повернулся к замершему на подлокотнике Пыре, что благоговейно слушал хозяйские рассуждения. Сообразив, что сейчас решится его судьба, шутик прижал руки к мохнатой груди и робко улыбнулся.

– Ты хорошо поработал, – усмехнулся владыка. – Ступай на нижние ярусы, там надо занять делами кузутиков, да и другим шутикам понадобится помощь.

Пыря, не веря такому счастью, скатился с подлокотника и радостно захромал к выходу. Он никак не ожидал такого великодушия, он-то думал, его непременно накажут, а то и казнят, ведь он провинился и подвел хозяина, но нет…

– Ах да, – догнал его голос владыки. – Ты был приставлен к Вещору надзорником, должен был за ним присматривать и допустил его смерть. – Пыря остановился как вкопанный и вжал голову в плечи. – Сегодня я в хорошем расположении духа, так что за свой проступок получишь лишь сто ударов плетью…

Ай. Сто ударов – это больно. У шутиков крепкая толстая кожа, но сто ударов – ай…

– …Линяло о тебе позаботится.

А вот это больнее ста ударов… Сгорбившись, Пыря заторопился прочь, уж очень не хотел видеть злорадную ухмылку своего врага Линялы, которая наверняка уже расплылась на его мерзкой морде. Сто ударов от Линялы, который руку-то сдерживать не станет… Ай.

Премудрые дела

От большой изразцовой печи исходило уютное тепло, ясно горели свечи в Охотничьей зале, бросая ярко-оранжевые отсветы на лица короля и царя, что сидели друг напротив друга и вели неспешную беседу. Придворные давно разбрелись, слуг венценосцы отпустили и теперь вовсю наслаждались столь редкой для них свободой.

– А помнишь, дружище Годимир, как мы чуть поединок не устроили из-за матушкиной фрейлины? – Дарослав, король Измигуна, развалился в кресле, закинув ногу на подлокотник.

Годимир Твердославович, государь соседних Черговских земель, глотнул из кубка и нахмурился, припоминая.

– Да, красотка была – поискать… Как бишь ее звали-то?

– Да хоть убей, не помню. – Дарослав озадаченно взглянул на сотрапезника. – Эх, молодость, молодость…

Молодость и впрямь была бурной. Принц с царевичем встретились и сдружились в южных землях, вместе пережив немало приключений, то забавных, то смертельно опасных. Вот уже почти двадцать лет прошло, оба давно остепенились, на троны уселись, короны надели, а дружбу умудрились сохранить, хоть и виделись не так часто, как хотелось. Царства да королевства требуют и времени и сил, которых с годами не прибавляется.

Приезд Годимира по делам государственным пришелся как нельзя кстати: и вопросы о вольном городе на границе решили, и союзнический договор продлили, а после трудов праведных отчего ж не отдохнуть, не расслабиться, припомнив молодость. Вот и устроил Дарослав для друга-союзника после общего застолья свое, домашнее.

Рядом с правителями стоял большой стол, целиком заваленный всевозможной снедью и заставленный кувшинами, бутылями, кубками да чарками – ведь что за душевный разговор без крепкого вина и хороших закусок?

– Отведаем-ка сливовицы, отменно вышла, пятилетней выдержки. – Дарослав передал новый кубок царю и поднял свой. – За молодость нашу буйную и выпьем! Ты ведь женился спустя год, как мы вернулись, да и я вскорости с Терезой свадьбу сыграл. С тех пор уж не до проказ, да? – Глотнув крепкого напитка, король крякнул, отер седеющие усы и усмехнулся. – Веришь, поглядеть иной раз в сторону красотки побаиваюсь, уж больно моя ревнива. Чуть что – скандал, сил никаких нет…

– Это женщины умеют, – кивнул царь, отставляя мигом осушенный кубок. – Моя Любава, покойница, бывало, как глянет… Молча, слова не промолвит, а охота тут же в ноги бухнуться да прощения просить неведомо за что. – Он вдруг нагнулся и достал из-за кресла предусмотрительно оставленный слугами довольно большой бочонок. – Пригуби-ка, друг Дарослав, зелена вина. Даром что ли вез в такую даль? На тридцати трех травах настояно, ото всего помогает, и от хворей желудочных, и от тоски сердечной, и от ломоты в суставах.

– Ну, желудком да сердцем пока не маюсь, а вот косточки под погоду, бывает, ломит, особенно десницу. Тому уж лет десять, как вывихнул на турьей охоте. Лекари вправили, а все равно, зараза, тянет да ноет.

– Охотник ты знатный, сразу видать! Весь зал трофеями увешал. Медведя на рогатину брал? – Щедро подливая королю в чару зелена вина, Годимир кивнул на огромное чучело, стоявшее в углу трапезной.

– С косолапым этим закавыка вышла. Смешно сказать. Я прошлой осенью на вепря пошел, а нарвался на медведя, не успел паршивец в спячку залечь. Копье одним ударом лапы – в щепки, хорошо хоть кинжал путный у меня был.

– А что ж твои ловчие и челядь?

– Да я от них оторвался изрядно, – усмехнулся Дарослав. – Не люблю, когда всей толпой на одного, хоть бы и на зверя.

Годимир уважительно качнул головой. Кинжалом медведя завалить – не у всякого выйдет.

– О твоих охотничьих и военных подвигах, друже, уже сказки сказывают, – заметил он. – Говорят, ты и во дворце-то не появляешься, все в разъездах. Не надоело жить безвылазно в чистом поле да диком лесу?

– Ох, Годимир. – Кубки сдвинулись, отозвавшись серебряным звоном. – Дела государственные заставляют, объезжаю крепости, с народом говорю, не скрываюсь. Но, признаться, я бы уж и рад семейного уюта да покоя вкусить, только где ж его взять?

– Так у тебя ж королева есть.

– Королева! – Обычно спокойный Дарослав с силой стиснул кубок в руке и скривил губы. – Только и название, что жена. Вот ты послушай, царственный брат мой, и рассуди. Поженили нас с Терезой, не слишком спрашивая, любы ли мы друг другу. Но тут ладно, часто такое. Мне-то тогда было чуть больше, чем сыну моему, Войтеху, сейчас, а Тереза и вовсе девчушка шестнадцати годков. Мне она сразу глянулась – личико белое, волосы, что ночь темные, глазки живые. Да и я ей не противен был…

– Ну так!

– Одним словом, поначалу все хорошо было, да только уж больно милы моей королеве были танцы да праздники, балы да развлечения. Я и рад стараться, все ей позволял, шелка-аксамиты[11] дарил, каменья самоцветные, украшения золотые, сам знаешь, в наших царствах этого добра хватает. Она радовалась, как дитя, ну да кто ж из них подарки-то не любит?

Годимир согласился. Он и сам обожал подарки.

– Я думал, родит – остепенится, да куда там. – Дарослав резко махнул рукой. – Сбыла Войтеха на руки нянькам, сама пуще прежнего в развлечения кинулась. Да и я мало с ней о серьезном говорил, считал, для того советники есть, а женский ум короток. Ну, ты понимаешь. Вот и стали мы все больше отдаляться друг от дружки. А там уж и вовсе мне дом не в радость стал. Заеду, бывало, с охоты, полюбуюсь на Терезку в новом наряде, да и снова на войну куда-нибудь или в дальний дозор. Лишь бы от двора и от ее ревности – подальше. И главное – сама ведь себя красотками окружила, а на меня еще и шипит! – Дарослав хватанул зелена вина, одобрительно крякнул. – Думал хоть в сыне найти родную душу, да куда там! Вырос оболтус оболтусом, только и знает, что за юбками волочиться. Похоже, не видать мне от родимого дитяти утешения в старости…

– Дети, они еще те цветочки, а уж какие потом ягодки вырастают! – Годимир откромсал себе добрый шмат оленины, запил сливовицей. – У меня вот целых трое и, сказать по правде, старшие ни то ни сё. Вся надежда на младшенького, Желана. Весь в меня! Красой только в Любавушку-покойницу, а так – вылитый я в юности.

Дарослав вдруг прищурился, цепко рассматривая царя.

– Слушай, не могу не спросить. Это что за рубаха на тебе? Прямо жениху впору!

Годимир удивленно задрал густые брови.

– С каких это ты пор на одежку глядеть стал?

– Стыдно признаться, – слегка смутился Дарослав. – Научился подле Терезки ко всякому тряпью присматриваться, оценивать. Так вот, скажу по чести, такого узора отродясь не видывал.

– Эка нас всех дворцовая жизнь ломает, а? – грустно вздохнул царь. – Раньше ведь на наряды и внимания не обращали, – и тут же расплылся в улыбке. – А что до рубахи – верно подметил, глаз-алмаз. Это моя невестушка младшая расстаралась, уважила свекра. Ох и молодка, скажу тебе, брат Дарослав! Кабы мне прежние годы, сам бы женился, а так уж ладно, пусть Желан наслаждается, дело молодое.

– О, так ты сыновей поженил уже?

– Ну так! Три свадебки разом сыграли! – Годимир гордо погладил бороду. – Я ведь, как мой младший вошел в пору, порешил всех троих враз оженить, авось и дурь повыветрится.

– Мысль толковая. Может, и мне Войтеха женить?.. И как же ты это дело провернул, где невест искал? – живо заинтересовался измигунский король, подсовывая гостю блюдо со свиными колбасками.

– Проще пареной репы. Дал каждому по луку, велел послать стрелу подальше: какая девица подберет, та и станет моей снохой.

Челюсть Дарослава медленно опустилась вниз, так и застыл его величество с полуоткрытым ртом. Потом пришел в себя и попенял:

– Да кто ж так жен выбирает? Чудишь ты, царь!

Годимир, оттолкнул колбаски и насупился, уставившись на короля хмельными глазами:

– Что ты мне такое говоришь? Будто не уважаешь?

Дарослав поднял руку в успокаивающем жесте.

– Уважаю-уважаю, не сомневайся! Кого ж мне уважать, если не тебя? Давай еще сливовицы за уважение тяпнем… а только все равно, чудно́ мне…

Царь выпил, развел руками:

– Так ведь сложилось-то ладно. Старшие, не будь дураки, давно уж себе невест присмотрели, вот и стрельнули: один во двор боярский, а другой – к старшему воеводе, а там девки не промах, живо серебряные стрелы с золотыми наконечниками подобрали. Зато младшенький, душевная простота, вышел во чисто поле да пустил стрелу подале, надеясь на удачу… и попала она в болото.

– К кикиморе какой? – ухмыльнулся Дарослав, намазывая на кусок хлеба изысканный паштет из фазаньей печени.

– Хуже, – лукаво улыбнулся царь.

– Куда уж хуже?

– К лягухе болотной.

– Тьфу, гадость какая! – воскликнул Дарослав. – Ох, не люблю я гадов этих. Соседи наши западные лопают почем зря, а я брезгую. То ли дело шпикачки да клецки с салом. Выпьем!.. Эх… Так, а дальше-то что?

– Дак поженились, – пожал плечами Годимир. – Судьба. С ней не поспоришь.

Дарослав вытаращил глаза.

– Какая-такая судьба? Как не поспоришь? Мы ж на то и короли, чтобы с судьбою спорить! Немыслимо! Молодому парню на лягушке жениться?!

Годимир благодушно улыбался, поставив кубок на живот.

– Дак, что поделаешь, коли та лягушка стрелу подобрала? Это ли не судьба? Советники мои – как ты сейчас, весь ум мне проели, да и Желан кочевряжился… Только я настоял – коль ты царский сын, то будь добр, слово сдержи!

– Вот! Уважаю! – стукнул кубком по столу Дарослав.

– Ну так! И царевич меня тоже уважил, слово сдержал. Справили все, как положено, хотя со стороны и смешно было. Виданное ли дело, во время свадьбы невеста сидит на золотом блюде! Старшие-то сыны с женами молодыми посмеивались, а Желан хоть бы хны и бровью не повел. А наутро вышел из спаленки предовольный.

Король некоторое время смотрел на царя мутным непонимающим взором, но потом лицо его просветлело.

– Так она… чарка!.. Тьфу ты… чародейка!

– Догадался! – гордо, будто сам обучал сноху волшбе, провозгласил Годимир. – И не последнего разбору. Ох и умница, доложу тебе, дружище! А уж какая искусница! Я, как заведено, решил сношенькам дорогим испытания устроить. На первый раз повелел мне за ночь рубаху сшить. Те две принесли незнамо что. Рубцы грубые, вышивка кривая, только мужикам на покосе носить. А Желан поднес вот эту, голубого шелку с узорочьем золотым да серебряным. Говорит, убережет она тебя, батюшка, ото всяких напастей, удачу во всех делах принесет. И заявляет, мол, жена сделала. А я, такой озадаченный, думаю: это как же лягуха – и вдруг рукодельница?.. Она же лягуха!

– Так чародейка же, – подсказал Дарослав, медленно поднимая кубок. – А в моем-то королевстве давно уж никакое волшебство не творится.

– Погодь-ка. Как же вы живете без чародеев? – теперь изумлялся уже Годимир.

– Так и живем. Еще при моем прадеде извели всех. Придворный чародей оказался гнусом подлым, продался соседке нашей, царице Малонье, чуть все королевство не погубил.

Царь сплюнул.

– Малонья эта, чтоб ей пусто было! Житья от нее нет. Сто лет, почитай, одни беды.

– Вот-вот! Ну и приказал прадед казнить предателя – на площади костерок быстренько сложили и сожгли гада у честного народа на глазах. Так другие чародеи, прознав про это, сбежали быстрее своего визга. Одни знахари да лекари остались.

Царь помрачнел и затряс головой.

– Ох, неладно это, брат Дарослав, неладно. Вовсе без чародеев нельзя. Случись что, защиты искать негде. Не хотел ничего говорить, но раз уж мы по душам… Стыло у тебя во дворце, неуютно как-то. Теперь вот думаю – уж не сглазил ли тебя кто? Силы чернобоговы ведь не дремлют, стремятся людей достойных погубить. Ты, конечно, и правитель сильный, и воин отважный… В народе о тебе добрая слава идет, люди тебя уважают, да только волшебная помощь никому еще не помешала.

– Ой, да хватит хвалу мне петь, давай-ка еще маленько отведаем сливовицы – от такой и чародеи не откажутся.

– Отведаем, а там и опочивать пора, небось заждалась тебя твоя королева…

– Не трави душу. – Измигунский владыка в который раз за вечер махнул рукой. – Уж и не упомню, когда был в Терезкиных покоях, у нее танцы до упаду, у меня военные советы да разъезды… Выпьем?

Царь Годимир выпил охотно и, размахивая свиной колбаской, снова за поучения взялся:

– Неладно это. Уж прости, брат, а неладно. На то ты и муж женатый, чтобы вместе одну постель греть. Это я, горемыка, двадцатый годок вдовствую. Как родила Любавушка моя младшенького, так и преставилась, сердешная. По ласке женской стосковавшись, от одиночества чем только не занимался. Принесли мне как-то мужики кости древнего чуды-юды, в поле выпахали. Так и начал собирать всякие диковинки, со всех концов царства мне их везут, уж часть палат отвел под редкости всякие. А ты иди к своей Терезе, женатому пристало теплое тело мять, а не старые кости созерцать.

– А что, дело говоришь, – оживился Дарослав, выпячивая грудь. – Еще по единой, и пойду!

Единой дело не ограничилось, напоследок вспомнили старую песню времен буйной юности об удалом молодце, гуляющем по степному раздолью в поисках недругов. Выпили и за степь, и за леса, и за добрый меч, и даже за упомянутых недругов… чтоб под руку попадались, когда душа того возжелает.

Далеко за полночь Дарослав понял, что стоит у дверей жениной опочивальни. Последнее, что четко запомнилось, были широко распахнутые огромные темные глаза Терезы, поначалу испуганно-недоверчивые, а затем озорно-радостные, можно даже сказать, счастливые.

* * *

И угораздило же Годимира Твердославовича похваляться снохой-чародейкой! Похоже, немало с венценосным соседом хмельного употребили, раз всегда спокойный и сдержанный свекор о семейных делах разболтался. А ведь не зря наказывают мудрые люди: о трех вещах молчи, дабы черные силы не сглазили – о своих желаниях, о своем богатстве и о своей семье, а то найдутся завистники да охальники, мечты уведут, богатство умыкнут, счастье порушат.

Но когда два старых друга пьянствуют, тут уж, видать, не до осторожности.

Подлетая к границе, Василиса вышла из задумчивости и отвлеклась на созерцание проплывающих внизу лугов и перелесков. Красота-то какая, будто шаль драгоценную расстелили по всей Славии! Осень в этом году выдалась теплая, без ранних приморозков, леса стояли едва тронутые желтизной, только осинники переливались рубиново-багряными оттенками да золотели одинокие березы на опушках. А теплынь какая, можно было и не ставить купол для защиты от ветра.

Проплыла возле самого ковра-самолета паутинка бабьего лета, вспорхнула с вспаханной под озимь нивы стайка пичуг, выискивавших себе поживу. Всё как на том ковре, который она поднесла свекру. Мамки-няньки во главе с верховной, Нежаней, немало над ним потрудились, за ночь живую красоту выткали, всем на диво.

Нежаня небось и сейчас рядом, невидимкой вокруг кружит, всё заботится о ней, как о маленькой, боится надолго без присмотра оставлять. Василиса невольно улыбнулась. Хорошо хоть в опочивальню верховной мамке-няньке ходу нету.

При мысли об опочивальне живо всплыла память о минувшей ночи, и щеки царевны окрасились легким румянцем. Василиса облизнулась, словно губы и сейчас хранили след поцелуев. Она уже успела соскучиться… Желанушка, сокол мой ясный! Что ты сейчас делаешь, чем занят?.. В последнее время муж стал часто задумываться и грустить, и как извести эту тоску-кручину, Василиса пока не знала. Самым близким всегда трудней всего помочь, недаром даже лучшие лекари не берутся врачевать своих детей, родителей, супругов, а зовут к ним собратьев по ремеслу.

Ковер замедлил ход, плавно спустился к желтоватой ленте тракта, поплыл прямо над землей. Дальше начиналось Измигунское королевство, и в условленном месте их должны были встречать придворные и стража короля Дарослава. Заявляться в чужую столицу на летающем ковре Василисе не хотелось – чай, просьбу свекра выполняет, а не щеголять перед измигунским людом волшбой едет, да и чем меньше шума – тем лучше для дела. Потому и попросила царевна, отвечая на приглашение, прислать обычную карету. Просьба была резонная, и король согласился, правда, перестарался с числом встречающих.

Увидев толпу разодетых, как на праздник, знатных измигунцев, что, раскрыв рты, глазели на летающий ковер, Василиса вздохнула – избежать толков и пересудов теперь уж точно не удастся. Сойдя на землю и оправив дорожное платье, шепнула нужные слова, и узорчатый летун взмыл в воздух, направляясь назад, в Черговское царство.

От толпы встречавших отделился высокий седовласый вельможа в расшитом гербами коротком бархатном плаще. Старательно пытаясь скрыть произведенное появлением гостьи впечатление, он вежливо поклонился.

– Позвольте представиться, мажордом их величеств, Витольд граф Залесский. Как изволили доехать, ваше высочество? Не утомила ли дальняя дорога?

Вот олух-то, какая ж дальняя, по воздуху два часа лету! Впрочем, вопрошавший может и не знать… Василиса учтиво склонила голову.

– Благодарю, любезный граф, дорога была необременительной.

Тут главное – павой держаться, будто всю жизнь по паркетам разгуливала, а не бегала босиком по лесным тропам да болотам. Ничего, навострилась уже, привыкла к дворцовым вывертам.

– Прошу в личную карету его величества Дарослава. – Витольд немного растерянно посмотрел по сторонам, а затем спросил, смущаясь: – Неловко спрашивать, ваше высочество, но ваши вещи?..

Василиса улыбнулась:

– Не беспокойтесь. Я путешествую налегке.

Чародейка в сундуках с платьями и шкатулках с золотом-серебром не нуждается: она даже свой облик может изменить, как и когда хочет, а что до одежд, так верные мамки-няньки всегда готовы наколдовать любой наряд.

Витольд если и удивился, виду не показал, лишь склонил голову и повел рукой, приглашая в большую, богато украшенную карету, запряженную четырьмя серыми, холеными, но, увы, обычными конями. Похоже, дорога будет долгой…

* * *

Царевна честно слушала Витольда, пока за окном не замелькали предместья столицы. Василиса бросила взгляд в окно и не могла не залюбоваться.

Красивый город Радо́м, большой. Широкая река течет неспешно, мосты каменные, дома тоже все больше из камня да кирпича, а только и наши не хуже будут. Вдали, на холме, виднеются башни старого замка, возле него и нынешнее королевское обиталище красуется. Любопытно, что дворец расположен на отшибе. У свекра палаты посреди города высятся, всяк туда по надобности прийти может, помощи у государя попросить. Любопытно, почему Дарославов замок-дворец на самой на окраине возвели? Опасались чего или просто укрепленную крепость перестроили? Может, и хорошо, что подальше от народа стоит – люд целее будет, коли такая пакость завелась в королевских палатах.

Василиса задумчиво прикусила губу. Витольд хоть и сыпал всю дорогу именами да титулами, ничего важного не сказал, уж больно много тайн опутывало всю эту историю. Словоохотливый граф вновь упомянул первую жертву – молодую служанку, намекнув, что у нее с королевичем что-то было. Да и отчего бы нет? Она – девка красная, подневольная, он – сын доблестного Дарослава, только в пору входит, кто такому откажет? Непонятно другое: чем служанка королевичу не угодила? Да так, что остались от нее лишь груда тряпья кровавого да горстка обглоданных косточек.

Василиса нахмурилась. Напугать ее было сложно: за годы обучения у матушки чего только не навидалась и не наслушалась, но муторно на душе стало. Очевидно ведь, что черным колдовством веет от этого дела. Куда уж чернее, если сын и наследник королевский по ночам чудищем силы непомерной становится, утоляет свой голод плотью человечьей, а днем хоть и возвращается в свой истинный облик, да только спит беспробудным сном.

Вот и вопрос – с чего бы это Войтеху Дарославичу вдруг озвереть, превратиться в жуть жуткую да своих же подданных начать жрать?

Происки злые, не иначе. Но откуда навели враждебную волшбу? И как? Царские да королевские дворцы обычно защищены от враждебной магии, любой правитель за этим внимательно следит, и Измигун не мог быть исключением. Значит, волшба происходила откуда-то изнутри, и колдуна-злонрава нужно искать в самом дворце, и может им оказаться любой, кроме старого короля. Не потому что Войтеху отец, а Годимиру Твердославовичу – старый друг, а потому что чародейку на помощь призвал.

Что ж, сложная задача, да «взялся за гуж, не говори, что не дюж». Да и не могла Василиса отказать свекру в просьбе, тем более что уже давно почитала борьбу с черной магией своим истинным призванием.

* * *

Предместье плавно перешло в город. И впрямь красиво тут: улицы вымощены булыжным камнем, дома стоят разноцветные, с цеховыми вывесками, кованными из железа да расписанными яркими красками. Посреди города – большая площадь с изукрашенным скульптурами фонтаном, из которого любой может утолить жажду. Люди по улицам ходят нарядные, кто по делу спешит, а кто и не очень, ишь, сколько зевак, что глазеют на кавалькаду придворных.

Хорошо бы тут побывать как-нибудь с Желаном, погулять по узким улочкам, купить букетик у бойких девчонок-цветочниц, отведать у местного пекаря крендельков, примерить расшитую золотыми цветами зеленую тунику, пройтись по крепостному валу, любуясь оттуда открывающейся до самого окоёма далью. Надо будет так и сделать, но сперва дело.

Дорога забирала резко вверх, к высившемуся на холме замку, мимо старых укреплений. Карета прогрохотала по камням небольшой дворцовой площади и остановилась перед парадной лестницей.

И красную дорожку расстелили, и ратники в зеркально-сияющих доспехах замерли с алебардами на плече… Да, однако, с почетом гостью встречают – аж сам король Дарослав к подножке кареты вышел, руку подал.

Видный мужчина, высокий, широкоплечий, такому любые доспехи не в тягость. Годимир Твердославович говорит, что рубака его побратим не из последних и храбрости отменной. Похоже, так и есть. Серые глаза под темными густыми бровями, высокие скулы, твердые очертания губ, усы с проседью – весь облик говорит о человеке спокойном и рассудительном, а вот темные круги под глазами указывают на то, что спит король плохо, тревожится. Немудрено.

Слова его величество выговаривал, словно камни ронял.

– С приездом, царевна Василиса, досточтимая сноха моего любимого друга. Спасибо, что откликнулись на мою просьбу незамедлительно. Прошу отдохнуть после путешествия, а там и в пиршественную залу. Этикета еще никто не отменял.

Василиса, вложив ладошку в сильную руку Дарослава, ступила на ковровую дорожку, тянувшуюся по лестнице наверх, до самых дверей дворца.

– До пиров ли, ваше величество, если речь идет о жизни наследника престола и спокойствии ваших подданных? – спросила она, твердо глядя в измученные глаза собеседника.

– Вы представляете царствующий дом наших соседей и союзников…

– Я прежде всего приглашена к вашему двору с определенной целью, как знающая и… долженствующая вам помочь… гостья.

Пышные дворцовые фразы росшей в лесах чародейке всё еще давались с трудом, но Василиса надеялась, что с опытом придет и вкус к подобным оборотам. Жизнь научит. Высокопарное выражение, однако, произвело на короля должное впечатление. Чуть помявшись, он произнес:

– Премного был наслышан о вашей красоте и уме, но действительность превосходит все ожидания. Тогда прошу отобедать в узком кругу, там и обсудим мои семейные неурядицы.

Каково! Сын в чудище превратился, а ему – неурядицы! Василиса никогда не была подозрительной, но холодные слова Дарослава ее задели. Может, он сам всё же причастен к случившемуся? Сыновья отцам дорогу часто переходят… та же служанка смазливая… А может, Войтех этот на жизнь государя злоумышлял, не дождавшись естественной смерти родителя? Вот тот и ответил, а за помощью для отвода глаз послал, и не к уважаемому чародею, а к никому толком не ведомой молодке. Нет, со счетов никого сбрасывать нельзя, хотя на первый взгляд король производил благоприятное впечатление. Надо разбираться.

По дороге наверх, внимательно осмотрев бело-красный фасад дворца, Василиса получила ответ на один из главных своих вопросов: жилище короля Дарослава было прекрасно защищено от черной волшбы. Охранные символы и руны начертали давно, но главное – они были наполнены волшебной энергией. Подобная защита может уберечь от внешних воздействий, но не способна оградить здание от магии, использованной изнутри. Значит, во дворце и следует искать.

* * *

Дарослав исподтишка рассматривал гостью. Годимир, – расхваливая свою сноху, до небес превознося, мог и прихвастнуть под воздействием сливовицы и зелена вина. Они тогда, помнится, немалый бочонок вдвоем уговорили… А уж сколько бутылей…

Но хороша! Росту среднего, но кажется высокой и статной. И всё-то у нее при всем, а наряд это еще больше подчеркивает. И перси[12] высокие да округлые, и задок ладный, и на щечках румянец, не чета бледной немочи, в которую иные девы превращаются, дабы изяществом томным вельможных рыцарей покорить. Волосы русые ниже пояса будут, коли косу распустить, брови темные тонкими крылышками изогнуты, носик ровный да точеный, зубки белоснежные, а всего удивительнее – глаза.

Словно мох лесной изумрудный, по которому перекатываются чистые родниковые струи, и мерцают в глуби этих глаз золотые искорки-смешинки. Платье на царевне дорогое, серебром-золотом расшитое, похоже на сарафан приталенный, с разрезами по бокам. Из-под разрезов выглядывают зеленовато-коричневые, пятнистые то ли чулки, то ли штаны, обтягивающие стройные ноги, на голове корона драгоценная, с немалыми камнями смарагдовыми[13]. В ушах – серьги дивной работы, а на шее – золотая подвеска в виде наконечника стрелы.

Гостья согласилась умыться перед трапезой, и король велел проводить ее в загодя приготовленные покои. Сам же отправился в малый зал, к жене.

Тереза вскочила, едва он вошел, и выпалила:

– Ну? Как она?

Дарослав медленно прикрыл двери в зал, давая себе время, чтобы подобрать правильные слова. Нет, он не забыл, что прежний лед недавно взломан, просто долгие годы супружества научили его некоторым вещам, поэтому отвечал король жене, изобразив на лице полное равнодушие.

– Приехала ко времени, не опоздала. Насчет красоты Годимир, конечно, приврал. Надеюсь, не соврал насчет ума и пытливости. А так – обычная молодуха, ничего особенного, сама знаешь, я темноглазых люблю.

Тереза поджала губы. За годы супружества она тоже научилась кое-каким вещам, а потому сразу поняла, что муж врет и чужестранная чародейка – красавица. Но сейчас это не имело никакого значения.

– Она – наша последняя надежда, Даро, – глухо произнесла Тереза, тяжело опустившись в кресло и разглядывая свои руки.

Дарослав не ответил.

* * *

Умывшись с дороги, Василиса с помощью нехитрых заклятий сменила пышный дорожный наряд на более удобный – даже помощь мамок-нянек не понадобилась. Взмах рукой – и вот на ней уже ладная рубашка, украшенная тонкой мережкой и шитьем белым по белому. Еще взмах – и появился причудливый, но удобный сарафан длиной чуть ниже колен, из редкостного золотистого шелка. Ну и напоследок – вместо массивной церемониальной короны – венчик с самоцветными украшениями в виде водяных лилий.

Взглянула на себя в зеркальце, улыбнулась и вышла к топтавшимся под дверью придворным, обязанным сопроводить гостью к правителям. По дороге царевна с любопытством разглядывала резные панели стен, причудливые витражи окон, статуи в странных доспехах – всё тут было ново и необычно, не похоже на дворец Годимира. Говорят, в Великограде еще красивее, но до дивного белокаменного города Василиса так и не добралась… пока…

Примечала она и волшебные обереги, которые в палатах встречались нечасто – чародеи, помогавшие строить дворец, внутренней защите уделили куда как меньше внимания, чем внешней, да и не подновляли ее, похоже, давно. Одни руны были почти полностью истощены, другие же вовсе иссякли и утратили силу. Возможно, это и позволило злоумышленникам наложить на королевича проклятие…

На гобеленах в Синей гостиной разгуливали удивительные животные, скакали нарядные всадники, бились на турнирах благородные рыцари. Тонкая работа, под стать остальному убранству дворца. Недаром Измигун словно бы объединял два мира – яркий славийский и утонченный юго-западный.

Помимо Дарослава в комнате находилась худощавая темноволосая женщина с глазами подстреленной лани – королева Тереза. На Василису она смотрела, как на последнюю надежду.

Воспитание не позволяло королеве сразу перейти к делу, поэтому Тереза потчевала гостью, уговаривала попробовать то золотистое вино из Алаборской долины, то особый сыр с прозеленью… но в глазах ее билась тревога, как жилка у виска. Василиса не могла этого не видеть, а потому, слегка пригубив вино и испробовав несколько деликатесов, заговорила о случившемся. Хозяйка отнекиваться не стала, слишком истомилась тревогой и ожиданием последних дней.

– Произошло сие две недели назад, – объясняла Тереза охрипшим голосом. – Войтех, конечно, мальчик несдержанный, бывало, что и срывался: руки на слуг распускал, посуду колотил, но с погибшей всегда обращался ласково, они ведь вместе росли. Мать Ядзи была его кормилицей, так что девушка – молочная сестра моего сына. Он ей дарил дорогие подарки, наряжал, будто куколку. Сами понимаете, возраст такой, мы не препятствовали…

Еще бы, как удобно! Не надо царевича из постели гулящих девок выуживать и придворным дамам отступного за поруганную честь платить, готовая живая кукла всегда к услугам господина, чистенькая, доморощенная. Порядки чужеземного двора немного смутили Василису, но виду она не подала, только спросила:

– А женить его не собирались?

Король с королевой переглянулись.

– Летом сговорили. – Тереза оправила пышные манжеты. – Царевна Оляна, из Ставинского царства, весьма достойная девица! Только договорились – и вот…

Василиса взяла с блюда виноградинку, испытующе глядя на королеву.

– Так, может быть, Ядзя приревновала, чем и вызвала гнев молочного брата?

– Ну так прогнал бы он ее, по щекам отхлестал, но не съедать же целиком?

Василиса нахмурилась. Граф Витольд говорил про тряпье и кости…

– А от девушки совсем ничего не осталось? – как могла небрежно уточнила чародейка.

– Только окровавленные ошметки одежды, – подал от окна голос Дарослав. Сложив руки на груди, он напряженно смотрел куда-то вдаль.

– Но тогда Войтеха никто и не заподозрил, – быстро добавила Тереза. – Думали, мало ли что случилось, может, кто из слуг ее убил или зверь дикий прокрался во дворец, парк у нас обширный, а там и лес недалеко… Ужас начался следующей ночью, когда чудовище растерзало нескольких слуг. Мы к сыну в опочивальню, проверить, цел ли, а он – на кровати, полуголый, весь потный, лицо чужой кровью измазано, да и руки, и грудь – всё в крови. Тут уж сомнений не осталось…

Голос у королевы сорвался, а руки принялись комкать край парчовой скатерти, неосознанно заплетая шелковые кисти в косички.

– И что вы предприняли, ваше величество? – обратилась Василиса к по большей части молчавшему Дарославу.

– А что я мог? – хмуро отозвался король. – Днем Войтех просто спал. Я приказал сковать его крепчайшими оковами и посадить в подземелье, а сам кинулся искать помощь. Поднял на ноги всех лекарей и столичных знахарей, срочно послал в соседние города… Да только что они могут, коль вчера ночью чудовище разорвало двоих самых искусных?

– Следовательно, не такие уж были искусные, – не удержалась Василиса.

– Один из погибших считался лучшим в королевстве, и по праву. Он сумел определить срок заклятия. Сказал, что в следующее полнолуние Войтех навсегда превратится в чудовище. Тогда я, вспомнив рассказ Годимира Твердославича о снохе-чародейке, обратился за помощью к побратиму.

– Слухи о нашей беде по городу уже поползли, – сокрушенно проронила Тереза. – Мы, конечно, строго наказали никому ничего не говорить, да куда там… Теперь только и разговору, что кровь наша проклята, раз королевич диким зверем обернулся.

– Узнаю, кто проболтался, – шкуру спущу, – пообещал Дарослав, и Василиса сразу ему поверила.

– Царевна, я умоляю вас, я вам ноги мыть буду и воду пить, коль сумеете спасти от этого кошмара нас и сына! – выдержка окончательно покинула королеву, и Тереза пала к ногам гостьи, обнимая ее колени.

Ошарашенная неожиданным порывом, царевна чуть не оттолкнула скорбящую женщину, но сочувствие всё же возобладало, и чародейка лишь слегка отстранилась.

– Я сделаю всё, что смогу, но и вы должны мне помочь. – Василиса перевела взгляд на короля и твердо сказала:

– Мне нужен доступ во все покои и возможность говорить со всеми вашими подданными, от первого советника до последней посудомойки. Прикажите, чтобы ни в чем мне не отказывали и предоставляли любую помощь, причем сразу же. И королевскую стражу предупредите.

– Всё, что пожелаете! – Тереза, видимо, устыдившись своего поступка, быстро поднялась и, расправив дрожащими руками юбки, уселась на стул. – Вам поможет бывшая нянька королевича, Шарка. Сейчас она ключницей служит, весьма разумная женщина, всё во дворце знает и все ее слушаются. Скажу по секрету, даже побаиваются. – На бледном лице королевы мелькнуло подобие улыбки.

Зазвонили часы, отбивая три часа пополудни. Время. Да, коли не ошибся «лучший в королевстве знахарь», времени и в самом деле мало – до полнолуния остается всего ничего. Если погибший знахарь прав, королевичу грозит окончательная трансформация, и его, скорее всего, придется убить. Дурной исход, нельзя подобного допустить.

* * *

В дверях стояла пожилая, разодетая в дорогую, хоть и неброскую одежду женщина – та самая, нагнавшая на всех страху Шарка. По виду и в самом деле – ключница в знатном доме: шуршащие нижние юбки из темной тафты, коричневое бархатное платье, а поверх накинута отороченная беличьим мехом накидка. На голове бывшая нянька королевича носила украшенный на здешний манер речным жемчугом высокий головной убор. Красивый, изящный, только лицо под ним Василисе не понравилось – плоское, благообразное и какое-то неживое… портили его и острые темные глазки, и бескровные губы. Недоброе, слишком кислое лицо. Нежаня бы Шарке младенчика не доверила, да и ребятенка постарше тоже.

Но судить о человеке по внешности и неумно, и несправедливо, потому Василиса, заставив себя отбросить возникшее предубеждение, взяла быка за рога.

– Что ж, веди, Шарка, в темницу, к королевичу, не будем время попусту тратить.

Увы, захотеть и даже решить – одно, а сделать – другое. Немало времени пришлось потратить на спуск по бесконечным крутым лестницам. Далеко же они запрятали свое чудище, думала царевна, следуя за Шаркой. И мрачновато тут у них: своды высокие, выложены из серого камня, всюду факелы полыхают, а всё равно давит тяжесть непомерная, будто тьма сверху наваливается. Что ж, подземелья редко бывают светлыми да радостными, не для того вырыты.

Пройдя по самому нижнему арочному проходу, остановились у небольшой, обитой железом двери, которая почему-то оказалась открытой. Внутри обнаружилась еще более крутая лестница, ведущая в странную камеру, размерами много больше прочих. Угол ее был огорожен частыми коваными прутьями от пола до потолка, образуя своего рода клетку. Удобно. И вырваться из заточения нельзя, и наблюдать за узником можно постоянно. Сам королевич висел внутри клетки на массивных цепях – такими оковами и зубра удержать можно, не то что юнца.

Открытая в нижнюю темницу дверь объяснялась просто: четверо слуг копошились в камере возле клетки, прибирались. Пуганые – всё больше к дальней стенке жмутся, на спящего с опаской поглядывают, от каждого шороха дергаются.

В клетку вела решетчатая дверца, запертая на особые засовы. Шарка молча открыла замки, впустив чародейку внутрь. Любому стало бы в этом мрачном месте не по себе, но только не Василисе – она неспешно подошла к спящему и деловито его осмотрела.

А и пригож парень! Губы еще по-юношески припухлые, вот только кровь в уголках да на точеном подбородке запеклась – и вряд ли своя… Лицо белое, гладкое, глаза прикрыты веками с черными пушистыми ресницами… такие ресницы да брови собольи – погибель для слабых девичьих сердец.

Совсем еще молодой, ни за что не подумаешь, что успел столько убийств учинить. А ведь учинил, до сих пор остатки кровавой трапезы валяются вокруг клетки – вонища стоит от сгустков кровавых да кишок размотанных… То, что осталось от погибших знахарей, то, что теперь убирают испуганные слуги.

Василиса присела возле королевича, потерла руки и, прошептав нужное заклятие, вытянула перед собой ладони. Венчик на голове чуть заметно дернулся, и мгновение спустя на полу сами собой разложились инструменты. Серебряная чаша, ножички-щипчики, пучки наговоренных трав и нужные для работы амулеты. Теперь Василиса осматривала Войтеха не спеша и по всем правилам – то приподнимала висящую плетью руку, изучая ногти, то веко трогала, то волосы в сторону отводила… Добравшись до затылка, царевна озадаченно нахмурилась и некоторое время внимательно изучала странную проплешину в густой темной шевелюре.

– А что это у королевича за шрам такой странный на затылке? – обратилась она к Шарке, что с настороженным любопытством наблюдала за чародейкой, прислонившись к толстым прутьям клетки. – И волосы вроде выстрижены?

– Да то… – слегка замялась ключница, будто вспоминала. – А! Недавно нарыв у него там случился двойной, вот и прижгли угольком…

Василиса ничего не сказала, продолжая хмуриться, а Шарка вдруг прикрикнула на уборщиков:

– Что стали да таращитесь? Живее ворочайтесь, не то на ночь тут оставлю.

Под ее немигающим взглядом щетки и тряпки проворнее заелозили по каменным плитам. Видать, побаиваются ключницы почище, чем самого государя с государыней – у Дарослава-то за столом слуги и вполовину так проворно не поворачивались.

Василиса тем временем взмахом руки убрала не пригодившиеся инструменты и, выйдя из клетки, стала допытывается у челяди, как всё началось да с чего. Хмурый рыжий слуга будто воды в рот набрал, молча тер щеткой въевшиеся в ноздреватый камень бурые пятна, а вот невысокий, крепко сбитый паренек оказался поразговорчивее. Хоть и не забывал коситься на Шарку, но отвечал толково.

– Нет, ваше высокородие, мы про ту напасть не сразу узнали. Кто ж мог подумать… Пропала девка и пропала, думали, надоела, выгнал ее Войтех. Их высочество, бывало, гневался на девок, хоть с Ядзей у него вроде складно было. Она хорошая была, Ядзёнка-то, веселая такая, невысокая, кругленькая, щечки, что яблочко наливное. Палец покажешь, уже смеется, вечно хихикала. Королевич ее не обижал, кораллы дарил, башмачки красные кожаные. Мы потом нашли те кораллы, нитка вся разорвана, бусинки по комнате, ровно капли крови… Да там и настоящей кровищи хватало, и рубашка ее, и юбка, и башмачки – всё в крови, разодрано в клочья. А от тела нет, ничего не осталось, ни ноготочка, ни волосинки, ни косточки… Жаль девку. – Парень шмыгнул носом, оглянулся через плечо на Шарку и умолк.

– А с остальными слугами как было? – продолжала допытываться царевна.

– Ну, тут уж всего хватило, и крови, и мяса с костями, он ведь троих зараз задрал, – зачастила высокая рябая бабища в подоткнутой юбке. – Страсти-то какие! Мой сын, Черныш чудом жив остался, сам видел, как чудище в одежках Войтеха на тех бедолаг накинулось. А сыночек мой, не будь дурак, забился в угол между ложем и печью, там и отсиделся… он у меня ловкий да проворный. В меня удался, а не в недотепу моего, муженька, – ухмыльнулась баба.

– Ну, тут уж и государи наши уверились, что Войтех ихний не в себе, ведь поутру нашли его в окровавленных одежках, со следами трапезы нечестивой на руках и лице, – вмешалась в разговор женщина, заметающая веником кусочки то ли одежды, то ли кожи. – Сумка знахарская, – пояснила она в ответ на недоуменный взгляд Василисы. – Аккурат на этом месте оборотень бедолагу и растерзал.

– Оборотень? – не удержавшись, качнула головой царевна. – Вряд ли.

– Оборотень, волкулака, да хоть кикимора болотная, по мне – так вся эта нечисть на одно лицо. – Служанка в сердцах звякнула совком о ведро и принялась подметать дальний угол. – Нечистые свои дела творят, а нам за ними убирать.

– А как он знахарей задрал? – Василиса оглянулась на клетку. Прутья частые, толстые… Оковы – и того толще…

– Цепи лопнули, – пояснила бывшая нянька королевича, заложив пальцы за пояс. – Послабже нынешних были, вот и не выдержали. Чудище силы невиданной – он ведь и прутья разогнул. Только с утра их спрямили, кузнецы приходили, укрепили…

– Горемыки-знахари даже до дверей добежать не успели, – вставила рябенькая. – Видать, быстро он их…

– Ладно. – Василиса решительно повернулась к Шарке. – Тут больше нам делать нечего. Пойдем, а то этот запах колом в горле стоит.

Ключница с готовностью поспешила за царевной к выходу, даже часть своей неспешной солидности подрастеряла. Ишь, как торопится поскорее убраться из мрачного подземелья…

– Тошно мне видеть это, ваше высочество, – призналась она на обратном пути. – Мальчик-то мне заместо сына и внука был, а теперь ему две ноченьки жизни толечко и осталось… – и смахнула со щеки слезинку.

– Да-да, – рассеянно подтвердила Василиса. – Устала я что-то ото всего увиденного. Пойду, пожалуй, в свои покои, передохну. Ступай, доберусь сама…

Показалось, или Шарка облегченно вздохнула, засеменив прочь? Что ж, от опеки избавилась, теперь можно и назад, порасспросить слуг – с пристрастием да без лишних глаз.

Василиса вихрем ворвалась в нижнюю камеру, немало перепугав уборщиков.

– А что вы переполошились? Решили – Шарка вернулась? Видать, побаиваетесь ее?

– Как не бояться, она тут всем порядкует, всему лад дает, ее и королевич опасается, и государи порой слушают, – живо откликнулась рябая поломойка.

– Ишь ты, а с чего так? – полюбопытствовала Василиса, потихоньку усиливая заклятие откровения.

– Она и поколотить может, рука тяжелая. Королевич не раз оплеухи получал. По правде сказать, может, и за дело, уж больно гонористый рос, никакой управы на него не было. Удержу ни в чем не знал, баловали без меры, только что звезд с неба не просил, – вновь зачастила рябуха. – Помню, мою я полы в верхней зале, а он там игру учинил, разбегается да скользит по полу сапожками новыми, и всё норовит по помытому проехаться, а ведь не скажешь ничего, не уймешь. Хорошо, Шарка пришла, затрещину влепила, он и присмирел.

– А король с королевой что же? Не унимали чадо?

– До того ли им? У королевы – балы да обеды званые, у короля – дела государственные, думали, что чадо и воспитывать не надо, само растет, как крапива придорожная. Вот я своего Чернышку драла хворостиной, пока мал был, так он и нынче мне завсегда первый кусок поднесет и подарочек какой, коли деньги в кошеле заведутся. Дите надо рукой учить, пока поперек лавки лежит, а уж коли вдоль, то поздно…

– Немалую власть ключница забрала над четой королевской, – заметила вслух Василиса.

– Дворцом-то управлять – дело сложное, а дите растить – еще сложнее. Вот их величества с Шаркой и не спорили, потому как уважают сильно. Она их не раз выручала, умна больно, недаром до чина высокого дослужилась. Теперь многим тут заправляет: и припасами и слугами. Строгая, но деловая, припасы блюдет, слуг вороватых на чистую воду выводит, а кто перечить смел, тех уж нету, выгнали с треском. А кто ж такого места захочет лишиться? Тут ведь можно и самому продвинуться и другим помочь, коли повезет.

– И многим повезло? – усмехнулась Василиса.

– Ну, не так чтобы, – замялась поломойка, – а всё равно, служба тут почетная…

Что ж, тут больше ничего нового не узнаешь. Пора поговорить с королем.

* * *

Придворные бродили по саду, шептались о чем-то, косились на королевскую чету, что уединилась в увитой зеленью беседке. Королева рассеянно гладила тонкими пальцами белый цветок, лежавший на ее коленях. Король, заложив руки за спину, стоял рядом.

– Как думаешь, поможет нам твоя гостья? Поможет? – Тереза сама того не замечая, задавала этот вопрос мужу уже, верно, в сотый раз, и всякий раз Дарослав спокойно отвечал, что всё будет хорошо. Годимир очень хвалил невестку, рассказывал о творимых ею чудесах, а он врать зря не станет.

– Столько с ним всего пережили, – добавил король. – Он с причудами, конечно, но человек обстоятельный и мудрый.

– Несомненно, – прошептала королева, – ведь это Годимиру я обязана той волшебной ночью, когда ты вернулся ко мне.

Дарослав едва заметно усмехнулся. Да, напились они тогда знатно, себя толком не помнили. Та ночь и впрямь стала переломной в их с женой отношениях. Даже бестолковый сын, почувствовав, что между родителями всё налаживается, начал вести себя по-другому. То ли в возраст нужный вошел и кровь королевская в нем пробудилась, то ли счастье домашнее на него подействовало, но только Войтех заявился в покои отца – с просьбой обучить его государственным делам и ратной науке.

И ведь взялся за ум! И на советах сидел, внимательно слушая, и на охоту зачастил, и воинскому делу стал обучаться с завидным рвением. Оставался повесой, но эту беду помогла бы решить близящаяся свадьба, только…

Король с грустью взглянул на несчастную Терезу, и ее лицо, похожее на маску страдания, немного оживилось, глаза блеснули, совсем как в прежние времена, когда королева была юной, веселой и озорной.

– А помнишь, как ты мне притащил букет лесных цветов, когда я родила сына? И как только догадался, что мне розы с лилиями давно опостылели? А вот колокольчики с ромашками были так милы, на них даже роса еще не просохла…

– Помню. А еще помню, как ты съела бочонок брусники, пока Войтеха вынашивала.

– Так я больше ничего другого в рот взять не могла. Один-единственный раз мяса захотелось, перед самыми родами…

– …И я лично для тебя подстрелил рябчика, ты его уплела целиком, чуть ли не с костями…

– …Да, и потом танцевала на балу, пока живот не схватило…

– …Да-да, а все лекари думали, что это от мяса.

Тереза рассмеялась, впервые за столько дней!..

– Они и не ожидали, что я так просто рожу. Получается, я сына вытанцевала.

– Может, поэтому он танцы терпеть не может, зато бруснику предпочитает всем фруктам-ягодам?

– А помнишь, как он тебе кулачок из пеленок показал?

– Да, я сразу подумал – моя порода!

– Ох, милый, – улыбка исчезла, и Тереза вновь залилась слезами. – Только бы Василиса сумела, только бы сделала! Ведь всё это ужасно… ужасно…

* * *

Сад красивый, ничего не скажешь: тут тебе и водометы искусные, статуями изукрашенные, и дорожки ровные, и цветы дивные, да так подобранные, будто радуга опустилась и застыла на клумбах. Василиса, как ни спешила, всё равно залюбовалась, подумала, что надо дома что-то подобное сделать. Может, подбросить мыслишку Желану? Делом займется, подарок жене ненаглядной сотворит, за хлопотами и тужить перестанет… Ох, Василиса, сама бы делом занялась, а не мыслями досужими голову забивала!

Венценосную чету чародейка нашла в беседке. Завидев гостью, сидевшая на скамье Тереза вскочила. Глаза у королевы были красными, в руках она сжимала белую астру.

– Что скажете, ваше высочество? Есть ли надежда?

– Пока ничего точно сказать не могу, ваше величество. Думаю, ночью мне следует проследить за превращением королевича – и на месте решить, как ему помочь.

– Нет-нет, этого мы допустить не можем. – Королева заломила руки, обратив страдальческий взор к Василисе. – Разве мало погибших? Наш сын… зверь, вселившийся в него… он уже убил… Зачем же еще жертвы…

– Успокойтесь, ваше величество, я не знахарка и не служанка, со мной не так легко справиться даже зверю. Лучше расскажите о привычках вашего сына. Что он любит, с кем дружит, как относился к погибшим?

– Войтех – хороший мальчик. Такой славный был на игрушечной лошадке с маленьким мечом. Забавный, всё просил, чтобы мы с ним поиграли то в прятки, то в лапту…

– А вы играли?

– Иногда… У него были для игр слуги, дети придворных, девочка эта, Ягненка…

– Ядзя, – коротко уточнил король.

– Да, – рассеянно кивнула Тереза, присаживаясь обратно на скамейку. – Конечно, Ядзя… Они вместе росли, он ее невестой звал, пока не понял, кто она, а кто он.

– А настоящая невеста когда появилась?

– Два месяца назад сговорили, свадьба по осени намечалась.

– То есть все неприятности случились прямо накануне свадьбы, – об этом речь шла еще за первой трапезой, но Василиса на всякий случай уточнила еще раз. – А как Ядзя к женитьбе Войтеха отнеслась? Не ревновала?

Королева аж всплеснула руками.

– Как бы она посмела! Кто он и кто она? Королевич и девка-чернавка!

Так ведь сердцу не прикажешь… Или Тереза думает – у чернавок сердца иначе, чем у царевен, устроены? Да любой некро-мант, который в телах человечьих копается, скажет, что нет. Ради любви на многое можно пойти, все позабыть, себя потерять. Ревнивица, коли тайно волшбу изучала, могла поступить отчаянно – обратить изменника в зверя лютого, дождаться, пока последняя надежда потеряна, а там объявиться самой и условия ставить. Тела-то чернавки так и не нашли…

– А что Войтех предпочитал? В какие игры играл? Какое у него блюдо любимое? Что читал? Какие в детстве сказки слушал?

Растерянность на лицах. Играл и играл, небось в волотовы городки да лапту, как все дети. Ел всё, что душа пожелает, ни в чем отказу не было, сказки лучшие сказители рассказывали, а читать не шибко любил. Зачем, коли можно ученого слугу слушать?

Н-да, не шибко родители интересовались чадом родимым.

– Надо бы Шарку расспросить, – с внезапной робостью предложила королева.

– Да, Шарка – самая осведомленная особа во дворце, это я уже поняла. – Василисе стоило помалкивать, соблюдая положенное гостье вежество, но уж больно время торопило. – Говорят, люта она больно, всем распоряжается, всех наказывает, королевича и то била розгами да ремнем.

– Так ведь для его же блага, – сухо произнес Дарослав. – Сказано же в ученых книгах: «Кто жалеет младенца, тот губит его».

– Войтех жаловался нам на няньку. – Королева невольно дернула плечом. – Но нрав у него тоже не голубиный, привык своего добиваться, ни в чем удержу не знал. Падал в детстве на пол, катался, требовал своего, а подрос – стал сам брать, как же потакать такому?

Да, из таких часто разбойники-душегубы выходят… или сильные правители…

– И что, Шарка всегда была такой… строгой?

– Да нет. – Тереза потерла лоб, нахмурившись, вспоминая. – Она у нас появилась вскорости после рождения сына. Войтех крикливым был, плакал день и ночь, никто успокоить не мог… Мы тогда объявили по всему Измигуну: кто сможет сына королевского убаюкать, во дворец взят будет, а как служба окончится, наградим, до конца жизни хватит. Никто не смог – только Шарка. Сейчас уж всего не упомнить, а только была она веселой, приветливой, вот и взяли ее. С годами, понятно, характер поменялся, такое бывает к старости, тем более у одиноких женщин…

– …И в итоге дошло до того, что чужая женщина низкого звания била наследника престола, а вы ей позволяли? – не выдержала Василиса.

– Наследников престола нужно воспитывать строже, чем обычных людей, вам ли этого не знать? – глухо ответил Дарослав.

Царевна закусила губу и не ответила, хотя могла бы. Через колено детей ломать нельзя, тем паче если в одном потакают, а в другом чрезмерно жестоки. Только поди объясни родителям, что они-де не так сына воспитывают. Тем более у самой-то ребеночка пока нет, мала еще других учить… Да и вырос королевич уже.

– Кто его знает, – добавил, поколебавшись, король, – может, благодаря строгому воспитанию Войтех в последний год за ум и взялся.

Мысленно цыкнув на скребущихся в душе кошек, Василиса громко заявила:

– В общем, решено! Эту ночь я проведу в темнице, где держат королевича. Хочу своими глазами увидеть превращение в чудовище. Мне нужен ключ от клетки и не нужны провожатые. Никакие.

* * *

Наколдовать большую наполненную чистой водой бадью не составило никакого труда, Василиса это делала каждый день, уже не задумываясь. Царевна обожала воду, особенно горячую, и сейчас, после всех событий суматошного дня, ей хотелось просто лечь в бадью и закрыть глаза.

Торопливо скинув сапожки и обычную одежду, Василиса подошла к большому напольному зеркалу, что стояло у стены, и ловко закрутила косу на затылке. Не удержавшись, покрутилась из стороны в сторону, придирчиво оценивая себя в неизменном пятнистом наряде. Свою вторую кожу – лягушачью – она, почти не снимая, носила с двенадцати лет. Нельзя ее надолго снимать, проходишь без нее больше часа, и начнет жечь запястья, шею и плечи. Предусмотрительная матушка, связывая шкурку с телом Василисы, расстаралась, чтоб доченька, не дай Белобог, не позабыла, что без волшебной одежки нельзя – она и тело омолаживает, и ток волшбы усиливает, но главное, от злых чар оберегает. Чудо-шкурка никак не стесняет движений и содержит тело в чистоте, впитывая любую грязь… ее вообще можно не снимать до гроба. Нетушки!

Царевна привычно провела пальцами по плечам, выписывая зачарованный узор, и лягушачья шкурка послушно заструилась вниз, опав у ног невесомой буро-зелено-белой вуалью.

Прошептав заклинание, чародейка коснулась воды, мигом ее нагрев, – теперь можно было забираться в бадью, что Василиса и проделала. Шумно выдохнув и устроившись поудобнее, она прижалась затылком к краю, прикрыв глаза. Ах, как же хорошо!.. Можно спокойно лежать, позабыв обо всех тревогах. Никто не торопит, никто не дергает…

От надоедливых придворных Василиса устала отбиваться – на обратном пути из сада все лезли делиться своим мнением о том, что происходит. Только она уже многое поняла и без их намеков.

Открыв глаза, царевна недовольно поморщилась – похоже, не получится у нее отдохнуть да разомлеть… Мысли о деле и слова Витольда о девке-чернавке никак не шли из головы: намеренно или не намеренно граф напутал, говоря о горстке косточек, что якобы от Ядзи остались? Шарка эта тоже подозрительна. Ну ничего, нынешней ночью все прояснится.

Ужасно пакостная, если вдуматься, история. Непонятно, что с Войтехом, но в одном царевна не сомневалась – не оборотень королевич и не волколак. Скорее уж переворотень, вот только распознать искусное и необычное заклятие никак не получалось. Ясно, что поработала над несчастным парнем сильная ведьма. В Измигуне чародеев давно нет, а вот в других западных царствах-королевствах Золотой цепи их сыскать можно. Та же царица Малонья, не к ночи будет помянута, по слухам, сильная черная чародейка, как бы не опирья! Да только сидит злонравка в своем Бахмурском царстве, окруженная заставами бдительных соседей, и носа за границы не кажет. А на больших расстояниях проклятия не наведешь, рядом с жертвой надо находиться…

Эх, ласкова водица, сейчас лечь бы да вздремнуть, ночью не до того будет, но в голову снова лезут неотступные мысли, правда, теперь не о деле… а всё о нем, о Желане ненаглядном. Царевна невольно вздохнула, водя пальцами по краю бадьи и рассматривая колечко на пальце. Поначалу всё ведь хорошо было, да и сейчас ясно, что любит без памяти, готов землю целовать, по которой жена ступает, только вот всё чаще задумывается о чем-то своем, и мысли те явно невеселые… Кручинится день-деньской, но временами – прежний, дурачится, словно дите малое.

И добрый. Вот недавно потащил ее на ярмарку, скоморохов посмотреть заезжих, на качелях покататься, орешков сладких, в меду варенных, отведать. Оделись попроще, чтобы никто не признал, пошли, а по дороге, в зарослях крапивы, у мостика через канаву, писк какой-то послышался.

Желан, недолго думая, полез в бурьян, вытащил куль рогожный, а в нем что-то живое шевелится и жалобно пищит. Разорвал муж рогожку, а там двое котят – рыженький да черненький. И ведь не слепые, глазки блестят, носишки сопят, рады-радешеньки, что на свет выбрались, не сгинули лютой смертью. Лапка только у одного зашиблена. Лапку Василиса тут же залечила, найденышей решили во дворец забрать, так они и поехали – за пазухой у Желана.

Ну как его после этого было не расцеловать? Добрый он, всегда таким был… Только всё реже в последнее время царевич ходит счастливым да беззаботным.

Вот с Дарославовой бедой разберемся – и своим делом займемся… Заклевавшая было носом Василиса встрепенулась. Так, хватит нежиться, пора в темницу собираться! Царевна решительно полезла из воды. Прошлепала босиком по холодному полу, тронула лягушачью шкурку пальчиком ноги: волшебная одежка мигом вспорхнула на распаренное тело и тут же его высушила. Блаженство испарилось вместе с капельками воды – Василису будто за плечи встряхнули, приводя в чувство. Глянув в окно, она поняла, что поторопилась, до полуночи еще полно времени, могла бы дольше понежиться, но что сделано, то сделано. С сожалением чародейка щелкнула пальцами, и бадья с водой исчезла. Вынув из чехлов волшебные палочки, Василиса внимательно осмотрела каждую. Безупречно – ни трещинки, ни сколов. Готовиться к предстоящему приключению нужды нет: все необходимое при ней, а заклятия отрабатывались годами так, что сами творятся, без раздумий. И всё же нетерпение и внезапно проснувшийся азарт гнали царевну из палат.

Она желала как можно быстрее разобраться с этим делом. Главное – распознать, что за волшбу применил неведомый противник, а там уже и самого злоумышленника поймаем.

* * *

Стража, предупрежденная королем, без разговоров отперла дверь в нижнюю темницу, и Василиса, спустившись по лестнице, огляделась. Всё так же, как днем, только камера чистая, а на полу – свежая солома с опилками.

Царевна приблизилась к клетке, в которой томился королевич. Отворив узенькую дверцу взятым у Шарки ключом, заперла за собой засовы. Подошла к Войтеху, прикинула длину цепей, расстояние… вернулась к дверце и села на солому напротив королевича, прижавшись затылком к холодным прутьям.

Под землей – что ночь, что день. Только тьма по углам камеры кажется еще более зловещей, тени от чадящих факелов мечутся по камням, пламя пляшет на звеньях тяжелых цепей, блестят капельки пота на полуобнаженном теле Войтеха.

Полночь близится. Тишина, лишь потрескивают горящие просмоленные тряпки да капает где-то просачивающаяся с высоких сводов вода. Река Радомка рядом, у самого подножия скалистого холма, на котором возведен дворец-крепость.

Лязг цепи прозвучал неожиданно громко. Василиса пристально посмотрела на висящее перед ней тело. На первый взгляд ничего не происходило…

Только вздуваются вены на груди, шее и раскинутых в стороны руках. Словно волна проходит под гладкой юношеской кожей Войтеха, и… вот уже стремительно бугрится гребнями, местами покрывается чешуей, на руках, нет, лапах, отрастают когти, а страшнее всего – лицо, что на глазах обращается в морду с многорядными жуткими клыками, провалом вместо носа, с широко расставленными на жуткой башке бельмами. Глаза без радужек, с тускло горящими зрачками медленно вращаются в орбитах, светятся холодным зеленоватым блеском, словно гниющая рыба во тьме.

Чудище недоуменно глядит на свои скованные лапы с сизыми когтями. А движения-то медленные, неуверенные, как у куклы на ниточках…

Василиса спокойно изучала трансформацию. Нет, это не волколак. И не оборотень. О подобных монстрах даже в Китеже вряд ли слыхивали, потому как это – порождение черной фантазии колдуна или ведьмы. Что ж, матушка о таком рассказывала…

Чудище уставилось на сидящую у стены Василису – но ненадолго. Могучий рык, прыжок… и цепи, кованные лучшими кузнецами Измигуна, разлетелись со звоном, будто стеклянные. Окажись на месте Василисы обычный человек, тут бы ему и пришел конец, но царевна лишь выставила перед собой обе руки с зажатыми в них резными палочками. Увидь такую незнающий – принял бы за укороченное тонкое веретено, покрытое по чьей-то прихоти резными рунами – откуда ж догадаться про чародейскую мощь, заключенную в кусочках дерева-громобоя?

Сила волшебства вяжет чудовище по рукам и ногам, глушит рвущийся из горла вопль, не позволяет шевелить лапами. Остановленный в прыжке зверь завис в воздухе обездвиженный, заточенный в огромный, будто водяной, кокон, дрожащий, переливающийся, подергивающийся рябью. Точно попавшая в каплю древесной смолы мошка, только эта капля прозрачная, живая, размером с доброго коня, а внутри…

А вот что такое там внутри, как оно стало таким – это и надо выяснить. Василиса убрала волшебные палочки и, щелкнув пальцами, достала из ниоткуда чародейское стеклышко, окантованное гладкой латунной каймой. Вставила его себе в глазницу и принялась внимательно обследовать пленника.

Поначалу ничего странного не заметила… а вот если обойти сзади да повнимательнее присмотреться к шраму на затылке… Есть! Почти невидимая, тоньше паутинки, призрачная нить, словно слизь, оставленная на листе улиткой. И куда же ведет след чужой недоброй волшбы? За пределы темницы, куда-то вдаль. Ниточку эту протянули загодя, пробив волшебную защиту дворца, обеспечив себе таким образом повелевание зверем извне.

Единожды обнаружив поганую нить, Василиса могла теперь видеть ее и без инструментов, а потому – щелчок – и стеклышко исчезает.

Что ж, всё, как она и думала: наведенное проклятие, среди чародеев известное под названием «Кукловод». Прочно связывает чародея с жертвой. Связь эта двойная, сложная, и если сплетена умело, то оборвешь – королевич или останется кровожадным зверем, или потеряет разум, будет лежать недвижно, как тыква в огороде, разве что слюни пускать.

Кто же сотворил с тобой такое, парень? И за что? Неужто за дурацкие проказы да задранный нос? Или за шалости иного рода… так ведь не насильно же в постель тащил, за поруганное девичество король одарил бы любую девицу недурным приданым. Да и коли детишки родятся, их пристроят, Измигун, чай, не южное султанство, где брат убивает всех сыновей своего отца, едва взойдет на престол.

Полупрозрачная поганая нить вдруг задрожала, напоминая о том, что пора в путь. Сейчас тот, кто повелевает Войтехом, сам стал жертвой обездвиживающего заклятия и не может самостоятельно разорвать волшебную связь. Василисе надо всего лишь следовать за «поводком» – и на другом конце обнаружить того, кто заварил всю эту гнусную кашу.

Но сперва проверим, отчего же цепи развалились, неужели зверь и в самом деле столь силен? Василиса внимательно оглядела лопнувшие звенья и сокрушенно покачала головой. Вышла из клетки, заперла и еще раз взмахнула палочками, укрепляя решетку узилища волшбой. Вроде бы надежно, но придется Нежане присмотреть. Теперь скорее во двор, мамке-няньке наказ дать да и в путь – по следу чужого колдовства.

* * *

Утомительный подъем из подземелья раздражал, а потому чародейка просто воспарила и быстро заскользила по воздуху – она была одна и не боялась смутить сторонних зевак тем, что умеет летать.

Василиса быстро вышла из дворца во внутренний дворик у крепостной стены, огляделась и, сказав нужные слова, звонко хлопнула в ладоши.

То-то удивился бы кто сторонний, кабы мог подсмотреть, как из воздуха, по хлопку Василисы, появилась округленькая фигура улыбчивой куколки с румяными щечками и круглыми темными глазками. Крылья, похожие на стрекозиные, радугой трепетали за спиной верховной мамки-няньки. Одета волшебная служка чародейки была в просторный сарафан и вышитую рубашку. Начальница над незримыми помощницами Василисы деловито поправила золоченый кокошник и изобразила пристальное внимание.

– Нежаня, спустишься в подземелье, будешь чудище сторожить, – велела Василиса. – Держит его кто-то сильной волшбой на поводке. Полностью разорвать эту связь, не навредив королевичу, я пока не могу. Сейчас он у меня в коконе заточен, но ты решетку клетки все же укрепи, чтоб не вырвался, если связь оборвется, а он до той поры в себя не придет.

– А ты куда, дитятко? – Голос у мамки-няньки был тоненьким и милым.

– Проследить, кто его таким сделал.

– Уже догадываешься?

Василиса, чуть поморщившись, качнула головой:

– Есть пара мыслей.

Что иметь ей дело с чародейкой, царевна почти не сомневалась. Как по почерку можно различить, мужчина писал или женщина, так и чары несут на себе отпечаток пола. Эта скользкая, похожая на растянутые сопли, нить принадлежала женскому волшебству. Но вот кому понадобилось навести на Войтеха столь сложное проклятие? Вроде бы очевидно, но надо убедиться.

– Ох, дитятко, не ходила бы одна-то, – заволновалась Нежаня. – Стражников попроси у короля, не откажет.

– Ни к чему мне охрана. Мы не знаем, кто на том конце нити, насколько он могуч… Не хватало еще губить людские жизни. Против волшбы простые мечи бессильны, а мне лишняя морока – вояк защищать, сама управлюсь. Ступай уже! И держись от зверя подальше, мало ли что.

– Спешу, горлинка моя, спешу!

Оставшись одна, Василиса подавила невольную улыбку. Хитра Нежаня, думает, царевна не подозревает о ее частом присутствии. А ведь и впрямь спокойнее, когда чувствуешь, что рядом незримая помощница. Конечно, без приказа мамка-нянька себя не обнаружит, не сунется под руку, когда не нужно…

Теперь проскользнуть на крепостную стену мимо клюющей носом стражи, снова осмотреться… вроде бы никого впечатлительнее прислоненной к стене старой алебарды не наблюдается. Можно!

Больше всего Василиса любила обращаться в птицу. Еще в детстве, в родимой пуще и на просторах Рудных топей, она часами могла наблюдать за полетом юрких, молниеподобных ласточек, быстрокрылых шумных чаек, беззвучных сов и аистов, парящих над разомлевшими болотами в потоках теплого воздуха. И как только у них получается? Потом-то освоила премудрости полета и превращения, долго училась, сложно – как-то даже ногу сломала, приземляясь. Но после долгих лет тренировок сейчас могла и сама, без оборота, летать и превратиться в любую птаху.

Ночью лучше других подходит сова. Что ж, нужное заклинание прочитано, и – словно в воду с обрыва.

Вспышка – и вместо юной женщины, падающей с крепостной стены, возникает большая белая птица. Плавно взмахивает пятнистыми крыльями, выпархивает в темную ночь, плывет вдоль светящейся нити над покрытыми белесыми туманами полями, над тускло мерцающей под светом полного месяца речной гладью, меж вековых елей и буков.

Лишь бы колдунья не догадалась, что по ее следу идут, не оборвала связующую нить. Если она достаточно сильна, обездвиживающее заклятие Василисы может не выдержать, поддаться…

Ага, вот и избенка полуразваленная, притулилась аккурат на краю поросшего лещиной, оплетенного хмелем и ежевикой оврага. Домишко почти врос в землю, крыша, крытая некогда деревянной дранкой, обветшала и местами провалилась, хмель уже почти затянул ее, скрыл от случайных нескромных взглядов. Ни грибник сюда не пойдет, ни охотник. Гиблое место, к тому же наверняка защищенное отводящей глаза магической завесой. Тускло светится окошко, затянутое бычьим пузырем – внутри, верно, лучина горит.

Василиса сделала еще один круг, и, вернувшись в свое естество, вытащила палочки-помощницы и осторожно поднялась по скрипучим ступенькам. Приотворить рассохшуюся скособоченную дверь было делом пары мгновений.

Так и есть – женщина! Лучина в кованой подставке дает достаточно света, чтобы рассмотреть ведьму. Красивая, нарядная, про таких говорят «кровь с молоком». Пышная голубая юбка, расшитый золотом бархатный синий корсет, на округлые плечи накинута пестрая шаль с восточным узором – только состоятельная горожанка может такую купить. Губы яркие, на пухлых щеках – румянец, руки украшены золотыми браслетами, на неестественно длинной шее – янтарное ожерелье с золотыми бляшками… Глаза закрыты. Ведьма, прислонившись к бревенчатой стене, полусидит, полулежит на лавке, застланной ярким покрывалом.

Эх ты ж, тварь поганая, что же сделал тебе королевич, а главное, невинные люди, погибшие от когтей твоего чудища?

Решительным взмахом палочек Василиса уничтожила укутывавший королевича парализующий кокон. Теперь вся надежда на Нежаню, ну да у верховной мамки-няньки достанет сил удержать тварь в укрепленной волшебством клетке. С разрушением кокона прервался и первый слой связи ведьмы с «подопечным» – ее рывком выдернуло из тела-марионетки, колдунья вздрогнула, открыла глаза…

На мгновение во взгляде мелькнуло недоумение, сменяющееся досадой, которое тут же затмила лучезарная улыбка.

Решила поиграть, что ж, повеселимся. Пусть первая заговорит.

– Не думала, что ты так быстро найдешь меня.

– Получше надо было путать следы. С такой дорожкой до самого порожка и ребенок бы не ошибся.

Улыбка на лице ведьмы становится еще шире, а вот нож, летящий в лицо, мог бы стать смертью, окажись на месте Василисы простая знахарка. Взмах палочкой – нож опадает к ногам. Ага, немного растерялась, что не сработало, но ведь можно спешно схваченной кочергой попробовать, да? На обернувшуюся в руках уткой-кряквой железяку колдунья воззрилась в полном изумлении, а утка, не будь дурой, крякнула, выпустила густую струю помета на узорчатую шаль и вылетела в окно.

– Ах ты ж… – ну вот откуда приличной с виду женщине знать слова, от которых и мореходы краснеют?

Однако теперь дело стало серьезнее, злодейка сплела заговор, долженствующий связать соперницу… впрочем, заклятие знакомое и незатейливое, перенаправим-ка мы его на саму ведьму.

Эх, хорошо красавицу о стеночку приложило, как бы избенка не развалилась совсем! А мерзавка не сдается, пытается призвать на помощь волшбу принудительного превращения. Оно, конечно, посложнее будет, да не на ту напала – с таким матушка научила Василису еще в раннем детстве управляться.

Вот ведь настырная баба попалась, всё ей неймется, теперь морок навести задумала. В воздухе как бы сгустился туман, только тусклый свет лучины слабо проникал сквозь магическую завесу, постепенно переливаясь из серого цвета в голубой. Ослепить решила или смыться под шумок?

Не выйдет! Сноп света ударяет из волшебной палочки, туман мгновенно исчезает, а противница отступает на шаг, жмурится, прикрываясь локтем. Ну, хватит, поиграли – и будет!

Невидимые магические веревки опутывают тело красотки-ведьмы, впрочем, красивым назвать это искаженное неистовой злобой лицо сейчас уже трудно. Веревки-то непростые, если надо, они и огнем могут прижечь и холодом обдать. Но пока обойдемся без крайностей.

– Эх, Шарка, так-то ты служишь своим правителям? – с упреком, но улыбаясь, произнесла Василиса, глядя на ведьму.

Ишь как ее перекосило, не ожидала, что распознают?

Что Шарка лжет, Василиса поняла – еще когда ключница объясняла странный ожог на затылке королевича. Разве можно спутать след от старого ожога со свежим шрамом, не говоря уже о том, что рубец явно напоминал руну? Незнакомую, но руну. И зачем было врать? Вероятно, вопрос застал колдунью врасплох, и она не успела придумать правдоподобный ответ…

А ведь поначалу Василиса заподозрила Ядзю, что внезапно исчезла из дворца, оставив после себя лишь кровавое тряпье. Но выжженная руна повернула мысли в нужном направлении и стала главным для понимания, как проклятие действует – потом части головоломки лишь добавлялись, пока не сложились в цельную картину…

В основном все было ясно, но царевну интересовали подробности, разбираться в таких делах всегда следует до конца.

– Ты играла со мной, – вдруг зашипела ведьма, до крови прикусив губу. – Но посмей только тронуть – и королевичу конец.

Это правда. Второй, глубинный слой связи, если чародей, творивший проклятие, достаточно искусен, так просто не разорвешь… Шарка, скорее всего, усыпила Войтеха сонным зельем, после чего наложила руну-ожог на затылок, получив доступ к мозгу и отравив кровь черной волшбой, обращающей человеческое тело в звериное. Теперь королевич был в ее власти и ровно в полночь превращался в чудовище, управляемое ведьмой, а днем, когда первый слой связи разрывался, спал как убитый. И всех несчастных, по сути, растерзал не он, а ключница. Если внезапно и силой обрубить второй, основной, слой связи между колдуньей и ее марионеткой, королевич останется чудищем или потеряет разум.

Сложное заклятие, искусное и вряд ли по плечу Шарке – не так уж она и сильна… Похоже, расколдовать королевича будет проще, чем думалось поначалу, но что же с ней-то сделать, с такой, исполненной злобы? Нужно вынудить говорить, но пытать Василиса не любила. Куда лучше применить заклятие услады – пусть сама, добровольно всем поделится.

Царевна присела напротив Шарки, собралась… и глаза ее замерцали золотыми да изумрудными отсветами.

– Зачем мне убивать тебя, – слова падают, как хрустальные шарики на серебряное блюдо, тают, мягко обволакивают, заставляют поверить, открыться… – Ты очень сильная чародейка, почти ровня мне, тебе немножко не повезло. Мы ведь с тобой сестры по знанию, по силе, по влиянию. Отчего бы нам не подружиться? Кто ты, сестра, откуда?

Ведьма пытается стряхнуть наваждение, не поддаваться уговорам… но так приятно слушать этот хрустальный голос, внимать сладким речам, будто сидишь в жаркий полдень на берегу лесного озера, опустив натруженные ступни в прохладную водицу…

– Ты ведь только добра всем хотела? Королевич был невежлив, несносен? Ты помогаешь освобождать мир от лишних неприятных людей?

На лице Шарки появляется выражение расслабленной неги. Да, все верно. Как тепло и приятно, запахло абрикосами и крепким ароматом оранжерейных цветов. Словно погружаешь лицо в букет пышных роз и садовых лилий, их лепестки ласкают щеки, пыльца пачкает нос, хочется уткнуться в эту душистую охапку и раствориться в ней. О чем это Василиса? Умоляет открыться? Как же не рассказать задушевной подруженьке? Уста уже сами выговаривают:

– Да, но я не всегда хотела убить, только теперь это стало необходимостью.

– Хорошо, Шарка, а то ведь я чуть не подумала на другую, на эту молоденькую служанку, как бишь ее?

– Ядзя. Она совсем глупенькой была, в самом деле охальника любила. Ее-то первую я и задрала, а тело спрятала, надежно спрятала, но одежду оставила на всякий случай – чтоб на нее подумали, мол, из ревности заколдовала Войтеха.

– Все правильно. Ты умница. – Хорошо, надо и дальше ублажать, охмурять, обволакивать теплом и участием.

– А, разобравшись с Ядзей, натравила королевича на слуг, которые некогда были со мной дерзки. – Короткий недобрый смешок. – Якобы стали случайными жертвами. Со знахарями оказалось еще проще, на свои заклятия да отвары полагались, а цепи осмотреть не подумали, вот и не заметили, что они подпилены. Да хоть бы и догадались, все равно с моей волшбой бы не справились…

Василиса тоже поначалу не заметила подпиленных звеньев, но потом все же разобралась, укрепившись в своих подозрениях. Ведь кто хранитель всех ключей во дворце, включая и тот, что от клетки?..

– Не справились, ты у нас умница, искусница настоящая. – Слова текут тягуче, плавно и сладко, будто мед. – Так для чего же столько усилий, зачем тебе понадобилось сотворить такое с королевичем? Ты его не любила? Но ты ведь его выпестовала?..

Как приятно говорить с задушевной подругой, словно пьешь темное, настоянное на травах, сладковатое вино. Вот уже кружится немного голова, заботы-горести отодвинулись далеко, за синие горы, за глубокие моря, да и что нам эти горы, одним скоком перепрыгнем, что нам моря, перебредем, юбок не замочивши.

– Выпестовала? – медленно произносит Шарка, выговаривая слова, будто пьяная. – Ха! Да я все сделала, чтобы он вырос полным уродом, чтобы знал только свои желания, других за людей не считал, а меня боялся. Понимаешь? Ни в чем ему поначалу отказа не было, а как разбаловали вконец, тогда уж я и показала сопляку, где раки зимуют. Родителям на мальца, сказать по правде, было наплевать. Тереза зайдет, полюбуется на красивого младенчика и упорхнет на своих балах плясать да приемы званые устраивать. А короля и вовсе дома почти не бывает, все в походах да на охоте, а если и приедет, то из советов своих не вылезает, королевство, мол, у него, а наследник… А что наследник? Сыт, обут, одет, цацками завален, трубадурами развлечен, чего еще надобно?

Ведьма вдруг вздохнула и на мгновение показалась обычной женщиной.

– А что дитю родимому ласка материнская да отцова твердая рука надобны, то им и невдомек. Что королевский сын должен после них на трон сесть и дело разуметь, о том они и не думали. Решили, верно, что знания сами через трон в задницу зайдут. Тьфу ты, родители, тоже мне!

– Так ты бы подсказала, научила…

– Вот еще! Не для того я в Измигун направлена… – Она осеклась и откинула голову назад, будто кто-то дернул за волосы. – Только это не моя тайна.

Василиса подалась вперед, усиливая ток волшбы:

– А ты расскажи, поведай, я все пойму.

Вот и банный теплый дух охватывает тело, льется водица на каменку, пахнет распаренным березовым веником, лежать бы, ни о чем не думая, не печалясь…

– Я не из здешних краев, – наконец выговорила ведьма. – Из соседней державы Бахмурской, где правят царь Громол и царица Малонья. Слыхала про таких?

Василиса склонила голову, не спуская с ведьмы взгляд.

– Как не слыхать, подруженька? Слухом земля полнится. Недобрым слухом. Мало кто в том царстве бывал, еще меньше живыми оттуда вернулись.

– Там я и родилась. Способности к чародейству у меня сызмальства были, а как подросла, стала в силу входить, тут и приметил меня колдун местный, стал по книгам учить. Выучил на свою голову. – Шарка издала неприятный, хлюпающий звук. То ли всхлип, то ли смешок. – А вот не надо было рассказывать, что силу можно себе взять от другого чародея, если убить его. Я тогда молоденькая была, неопытная, убила быстро, а надо было, чтоб подольше помучился, оттого и силы бы мне поболе прибыло. Жаль, да сделанного не воротишь. С тех пор и занималась всем понемногу – скот в деревне лечила, в засуху дождь выкликала, в дожди тучи разгоняла, снадобья-зелья варила, кому надо – приворотные, а кому и посильнее чего, коли хорошо платили. Все бы ничего, да сдохла у старосты рябая корова. Отавой мокрой объелась, брюхо вздуло, поздно было спасать. А обвинили меня…

– Продолжай, сестра дорогая, вспоминай, – ласково велела Василиса.

– Уж хотели каменьями побить, а тут случилось, проезжала через нашу деревню сама царица Малонья, приметила толпу на площади, приказала остановить карету, допросить народ, ну и забрала меня к себе. Мол, у себя в столице разберется и вынесет приговор справедливый. А все потому, что почуяла она во мне дар чародейский. Обучением моим сама занялась. Ох, и многому научила! Держала хоть и не при дворе, но все обо мне знала. Я-то, дура, думала: вот счастье привалило, у самой грозной царицы в фаворе! Жила не тужила, замуж вышла, деньги завелись. Да только недолгим мое счастье было.

Василиса вздохнула. Ну, конечно. Черная волшба долгим счастьем не одарит…

– Призвала как-то Малонья меня пред ясные свои очи и повелела важную службу выполнить. Пришлось мне все бросить и ехать сюда, в Измигун, поступать в няньки к королевичу и ждать указаний, как лучше насолить владыкам тутошним.

– Что же ты не отказалась?

– Как отговоришься? Она сильнее да еще и царица. Да к тому времени и не держало меня в Бахмуре ничего… Муж-то мой как раз перед тем помер, да нехорошо, сам в петлю полез, а с чего – неведомо. Так и появилась я семнадцать лет назад во дворце здешнем. Лик сменила, чтобы в доверие втереться, мол, вдовушка ласковая…

Плохой лик выбрала, чуть не сказала Василиса. Неживое лицо Шарки сразу напомнило ей маску, да глаз за маской не спрячешь.

– Приняли меня хорошо, вид у меня был чистый, опрятный, мол, честная вдова ищет себе место, деток любит. Войтех закапризничал, так я его живо успокоила невидимыми чарами, он и замолк, разулыбался…

Шарка и сама улыбнулась, одурманенная силой Василисы и собственными воспоминаниями.

– Так и оставили меня в няньках, – продолжила она. – Сперва была одной из многих слуг, потом ключницей стала. Кто перечил мне, тех убирала. Как? Да по-разному. Кого оговорила, кого перессорила, кому серебро в сундучок подбросила, проворовался будто. А кому в питье зелья без цвета и запаха подлила. Насмерть редко травила, чтобы подозрения не вызывать. Мало ли от чего занемог человек? Да только кто ж станет вечно больного во дворце держать. Бывало, заклятие какое накладывала, бывало, стращала до полусмерти…

– И руны небось внутри дворца потерла?

– Ясное дело! Они и так ослабли, чародеев-то тут давно нет, некому подновлять. Осталось только выпить из них всю волшбу, себе в помощь, да начертать новые, в потаенных местах, чтобы власть свою над двором укрепить, людей одурманить.

Ясное дело, заморочила голову всему двору, волшбой добилась положения. Пустили лису в курятник. А был бы хоть один чародей у короля в советниках…

– А дыру во внешней защите сделала?..

– …Так чтоб королевичем отсюда управлять, ясное дело. Тут местечко укромное, выберусь потихоньку из дворца, усядусь, да и за дело. – Шарка весело рассмеялась, будто убийство людей для нее забава детская.

– Ну и для чего все это? Для чего тебя сюда прислали?

– Сперва чтобы следить, потихоньку вредить да Малонье про дела здешние докладывать. Оно не так и трудно было, только в последний год все наперекосяк пошло. Сначала ни с того ни с сего у короля с королевой наладилось. Уж как я ни старалась их рассорить, да отчего-то не вышло. Потом королевич вырос, изменился, меня перестал слушать, отмахивался. Стал науками интересоваться, мало что на охоту с отцом ездил, так еще и на советах королевских торчал. Дарослав-то, ясное дело, доволен – взялся, мол, наследник за ум. А тут еще и помолвка некстати, а ведь после нее честным пирком за свадебку, а там и детки пойдут… Вот трон и укрепится: женатый королевич уже может отцу наследовать, а там, глядишь, и свои наследники пойдут, не с руки это Малонье. Да и невеста у Войтеха хуже не придумать: мало того что царство Ставинское нам враждебно, так сама Оляна с тем еще норовом, себе на уме. Мы-то как хотели: вырастить наследника-себялюбца, Дарославу несчастный случай устроить, ну и крутить потом молодым королем как захочется… а при такой жене не повертишь.

– Ловко вы все придумали, – оценила сложность долгосрочной интриги Василиса. – Мало кто так сможет.

– Только все обернулось не в нашу пользу, – посетовала ведьма. – Королевич-то в отца удался, где сядешь, там и слезешь, пришлось действовать по-иному. Порешили мы с Малоньей сперва Войтеха извести, заодно всю королевскую кровь выставив в дурном свете, мол – чудовища ваши правители, людоеды. Ну а там и родителей его как-нибудь… способов-то много… в могилу свести. В державе-то без главы начнутся раздоры, грызня за трон, наследнички с самозванцами сбегутся – вот тогда и хватай корону измигунскую, будто грушу спелую с ветки. Воевать даже не надо – сами соседей призовут, чтобы навели порядок.

Да, хитра царица Малонья, выдумщица-придумщица! Другие способы, попроще, видать, не срабатывали. Похоже, Дарослав – орешек крепкий, так просто не расколешь…

– А какова она, царица Малонья? Стара, молода, красива? Что любит, во что одевается?

– Да такая… – И тут разговорчивая Шарка вдруг растерялась. – Она всякий день разная, даже цвет глаз не уловить. Ей ничего не стоит мертвого из могилы поднять, живого в нее уложить. Грозная – как разгневается, глядеть страшно, молнии из глаз мечет, хочется в мышь обернуться и в щелочку забиться, не до смотрин тут.

Даже описать точно не может, значит, не помнит. Ай да Малонья, и в самом деле умелая чародейка! Верно, и впрямь ей сама Тьма помогает. Ну ничего, придет время…

– Так это она измыслила, как королевича извести? А снадобье и проклятие кто готовил?

Лицо Шарки озаряется улыбкой – неужто гордится своим мастерством?

– Я, всё я, всё сама, сама… по советам Малоньи, конечно, но собственноручно. Не сразу получилось, пришлось потрудиться, сколько тел израсходовала, пока нужное зелье сварила!

– Тел? – нахмурилась Василиса. – Как израсходовала?

– Что ты, совсем несведуща? – приосанилась ведьма. – Просто же всё. Берешь ребятенка, на нем и испытываешь.

– И многих ты… к испытаниям привлекла? – несмотря на приложенные усилия, голос Василисы всё же дрогнул.

– С десяток где-то, точно уж и не упомню.

Царевна почувствовала внезапный озноб и потерла плечи, пытаясь согреться.

– Что ж, их никто и не хватился? – тихо спросила она.

– Да кому они нужны, босота бездомная, – слегка удивилась Шарка. – Их и искать особо не надо было. На столичной окраине их полно – со всего царства стекаются в поисках лучшей жизни. Посулишь горячей похлебки али рубаху подержанную, не только сами придут, а и товарища приведут. А зачем таким на свете жить? У них одна дорога: у парней – к заплечных дел мастеру[14], как только воровать начнут, у девок – в веселый дом, а опосля – в канаву придорожную. А так – важному делу послужили.

– То есть получилось всё у тебя?

– Еще как! Зелье я получше самой Малоньи сварганила.

Отвращение к ведьме и жалость к неведомым детишкам, загубленным для «важного дела», заставили Василису немного ослабить заклятие услады. Шарка немедленно прошипела:

– Так что сильно мое заклятие. Убьешь меня – королевича прикончишь.

Это проверить нетрудно, достаточно прикоснуться к голове ведьмы. Василиса прошептала нужные слова, ее пальцы коснулись потного чужого лба и тут же отдернулись. Точно врет! Она уже не имеет власти над королевичем, а если залечить место ожога, то всякая связь прервется. И обязательно должно быть снадобье, окончательно снимающее основной слой заклятия, очищающее кровь жертвы от черной волшбы.

– Тут ты маху дала, нет такого ядия, на которое не найдется противоядие, – произнесла Василиса, и глаза ее обрели прежний цвет. – Ты ведь наверняка изготовила снадобье отмены на случай, коли что пойдет не так, верно? Зелье, что очистит кровь королевича от вредоносной магии?

Шарка мигнула, ошарашенно тряхнула головой, словно очнувшись от обморока, прорычала:

– Ах ты, тварь… Что ты сделала?..

– Ничего, – улыбнулась ярости ведьмы Василиса. – Мы просто поговорили. Как подружки.

– Больно много знать хочешь, «подруга».

Убивать не хотелось, может, попробовать вразумить?

– А если ты сама, добровольно, освободишь Войтеха?

– Ни за что! Пусть знает! Пускай все видят, на что я способна!

Шарка вдруг на мгновение задумалась, будто оценивая все «за» и «против», а потом выпалила:

– Давай вместе действовать! – Похоже, услада еще не до конца ее отпустила. – Эх, Василиса, да мы с тобой сообща таких дел наворотим! Какие богатства к нам потекут! Никто нас не остановит, саму Малонью одолеем. Я многое про нее порассказать могу…

«Да ничего ты не можешь, – с горечью подумала Василиса, – а всё, что могла, уже сотворила. Слаба ты и слишком далеко зашла в своих злодействах…» И ведь не спасти, не вернуть к Белобогу… Всё, что может сделать волшебница для обезумевшей, продавшейся Тьме дуры – даровать милосердную смерть и очистить ее душу, отправляя на Ту-Сторону.

Остается одно. Противно, неприятно, но оставлять… это… в живых нельзя.

… Василисе шел двенадцатый год, когда мать впервые приказала ей убить живое существо – зарезать петуха. И не то чтобы питала девочка какие особые чувства к куриному племени, скорее уж презирала вечно голодных, глуповатых птиц, но убивать живое оказалось сложно. Вот только что он бегал, гонялся за курами, греб землю, а теперь лежит с перерезанным горлом, и с каждой багровой каплей уходит из тела жизнь, тускнеют и закрываются глаза, обмякает, перестает дергаться пернатое тельце. Василиса тогда не заплакала, не озлилась на мать, но навсегда поняла – отнимать жизнь непросто и делать это без крайней нужды нельзя.

Теперь как раз такой случай, неприятно, тяжко, а надо. Иначе может случиться худшее – Малонья свою прикормленную ведьму без присмотра надолго не оставляет, поймет, что дело неладно, может вмешаться, Войтеха окончательно добить, а то и еще чего похуже устроить. Пока не поздно, необходимо разорвать эту цепь, уничтожив одно из звеньев.

Главное, чтобы быстро. Царевна подошла к Шарке, простерла руки вперед и мысленно проговорила заклятие. Невидимый тяжелый шар сорвался с пальцев, ударил в висок колдуньи, и туловище в ярких одеждах дернулось, обмякло, краска сошла со щек, руки сползли на лавку. В момент смерти душа Шарки вырвалась из мертвого тела и прошла через очищающий купол, который над ней воздвигла волшебница – особая китежанская магия, которую Охотники используют, чтобы упокоевать непритомников.

Шарка ушла тихо и безболезненно, со счастливой улыбкой на искусанных губах. Немногим ведьмам удается получить столь милосердную смерть…

Василиса выпрямилась и вздохнула. Вот и все, заклятие, связывающее Шарку с королевичем разорвано, пора Нежане появиться…

Хлопок в ладоши – мамка-нянька тут как тут и, даже не взглянув на покойницу, докладывает:

– Уснуло наше чудище. Металось в клетке долго, да решетка держала. Только зверюга назад в человека не оборотилась…

– Под утро превратится, после третьих петухов, – устало кивнула Василиса. – А мы ему поможем излечиться окончательно. Давай, Нежаня, искать снадобье для исцеления Войтеха. Ты вверху пошарь, а я по низу пройдусь. Ну а коли не найдем, сами сделаем, ничего особо сложного там нет…

Искали старательно и долго. Чего там только не было: пучки разных трав, ступки, плошки, миски, сушеные летучие мыши, бутыли с вонючими настоями, толченные в порошок снадобья, несколько пергаментных свитков с чудными знаками, даже кусок веревки повешенного завалялся. Всё – бесполезный мусор.

Нужные флакончики Нежаня обнаружила у самой притолоки, неприметные такие, кабы не крылышки, которые помогли подняться повыше, их и заметить-то не удалось бы. Василиса сразу же поняла, что это то, что они ищут – даже сквозь заговоренное стекло фиалов ощущалась знакомая волшба.

– Вот теперь и во дворец пора. Но сперва сожжем это поганое место со всем, что тут есть, а то еще набредет какой дурень, себя погубит и другим навредит.

Вышли наружу. Взмах палочками – и кровлю хибары окутывает огненное покрывало. Горит ровно, без дыма и копоти, домишко будто тает сверху вниз, растворяясь в жарком пламени, но огонь не касается ни нависших древесных ветвей, ни пучков пожухшей травы вокруг завалинки. На месте избенки даже следов гари не осталось, будто и не было тут ничего.

Небо на востоке начало сереть, рассвет близко.

– Во дворец! – воскликнула Василиса, оборачиваясь сизой горлицей.

* * *

Ставший поутру добрым молодцем королевич спал беспробудным сном, только уже без цепей. Василисе осталось залечить ожог-руну, очистить кровь от черной волшбы да стереть из памяти Войтеха все следы ведьмовского воздействия – флакончик со снадобьем отмены, что Нежаня нашла, тут и пригодился.

– Ах, как я долго спал! – произнес королевич, просыпаясь и потягиваясь.

Хотя, может, лучше бы этот охальник и дальше спал. Он только зенки свои бесстыжие пролупил, тут же на Василису вытаращился маслено.

– А ты кто будешь, краса ненаглядная?

Глаза царевны от возмущения полыхнули зеленым огнем, но королевич намека не понял. И минуты не прошло – он уже и постельные утехи предлагает, и замуж за себя зовет, и руки свои загребущие к персям тянет. Василиса брезгливо отстранилась, еле сдержалась, чтобы не обратить паршивца в еще худшее чудище, чем был.

– Ваше высочество, вы сговорены, свадьба на носу, – холодно напомнила она.

– Свадьба – не смерть, можно и отменить, – отмахнулся бесстыжий юнец. – Люба́ ты мне, раскрасавица, ты в сто раз моей невесты красивше. Сама знаешь – сердцу не прикажешь!

Ну, видать, всё с негодником в порядке, превращения ночные на него не повлияли, каким был, таким остался. Василиса усмехнулась одними губами, будто ледяной водой окатила, и молча вышла.

– Погодите-ка, – донеслось вслед растерянное, – а чего это я в узилище делаю?..

* * *

Королева, похоже, в эту ночь почивать вовсе не ложилась, извелась вся, аж почернела. Едва Василиса появилась на пороге, Тереза потянулась к ней – а слово вымолвить боится. Король у кресла жены и вовсе словно в статую превратился, только глаза и жили.

– Успокойтесь, ваши величества, – улыбнулась Василиса, – всё хорошо! Наследник престола жив-здоров, проклятие снято. Надо думать, к завтраку будет. Необходимые распоряжения слугам я отдала.

Они выдохнули и будто бы обмякли оба. Королева залилась слезами, а Дарослав позволил себе сдержанную улыбку.

– У меня, ваше величество, есть для вас два совета, непрошеных, да важных – во-первых, обязательно надо придворного чародея завести, чтобы была защита от происков вражеских. Был бы у вас хороший волшебник, не случилось бы подобного. Коли желаете, могу присоветовать надежного, знающего мага.

Дело-то и вправду оказалось пустяковым. Придворный волшебник с таким справился бы на раз. А посоветовать Василисе и впрямь было кого, того же Радея… Радей… Кстати…

Погладив ус, Дарослав согласно кивнул:

– Правда ваша, обязательно возьму. А второй совет?

Василиса отвлеклась от внезапных мыслей и продолжила:

– Присмотритесь получше к своим соседям, особливо к царице Малонье. Именно она подослала к вашему двору Шарку, которая, по сути, взяла власть надо всеми слугами, а потом и вовсе вознамерилась извести вашего сына и позже – вас самих.

– Шарка?! – Тереза ахнула, а Дарослав нахмурился, плотнее обычного сжав тонкие губы.

– Да, она. Воспользовалась вашим доверием и… некоторыми… кхм… слабостями царевича…

Впрочем, не время сейчас нотации читать – они столько пережили… А дурь молодая у чада ненаглядного выветрится со временем.

Чадо объявилось в покоях родителей, чисто вымытое, приодетое в лучший наряд. О событиях последних дней Войтех продолжал пребывать в счастливом неведении, поэтому для него полной неожиданностью стали слезы матери и объятия родителей.

– Отец, маменька, да что стряслось-то? Вы меня никогда так не ласкали… Ничего не понимаю! Очнулся в темнице, представляете? Выхожу, никто ничего толком объяснить не может – стражники молчат, как истуканы, слуги бледные как мел, бормочут что-то, шарахаются, как от прокаженного. До бани-то добрался, так даже спину помыть было некому, все по углам попрятались… Зато какую я в узилище встретил красавицу! То ли привиделась, то ли… – Он осекся, наконец-то заметив Василису, стоявшую у окна. – Да вот же она! Воля ваша, а я не отступлюсь, пока ее своей женой не сделаю!

– Это царевна Василиса, жена нашего соседа, Желана-царевича, – отрезал счастливый отец, наивно полагая, что сведения эти образумят похотливого сынка.

Но тот, уже не слушая родителей, попытался покрыть поцелуями сперва руки, а потом и щеки царевны.

И тут раздался громовой рык Дарослава:

– Ты чего творишь?! К замужней царевне лезть?! У тебя, балахвоста[15], своя невеста имеется!

Войтех покраснел, отскочил от Василисы, как ошпаренный, забормотал слова извинения, но восторженного и бесстыжего взгляда так и не отвел. Ох, и счастьице неведомой Оляне привалило. Надо бы при удобном случае с невестой сластолюбца поговорить о своем, о девичьем…

* * *

Уезжала Василиса на следующий день, покончив со всеми оставшимися делами: напоследок прошлась по дворцу, отыскала и уничтожила руны подчинения, начертанные коварной Шаркой. Пришлось попотеть, их разыскивая, потому как руны оказались слабосильными. Василиса их едва учуяла, да и то только потому, что искала. Несмотря на малую мощь черных начертаний, опутавшая дворец паутина волшбы работала безотказно – благодаря ей ключницу-ведьму слушались все обычные люди… и даже венценосцы.

Провожал гостью к карете сам Дарослав. Был он не слишком словоохотлив, но глаза говорили сами за себя. Попросил передать привет Годимиру Твердославовичу и его старшим сыновьям, и отдельный поклон Желану-царевичу, а потом, немного смущаясь, принес извинения за всё, чему стала свидетельницей Василиса.

– Понимаю, вероятно, ваше высочество было обескуражено сложившимся у нас положением вещей. Передайте, пожалуйста, моему побратиму, чтобы при малейшей возможности наведался в гости, сам ему обо всем подробно расскажу.

– Ваше королевское величество не должны волноваться. Вы можете рассчитывать на мое молчание.

Дарослав поклонился и поцеловал Василисе руку, пощекотав кожу усами.

– Главное, что хорошо всё кончилось, – сказал он, выпрямляясь, – и только благодаря вам. Государство Измигунское перед вами в долгу, а, как у вас говорят, долг платежом красен.

Василиса мягко улыбнулась в ответ и села в уже знакомую карету. Глядя в окошко на мелькающие мимо дома, она задумчиво крутила в пальцах шейную подвеску – золотой наконечник стрелы.

Той самой.

Синий камень в рукояти

Стоит на Стугне-реке, в Моховом лесу, село Овражье. Жил в нем мельник Гордей, а единственная дочка его, чернокосая Росава, слыла в селе одной из самых пригожих невест. О таких в народе говаривают: глаза – звездой, брови – дугой, губы – вишня. И приданое отец за ней давал хорошее, да только вот девкой Росава была ох до чего заносчивой да надменной – боярской дочке впору. Норовом отличалась завистливым и недобрым. В самой себе, красе ненаглядной, душеньки не чаяла – и не одному парню в селе вскружила голову, чтобы потом над незадачливым ухажером на посиделках и на гуляньях всласть потешиться да на смех бедолагу выставить. Так и жила, пока не влюбилась без памяти в молодого кузнеца из соседней деревни. Только вот кудрявый красавец уже заслал сватов к одной из Росавиных подружек, осенью ладили свадьбу сыграть, но своенравной красавице до того дела не было. Мельникова дочка привыкла: вынь ей да положь всё, чего бы ни пожелалось – а там хоть трава не расти. Долго еще вспоминали в Овражье и о том, как Росава «злой разлучнице» едва косу у колодца не повыдергала, с кулаками на нее кинувшись, и о том, как поймали дочку Гордея с ведерком дегтя, когда она сопернице ночью ворота вымазать хотела. А уж как вешалась она на шею чужому жениху, всякий стыд позабыв, да не помогло, устоял кузнец. И, отчаявшись, решилась дура пойти за помощью к ведьме-босо́рке, что жила в лесу за селом, – чтобы соперницу извести.

Когда бабку Глафиру, лучшую в окрестностях целительницу, позвали к тяжко захворавшей кузнецовой невесте, мудрая знахарка сразу почуяла неладное. Чересчур уж как-то внезапно занемогла девица, вот только что готовившая в подарок родным жениха свадебные рушники. Хорошо хоть вовремя успела Глафира снять смертное проклятие, наведенное через украденную нательную сорочку.

Стали лиходея искать, и следы привели в дом к Гордею. Вела себя Росава, когда вывели ее на чистую воду, будто нечистой силой одержимая. Сначала отпиралась от всего наотрез, а как прижали, кинулась в слезы и забилась в припадке. Принялась проклинать и самого парня, и невесту его, и Глафиру, и собственных отца с матерью: зачем-де на свет ее, несчастную, родили? Потом схватила нож со стола – и бросилась на кузнеца: едва оторвали. А ночью ушла Росава из родительского дома в чем была. В лес к босорке, которая давно уже себе ученицу подыскивала.

Кузнец после всего этого продал дом и хозяйство – и уехал с молодой женой и стариками родителями подальше от Овражья.

Босорка же, наставница Росавы, через два года померла. И широко пошла в округе дурная слава о дочке Гордея, как об искушенной в черной волшбе ведьме-многодушнице: стали поговаривать, что вселилась в нее душа наставницы, прибавив ей тем самым колдовской силы вдвое. До поры до времени терпели ее рядом с селом, хоть и боялись – пока однажды летом не повыбило в Овражье на корню поля и огороды градом. Не простым, а наведенным черной ворожбой. В тот же день Росава из округи исчезла, не дожидаясь, пока придут к ее избе соседи с огнем да с вилами. И исчезла надолго.

А то, что объявилось в окрестностях Овражья двенадцать лет спустя, дочерью мельника Гордея уже не было. Да и босоркой – тоже.

Ве́штица – так называют босорку, тело которой захватывает демон с Той-Стороны, подчинив себе ее разум и пожрав заодно поселившиеся в ее теле чужие души, наделяющие такую ведьму даром творить темную волшбу: для демона они – лакомство. Заявилась вештица в село внезапно. А вернулась, чтобы отомстить бывшим соседям, не одна (…)»

«Свидетельства о встречах с силой нечистой».

Список 7. Глава 8. Свидетельство 27.

Архивы Китеж-града.

* * *

Миленка сидела на лавке, сжавшись в комок и обхватив руками колени.

Из неплотно прикрытой щелястой двери дуло, и по босым ногам гулял сквозняк. Тусклый огонек плошки-жирника[16] на столе едва мерцал и чадно коптил – и по бревенчатым стенам плясали тени. Из углов зябко тянуло сыростью и гнилью, а угли в очаге почти прогорели и тоже светились едва-едва. Полуземлянку успело выстудить, но холодно Миленке не было.

Скоро уже три года, как она забыла, что значит чувствовать холод. Три года, как вештица провела над ней страшный обряд, превращавший пленницу в послушную рабыню. Да вот только перекрутилось тогда всё шиворот-навыворот, что-то пошло не так, и одна Тьма знает почему.

Хозяйка часто бормотала себе под нос: «Сразу надо было удушить мерзавку – разве из внучки такой бабки дельная помощница выйдет?» Но, кое-как смирившись с тем, что заставить Миленку убивать по приказу не вышло, прочие свои поручения требовала исполнять беспрекословно. И наказывала за промахи нещадно.

Кружилась голова, болели и тягуче ныли все кости, Миленку подташнивало. Так случалось каждый раз, когда она возвращалась в свое тело, выныривая из тяжелого обморочного забытья, в которое погружали внучку Глафиры черные заклятия. Накрывало едва ли не на целые сутки. А сейчас, когда Миленка думала о том, что с ней сотворит хозяйка за ослушание, внутри всё съеживалось еще и от подступающего к горлу дурнотного ужаса.

Миленка накрутила на палец нитку длинных бус, трижды обмотанную вокруг шеи и спускавшуюся до середины груди, где начинался разрез ворота заношенной холщовой рубахи. Легонько подергала. Палец сразу обожгло болью: разноцветные полупрозрачные бусины, нанизанные на грубо спряденную из конопли веревочку, вспыхнули багровыми, желтыми и болотно-зелеными искрами – как чьи-то злые глаза. Словно предупреждая: «Не балуй, девка, – хуже будет».

Взяться бы за этот проклятый ошейник двумя руками, рвануть со всей мочи – да так, чтобы лопнул, чтобы покатились мерзкие бусины по полу брызгами, точно спелые волчьи ягоды!..

Только не получится. Миленка знала это хорошо.

Она слезла с лавки и, придерживаясь за стену, добралась до стоявшей у двери кадушки с водой, где плавал выщербленный липовый ковшик. И его, и кадушку – заплесневевшие, заросшие паутиной – Миленка нашла среди прочей утвари здесь же, в темной, как звериная нора, сырой и давно заброшенной охотничьей полуземлянке.

Зачерпнула ковшиком холодной, пахнущей прелым листом воды. Напилась – и наклонилась над кадушкой. Из воды смотрело мертвенно-белое, изможденное лицо, обрамленное торчащими в разные стороны прядями коротко и неровно обрезанных седых волос.

Когда-то двенадцатилетняя Миленка, егоза и хохотушка, розовощекая, как наливное яблочко, очень гордилась своей косой. Толстой, длинной, темно-золотистой: ни у кого из подружек-сверстниц такой не было. Теперь хозяйка стригла свою рабыню едва ли не под корень, как овцу, бережно собирая выцветшие пряди. Как-то раз, когда вештице пришла на ум охота поговорить не только с самой собой, она, криво усмехаясь, объяснила: волосы молодой девки – для ворожбы первое дело. Особенно если надобно чего-то попросить у хозяев Чернояра. Почти как горячая человечья кровь, которая недаром слывет самой угодной Чернобогу жертвой.

Когда Миленка только попала к вештице в лапы и даже наивно надеялась сбежать, ей казалось: она тронется рассудком от всего, чего в ту, первую, осень навидалась. Потом поняла: притерпеться можно ко всему. Даже к тому, что и жизнь твоя, и душа – игрушки в руках безумной нечисти, которая давно уже не человек. И в которой от человека осталась одна изуродованная Тьмой оболочка-плоть. А внутри этой оболочки сидит голодная тварь с Той-Стороны, насквозь чуждая живому и теплому человеческому миру и люто его ненавидящая.

Только вот пожалеть ту, кем некогда была хозяйка, у Миленки никак не выходило. Историю безумной Росавы она впервые услышала еще в детстве. Ох как права была бабка Глафира: тараканы в чистой избе не заведутся, а где сор да грязь во всех углах – туда и понабегут.

Миленка прикрыла глаза, который раз вспоминая бабушкин рассказ о злющей чернокосой красавице… но тут заскрипела, отворяясь, дверь.

В полуземлянку вполз тускло-серый свет осенних сумерек: в лесу уже темнело. В дверях возникла высокая женская фигура и бесшумно заскользила вниз над ступеньками, вырубленными в приставленном к порогу толстом бревне. Как призрак: лесенки босые ноги не касались.

Возвращение хозяйки из леса всегда заставало Миленку врасплох.

– Дело сделала?

Глухой, шипящий и надтреснутый голос, ненавистный до скручивающей нутро судороги, хлестнул Миленку, точно плетью.

– Сделала, матушка. Как ты велела.

Миленка очень старалась, чтобы голос у нее в ответ не сорвался, но он все-таки задрожал.

За дверью послышалась возня, и по лесенке, вслед за вештицей, скатились на четвереньках два бебока – как два больших паука, бегущих вприпрыжку за хозяйкой. Шлепая по земляному полу босыми ступнями и ладонями с когтистыми пальцами, мертвяки забились в угол, за коробы, подальше от очага и уставились оттуда на Миленку белесыми глазами-бельмами. Вместе с ними в жилище хлынула волна трупной вони и запах болотной тины.

Вештица склонилась над очагом. Дунула на угли – и те вспыхнули мерцающим зеленым огнем. Осветили седые нечесаные космы, распущенные по плечам, бледную кожу, черные круги вокруг глубоко запавших глаз и рваные, давно превратившиеся в тряпье рубаху и сарафан, сквозь прорехи в которых просвечивало голое тело. Зеленоватые всполохи делали хозяйку и саму похожей на вставшую из могилы покойницу.

– Покажи. – Она повернулась к Миленке.

Девушка шарахнулась к стене, но длинные и темные, цвета запекшейся крови холодные пальцы больно ухватили за подбородок. Вздернули его – и на Миленку уставились бесцветные глаза хозяйки. Немигающие, с черными точками зрачков. Вылинявшие до прозрачности радужки сливались с белками, и от взгляда этих глаз, что мерцали слюдой на когда-то красивом, а теперь наводящем жуть неживом лице, бросало в озноб.

Голова у Миленки снова закружилась, виски и лоб сжал ледяной обруч. Страшные глаза смотрели в самую душу и выворачивали ее наизнанку, без жалости вытаскивая наружу всё потаенное. Всё, что Миленка хотела скрыть…

Рассветные петухи покуда не пропели, но небо уже чуть посветлело. Нужно было торопиться обратно в тело, которое свернулось сейчас клубочком на жесткой лавке в выстывшей лесной полуземлянке. Но Миленка отчего-то медлила. Хоть и знала: жителей села о грозящей им беде она никак упредить не сумеет.

Поручение хозяйки она выполнила исправно – а куда было деться? Оберегающие знаки на притолоках, над входом в сени, во всех избах недавно подновляли, и ни в одну из них войти Миленка не смогла. Но она и без того чувствовала исходящее оттуда, изнутри, тепло живой человеческой крови. И легко сосчитала, сколько живет здесь людей – и сколько среди них ребятишек и подростков.

Доложить хозяйке об этом она доложит, но напасть ни на один из дворов ночью, как три года назад на выселки за Овражьем, вештица не сможет: подручных маловато. Хоть это хорошо! А вот выследить и подстеречь кого-то вечером за околицей, у реки или даже днем в лесу, куда ребятня ходит за грибами, ей и ее слугам проще некуда.

И при одной мысли об этом душа Миленки леденела.

Двор, куда она решила заглянуть напоследок, был в селе одним из самых больших. Две просторные теплые клети, пристроенные к избе, конюшня, коровник, недавно срубленный новый амбар, сенной сарай под кровлей из сосновой дранки – хозяева тут жили справные. И собаки во дворе имелись – два кудлатых серых волкодава. Жалобно, по-щенячьи заскулившие и поднявшие было вой, когда через тын перетекло полупрозрачное, как клок тумана, облачко, очертаниями напоминающее человека. И тут же псы растерянно умолкли.

Зморы – так зовутся и рожденные от нечистой силы, и приемные дочери-рабыни вештиц. Для людей они невидимы, когда после захода солнца, в призрачном обличье, творят свои недобрые дела, и собакам отводить глаза тоже умеют. Бывало, что за эти три года хозяйка посылала по разным надобностям Миленку и в родное Овражье. Чаще всего – разведать, подслушав людские разговоры: точно ли потеряли след напавшей на село вештицы Охотники, которых дважды присылал Китеж-град сюда, в пограничье, чтобы с ней и с ее слугами расправиться? И всякий раз у Миленки сердце долго обливалось кровью. Нет страшнее пытки, чем заглянуть невидимкой в окно родного дома – и даже знака никакого не мочь близким подать о том, что жива. Слышать, как плачет почерневшая от горя мать – и как вновь и вновь проклинает себя за то, что отпустила в тот страшный вечер старшую дочку с ночевкой на выселки к подружке. Видеть, сколько седины прибавилось в бороде у отца… А тебя саму никто не видит – и не слышит. Хоть плачь, хоть кричи, хоть губы вконец искусай.

Духи-доможилы в этом дворе от зморы сразу шарахнулись, но Миленке было не до них. К сенному сараю, у бревенчатой стены которого сушились плетенные из прутьев верши[17] и стояли ореховые удилища, ее тянуло, как мотылька на свет. За приоткрытой дверью словно горел жаркий и яркий золотой огонек, у которого так и хотелось погреться – до того, что даже страх перед хозяйкой отступил. И… попросить, выйдя к нему из холодной темноты, защиты и помощи…

Сена в сарае навалено было почти под самую крышу. В здешних краях даже в начале первого месяца осени по ночам уже начинало холодать, но спать, закопавшись в сухие луговые травы – по-прежнему самое милое дело. Заройся в них, духмяные и шуршащие, – и никакой пуховой перины не надо. Забыть это Миленка еще не успела: с младшими сестренками и братишками они любили ночевать на сеновале.

Змора вспорхнула к стропилам – и увидела его. Того, в ком горел манящий огонек.

Парнишка с рыжей копной волос был ей сверстником – лет примерно пятнадцати. На задорно вздернутом, облупившемся за лето на солнце носу – россыпь веснушек, широкий упрямый рот чему-то улыбается во сне. Тонкие и густые темно-рыжие брови разлетались к вискам – тоже задорно и упрямо. И в их рисунке, и в линиях скул спящего было что-то едва уловимое, но ох до чего ж непривычное для здешних лесных краев, что делало это лицо запоминающимся сразу. Однажды увидишь – не забудешь.

Мальчишка беспокойно заворочался, когда над ним склонилась Миленка, и вдруг его глаза широко распахнулись. Он рывком сел, сбросив с себя натянутый до подбородка старенький кожух. Глаза у него оказались темно-голубые, чуточку раскосые, тоже с каким-то нездешним разрезом. Смотрели они на Миленку так, что она поняла: парнишка думает, что еще не проснулся.

Но он ее видел! Видел ясно. Это вздрогнувшая Миленка тоже поняла сразу.

И как в омут бросилась, забыв обо всем. Точно лопнули на миг так долго сжимавшие ее душу оковы: такого с тех пор, как она стала зморой, с ней тоже не случалось никогда.

– Скажи родичам… у вас в лесу нечисто… Стерегитесь. Правду говорю… пожалуйста…

Досказать, что хотела, она не успела. Ее снова жестко скрутило болью и холодом – словно кто-то невидимый, выросший за спиной, дохнул в затылок морозом, вцепился в плечи острыми ледяными когтями и с маху рванул на себя. Обратно, в тело, которое этот невидимка уже три года делил с ее душой.

Как уже бывало не раз, когда пробовала она идти против воли хозяйки.

И всё перед глазами разом погасло…

– Дрянь, – прошипела вештица.

Усмехнулась, глядя, как хрипит и корчится на полу рабыня, обхватившая себя руками за горло. Зачарованные бусы, туго обвившись вокруг шеи, ядовито полыхали разноцветным огнем, а из-под них на горле Миленки проступали багровые пятна ожогов.

Ведьма усмехнулась еще раз и облизала губы.

– Вот этого, рыжего, я в жертву владыке Чернобогу и выберу. Слышишь, дрянь? Кровь у него и впрямь горячая. И, верно, сладкая. Хозяину понравится.

* * *

– Ближе к камышам держи, – тихо бросил через плечо Неждану Терёшка.

Остроносая лодка-однодеревка осторожно скользила вниз по течению, прижавшись к правому берегу – пологому, как и левый, поросшему камышом и ивой-ветлой. Плоскодонки эти – легкие, выдолбленные из осиновых стволов, в полторы-две сажени длиной – на реке Медведице так и зовут – осиновками. Чтобы управиться с верткой на стрежне, как водомерка, лодкой, хватает всего одного человека с коротким, выструганным лопаточкой веслом-гребком. И выросшие у реки мальчишки в Горелых Ельниках обучаются этой науке с малолетства.

Темно-красная каемка заката уже угасла над лесом. Над рекой плыл туман, белыми клочьями цепляясь за верхушки прибрежных тростников. Пахло свежей водой, жухлой осокой и, пряно и горьковато, палым осенним листом: ивы по берегам, полоскавшие косы в воде, уже бурели и облетали. Желтели и березы: еще неделя-полторы – и они отгорят по лесам, как янтарные свечи, и тоже сбросят листву.

В камышах что-то сильно плеснулось, ударив по воде: то ли рыба крупная играла – жерех или щука, то ли озорничала русалка.

Смолистые сосновые поленья, пылавшие на железной решетке-козе, которая была укреплена на носу лодки, пламя давали яркое и сильное – и оно бросало на воду трепещущий красный отсвет. Густые заросли тростника у берегов и распластанные на воде широкие листья кувшинок, тоже уже тронутые желтизной, в этом отсвете казались золотыми. По-осеннему прозрачная вода, спокойная и зеленоватая, просвечивалась до самого дна, и видно было, как колышутся в глубине, впереди по носу долбленки, плети опустившихся на песчаное дно водяных трав – и мелькают темные рыбьи тени.

Неждан приходился старосте Горелых Ельников Пахому шестым по счету внучатым племянником. Младше своего названого брата Терёшки он был на два года, а до рыбалки охоч не меньше. А бить щук Терёшка и Неждан улизнули нынче ночью без спроса, в который раз ослушавшись старших. Те на парней и так изворчались: дел в доме по хозяйству и на огороде немерено, лук вон с брюквой из грядок пора выкапывать, снопы в овин свозить, а эти двое по полночи пропадают на реке – и ходят потом, зевая весь день, как сонные мухи. Только как усидеть заядлому рыбаку ночью дома, когда начался осенний щучий жор и подошло время бить щуку с лодки острогой?

Неждан сидел на корме, лицом к стоявшему на носу Терёшке – и направлял лодку веслом. Рядышком, на дне осиновки, закутавшись в старый зипун, притих как мышонок Фролка – семилетний братишка Неждана, такой же кудрявый и чернявый. Он всегда таскался за парнями хвостом. А выведав, что они собираются на реку, пригрозил наябедничать на обоих взрослым, если не возьмут его с собой. Терёшка вздохнул, отвесил легонько приставучему названому братцу подзатыльник – и наказал счастливому Фролке сидеть в лодке тихо и смирно: иначе он его сам в воду выкинет.

Впереди, у берега, опять плеснуло. Терёшка зорко вглядывался в воду, крепко сжимая в руках длинный черемуховый шест остроги. Отблеск поленьев с ног до головы заливал его красным, а рыжие волосы казались в этом отблеске вовсе огненными.

– Стой, – шепотом велел он Неждану.

В коряжнике у камышей, над самым дном, шевельнулась тень – узкая и вытянутая, как огромное веретено.

Неждан придержал лодку на месте, и Терёшка беззвучно опустил в воду острогу, подводя ее к добыче.

Попасть в неподвижно стоящую на дне рыбину семизубцовой железной острогой и наколоть ее на острые и короткие зубья – дело вроде бы и нехитрое. Но кроме меткого глаза да крепкой руки нужны тут еще смекалка и немалая ловкость. Промажешь – попадешь или слишком близко к хвосту, или ближе к концу щучьего рыла – и щука сорвется с зазубрин. Уйдет, израненная, и уснет потом в камышах, загубленная без всякой пользы.

Ударил Терёшка быстро и точно. Осиновка заплясала на воде, и Фролка радостно пискнул, тут же зажав себе рот ладошкой: на выметнувшихся из воды железных зубьях, с которых стекали подсвеченные огнем капли, трепетало извивающееся щучье тело, тоже отливающее сейчас красным. Это была щука-травянка, какие водятся на мелководьях – крупная, аршинная.

– Пальцы не вздумай ей в пасть совать – тяпнет еще, – предупредил Фролку Терёшка, оглушив рыбу деревянной колотушкой и бросая на дно лодки.

Они с Нежданом переглянулись и оба разулыбались до ушей: рыбалка началась удачно.

Долбленка обогнула стену тростников, и Неждан короткими взмахами весла направил ее к толстой старой иве, шатром нависшей над омутком у берега, на излучине реки. Тут уже было глубже, и Терёшка, положив на дно осиновки свою острогу, потянулся за другой – подлиннее.

Что-то мелькнуло в воде под берегом, скользнув под плоским днищем лодки. Ни Неждан, который сосредоточенно греб, прикусив губу и сдвинув сросшиеся над переносицей брови, ни Фролка, не сводивший широко распахнутых глазенок-смородин с воды, этого словно и не увидели: как схватилась за борт осиновки белая и нежная девичья ручка с едва заметными перепонками между пальцами. Помахала Терёшке, показав ему на середину омутка – и снова скрылась под водой.

Терёшка опять улыбнулся – и его глаза, с озорством прищурившись, потеплели.

– Левее давай, – кивнул он Неждану.

Подкарауливавшая добычу на краю донной ямы, в зарослях кувшинок, большая черная щука походила на толстое бревно-топляк. Она метнулась было в сторону, но хорошо рассчитанный сильный удар остроги оказался проворней. Вода вскипела, лодка едва не черпнула бортом, вскрикнул Фролка, а острогу чуть не вырвало у Терёшки из рук – и он навалился на нее, прижимая ко дну. Ощутил, как неохотно сдававшаяся рыбина пошла тише – и принялся медленно подтягивать острогу к себе.

От удара хвоста поверхность воды раскололась брызгами, и тут уж и они с Нежданом едва сдержали крик восторга. На остроге, которую Терёшка с трудом вытащил из воды, трепыхалась, сверкая беловатым брюхом, пятнистая, острорылая, с темной прозеленью на боках донная щука.

Зубья остроги вонзились хищнице в спину точнехонько в трех пальцах от головы. Таким ударом может гордиться даже взрослый охотник на крупную рыбу: хребет добыче он перебивает сразу.

– Ну и здорова же, – выдохнул Неждан. – Ох, и мастак ты рыбу бить, Терёха!

* * *

Они вытянули лодку на песчаный скат лесистого берега неподалеку от омутка, подарившего столь богатый улов. Было близко к полуночи, и над лесом поднималась медно-красная ущербная луна. В камышах переквакивались лягушки – хоть уже и не так горласто, как летом.

Взяли они на острогу шесть крупных щук, трех помельче, пару больших жерехов – и еще набили лещей и окуней на уху. Можно было отправляться домой, но не хотелось, к тому же хозяйственный Неждан захватил с собой хлеб, соль в тряпице и пару луковиц – будто загодя знал, что останутся они у реки уху варить. Терёшка на правах старшего велел Неждану развести костер на полянке за густыми кустами, где сушняка много, а комаров поменьше, чем на самом берегу. Фролке поручил набрать в котелок воды и помочь брату у костра. А сам остался у лодки чистить рыбу, напомнив себе, что и уснувших щук надо бы выпотрошить, вырезать жабры и набить им брюхо осокой и крапивой.

Поленья, уложенные на козу, почти прогорели, но света от них хватало. Руки споро и ловко занимались привычной работой: с ней он управился бы даже с закрытыми глазами. И Терёшке вновь подумалось: нож, которым он сейчас потрошил рыбу, пластая ее, как масло, словно для него и делан. Округлая рукоять из мелкослойной красноватой древесины дикой яблони лежала в ладони удобно, как родная.

Такая рукоять охотничьего ножа, прочная и легкая, не скользит в руке от крови и не холодит пальцы на морозе. Под стать ей был и клинок – широкий, в полторы пяди длиной, из разделанной под синь стали, с заточенным, чуть вогнутым скосом обуха. У переднего упора, защищающего кисть руки, в украшенную знаком рогатой лунницы серебряную обоймицу рукояти был вставлен прозрачный, василькового цвета камень.

Зоряна, жена Пахома, долго ворчала, когда весной староста отдал этот нож Терёшке: вещь, мол, дорогая, боярскому сыну впору – пускай лучше лежит пока в сундуке, целей и сохраннее будет. Но тот отрезал: «Раз это парнишкиного родного отца нож – значит, парнишке им и владеть».

Горелые Ельники были селом глухим и небольшим, в округе о нем прямо говорили: «У худа на куличках». Стояло оно под сенью вековых чащоб Мохового леса, и к соседям в Овражье, Толучеево и Лудово мужики отсюда выбирались редко. Разве что на осенний торг да в праздники – родню повидать. Жили тут тихо. Сеяли овес, рожь и лен, а всего больше кормились от леса и реки Медведицы, бравшей начало в Рогатых горах и впадавшей в Зеленое озеро. Местные мужики рыбачили да охотились, осенью окрестные болота были красными от клюквы, а в лесу не переводились грибы да брусника с черникой. И с местными лесными и водяными духами в Горелых Ельниках тоже ладили.

Только вот пятнадцать лет назад, тоже осенью, пришли в село недобрые вести. Эти края всегда слыли неспокойными: южное пограничье всё-таки. В глуши-то Мохового леса набегов степняков из-за гор и разбойников, пошаливавших в межевых землях между Русью и Алыром, можно было не бояться. Но не зря по указу из Великограда поставили в этих местах, у Кулиговского тракта, Пахмурную заставу, оберегавшую от всякого лиха южные рубежи Руси. А у подножия Рогатых гор, у Леворожского перевала стояла еще одна пограничная крепостца, острожек Каменец.

В ту осень граница заполыхала. Даже самые древние старики не помнили, когда в последний раз появлялись в Рогатых горах шайки худов и бедаков, потому и княжеские дружинники на Пахмурной заставе и в Каменце никак не ждали, что придется им с этой невесть откуда взявшейся нечистью столкнуться в бою.

Мирные люди бежали от войны, часть несчастных с границы приютили и в Горелых Ельниках. Среди тех, кто заночевал в избе у Пахома с Зоряной, была крепкая рослая молодуха – вдова одного из погибших на стенах Каменца ратников. Даже тяжкий путь через чащобы из нее до конца силы не вытянул. А ей ведь приходилось еще и о двух грудных младенцах заботиться.

– Слава светлым богам, хоть ты, сердешная, жива осталась, – всхлипнула Зоряна, выслушав ее рассказ. – Да своих близняшек уберегла.

– Этот – не мой. – Беженка покачала головой, указав на одного из спящих на лежанке мальчишек. – С нами баба молодая была, на последних сроках в тягости. Жена Охотника из Китеж-града. Сама – не из русичей, степнячка с юга откуда-то. По-нашему смешно говорила, слова коверкала. По дороге стало ей худо, в лесу она парнишкой этим и разродилась – и кровью изошла, померла. Думали мы, и мальчишка не жилец: слабенький был совсем.

Пахом и Зоряна переглянулись.

Двадцать с лишним лет прошло уже с их свадьбы, а детей они так и не нажили. И к знахаркам в Овражье Зоряна ездила, и Матушке-Земле горячо молилась – ничего не помогло. Народу в избе у них хватало, хозяйство большое: с ними жил еще женатый племянник Пахома, и его ребятишки называли старосту со старостихой дедом и бабкой. Но по ночам Зоряна, баба бойкая и говорливая, одна из первых на селе сказочниц, до сих пор, бывало, плакала в подушку.

Взять в дом сироту, который остался без отца да матери, ей мужа долго упрашивать не пришлось.

О том, что он Пахому и Зоряне – приемный сын, сам Терёшка узнал давно. Совсем несмышленышем он, бывало, приставал к Зоряне: почему в избе у них все чернявые да темноглазые, один он – рыжий и с голубыми глазами? Та отшучивалась: «У нас с твоим тятькой долго детей не было – вот и сделали мы колодочку, завернули ее в пеленочку, качали да прибаюкивали, и вместо колодочки стал расти у нас сыночек Терёшечка. А колодочка та, видать, была осиновая – ну а у осины листья по осени всегда скрасна рыжими становятся».

Правду первым выпалил Терёшке в лицо сосед Гринька, которому шестилетний мальчонка разбил в драке нос: тот, вредный пухлый детина на два года его старше, плутовал и задирал малышню, когда играли они в волотовы городки за околицей. После того и рассказали Терёшке дома, что он – сирота, младенцем оставленный в селе на воспитание спасшимися из сгоревшего пограничного острога. Но то немногое, что Пахому с женой самим было ведомо о его отце да матери, от него еще долго утаивали.

Как их звали, Охотника из Китеж-града да его степнячку-жену, беженцы из Каменца сами не знали. Вспоминали только: Охотник был парень молодой, веселый, отчаянный да рыжий, жена его – тоненькая и голубоглазая. И любили они, видать, друг друга крепко. Одна из баб рассказала: прощаясь со своей ненаглядной, Охотник снял с себя и надел ей на шею свой знак защиты души – серебряный крест-секирку на плетеном ремешке. И еще отдал, сняв с пояса, охотничий нож со знаком Китеж-града на рукояти.

А двое уцелевших ратников, догнавшие беженцев потом, в дороге, принесли юной степнячке горькую весть: пал Каменец, когда, высадив ворота, хлынула нечисть в горящую крепость по мосту через ров. Что случилось с остававшимися там защитниками – о том уцелевшие не ведали, но полагали, что ушел неведомый отец Терёшки на Ту-Сторону, в Белояр, жизнь свою отдав за други своя и взяв с врагов плату недешевую.

– Может, и неладно мы сделали, что всё это от тебя скрывали – ты уж не серчай на нас, сынок, – сказал Пахом Терёшке, отдавая ему отцовский нож и ножны к нему – потертые, немало на своем веку повидавшие, из прочной, тонко выделанной дорогой кожи. – Прикипели мы к тебе сердцем – вот и боялись: если в Китеже всё узнают, у нас тебя отберут. Но теперь ты не малец бесштанный, а отрок уже, и правду дальше скрывать – не по заветам. Коли надумаешь в Китеж-град податься, о родне порасспросить – так тому и быть. Только помни: тебе одному, парень, отныне решать, какую дорожку от этой росстани[18] выбирать да торить. Из дома не гоню, упаси Белобог: ты для нас – родной.

Этот разговор они с Пахомом сохранили в тайне и от Зоряны, и от других домашних. А Терёшка после того отпросился из дома навестить развалины Каменца, где остался его отец. Пахом удерживать не стал, отпустил. Знал он наверняка, что ничего там мальчишка не найдет – вражины из худовского племени, прошедшие тогда по перевалу, острог разорили до основания, даже стены обрушили… Так и случилось – пришел Терёшка к указанному месту возле Леворожского перевала, походил-посмотрел, да понял, отчего русичи Каменец забросили – нечего там было отстраивать, ничего не осталось, кроме усыпанного камнями большого холма…

Вернувшись, две ночи проворочался Терёшка на полатях без сна – и крепко решил для себя: в Китеж он все-таки поедет. Дорога назад ему не заказана, Пахома с Зоряной он всегда почитать будет, как родных отца да мать, но пока не узнает, кто жизнь ему дал и кто носил этот нож прежде на поясе, не будет ему больше покоя. Да и, чего уж скрывать, давно Терёшке хотелось увидеть: какой он, белый свет за опушкой Мохового леса, какими чудесами да дивами дивными полнится? Шутка ли, дальше Толучеева за свои пятнадцать лет парень и не выбирался ни разу, а потому и мечталось ему и белый свет посмотреть, и себя показать.

И в самом себе Терёшке многое с весны тоже стало понятней – с тех пор, как сказал ему Пахом, что он сын Охотника из Китеж-града. О тайнах тамошних простой люд мало наслышан, но всем ведомо: берут китежане в ученики не всякого. Только тех, в ком сильна кровь Первых людей – и у кого сызмальства есть дар к волшбе, способной давать отпор козням Чернобога.

А способность видеть то, что для других незримо, Терёшка знал за собой, сколько себя помнил.

Ему было всего пять лет, когда Зоряна чуть горшок со щами не разбила, хлопоча у печи с ухватом и обернувшись поглядеть, отчего притих игравший на полу Терёшка. Она аж оторопела: таскает мальчонка со стола, из миски, теплые ватрушки с творогом – и кому-то невидимому скармливает, а они в воздухе исчезают одна за одной. Терёшка потом объяснил: «Домового вкусненьким угощал». Дедушко-домовой завел с тех пор с мальцом дружбу. Уйдут, бывало, старшие на весь день в поле или на покос, оставят подросшего Терёшку в избе хозяйничать – и пока он во дворе лучину щиплет да поливает в огороде грядки, домовой ему в сенях и в горнице прибираться помогает.

Случилось раз и такое: завелась у тетки Любуши, матери того самого противного Гриньки, в доме кикимора. Терёшка первым тогда разобрался, кто это воет у соседей в подполе по ночам дурным голосом, стучит в стены да щекочет за пятки спящих ребятишек. И сумел мелкую пакостницу прогнать на болото.

Или пошлют детвору в лес за рыжиками и за малиной – у него всегда у первого наполнялось лукошко. Терёшка откуда-то знал, как по-доброму договориться с мелкими чащобными духами, помощниками местного лесовика, чтобы показали они богатое грибное или ягодное угодье. Лесовик, их хозяин, и помог парнишке выставить из Любушиной избы кикимору. Дал Терёшке совет: нарежь, мол, осиновых веток, свяжи из них метлу – да той поганой метлой пригрози зловредной нечисти хорошенько.

Ну, и на реке друзья у него, само собой, тоже были.

– Терёшечка-а, ягодка-а, ау-у! – раздался из темноты нежный и певучий девичий голос.

Всколыхнулся и зашелестел камыш, взволновалась и пошла золотисто-алой рябью вода у берега. В лицо Терёшке полетели холодные брызги, словно кто-то щедро плеснул в его сторону водой из сложенных ковшиком ладоней. А в камышах зазвенел переливчатый, серебряный озорной смех.

Задумавшийся Терёшка вздрогнул и едва не выронил в воду нож.

– Напугала, – отозвался он сердито, утирая мокрое лицо сгибом локтя. – Всё бы тебе шутки шутить!

Снова всплеснулась вода, а высокая, в рост человека, стена камышей у берега раздвинулась – и из них выглянуло белое, как свежий цветок водяной лилии, улыбающееся личико. Легко ступая по мелководью босыми ногами и придерживая пальчиками подол тонкой льняной рубахи, берегиня выбежала на песок. Закружилась у лодки, опять задорно рассмеявшись и раскинув, точно в танце, руки. Обняла отбивающегося Терёшку за шею, принялась тормошить, взлохматила и растрепала ему волосы – и крепко и звонко поцеловала прохладными губами в щеку.

– Ветлинка, ну, уймись! Хватит! – пунцовый, как спелая костяника, Терёшка высвободился наконец из объятий. – Маленький я тебе, что ли?

– Охти мне, правду-истину сказал: ты уж не маленький, ты большой, ягодка моя, – прыснула в кулачок берегиня. – Скоро меня на голову перерастешь. А еще весны две пройдет – ой, вижу, даже в воду глядеть не надо: девки из-за тебя драться будут.

Широко расставленные, большие, с длинными густыми ресницами глаза Ветлинки, в которых дрожали золотые искорки смеха, переливались в отблесках огня всеми цветами радуги: от медово-рыжего до изумрудного и сине-лилового, как лепестки горечавки. Точеный носик, алые пухлые губы, нежный румянец на щеках – о невянущей пригожести вечно юных берегинь недаром поговорки сложены. Волны ее светло-русых волос ниспадали ниже пояса, головку украшал чуть сбившийся набок пышный венок из осоки и лесных цветов. Уже осенних: Ветлинка вплела в него лиловые гроздья душицы, ярко-желтые метелки золотой розги, иван-да-марью и синие колокольчики, которые доцветают сейчас у реки на луговинах.

– Спасибо, что на рыбное место нас навела. Если бы не ты – мы б ту щуку здоровенную не вытащили, – начал было Терёшка, но осекся.

Взгляд его невольно упал ниже, на распахнутый вырез вышитой белоснежной рубахи берегини, который открывал глазу ох как много всего интересного и завлекательного – и парень снова ощутил, что густо краснеет.

Еще год назад Терёшка ни о чем таком и не думал, болтая, перешучиваясь и плавая летом в реке наперегонки с Ветлинкой. А теперь, глядя на ее высокую грудь, едва прикрытую тонким полотном, и на то, как липнет подмокшая ткань к длинным и белым стройным ногам, ловил себя на том, что его обдает жаром, а глаза бесстыжие от всего этого богатства отвести и надо бы, да отчего-то не выходит.

– Удача и есть вроде той щуки. К тому в руки идет, кто за дело умеючи берется, – улыбнулась берегиня. Но вдруг разом посерьезнела, взяв Терёшку ладонями за щеки и посмотрев ему в глаза. – Ты чего такой смурной нынче – сон плохой привиделся?

С Ветлинкой Терёшка сдружился, когда ему было восемь. В летнюю жару, прополов капусту в огороде, пошли они с мальчишками выкупаться на излучину – и на глубине его скрутила судорога. Старшие ребята не сразу заметили, что с Терёшкой беда, а он им, перепуганным, так и не рассказал, кто его вытолкнул с глубины, поддерживал на воде и помог добраться до берега. А следующим утром пришел к старой иве на берегу омутка, в котором едва не утонул и где они с Нежданом и Фролкой сегодня рыбачили: на ней, на этой иве, и жила Ветлинка.

Тогда Терёшка принес в подарок спасительнице гребешок, который весь вечер выстругивал, пыхтя от усердия, из липовой чурочки. Вот уже семь лет Ветлинка носила его на поясе, вместе с двумя другими своими гребешками. Одним, из рыбьих костей, она, как и Терёшкиным подарком, частенько расчесывала волосы. А вот другой – маленький, тоже костяной – в руках у нее Терёшка не видел никогда: на нем была вырезана летящая птица, то ли гусь, то ли лебедь. Как-то он спросил Ветлинку, что это за гребень у нее такой. Та озорно блеснула глазами: «Тоже подарок. Волхв один захожий подарил, молодой и собой пригожий. Давно: тогда в этих краях еще Первые люди жили. Ой, и выдумщик был да затейник!..»

Терёшка давно знал, что от подружки ничего не скроешь: не зря говорят, что берегини умеют читать в душах и даже судьбу человеку предсказать могут.

– Да, дрянь одна приснилась. Позавчера ночью, – выдавил он. – Я на Каменной яме налимов удил, потом верши проверял – домой вернулся едва не под утро. Чтоб не перебудить своих, спать пошел в сарай. И такое привиделось – аж мороз по спине. Девка… Чего хихикаешь? Бледная, страшная, худющая – и прозрачная, как туман. Вроде духа-непритомника[19] неупокоенного. Склонилась она надо мной – и просит, да жалобно так: «Нечисто у вас в лесу – скажи про то родичам». Только голос я ее не ушами слышу, а словно бы у себя в голове. А потом будто ветром холодным по сараю протянуло и могилой дохнуло. И девка та разом сгинула.

– И ты сказал? – Ветлинка нахмурилась.

Глаза ее, вновь сменив цвет, из зеленовато-голубых стали густо-лиловыми, почти черными.

– Так то ж сон был, – теперь нахмурился и Терёшка. – Побоялся, меня на смех поднимут.

– Ох, зря побоялся, – медленно протянула берегиня. – Как вы, люди, говорите: береженого Белобог бережет? На реке-то у нас тихо, даже русалки-дуры с мавками-навками по осеннему времени присмирели. Сонные ведь, скоро в омуты, как и мы с сестрами, в спячку уйдут. А вот что до леса… Холодом каким-то оттуда тянет нехорошим. Уж дней десять как. И водяник знакомый с Лешачьего ручья давеча рассказывал: у Долгого болота, где зимовье охотничье брошенное, он дым видел. Этих малявок и поймешь-то не всегда толком, чего они сказать хотят – только он знай клялся, весь перепуганный: мол, чтоб его ручью пересохнуть, а только дым был не от доброго огня, человеком разведенного. Так что ты родне расскажи – и это с себя не снимай, ягодка моя. Мне спокойней будет.

Белые перепончатые пальчики тронули Терёшку за ворот рубахи – и легонько прикоснулись к его груди, где висел под рубахой знак защиты души. Серебряный крест-секирка на кожаном ремешке.

– Мамке моей, родная которая, тоже, видать, так говорили, а она на Ту-Сторону молодой ушла, – хмуро отозвался Терёшка.

Оберег этот он носил на шее сызмальства. Но только нынешней весной Пахом ему рассказал, что оно такое.

– Зато ты родился. Она жизнь за то и отдала, чтоб тебя у Той-Стороны собой выкупить. А на твою судьбу я в воду смотрела. И ракушки раскидывала. – Терёшка и упомнить не мог, когда в последний раз видел Ветлинку такой серьезной.

Берегиня обхватила себя руками за плечи: будь она человеком, он бы подумал, что ее, замерзшую, бьет озноб.

– И вода сказала: коли ты духом не дрогнешь, смерти в глаза поглядишь, страх свой одолев, да от боли чужой не отвернешься – далеко полетишь. За темные леса, за быстрые реки, за высокие горы… Как он. Только твоя дорога, я так думаю, счастливее будет.

– Кто – он? – тихо спросил Терёшка.

– Отец твой, – так же тихо ответила Ветлинка. – Чей нож ты у пояса носишь. Мне вода шепнула, что он тоже это знал: тем, кто летать умеет – не всегда просто. На них, бывает, косятся: а с чего это им больше всех надо? И стрелой каленой их с неба сбить на лету можно. Да только когда крылья у тебя есть – и жить просторнее. Так мне тот волхв говорил – помнишь, я рассказывала? В нем та же кровь текла, что и в тебе с отцом. Он из Первых людей был.

И вот тут-то ладонь Терёшки, сомкнутую вокруг рукояти отцовского ножа, который он так и продолжал сжимать в руке, теплом и обожгло. Словно иголочка горячая в ладонь вонзилась.

На глазах у охнувшего Терёшки и ойкнувшей Ветлинки синий полупрозрачный камень в обоймице рукояти наливался дрожащим светом.

А еще ударом сердца позже с поляны, из-за кустов, донеслись до них заполошные крики. Кричали в голос оба – и Неждан и Фролка.

* * *

Терёшка с треском выломился из ракитника с ножом в правой руке и с острогой – в левой. С той, которая поменьше. Когда он успел схватить ее, лежавшую на дне лодки, – он и сам не помнил.

Выломился – и тоже чуть в голос не заорал.

Неждан вжался спиной в серый ствол корявой ольхи и крепко прижимал к себе братишку. Опрокинутый котелок валялся в траве, пламя костра отбрасывало вокруг рваные рыжие отсветы. До опушки, где чернели первые деревья густого подлеска, было еще шагов двадцать. И на этой границе света и холодной осенней ночной тьмы они и застыли: раскоряченные, изломанные тени с бледно мерцающими глазами. Окружили костер с трех сторон, но не двигались, не решаясь пока приблизиться вплотную к живому огню.

Бебоками – ожившими мертвяками, которые воруют по приказу чародеев-злонравов непослушных детей, – по селам пугают ребятишек со времен войны с Кощеем Поганым. Рассказывают, что сшивают этих тварей из кусков человеческих тел, искореженных черной волшбой, колдуны и ведьмы, чтобы делать из них себе верных слуг. Терёшка мальцом-непоседой сказок таких наслушался от Зоряны досыта, но и подумать не мог, что вовсе это никакие не сказки.

Бебоков было четверо. Присевшие на четвереньки, тощие и костлявые, больше всего они походили на пауков. Кожа, покрытая струпьями и лишаями, местами свисала лоскутьями с костей. Головы – вытянутые, со слипшимися космами жидких волос. Провалившиеся носы жадно нюхали воздух, из безгубых оскаленных ртов торчали длинные желто-черные зубищи, выступающие вперед. Две мерзкие твари, подобравшиеся к костру ближе прочих, пытались прикрыть от света большие, без век, глаза. У Терёшки всплыло в памяти: бебоки и огня и солнца боятся, да и сами по себе они нежить трусливая. Но, видно, того, что выгнало их из чащобы и послало на охоту, они боялись еще пуще.

Пятым нечистым, вышедшим на поляну, оказался мертвяк. Да необычный – при жизни был он не человеком, а бедаком. Здоровенным – Терёшка живых бедаков никогда прежде не видел, но догадался, что это анчипыр. Круглую, как котел, ушастую лысую башку нежити усаживали острые рога – ближе к затылку два больших, похожих на коровьи, а на темени и надо лбом торчали целым выводком рожки поменьше. Лица – или морды? – с левой стороны у нави[20] уже почти не было: на обнажившихся костях черепа только кое-где держались остатки плоти, но крапчатые пятна на буро-зеленой, как у жабы, шкуре еще местами можно было разглядеть. Из-под разлезшихся лохмотьев долгополого кафтана торчал усаженный шипами длинный толстый хвост. А в толстенной лапище, которая с легкостью сворачивает шею человеку, мертвяк сжимал кривой меч с широким клинком.

Появления Терёшки на поляне нечисть словно ждала… а может, и вправду ждала?

Первым сиганул вперед один из бебоков. Передвигался он на четвереньках шустро и ловко – и впрямь не хуже паука-сенокосца.

Терёшка, успевший прыгнуть к дереву и заслонивший собой братьев, всадил ему острогу прямо в горло. Всадил, хорошо рассчитав удар, так же как в щучью спину – и налег всем весом, прижимая тварь к земле. Гад зашипел, схватился когтистыми длиннопалыми руками за древко остроги и забился в корчах, сам еще сильнее насаживая себя на острые железные зубья.

– К лодке бегите! – заорал Терёшка Неждану и Фролке. – Скорей, ну!

Он знал: Ветлинка здесь, на поляне, им ничем пособить не сумеет. Берегиням нельзя отходить далеко от реки, они сильны только у воды – там она братьям поможет. А значит, как-то задержать тварей он должен в одиночку.

Неждан точно очнулся от столбняка. Схватил за руку захлебывающегося плачем братишку – и оба бросились в кусты.

Тощую шею бебока острога всё же перерубила. Хрустнули, ломаясь, позвонки – и башка мертвяка отделилась от тела. Покатилась, сверкая глазами и щелкая зубами – живая! Терёшка с омерзением всадил острогу в светящуюся глазницу, и голова мгновенно замерла, а жуткое призрачное пламя внутри погасло.

Высвободить оружие Терёшка не успел – на него наскочило сразу двое. Одного он сбил в костер, орудуя древком остроги, как дубинкой: кузнец из Горелых Ельников, дядька Шумила, учил мальчишек биться на палках – и сын Охотника, ловкий и гибкий, всегда был в таких поединках среди первых. Бебок покатился по углям, вспыхнул, зашипел-засвистел – и в лицо Терёшке ударила выворачивающая нутро вонь горелой падали. Удивиться, отчего это тварь, на вид мокрая и склизкая, так споро занялась, Терёшка не успел.

Подскочил третий бебок, и парень полоснул его ножом по руке, не особо надеясь, что причинит гадине хоть какой-то вред. От старших Терёшка слыхал: такие нави железа не боятся… Но мертвяк отскочил назад, оскалился – и схватился за пораненную кисть.

А Терёшка, не дожидаясь, пока в бой вступит тучный мертвяк-анчипыр с саблей в руке, ломанулся в заросли.

Так он не бегал еще никогда. Задыхаясь и жадно ловя ртом воздух, вынесся на берег, где Неждан уже сталкивал в воду осиновку. Отпихнул в сторону названого брата, которого всего трясло и пошатывало, налег сам, и долбленка закачалась на воде. Подхватил под мышки плачущего Фролку, забросил в лодку – и тут за спинами затрещал ракитник.

Неждан и Фролка увидели только то, как вскипела вода у берега, как взметнулся над отмелью высоченный, с дерево, водяной столб, размытыми очертаниями похожий на полупрозрачную человеческую фигуру, плечистую, длинноволосую и длиннобородую – и как обрушился этот столб на берег, захлестывая и сбивая с ног навей. В этот миг лишь один Терёшка разглядел за завесой из водяных брызг и пены тоненькую девушку с распущенными светлыми волосами, которая, подняв руки в повелительном жесте и звонко что-то выкрикивая, стояла на отмели по колено в воде.

С духами из речных глубин, безмолвными и сильными, чья суть – сама сила текучей водной стихии, договариваться умеют все берегини. И могут, если придет нужда, призвать их себе на помощь.

Ветлинка тоже умела.

Долбленка бешено заплясала на волнах, но мальчишек каким-то чудом даже почти не обдало брызгами.

– На весло я сяду! – крикнул Терёшка в ухо Неждану, помогая ему залезть в лодку.

Брат, похоже, его даже не слышал – так громко у него стучали зубы. Кое-как забрался в лодку, оглянулся, всхлипнув, через плечо – и еще сильнее побелел, а в лодке тонко пискнул от ужаса Фролка. Терёшка тоже обернулся к берегу…

И увидел её.

Она появилась из зарослей, как тень. Скользила над землей, не касаясь ее босыми ногами, словно текла – высокая и тощая простоволосая женщина в рваном тряпье. Спутанные седые космы спускались до пояса, лицо было не просто бледным – меловым, а кисти голых по локоть рук и широкие ступни – почти черными, точно густо вымазанными засохшей кровью. И пальцы на руках и ногах у нее были длиннющие, каких у людей не бывает…

Всё, как рассказывают в страшных байках, тоже любому деревенскому мальцу знакомых с пеленок.

Вештица, залитая лунным светом, зависла над берегом, поднявшись в воздух аршина на два. Улыбнулась – и улыбка сделала ее неподвижное лицо таким жутким, что спину Терёшке продрало морозом.

Она повела перед собой рукой, бледные губы шевельнулись – и над берегом пронесся порыв ветра, пригнув к воде камыши.

Водяной столб, снова вскипавший у берега, опал и рассыпался бисером брызг. Жалобно вскрикнувшую Ветлинку отшвырнуло едва не на середину реки, а осиновку подхватило круто вспенившейся волной, закружило – и от берега отбросило.

Запрыгнуть в лодку Терёшка не успел.

Его тоже сбило с ног – и прокатило по мокрому песку, с головой окунув в воду. Кашляя и отплевываясь, он, полуоглушенный, приподнялся на мелководье, сам не соображая, что делает, выбрался на четвереньках на берег – и тут же ощутил подбородком холод железа.

Мертвяк-анчипыр, приставив к горлу тронутый ржавчиной меч, другой ручищей сгреб Терёшку за плечо, чуть не вывернув кость из сустава – и вздернул мальчишку на ноги, как котенка.

Вештица заскользила к пленнику.

– Набегался, дитятко? – насмешливо прошипел глухой надтреснутый голос, лишь отчасти напоминавший женский.

Когтистые ледяные пальцы почти ласково потрепали пленника по скуле, зрачки бесцветных глаз хищно сузились – и, сорвав с пояса Терёшки ножны с ножом, она торопливо забросила их в воду. Точно боясь обжечься.

А потом на голову Терёшки, над ухом, обрушился удар – и его накрыла темнота.

* * *

Терёшка застонал от боли в разламывающейся голове, с трудом разлепил веки и заморгал, приходя в себя.

Над ним нависала низкая двускатная кровля, подпертая толстыми бревнами-сохами с рогатыми развилинами наверху. По черным от застарелой копоти бревенчатым стенам и стропилам прыгали отблески очага. В полуземлянке пахло дымом и, остро и резко – жильем, которое не один год простояло заброшенным. И в придачу – липким душком падали.

Под собой Терёшка ощутил голые твердые доски лавки. Не застеленные ни тряпьем, ни шкурами, ни хотя бы наломанным в лесу лапником. А еще понял, что лежит на собственных руках, связанных за спиной. И стянуты запястья так, что ими толком не пошевелить.

На онемевших и затекших руках лежать было неудобно, и парень с трудом повернулся на бок. В полутьме ничего толком не разглядишь, но где он, Терёшка понял сразу, когда вспомнил, о чем толковал Ветлинке водяник с Лешачьего ручья. Двенадцать лет назад один из соседей Пахома, зверолов Бранята, срубил себе в лесу возле Долгого болота охотничью зимовьюшку. Четыре года спустя там его и нашли мертвым. После встречи с медведем-шатуном, которого он всё-таки сумел свалить: до зимовья Бранята кое-как добрался, да там и истек кровью от страшных ран. Сыновья охотника лесную полуземлянку забросили, и в селе стали ее считать местом нехорошим, отмеченным смертью до срока. Только мальчишки, которым сам худ не брат, хорохорясь друг перед другом своей храбростью, иногда на спор, вдвоем-втроем, решались здесь переночевать.

Однажды провел ночь в брошенном зимовье и Терёшка с двумя приятелями. До утра они протряслись без сна вот у этого самого очага, подбрасывая в огонь хворост и вздрагивая от каждого совиного крика за дверью, крепко заложенной поленом. Нет, ничего плохого с ними не случилось, зато дома, понятно, наплели они дружкам про эту ночь целый короб страхов.

Эх, да разве понимал он тогда, голова пустая, что такое «страшно»?

Вот сейчас Терёшке и вправду страшно. До того, что сохло во рту, а под сердцем и в животе всё морозом взялось. Это на поляне у костра и на берегу бояться оказалось некогда: надо было оборонять братишек…

Спаслись ли они? Или тоже угодили к нежити в лапы? Терёшка закрыл глаза…

Нет, видно, не врали слухи, поползшие в последние несколько лет по южному пограничью. Поговаривали, что и в Рогатых горах, и западнее, в Буевом и Базаньем лесах, снова подняла голову нечисть и нежить, о которой в этих краях не слыхали уже давным-давно. С тех самых пор, как разбил Великий Князь Радогор Годинович в битве на Колобуховом поле орды Кощея Поганого. Пошла молва и о мертвяках и костомахах, которые встают на заброшенных жальниках[21] из потревоженных кем-то могил. И о вунтерихах, крадущих по селам младенцев. И о лиходеях, опять объявившихся на границе с Алыром: говорили, что грабят проезжих в Алырском лесу и на Кулиговском тракте не только шайки разбойников-людей, но и бедаки – анчипыри и их подручные-шишко… В Горелых Ельниках таким слухам верить не хотели. Пока не стало ясно, что это – не только досужие россказни.

Обычные ведьмы-босорки селятся рядом с людьми, хоть и на отшибе. А вот вештицы к жилью человечьему из глухих чащоб выходят редко. Лишь тогда, когда выгоняет их из логова лютый голод. И едят они, чтобы его утолить и черной силой себя наполнить, сердца детей – хотя при случае не пощадят и взрослого.

Есть и старые сказки про совсем уж страшное: будто каждую осень демон, вселившийся в тело вештицы, должен платить дань Чернобогу. Принося ему в жертву человеческую душу.

Три года назад, как раз по осени, беда пришла в соседнее Овражье. Такого в округе отродясь не бывало: напала ночью на выселки за Овражьем нежить – только было там мертвяков под полтора десятка. И привела их с собой из Буева леса то ли вештица, то ли босорка-троедушница. С собой в лес мертвяки утащили двух девчонок, и больше живыми никто их не видел.

Одной из пропавших оказалась внучка старой знахарки Глафиры, не раз помогавшей хворым из Горелых Ельников. Бабка ее за два месяца перед тем ушла на Ту-Сторону, но память о себе в округе оставила добрую.

Из Цитадели Китежа в Овражье тогда прислали Охотника. Шайку нежити истребить ему удалось, но сама ведьма ускользнула, как гадюка из-под вил. Вроде и напал китежанин на след, и уверен был твердо, что не уйдет злодейка. Однако та словно в воду канула – не иначе как помощью Чернобоговой. Потом в Буевом лесу побывал один из китежских наставников, но и он не сумел логово ведьмы отыскать – вот и решил, что из здешних мест она убралась.

Терёшка невольно застонал. Не то ли самое лихо объявилось теперь у них в Моховом лесу?

Послышался плеск воды, зашлепали по земляному полу босые ноги – и над Терёшкой склонилась тень. Чьи-то неожиданно бережные, легкие пальцы ощупали и приподняли его голову – и прижали сочащуюся водой холодную тряпку к налившейся над левым ухом шишке.

– Потерпи. – Голос был высокий, девичий, но звучал хрипловато и сипло, словно у говорившей сильно саднило застуженное горло. – Больно?

Терёшка ожидал услышать что угодно – только не эти два слова. Но голос он узнал сразу.

А как открыл глаза, сразу узнал и лицо. В сенном сарае оно, вот так же склонившееся над ним, было зыбким, полупрозрачным, точно сотканным из колышущегося тумана, а сейчас обрело плоть.

Плоть – но не живые краски.

Кожа, как и у вештицы – мертвенно-белая. Очень коротко обрезанные растрепанные волосы – седые. Глаза – бесцветные, точно льдинки. Поверх заношенной холщовой рубахи наброшена какая-то рванина. Но на руках черных пятен нет, да и пальцы – пусть и тоненькие, худенькие, но обычные, человечьи, не вытянутые…

Шею девчонки сплошь покрывали синяки и багровые пятна свежих ожогов. А вокруг горла была трижды обмотана длинная нитка разноцветных, неожиданно ярких бус.

Встретившись взглядом с запавшими, измученными глазами, Терёшка вдруг разом поверил: сострадание и острая жалость, с которыми они на него смотрят – не притворство. И это – всё еще глаза человека. Такого же, как он сам. Не нечисти. Чужая злая воля не смогла убить в девчонке ни душу живую, ни память о жизни среди людей.

«Стерегитесь. Правду говорю… пожалуйста…»

– Это ты? – выдохнул он, тоже хрипло и тихо.

– Вспомнил? На вот, попей. – Девчонка, поддержав его под плечи, помогла сесть, поднесла к пересохшим губам щербатый деревянный ковшик с водой – и, по-своему истолковав то, что пленник медлит к нему припасть, отхлебнула первой. – Ох, дурень рыжий, ну почему ты меня не послушался-то?

На «дурня рыжего» Терёшка, уже начавший догадываться, кто перед ним, даже не обиделся – столько было боли и горечи в этих словах, которые торопливо, полушепотом, выпалила девчонка.

– Думал, ты мне во сне привиделась. – Мутноватая водица в ковше отдавала лесной прелью, но в голове прояснилось, и даже глаза, как показалось, лучше видеть стали. – С братьями что? Со мной парнишки были… Двое.

– Хозяйка их упустила. Лютовала – не сказать как. Всё какую-то «тварь белобрысую с рыбьей кровью» поминала – мол, та вам помогла. – Девчонка понизила голос еще сильнее, покосившись на дверь. – Раз твои братья домой воротились и рассказали про всё, тебя искать будут… да только не найдут. А от хозяйки не убежать. Порог она зачаровала, без ее дозволения ты его не переступишь даже. И сторож к тебе приставлен. Он тебя, беспамятного, и приволок сюда, и связал, как хозяйка велела.

Она передернула худым острым плечом, указывая в угол – и Терёшка снова вздрогнул. Давешний мертвяк-анчипыр стоял там, привалившись к стене – неподвижный, как копна сена, не сразу в полумраке и разглядишь. Только глаза двумя зелеными гнилушками отсвечивают.

– А ты бежать пробовала? – Терёшка опять попытался пошевелить стянутыми руками – без толку.

Скрутил бедак ему руки его же собственным поясом из сыромятной кожи – надежно, но при этом кровоток путы едва пережимали. Вязал с умелой разбойничьей сноровкой – видать, поднаторел в этом, пока живым был.

– Пробовала. Да только от логова хозяйкиного мне даже на полсотни шагов нипочем не отойти, покуда это – на мне. – Девчонка зло дернула свое ожерелье и тут же болезненно охнула. – А снять ошейник нельзя – чары на нем… Ты ведь понял уже, кто я такая? Змора я ее приемная. Три года как в рабынях хожу. Знал бы ты, сколько раз мне руки на себя наложить хотелось, чем так мучиться… да тоже не могу. Ожерелье не дает.

– А как же ты тогда… – нахмурился Терёшка, пытаясь подобрать слова. – Не похожа ты на нечисть…

– Сама не знаю, как такое вышло. И хозяйка не знает. – Девчонка провела рукой по остриженной голове. – Бабка-то моя покойная была сильная чародейка-знахарка. А я у нее в ученицах ходила: у нас в роду дар знахарский – в крови… Вот потому, может, у ведьмы и пошло всё наперекосяк, когда она из меня змору делала – и вторую, нечистую душу с Той-Стороны в мое тело подсадила. Та, чужачка, ночью теперь его караулит, а моя душа вместо нее из тела выходит… хотя любой чародей тебе скажет: наоборот должно быть. Людей убивать хозяйка меня силой заставить не может, когда я бесплотным духом мечусь, а вот попробую в чем другом против ее воли пойти – меня тотчас и притянет назад, в тело. Душа-подсадка меня стережет, ровно на цепи держит…

– А я твоей хозяйке зачем надобен? – негромко спросил Терёшка, уже зная ответ.

Ох, до чего же нестерпимо стыдно было вспоминать ночной разговор с Ветлинкой – и свои слова о сидевшей рядом с ним сейчас внучке знахарки Глафиры, чье имя он ну никак, хоть убей, не мог вспомнить: «Аж мороз по спине – до того страшная…» Не страшная она… несчастная…

Змора не успела ответить. Дверь полуземлянки заскрипела – и распахнулась.

Друг от друга они, и сами не заметившие, что сидят на лавке, тесно соприкасаясь плечами, даже отодвинуться не успели.

– Мне только кровь да сердце твои надобны, дитятко. – Вештица, висевшая над порогом в белесой рассветной полумгле, снова усмехнулась краем рта – и у Терёшки еще туже сжался в животе ледяной комок: сколько она услыхала из их разговора? – Суть твоя Чернобогу надобна, а тело – мне достанется: я твою кровь нынче выпью – и душа твоя на Ту-Сторону уйдет. К повелителю.

В руках она держала грубо вылепленную глиняную чашу. А над чашей растекались слабое зеленоватое свечение и запах болота.

* * *

От нежити-анчипыря, когтистая лапища которого сдавила ей горло так, что не вздохнуть и не крикнуть, исходило жуткое трупное зловоние. Но обмякшая в его лапах Миленка смрада словно и не замечала. И того, что стоит ей сейчас неловко пошевелиться – и у нее сломается шея, тоже.

Она не сводила с них глаз – с хозяйки и рыжего паренька.

Мальчишка, поднявшись с лавки, стоял перед хозяйкой гордо, с вызовом задрав подбородок. Рослый для своих лет, с уже наметившимся сильным разворотом плеч, большими ладонями, крепкими пальцами и запястьями, но гибкий и легкий в кости. Темно-голубые глаза прищурены, волосы в отсвете очага сами отливают пожаром, а губы широко и нахально разъехались в ответной усмешке.

Конечно, пленнику было страшно, но, похоже, страх он в себе скрутил. И на какое-то мгновение Миленке в уши словно ворвались треск пламени и звон железа, а в лицо ударил запах дыма. Ей вдруг почудилось, что паренек стал выше ростом. Что на нем – не домотканая холщовая рубаха, разорванная у ворота, а темный распашень с отброшенным на спину капюшоном. И что запястья у него, зло усмехающегося, не связаны – и блестит в руке кривая узкая сабля, с клинка которой стекают тягучие черные капли.

Миленка сморгнула – и наваждение сгинуло.

– А не пойти бы тебе, тетка, лесом, далеко и надолго, – осклабился мальчишка. – С повелителем своим вместе.

– Храбришься? – отрывисто рассмеялась вештица, и смех ее походил на клекот пополам с шипением. – Пустое, дитятко. Что ты храбрый, я и так уже поняла. Приказала бы – на вас троих у костра мои слуги разом бы кинулись, в клочья бы разорвали. Да мне посмотреть захотелось: струсишь ты, сбежишь – или собой тех ребяток закроешь? Два бебока – потеря не великая. Зато жертва моя Чернобога порадует: душа храбреца для него – блюдо лакомое.

Парнишка промолчал, но голову упрямо вздернул еще выше. И Миленка вдруг подумала: тот большой двор, куда занесло ее душу, был, похоже, двором старосты Горелых Ельников. А что у старосты соседнего села в семье растет приемыш, в Овражье знали. Рыжий, говорили, и бедовый. Только имя его Миленка ну никак, хоть убей, не могла вспомнить.

А вештица продолжала издеваться:

– На подмогу тебе никто не придет. И та безделушка на шее душу твою тоже, дитятко, не защитит. Вон она, – ведьма кивнула на Миленку, – ее с тебя и снимет, когда время для обряда настанет. Своими белыми рученьками – пора и ей, привереднице, их кровью замарать.

Миленка наконец поняла, что за отрава была в чаше. Она коротко и хрипло вскрикнула. Следом вскрикнул мальчишка: хозяйка небрежно повела ладонью – и его, рванувшегося к Миленке, отбросило на пол и прижало к стене.

Вештица нависла над Миленкой и безжалостно разжала ей пальцами рот, а анчипыр запрокинул зморе назад голову.

Край чаши прижался ко рту, и в горло Миленке хлынула склизкая жижа – сладковатая, густая, знакомо отдающая гнилью.

* * *

Солнце садилось за лес. Румяно-красное, подсветившее облака золотом, оно уже повисло над темными верхушками елей. По воде протянулась дрожащая золотая дорожка, а из камышей снова выползал туман – холодный, молочно-белый.

Над головой сидевшей на траве Ветлинки тихо шумела ива, к толстому узловатому стволу которой она прислонилась спиной. А на коленях у берегини лежал нож Терёшки.

Ныряла она трижды, прежде чем отыскала его на илистом дне.

Тонкие пальцы Ветлинки погладили теплую яблоневую рукоять – бережно, как живую. Коснулись синеватой узорчатой стали клинка, тронули острие – и отдернулись, словно боясь разбудить что-то живое и до срока в клинке спящее.

Он был добрый, храбрый, упрямый – тот, для кого ковали этот клинок и кто дал Терёшке жизнь. Такой же, как его сын. Это Ветлинке увиделось сразу, когда весной она притронулась к рукояти Терёшкиного ножа впервые.

Берегини хорошо ладят с людьми, их не надо просить помочь, когда человеку, попавшему у реки в беду, нужна помощь. Но не с каждым человеком берегине самой бывает уютно рядом, как на летнем пригреве – так, что хочется смеяться от радости, цветком раскрываясь навстречу этой благости.

Семь лет назад волной такого щедрого и сердечного человеческого тепла Ветлинку и окатило – от рыжего, как солнышко, восьмилетнего мальчишки, что доверчиво вложил в ее ладонь вырезанный своими руками кособокий липовый гребешок. Принимая подарок, она и увидела: в его крови дремлет огонь, ненавистный Тьме. Тот, что жарко горел в Первых людях, когда Белосветье было юным, а люди и духи еще тянулись друг к другу.

Сейчас необычному мальчишке грозила необычная беда. Такая, что стократ хуже просто смерти. Ветлинка чувствовала это остро, всей кожей – хоть и был Терёшка от нее далеко. Знала и то, что надо спешить, если хочет она рискнуть и подставить своему юному другу в бою плечо.

Берегинь называют так не только потому, что живут они на берегу. Смешливые и веселые дочери воды и леса, конечно, не воительницы, и живое сделать мертвым их волшба не способна. Но и беспомощными их не назвать – есть у них кое-что в запасе, чтобы защитить-уберечь, когда нужно, и других и себя.

Например – волшебный щит, лежавший у ног Ветлинки, который она сполна накачала силой реки. Сплетенный из живых, зеленых ивовых ветвей, он походил на лодочку. Легкий, небольшой – чуть меньше трех локтей в длину. Из ивовой лозы были сплетены и его ремни. Сняв с головы венок, Ветлинка надела щит через плечо и ловко закинула поудобнее за спину.

Имелся в запасе у Ветлинки и другой секрет. Тот, что она веками хранила на самый крайний случай – такой, как теперь.

Берегиня сунула нож Терёшки за пазуху. И отцепила от пояса маленький, потемневший от времени костяной гребень, подаренный ясноглазым выдумщиком-волхвом. Сказавшим ей на прощанье слова, которые Ветлинка запомнила навсегда: «Когда крылья у тебя есть – и жить просторнее».

Она закружилась по траве, трижды быстро повернулась по солнцу, широко раскинув руки – и резким движением воткнула гребешок себе в волосы.

Там, где она только что стояла, полыхнуло ослепляющим светом… и молодой, еще без темных полос на боках и на шее серый дикий гусь со звонким криком расправил крылья, взмывая в небо над берегом. Сделал круг над верхушками ракит, будто не зная, куда лететь. Но он знал и крикнул еще раз – протяжно и трубно.

А потом, мощно взмахивая крыльями, заторопился к лесу – туда, где впадал в реку Медведицу узкий и глубокий, темноводный Лешачий ручей, вытекавший из Долгого болота.

* * *

Раньше Терёшка никогда не думал, что так бывает.

Вроде и надо скулежом исходить от страха, себя жалеючи, – тихим, щенячьим. Глотать, шмыгая носом, слезы пополам с соплями, молитвы светлым богам беззвучно, одними губами, шептать и просить их тебя услышать, защитить, оборонить. Потому что знаешь: кроме них, светлых богов, никто тебе сейчас не поможет.

А страх вдруг взял – да кончился. И пришли на его место ярость пополам с упрямой и жаркой бесшабашной злостью. Просто так не дамся, если уж мне всё равно конец. Подавитесь моими косточками!

Может, потому и услыхали его ошарашенные таким нахальством небожители. Может, потому и послали то самое чудо, на которое Терёшка и надеяться перестал: они с внучкой знахарки Глафиры остались в зимовье одни.

Весь день вештица выглядела довольной – разве что не облизывалась. Но ближе к вечеру ровно вдруг укусил ее кто. Из того, что ведьма бормотала под нос, ведя разговор сама с собой, Терёшка понял: хоть и закляла она тропы, которыми можно добраться к зимовью, но обвешанные оберегами мужики-охотники упрямо по лесу шастают с самого утра – парня вовсю ищут. С медвежьими рогатинами да с луками. Надумала ведьма пойти в лес во второй раз – проверить, хорошо ли держат заклятия.

Больше того, на удачу Терёшки, в зимовье кончился хворост – пусть и меньше его требовалось колдовскому огню, чем огню обычному. А поблизости все до веточки уже собрала внучка Глафиры. Поэтому вештица беспечно прихватила с собой подручного-анчипыря, чтобы хворосту набрал да обратно ношу на себе тащил. Самой-то ей, ясное дело, не пристало…

Терёшке в какой уже раз вспомнилась сказка, услышанная когда-то от Зоряны. Там парнишка, попавший в лапы к вештице, сумел перехитрить собравшуюся его зажарить в печке ведьму. Прикинулся дурачком: «Поучи меня, тетенька, как на лопату надо ложиться, а то я не умею!» Вештица, от большого ума, села на лопату, а парень ее в печку и пихнул – и заслонкой закрыл… Эх, жалко, нельзя и с этой гадиной сделать так же, да и нет в зимовье Браняты печки.

– Не скучай, дитятко, – усмехнулась вештица с порога. – А доченьку мою приемную обидеть без меня и не думай: тебе же будет хуже. Зелье мое ее долго под чарами продержит. Я б дрянь своевольную всё время опаивала, чтоб послушной была – да нельзя: не выдержит еще, помрет.

У Терёшки при виде того, что с девчонкой сотворило колдовское пойло, сердце аж замирало от боли и ненависти. Остановившийся взгляд, неживое, безучастное ко всему лицо, струйка слюны, ползущая из угла губ, покорное «да, матушка» и «воля твоя, матушка», произносившееся тоже словно неживыми губами, когда она с поклонами кидалась исполнять приказы вештицы – от всего этого хребет лютой стужей драло. А страшнее всего было то, что Терёшке упрямо казалось, будто из бесцветных глаз-льдинок девчонки на него теперь смотрит кто-то совсем другой, чужой и злобный. Завладевший наконец-то строптивым телом – и млеющий от удовольствия, почуявший, что можно выпустить когти, если его спустят с цепи.

Сейчас девчонка возилась у очага, выгребая из него золу.

А Терёшка, сидевший, поджав ноги, на полу у стены, растягивал потихоньку путы на руках и чувствовал: они поддаются.

На острый сучок, который торчал где-то на высоте колена в неошкуренном бревне, подпиравшем кровлю зимовья, он со всего маху налетел спиной, когда заклятьем вештицы его сбило с ног и припечатало о стену. Теперь под правой лопаткой у Терёшки крепко саднило, но губы были готовы разъехаться в злорадной ухмылке. Приходилось изо всех сил не подавать виду, прятать глаза.

Потому что он ухитрился, вжавшись спиной в опорный столб полуземлянки, незаметно подвести скрученные сзади запястья к тому самому сучку и вогнать его себе в мякоть левой руки над кистью. Закусив губу – и сумев даже не поморщиться.

И теперь новенький сыромятный поясной ремешок, которым связал ему руки мертвяк, осклиз, напитавшись кровью – и стал податливым. Оживали и распухшие кисти – их словно кусачие лесные муравьи облепили и жалили, но пошевелить он ими уже мог.

Пытаясь освободиться от пут, Терёшка прикинул и как выбраться из темницы. Кровля зимовья, настеленная из легких сосновых плах и присыпанная сверху землей, в левом углу напротив входа изрядно просела: прогнила – и текла. За два года, пролетевшие с тех пор, как Терёшка ночевал здесь с дружками, угол этот весь затянуло плесенью. И плахи кровельные там – наверняка уже одна сплошная труха.

Вынуть пару-тройку – и земля, насыпанная на скат крыши, сама поползет вниз и обрушится. И через эту дыру можно будет выбраться наружу. Об этом вештица не подумала, заговаривая только порог.

Лишь бы тварь задержалась в лесу чуть подольше – а за девчонкой, если удастся ему сбежать, он вернется. Костьми ляжет, наизнанку вывернется, но вызволит.

И прощения на коленях попросит за то, что придется сейчас ее скрутить и связать, разорвав на полосы драный плащ.

Растянувшийся скользкий ремень наконец свалился с запястий. Терёшка с облегчением убедился: руки его слушаются. Выпростал их из-за спины – и осторожно повел занемевшими, ноющими плечами, разминая суставы.

И в этот миг девчонка обернулась.

Глиняный жирник на столе еле светил, и в его тусклом зеленоватом свете она сейчас, как никогда, была похожа на нежить. Зажглись в глазах хищные огоньки, вздернулась верхняя губа, зубы оскалились.

Худющая, узкоплечая змора уступала Терёшке в росте на полголовы, но, когда они, хрипя, покатились по полу, парень понял: с тем, что сейчас завладело ее телом, превратив девчонку в одержимую, голыми руками не совладать. Шипя и уперев ему в живот колено, нечисть навалилась на него, и костлявые пальцы вцепились в шею…

Может, захлестнувшее Терёшку отчаяние как раз и придало ему сил. Он рванулся, высвободил левую руку – и выкрутил тонкое запястье. От боли, вспыхнувшей в окровавленной руке, он сам едва не заорал – но и змора хрипло вскрикнула. Не от того, что косточки ей Терёшка лишь чудом не сломал: девчонка вывернулась и схватилась за щеку и правый глаз так, словно их обожгло.

Разорванный ворот его рубахи распахнулся – и одержимая случайно прижалась лицом к серебряному кресту-секирке, который сын Охотника носил на груди под рубахой. И каким-то наитием, пришедшим неведомо откуда, Терёшка вдруг понял, что должен сделать.

Или – это его кровь вспомнила?

Он рывком выпростал правой рукой из-под ворота ремешок, на котором висел знак защиты души. Сдернул через голову и набросил нагретый своим живым теплом оберег девчонке на шею.

Закричала она, забившись всем телом и дугой выгибаясь в его руках, громко и отчаянно. А на пол со стуком посыпались цветные бусины – с лопнувшей нитки проклятого ожерелья.

По зимовью протянуло холодным ветром – и в лицо Терёшке дохнуло тлением, будто из свежеразрытой могилы. Он покрепче обнял обмякшую, как тряпичная кукла, девчонку.

– Убирайся, – велел он сквозь зубы, глядя в светящиеся болотными огнями глазницы темной расплывчатой тени, вставшей за плечами девчонки. – На Ту-Сторону к себе проваливай, тварь. Она не твоя. Ну? Оглохла?! Вон!

И со смаком загнул – тоже сквозь зубы – такую брань, что, услышь это Пахом, одним подзатыльником Терёшка бы не отделался. Как пить дать, огреб бы еще и вожжами пониже спины.

Смутная тень, которую обычный человек и не увидел бы, дрогнула и отступила на шаг. И еще на шаг, подавшись, как сгусток черного тумана, к двери и медленно растворяясь.

– Уходи, – с ненавистью повторил Терёшка угасающим зеленым огням.

Девчонка застонала и закашлялась, снова выгнувшись в судороге. Терёшка еще крепче прижал ее к себе – и Глафирина внучка открыла глаза.

Сначала она смотрела на него, словно не узнавая, затем взгляд сделался осмысленным – и девчонка схватилась за шею.

– Ой, мамочки… – еле слышно прошептали белые губы.

А потом пленницу вештицы затрясло в безудержных сухих рыданиях. Она уткнулась лицом Терёшке в плечо, а он растерянно гладил седые волосы и чувствовал себя болван болваном.

Вот чего он никогда не умел – так это успокаивать захлебывающихся плачем девчонок.

* * *

Далеко им уйти не удалось.

Девчонку – Терёшка наконец-то выспросил, что ее зовут Миленкой, – шатало от слабости, но держалась она храбро. И когда они из зимовья выбрались через дыру в крыше, сразу же попыталась взять с него обещание: «Стану тебе по дороге обузой, брось меня в лесу и добирайся до села в одиночку». В ответ Терёшка сердито обозвал спутницу дурищей несусветной.

Задержались они в осиннике у оврага, рядом с заросшим рогозом озерцом, из которого Миленка брала воду, прислуживая ведьме. Терёшка выломал себе крепкий дрын: надо было разжиться хоть каким-никаким, но оружием. Сойдет и суковатая палка, решил парень – и в который раз помянул тихим нехорошим словом Миленкину хозяйку, лишившую его отцовского ножа.

Солнце уже почти скрылось за лесом. Между стволами сгущалась темнота, а небо над вершинами деревьев залило алым.

Выйти к верховьям Лешачьего ручья – вот что задумал Терёшка. Так получалось длиннее, но он надеялся: если пойти по ручью, то, может быть, выйдет сбить погоню со следа. Да и не зря, видно, говорят, что нечисть побаивается текучей воды: там, на берегу, не полезла же отчего-то вештица в реку – и не справилась с Ветлинкой. Значит, не врут.

Они продрались через мелкий полуоблетевший березняк, который шумел за оврагом, и выбрались на поросшую папоротником поляну. За ней темнел густой ельник, а за ним уже и до ручья было рукой подать…

Да только их уже ждали.

Вештица парила в воздухе у опушки ельника. Оба уцелевших бебока, скаля зубы, жались к ее босым ногам, а рядом неподвижным истуканом застыл бедак. Крохотные, широко расставленные глазки мертвяка всё так же светились тускло-зеленым – и у Терёшки совсем не ко времени мелькнуло в голове: видать, и этого урода вештица подняла, вселив в его тело душу с Той-Стороны.

Он услышал, как охнула за спиной Миленка. И опять с удивлением понял: страха за себя в нем отчего-то нет. Совсем. Только за нее.

– Беги, – велел он через плечо девчонке, половчее перехватывая осиновый дрын. – К воде!

Как Терёшка и ждал, первыми вперед кинулись бебоки. Вслед за ними с места сдвинулась грузная туша бедака. Как и в прошлый раз, вештица не спешила пускать в ход волшбу: то ли хотела развлечься, решив, что беглецы так и так не уйдут и с ними можно поиграть, как кошке с мышками, то ли уверена была, что слуги справятся сами.

– Беги! – снова яростно прошипел Терёшка Миленке.

Он уже с отчаянием видел: бежать прикусившая до крови губу девчонка, чтоб ей пусто было, даже не думает – и его не бросит.

И тут над поляной раздался резкий птичий крик.

Большой серый гусь с широко раскинутыми крыльями, темные маховые перья которых окаймляла яркая снежная белизна, вынырнул из-за верхушек елей неожиданно – точно и вправду молнией упал с неба. Пронесся над прогалиной, едва не хлестнув крылом по морде отшатнувшегося анчипыря… и исчез в слепящей вспышке радужного пламени.

А когда пламя, полыхнувшее в трех шагах от беглецов, опало и погасло, Терёшка даже затряс головой, на какой-то шальной миг подумав, что или спит, или ему всё мерещится: рядом с ними стояла Ветлинка.

– Терёшечка, ягодка, держи!

Ловко брошенный Ветлинкой нож, который та первым делом торопливо выхватила из-за пазухи, парень поймал в полете за рукоять. Решив не удивляться больше никаким чудесам, он ощутил, как ладонь знакомо обдало теплом.

Камень в серебряной обоймице не просто светился – пылал неистовым синим огнем.

Отскочивших назад бебоков, которые, съежившись и прикрывая головы руками, пытались загородиться от слепящего света, просто разнесло на ошметки мертвой плоти и костей: по обоим, как плеть, хлестнул ярый лазурный луч. Вырвался он из середины лознякового щита берегини, который та успела переметнуть на руку.

А в следующее мгновение их – и беглецов, и ее саму – сшибло с ног и отшвырнуло в папоротники: вештица хрипло что-то выкрикнула, взмахнула рукой – и на лес, обступивший прогалину, обрушился порыв ветра. Черного, от которого застонали деревья.

Терёшка поднялся на колени первым – чтобы увидеть, как анчипыр плашмя заносит меч над Миленкой. Осиновый дрын, который он, падая, выронил, рука нашарила в папоротниках словно сама. Терёшка, вспомнив, как играл в волотовы городки, размахнулся и швырнул палку мертвяку точнехонько в висок.

От облезлой рогатой башки дрын отскочил, как от дубового пня, но мертвяка парень отвлек. Бедак развернулся к новому противнику, и Терёшка, подкатившись в кувырке нежити под ноги, полоснул его ножом по сухожилиям – под коленями. Наука дядьки Шумилы опять пригодилась.

Клинок, легко вошедший в гнилую плоть, сверкнул синим – и мертвяк тяжело пошатнулся. Но от удара огромнейшей ручищи Терёшка, поднимаясь на ноги, увернуться уже не успел. Острые когти полоснули по левому плечу, и парень, отлетев назад, крепко приложился правым боком и лопаткой о землю. Тут анчипыря из-за подрезанных сухожилий повело вбок, и он рухнул на левое колено.

Лучом, вылетевшим из щита Ветлинки, бедака наискось развалило до пояса. Хоть и был на сей раз этот луч узким и тонким: запас волшбы, накопленный в щите, почти иссяк. Потому и не отходят берегини далеко от реки. И не только из-за того, что их сила без текучей воды тает: для них самих долгое пребывание вдали от берега грозит небытием.

Ветер во второй раз пригнул к земле папоротники, в воздухе замельтешили вихри из опавшей листвы. Вештица, взмыв над прогалиной на высоту человеческого роста, стремительно заскользила к ним троим. Ее космы встали дыбом, она вновь величественно вскинула руки… и со вскриком заслонила ими лицо, так и не закончив заклятия.

Потому что над прогалиной снова разлился свет – теперь уже изумрудно-зеленый, живой – и на мгновение ослепил ведьму.

Недоплетенное заклятие ударило по самой вештице – с маху, откатом. Она покачнулась в воздухе – и рухнула наземь. Но на ноги поднялась сразу и заозиралась, не понимая, откуда появился волшебный свет. Нет, сдаваться тварь не собиралась. На искаженном злобой ощерившемся лице, в кривящихся чертах которого ничего человеческого уже не осталось, жутко горели бесцветные глаза.

Белый, как полотно, Терёшка глянул в ту же сторону, что и ведьма – и увидел Миленку, стоявшую посреди папоротников. Губы девчонки шевелились, тонкие руки сами собой двигались, будто вывязывая в воздухе узоры, а ладони наливались ясным свечением цвета весенней листвы. Сила, доставшаяся внучке и ученице знахарки Глафиры от бабки, никуда не делась: все эти три года она спала в крови и ждала своего часа. А та, что звала себя хозяйкой Миленки, на эту силу так и не смогла наложить лапу.

Вештица взвыла, когда высокий, уже по-осеннему побуревший папоротник, доходивший ей до бедер, вдруг вспыхнул ярко-зелеными искрами, точно из него вылетел рой светлячков, и цепко оплел ей ноги.

Выдраться из живых пут ведьме удалось, но еще несколько драгоценных мгновений она потеряла. И воздух со свистом рассек нож, который отчаянно метнул Терёшка.

Левая рука паренька висела плетью, его всего шатало, но прицелился он как надо. Окутанный синим свечением клинок вошел вештице точно в горло, под подбородок.

Столб призрачно-бледного пламени встал над прогалиной, взметнувшись выше верхушек елей. Взлетел к небу нечеловеческий, дикий вопль, от которого хотелось зажать уши – и стало тихо.

Демона, что вселился в вештицу, унесло на Ту-Сторону. А в папоротниках осталось лежать изломанное, иссохшее, залитое черной кровью тело в рваных лохмотьях. Как смятый ворох сброшенной одежды.

Терёшка наклонился над ним. Вытер о траву нож, в рукояти которого угасал синий камень. И, чувствуя, что колени у него подгибаются, а голова кружится и плывет, без сил осел наземь.

* * *

Рассвет над ельником вставал холодный, цвета разведенного малинового взвара. С мокрых хвойных лап капало, меж стволов стелился туман.

– Зимовье спалить надо. – Миленка шмыгнула носом и чихнула. – А то заведется еще там… всякое.

Из кусков коры и лоскутов дерюги, отхваченных ножом от ее рваного плаща, они смастерили за ночь что-то похожее на обувку. Босые ноги девчонки замерзли до синевы, а их еще ждала долгая дорога через лес.

– И пепел там, на прогалине, лучше бы закопать, – кивнула Ветлинка. – Поглубже.

На ее ноги Терёшка тоже старался не смотреть, но по другой причине: у него при этом загорались жарким пламенем и щеки и уши. Подол своей рубахи берегиня откромсала хорошо выше колена, чтобы перевязать «ягодке» распоротое едва не до кости плечо. И теперь остатки подола еле-еле прикрывали всё то, что должно быть скромно и стыдливо скрыто девичьей рубашкой.

Ночь они провели под старой елкой, укрывшей их с Миленкой от дождя. Берегиню дождь не смущал, напротив – придал сил. С Терёшкой Ветлинка и Миленка провозились почти полночи, хлопоча над его рукой, как две наседки. Спелись берегиня и внучка знахарки между собой так, словно век были подружками неразлейвода, и безжалостно взяли парня в оборот. Застращали: мол, с ранами от когтей мертвяка не шутят, от них и помереть запросто можно – если целителей не слушаться.

Прежде чем уйти, они сделали, что до́лжно. Последних крох волшбы в щите как раз хватило, чтобы обратить в золу то, что осталось от вештицы и ее слуг. Глядя на исчезающие в воздухе искры, Миленка рассказала, что в Моховом лесу ее хозяйка собиралась обосноваться надолго.

– Логово в Буевом ей ведь отчего бросить пришлось? Явился к ней кто-то – не человек это даже был, то ли бедак, то ли худ. И передал: мол, хозяин с Бугры-горы о тебе помнит, а старый должок скоро отработать придется, – объяснила девчонка. – Пора расплатиться, мол, с хозяином за то, что от Охотников уйти помог. Да, видно, гадине отрабатывать не больно-то хотелось, вот и сбежала сюда…

А Терёшке подумалось, что и про эту загадку надо непременно рассказать в Китеж-граде, там ее наверняка разгадают. Да и с поездкой теперь лучше не тянуть.

– Ну что – к дому отправимся? – Парень украдкой снова сжал рукоять отцовского ножа.

Васильковый камень погас, но всё равно Терёшке казалось: она – теплая. Будто живая.

– Ветлинка, а нам глянуть можно, как ты в гуся оборачиваешься? – Миленка, стоявшая рядом, робко улыбнулась.

И Терёшка вновь подивился про себя тому, какие всё-таки красивые у нее глаза. Серые, с рыжими крапинками. А волосы – теперь темно-золотистые, медовые – дай срок, отрастут.

– Парочка из вас – ну заглядение, – подначила их берегиня, заметив, как он украдкой бросил взгляд на Миленку. И хихикнула в ладошку.

– Оборачивайся уже, кому сказано, – нахмурился в ответ Терёшка. – Да лети поскорей к своей иве: боязно мне за тебя. И так сил растратила – немерено. А мы тут сами, потихоньку, до дому доберемся. Миленка у нас отдохнет, в бане попарится, отоспится, мамка Зоряна ей одежку подберет и обувку, а завтра я ее до Овражья провожу. То-то радости будет!

– Ничего со мной не станется, ягодка моя, – беспечно отмахнулась Ветлинка. – Только вы ко мне потом заглянуть проститься не забудьте!

А когда они проводили взглядом молодого дикого гуся, что с протяжным звонким криком поднялся на крыло и исчез в небе за верхушками елей, Терёшка взял Миленку за руку.

И зеленые еловые лапы прощально качнулись им вслед, идущим по узкой тропинке рука в руке.

Хлопот полон рот

Огнегор рухнул на подушки как подкошенный. Тяжело дыша, почти хрипя, дрожащей рукой потянулся к поясу и отцепил небольшой флакон-скляницу с узорной крышкой. Мутными глазами посмотрел на свет, сколько еще осталось ядовито-красной жидкости. Половина… Должно хватить. Открыв крышку, колдун залпом осушил флакон.

По телу тут же пробежала знакомая мелкая дрожь. Молодильное зелье, к которому хозяин Громовых Палат за долгие годы успел пристраститься, обычно действовало безотказно, не только возвращая моложавый вид, но и прибавляя сил… Оно и в самом деле стремительно преобразило внешность: глянув в стоявшее рядом высокое зеркало, Огнегор увидел, как исчезают набрякшие мешки под глазами, разглаживаются морщины, а на щеках вспыхивает румянец – он будто разом скинул полвека. А вот силы, увы, возвращались неохотно; подняться никак не получалось, тошнота и головокружение хоть и отступили, но не исчезли. Лежа на подушках и сжимая пальцами виски, чародей тихо сквозь зубы застонал. Немощность он ненавидел даже больше боли.

Линяло, старший шутик-надзорник, уже отрывисто отдавал указания, а услужливые кузутики суетились вокруг – один обмахивал большим древковым веером, другой взбивал подушки, чтобы хозяин устроился поудобнее, третий поднес чашу целебного красного вина.

Вино поможет, но лучше бы еще молодильного зелья… Послать наверх, за скляницей? Нет! Драгоценного эликсира не так много, следует приберечь, к тому же переборщить с подобным лекарством – опасно. Перед сном принять – можно, а сейчас боль лучше перетерпеть, она скоро затихнет…

Отпив вина и поудобнее устроившись на подушках, Огнегор тяжело вздохнул. Путешествия через волшебные врата давались ему с огромным трудом. Заклятие перемещения вытягивало из колдуна жизнь, и после перехода ему приходилось подолгу приходить в себя. Неудивительно, что вратами хозяин Бугры-горы предпочитал не пользоваться, однако в этот раз у него не было выбора.

Змей Горыныч, к которому колдун отправил Смагу с посланием, заартачился. Нет, гонца-то он принял и письмо прочел, а дальше началось… Связавшись с хозяином через зачарованное зеркало, Смага коротко сообщил, что Змей будет говорить лишь с самим Огнегором. Дескать, коли хочет дела вести совместные – пусть самолично приезжает.

Ответ был оскорбительным, но колдун понимал, что договор с Горынычем необходим, а потому сдержал гордыню, стерпел. Долгое и опасное путешествие к Сорочинским горам Огнегор позволить себе не мог, пришлось использовать волшебные врата.

Вот и оказался чародей в Змеиных Норах в тот же день, как получил вести от Смаги. Переход дался тяжко: пришлось бороться с тошнотой и слабостью, ноги и те не держали. Готовясь к встрече с хозяином Сорочи́н-горы, Огнегор выпил полфлакона омолаживающего зелья, и оно помогло. Колдун сумел сохранить лицо и переговоры с трехголовым торгашом провел спокойно и делово.

О Горыныче колдун много слышал, и встреча с глазу на глаз подтвердила часть сплетен. Змей оказался хитрым, себялюбивым, вспыльчивым, явно себе на уме, с таким союзничать будет сложно. Оставалось надеяться, что торговая порода возьмет в нем верх над лукавством, ведь предложенная Огнегором сделка сулила выгоду всем. А так, пусть вертится и пытается надуть, и не таких встречали, и не с такими дела вели.

Змей тоже доверчивостью не отличался. Он согласился помочь Огнегору, пообещал отрядить своих лучших бойцов – турхаудов… но лишь в обмен на услугу. Попросил найти некоего оружейника, которого русичи увели с освобожденным полоном лет десять назад. Вознамерился он вернуть мастера, поскольку считал, что того заставляют служить Великограду и придумывать какие-то чудо-механизмы. В подробности Огнегор вникать не стал, лишь уточнил, уверен ли Змей, что мастер жив? Ведь немало времени прошло, кто знает, что с ним сталось? Горыныч только усмехнулся в ответ, мол, мастер – хитер, живучая змеюка, наверняка здоров, но коли узнаешь, что помер, сообщи, проверю, косточки соберу, памятник из них сложу.

Во время разговора Змей вообще скоморошничал как мог, не то пытался удивить гостя своим остроумием, не то, хуже того, пытался понравиться. Это сильно коробило и раздражало. Настолько, что в какой-то миг чародей принялся вспоминать, можно ли убить тварь из Ужемирья, откуда родом все змеевичи?

Путешествуя в Иномирье по нижним ветвям Карколиста, Огнегор однажды забрел в этот странный, каменистый, полный воды, огня и пара мир, но пробыл там недолго. Людям нечего делать в месте, где царствуют бесчисленные породы змей, где их кубла на каждом шагу, и со всех сторон грозит смерть. А вот гадам Ужемирья Белосветье определенно приглянулось. Именно оттуда во время Нисхождения Тьмы проник на земли Руси Старший Змей, оттуда же пришла в Сорочинские горы и Пламенная Змея, мать Горыныча. Обоих Огнегор помнил, с обоими встречался.

И ни на кого из них Змей Горыныч, унаследовавший титул Старшего, не походил.

Трехголовый сынок Пламенной Змеи что-то говорил, чем-то хвастался, над кем-то подтрунивал; Огнегор слушал вполуха, перебирая в голове многочисленные разновидности змеев, и пытался припомнить какие-то волшебные средства для борьбы с ними – но никак не мог. Он точно знал, что на них не действуют яды, даже самые смертоносные. Что до волшбы, то Огнегор знал лишь пару случаев, когда сильным чародеям удавалось одолеть чешуйчатых противников, размерами и силой подобных Горынычу. Один из волшебников погиб от истощения, пав рядом с крылатым супостатом, второй – полностью лишился магических сил и доживал свой век обычным человеком… ну, хоть выжил. Ничего удивительного, что чародеи со змеями предпочитают не связываться. Богатыри – другое дело…

Змей опять пошутил, пришлось натужно улыбаться в ответ и одобрительно кивать – на союз с Горынычем колдун ставил всерьез и не собирался выказывать собеседнику неуважение. Огнегору нужны были не только змеевичи-воины, он надеялся и впредь прибегать к услугам Старшего Змея, а потому, для вида подумав, согласился найти загадочного мастера, лишь спросил, есть ли хоть малейшее представление о том, где его искать? Хозяин Сорочин-горы тут же рассказал все, что знал сам, после чего небрежно заметил, мол, как добудешь, сообщи, прилечу. Если все будет хорошо, заключим договор, будем друг другу помогать…

В целом переговоры удались, оставалось справить порученное дело. Но сначала – отдохнуть и поесть. Пока служки накрывали на стол, Огнегор, чувствуя, что слабость наконец-то отступает, поднялся и прошелся по палатам, разминая онемевшие конечности. Заботливый кузутик с веером ходил за ним, как привязанный.

– С возвращением, господин, – раздался сзади мелодичный и знакомый голосок.

Колдун обернулся, кинув быстрый взгляд на свою помощницу Нияду. Высокая и стройная девица северных кровей стояла на пороге залы, картинно отставив в сторону стройную ножку, нарочито показывая и соблазнительное бедро, и высокие, выше колена, сапоги из тонкой темной кожи.

Одета Нияда сегодня была в неброское, но красивое темное платье, сверху обтягивающее, а ниже талии – свободное. Его можно было бы назвать строгим, если бы не глубокий вырез на груди и разрезы по бокам подола.

С украшениями она никогда не перебарщивала – только в ноздре поблескивало неизменное золотое колечко, длинную шею украшало плотное бархатное ожерелье-ошейник с черными агатами, а на тонких пальцах левой руки поблескивали три зачарованных перстня, соединенных с изящным браслетом тончайшими переплетенными цепочками – будто драгоценной паутинкой тыльную сторону ладони украсила.

Нияда входила в число ближайших слуг Огнегора, ее кто-то мог бы даже назвать соратницей. Характером ведьма отличалась строптивым, но, несмотря на ее причуды и особенно страстное мужененавистничество, Огнегор ценил Ниядины ум и хитрость. Подход к ней колдун нашел простой, но безотказный: не позволял себе заигрывать, разговаривал исключительно по делу, часто хвалил, особенно когда было за что. Подобная холодность шла вразрез с его любвеобильной природой, однако терять столь полезную помощницу ради мимолетной прихоти Огнегор не собирался, вот и держал себя в руках.

– Благодарю, – по привычке сухо ответил он, добираясь до стола и усаживаясь в кресло с высокой спинкой.

– Как все прошло? – Миндалевидные темно-серые глаза ведьмы смотрели, казалось бы, с искренней заботой. – Что ответил Змей?

– Прошло все недурно, но Змей поставил условие. Нужно нам сыскать на Руси мастера-оружейника по имени Змёда Шестипалый. Лет десять назад русичи похитили его из Сорочинских Нор и, по сведениям Змея, заперли где-то на севере. Мне думается, что в Железных горах, как раз в то время русичи обустроили особые пещеры, где мастерят оружие, туда и направляют лучших оружейников Славии. Сама понимаешь, охраняют – не прорваться. Было дело, пробовал я по тем местам прогуляться, так меня первый же разъезд чуть не прихватил, еле ушел. Как сейчас – не знаю, надо разузнать-разведать, и коли Змёду держат там, придумать, как его выкрасть.

– Я могу разузнать насчет Железных гор. – Она подошла ближе, и колдун, почувствовав цветочно-ягодный аромат, невольно облизнулся. – Мои ведьмочки есть повсюду, в том числе и на севере. Присмотрятся, расспросят; где нужно – подкупят или заворожат.

– Хорошо, – кивнул Огнегор, ведь он так и хотел сделать. – Первым делом разузнай, там ли этот Змёда, жив ли и, если там и жив, – много ли охраны? А как прознаешь, за дело я возьмусь сам.

– Смага тоже вернулся? – полюбопытствовала Нияда, накручивая каштановую прядь на палец.

Колдун лишь покачал головой в ответ, принимая от служки очередной бокал вина. Опира он отправил к Лысой горе, с поручением добыть еще воинов. Ярон Лихорад, повелитель всех худов и бедаков, и так уже помог, сумев незаметно для русичей, частями, переправить к Громовым Палатам внушительную рать. Состояла она из воинов-текрей, при которых были сотники-кегри, военачальники триюды и разведчики-шишко. Мало того, Лихорад расщедрился на полусотню копитаров – самых грозных своих воинов, крылатых худов, что, по слухам, превосходили воинскими уменьями всех прочих и которых Ярон держал при себе телохранителями. Но ратников много не бывает, для осуществления задумки Огнегора требуется большое войско, значит, надо просить еще. Верный Смага привык к частым поездкам, еще одно поручение было ему не в тягость.

После вина голова снова разболелась, и колдун невольно потер висок. Заметив это, стоявший у стола остроносый кузутик вышел из задумчивости и вновь принялся обмахивать хозяина веером. Не обошла вниманием движение колдуна и Нияда.

– Врата? – коротко предположила она.

– Да. Пришлось.

– Сложно?

– Смотря где, – поморщился Огнегор. В Иномирье пользуйся вратами, сколько угодно, а на Руси их открывать – себя гробить, каждый раз будто ста лет жизни лишаешься. Кабы не лечебные зелья, загнулся бы давно, а колдуну послабее и зелья не помогут. Земля Русская особая, волшбу эту не приемлет, недаром открывают врата обычно на границах Руси, в царствах Золотой Цепи, там противодействие не столь сильно.

– А как же мы войска соберем? – Нияда, нахмурившись, прищурилась. – Те, что мои ученики готовят?

«Мои ученики»… Нияду Огнегор поставил во главе набранного им шабаша, и девушка немало тем гордилась – еще бы, ведь издревле заведено, что сообществами ведьм управляют колдуны. Она искренне полагала, что ее выбрали за неоспоримую безупречность и выдающиеся заслуги… и отчасти была права. Ближайших помощников владыка Громовых Палат заимел себе отменных, и каждый занимался своим делом: Смага – воинским, Ярозор – хозяйственным, Нияда же – чародейским. Она помогала в магических изысканиях, искусно плела интриги, узнавала новости, разведывала и, конечно, управляла младшими ведьмами и колдунами, которых, теша собственное самолюбие, называла «учениками».

При всем своем уме красавица не понимала, что на самом деле шабашем управляет Огнегор: он набирает учеников, отдает приказы и, по сути, является истинным верховным колдуном. С помощницей он поделился лишь внешними признаками власти, позволяя напрямую повелевать младшими чародеями, но заставляя их исполнять его, Огнегора, волю. Все решения принимает он, и как доставить рать к Бугре-горе, он уже давно решил.

– Войска переместим, как и задумывали. Через врата – в долину, – ответил колдун и пояснил: – За все приходится платить, Нияда, вопрос лишь в том – какую цену. Придется рисковать, ничего не поделаешь, есть у меня пара мыслей на этот счет. Подготовимся получше, зелья усилим, обряд нужный проведем. Надо только в книгах покопаться… в общем, справимся.

– А иного средства нет? Вдруг можно как-то по-другому, без риска?

Порой Огнегор забывал, насколько молода его помощница. Молода и при всем своем уме наивна. Неужели и в самом деле думает, что он не пробовал найти другие способы? После первой же попытки открыть врата на Руси колдун едва не погиб. Он хорошо помнил, как харкал кровью, корчась в судорогах на холодной земле, как шептал враз потрескавшимися губами целебные заклятия… Еле оклемался – посох помог, усилив действие лечебной волшбы.

С тех пор Огнегор и искал способ быстро и незаметно перемещаться по опасным землям. Увы, возможностей оказалось не так уж и много, особенно для больших отрядов. В одиночку-то он странствовал без труда в виде вихря. Этот привычный и не слишком затратный способ не доставлял почти никаких неудобств, кроме главного – он требовал остановок для отдыха, которые крали драгоценное время. К тому же перенести с собой колдун мог от силы двух попутчиков. Когда же речь шла о десятках, а то и сотнях воинов…

Были, конечно, дивокони. Одного такого Огнегор приобрел у яги в Балуйкином лесу. Конь-скороход по кличке Чернь мог невидимкой покрывать громадные расстояния, но покупать больше одного Огнегор не стал – сокровищницы не хватит. Да и с ягами дел колдун вести не желал по многим причинам; коня же взял на пробу, оценить, что за звери такие, эти ягины дивокони, на что способны, как себя ведут. Что ж, оценил. Купленный скакун оказался дорог не только ценой, но и содержанием, привередлив, норовист, и управлять им выходило не у всякого. Огнегора зверюга чуть не убила – с той поры колдун к Черни и близко не подходил, отдал Смаге, тот как-то научился с дикой тварью обращаться.

– Иных способов незаметно переместить большое войско пока не найдено, – терпеливо объяснил Огнегор, отламывая кусок мягкого белого хлеба, – а потому будем использовать врата.

– Для войска – ясно. Только я о вашем здоровье пекусь, повелитель. Может, лучше зверем или птицей оборачиваться и так передвигаться? Слышала, на Руси это принято…

Прежде чем ответить, Огнегор не торопясь дожевал, не спуская глаз с помощницы. Ведьма, почуяв неладное, смутилась и отвела взгляд.

– Передвижения с помощью оборота, – наконец произнес колдун, – то для молодых да глупых. Тех, кто жаждет погибнуть от шальной стрелы какого-нибудь зверолова, что не вовремя на охоту вышел. Помнишь, я упоминал Шадра? Великий был чародей, многого добился, славился своими изысканиями, а сгинул как раз вот так: подстрелил селянин, когда Шадр куда-то орлом летел. Бесславный, дурацкий конец, другим – наука. Поэтому я и путешествую в виде вихря, от него все сами разбегаются, да и оружие не страшно. Тебе тоже советую этому способу обучиться.

– Мне пока этого хватает, – подняла руку с перстнями Нияда, и в голосе ее прозвучал явный холодок. – Что ж, оставлю вас, господин, и немедля отправлюсь узнавать о мастере.

Огнегор проводил уходящую ведьму задумчивым взглядом, и глаза его невольно опустились вниз, на соблазнительные покачивающиеся бедра помощницы. Хороша, худовка. Не в его вкусе, но хороша и – главное – умна. Не любит, когда ее молодой да глупой называют, пусть и иносказательно.

Мысли о женских прелестях пробудили в Огнегоре всевозможные аппетиты. Оставшись один, он набросился на еду, решив, что голод иного рода утолит чуть позже. Головная боль отступила, самочувствие улучшалось. За едой, в тишине и спокойствии, хорошо поразмышлять.

Хлопоты прибывали, но Огнегор привык решать много дел разом, праздности не терпел, а потому чувствовал себя, как рыба в воде. Всё шло, как должно, однако Огнегор знал, что препятствия на пути к цели возникают внезапно и с неожиданной стороны. Увы, всё предусмотреть невозможно, что, впрочем, не означало, что следует поступать наобум. Пускай ум наперед, а то отстанет, не догонит.

Долгая жизнь одарила чародея знаниями и опытом, а они, в свою очередь, учили, что всегда следует действовать по обстоятельствам, но не поспешно, а осмотрительно, продумывая каждый свой шаг. Лишь дурак учится на своих ошибках, умному достаточно изучить ошибки других. Огнегор не любил риска и на удачу не надеялся. Этим он во многом отличался от столь презираемых им обычных людей. Те – слабые, тщедушные, и кровь их что водица; они теряют голову в своих страстях, легко поддаются соблазнам и часто действуют, понадеявшись на авось. Но Огнегор – другой породы, и, получив от Тьмы наказ, он намеревался выполнить данное ему поручение, следуя строго по им самим избранному пути.

Взваливая на себя ответственность, хозяин Бугры-горы старался делать всё сам, но на сей раз без помощников было не обойтись, и, к счастью, ближайшее окружение пока справлялось. Да и будущий трехголовый союзник мог неоценимо помочь в грядущей войне.

Если всё пройдет, как задумано, ждать ее осталось недолго.

Сила есть, ума не надо?

В кронах прошелестел ветер, и прямо перед Алёшей в траву бухнулось яблоко, большое, золотистое, с красными полосками. Китежанин поднял негаданный подарочек и бросил на сложенный меж узловатых корней распашень. Буланко на дорожку угостить самое то, а вот под ноги в бою ничего лишнего угодить не должно.

Изрядно потоптанная козлиными копытами сухая поляна посреди немалого сада откровенно радовала и размерами – и в ширину и в длину поболе трех десятков шагов – и невысокой упорной травкой. На такой не поскользнёшься, правда, падать жестковато. Рогатый хозяин полагал, что падать предстоит слишком много о себе мнящему гостю, гость думал обратное, что до хозяйки, то братца она не подначивала, но и унять не пыталась. То ли было Аленушке «всё едино», то ли не сомневалась в Иванушкиной победе. В победе нынче под яблонями не сомневался никто, вопрос, кто – в чьей.

Переворотень как раз отбросил очередной огрызок и горделиво выпрямился: плечи расправил, мышцы напряг, да еще и боком повернулся. Чем-чем, а мощью своей Иван гордился неимоверно, прямо-таки исходя самоуверенностью. Алёша его понимал, сам таким был… пока на Добрыню не налетел.

– Ну? – наклонил не так чтоб умную голову Иванушка. – Чё?

– Ничё. – Ох и здоров, ты, приятель, ну так посмотрим, что умеешь. – Ну так ну! Смотри только, рога не обломай.

– Эх… на!

Выжидать да присматриваться соперничек не стал, тут же повел правым плечом, шагнул вперед и резко выбросил в голову китежанину здоровенный кулак. Быстро, но не быстрей богатырского – Иван еще и не размахнулся толком, а Алёша уже и удар разгадал, и голову поберег: всего полшага назад да в сторону, и только ветром лицо обдало.

Промахнувшись, переворотень досадливо хэкнул и попробовал с левой. С тем же успехом. Да, бойцовского опыта у детинушки кот наплакал. Кулаки раз за разом впустую рассекали воздух – руки у рогатого поединщика и длинные и быстрые, но вот скрывать свои замыслы козлик не умел совершенно: его выдавали и движения плеч, и ноги, и взгляд. Уходить от таких ударов одно удовольствие, и Алёша уходил – плавно и спокойно. Один удар, впрочем, Охотник решил пропустить. Чтобы оценить силу противника.

Только проверка проверке рознь, голову уж точно подставлять не стоит. Голову всегда беречь следует, так что отступим. Слегка.

Не подозревающий о китежанском коварстве Иван широко шагнул вслед за увертливым соперником, пытаясь сойтись совсем вплотную, чтоб уж наверняка попасть! Ох, простота… Сильная, безрассудная простота. Пригнувшись, богатырь скользнул вперед, пропуская над макушкой очередную размашистую плюху, и оказался за Иванушкиной спиной. Пользоваться этим, правда, не стал, лишь слегка толкнул соперника в поясницу: Охотника всё сильней занимало, что будет дальше. А дальше переворотень попробовал китежанина удивить. Быстро развернувшись, следующий свой удар он нацелил уже не в голову, а в грудь. Вот и молодец, сейчас и оценим твою силушку… Смотри ж ты, а неплохо!

Из обычного человека подобный удар вышиб бы дух, навзничь бы опрокинул, а то и убил на месте, вогнав сломанные ребра в сердце, но наращённые долгими упражнениями богатырские мышцы, приняв удар могучего кулака, как выпили всю вложенную в него силу. Лишь промялись немного – да и только.

Иванушка изумленно мекнул и аж отступил на пару шагов, так поразил его результат, то есть отсутствие оного. Ведь явно же думал, раз за разом промахиваясь: «Но вот коли хоть раз попаду, так и всё, моя победа». Попал – а соперник только шумно выдохнул да стоит-улыбается.

– Ах ты ж! – теперь Иван фыркнул почти по-лошадиному.

– Ах я ж! – поддел Алёша.

С растерянностью переворотень успешно справился, сейчас снова бросится… И бросился! Качнулись назад-вперед широченные плечи, вновь выдав опытному взгляду намерения своего обладателя. Теперь толчок сразу с обеих ног и прыжок. Руки вытянуты в желании дотянуться и обнять со всей дури, рогатая башка выставлена вперед – если боднет, то… будет больно. Но опять не достал. Однако на сей раз последовал и ответ: шагнув в сторону и чуть присев, Алёша крутанулся на левой пятке и подбил свободной правой обе лохматые ноги, только-только коснувшиеся земли. Хрясь-бух! – копыта взлетают выше рогов, а Иванушкина спина смачно плюхается на жиденькую травку.

Обычно в бою не до размышлений, но на сей раз можно себе позволить – противник не тот и вообще… отдыхает. Утром, когда рубили проклятую березь, Алёша подивился выносливости и силе переворотня. Братец орудовал большим и тяжелым топором что ножичком лучину щепал, а потом таскал нарубленное к костру – и даже не запыхался. Сейчас представилась возможность опробовать Иванову мощь на собственной шкуре; мощи хватало, решимости тоже. Разлеживаться переворотень не стал, что такому падение! Азарт и жажда борьбы захватили его полностью: голубые глаза горят, а уж морда… Хоть и козлиная, а всё одно человечья. Мальчишечья. Ишь как скривился!

Так, а это еще что такое? Непонятно с какой радости напоминает о себе китежанская вязь… но сейчас не до нее! Иванушка срывается вперед в надежде с разбега сграбастать-таки увертливого Охотника, да правое предплечье будто в капкан попадает. Набранный разгон несет козлика вперед, мимо увернувшегося противника, только вот беда, рука зажата намертво, и ноги обгоняют плечи.

Уже не сдерживая усмешки, Алёша тянет косматую ручищу на себя, а затем резко отпускает, посылая соперника в полет. Угодивший в ловушку задира ничего не может сделать и кубарем катится через спину под яблоню, едва не бороздя рогами землю. Вот и хорошо, пусть еще малость отдохнет, а мы с проснувшимися «мурашами» разберемся.

Загадка разрешилась, едва китежанин осмотрелся – в глазах Аленушки затухало уже знакомое янтарное сияние. Всё понятно – сестрица решила помочь братцу, но не вышло, зато повод для разговора какой!

– Сейчас вернусь, только водицы хлебну.

Иванушка что-то буркнул и принялся сдирать с рогов зацепившиеся за них жухлые листья. Вид у него был… задумчивый, у Аленушки, к слову сказать, тоже.

Алёша не торопясь двинулся к причудливой избе, очередной раз дивясь местным чудесам. Дом был не срублен, а плотно срощен из живых деревьев. Большой, весь бугрившийся налипшими друг на друга стволами и кривыми живыми ветвями. Стены у земли мягким мхом поросли, на кровле толстыми слоями листва – ни один ливень такую не пробьет, а на охлупне[22] коньками[23] молодые и тонкие деревца торчат. И еще разговорчивый Иванушка сказывал, будто чудо-изба пронизана светлой лесной волшбой: летом холодит, зимой греет, все внутри ровненькое, гладенькое, ни сучка ни задоринки. Печки только нет, но к южной стене тулится крытая пристройка, в которой сложено немалое костровище из темных булыжников – там братец с сестрицей и разводят огонь, там же и готовят. Зимой, должно быть, не слишком удобно, но Аленушка мертвячка, что ей холод? А у Ивана шкура толстая.

Пузатая бочка тулилась к самой стене и была полна до краев – черпай горстями да пей. Алёша от души хлебнул горьковато-пред-осеннего холодка и нарочито медленно обернулся. Девушка стояла рядом и словно бы безучастно смотрела на брата, что в нетерпении подпрыгивал посреди двора, ожидая возвращения соперника.

– Ивану учиться надо. – Китежанин неторопливо утер губы тыльной стороной ладони. – А то как бы всерьез не нарвался.

– Сами разберемся. – Повернуться к гостю лицом хозяйка не соизволила. – Решили силой мериться – ваше дело, резвитесь, а что нам дальше делать – без тебя решим.

– Добрый совет даю, Алена, прислушайся.

– Непрошеные советы добрыми не бывают.

– Всякий совет к разуму хорош. – Вот же ледышка, ничем не пронять! А если с другой стороны зайти? – Ты же сама все видишь, иначе волшбу бы в ход не пустила, пытаясь мне ноги подсечь. К слову, не дело это. Всякому известно, двое дерутся – третий не лезь. Нет, ударить исподтишка я и сам могу, но в бою, а вам я гость, да и с братцем твоим мы лишь потешаемся. Негоже как-то.

– Не указывай мне, Охотник. – Укор сработал: она наконец обернулась, смерив собеседника холодным взглядом. – Мы тут сами по себе, и уклад у нас свой – как хотим, так и живем. Попрекаешь волшбой, а сам знаешь, что всё едино с тобой ничего не поделать, колдуй не колдуй. Мне не поделать.

– Братцу твоему и подавно. Говорю же – учиться ему надо.

Не ответила, отошла, хоть и недалеко, продолжать разговор она явно не желала. Китежанин невольно поморщился и вернулся к приплясывающему противнику.

– Ну? Напился? – хлопнул кулаком в ладонь Иванушка. – Готов?

– Готов, готов.

Переворотень только того и ждал, с места сорвался немедленно: два широких шага для разбега и прыжок почти как в начале схватки. Только умный Иванушка на сей раз не хватать собрался и не лбом Охотника таранить. Едва коснувшись одним копытом земли, он снова мощно толкнул свое тело в воздух и на подлете выбросил в ударе руку, метя Алёше в скулу. Ох как красиво-то… и как удобно, ну прямо сам напрашивается!

Подворот под удар, одна рука, ухватив мощное запястье, протягивает бьющую руку соперника дальше, вперед и вниз, вторая – толкает плечо Иванушки вверх…

И рогатый поединщик, перелетев через соперника, грохается оземь со всего маха, аж пыль взлетает вперемешку с листьями и каким-то мелким сором. Незадачливый летун утробно крякает, неуклюже садится и мотает башкой. Козлы, настоящие козлы, получив по лбу, к наукам становятся восприимчивей, может, и здесь дойдет?

– Сила – это хорошо, – наставительно заметил Алёша. Пускай Алена и против чужих советов, у Иванушки своя голова имелась, – но в ход ее пускать с умом надо. На твою силу всегда чужой навык найдется, не силой борются, а уменьем.

– И то! – охотно согласился братец, поднимаясь и покачивая рогами. Другой на его месте обиделся бы или озлобился, что побили, а этот – нет, как ни в чем не бывало. – Эк ты меня! Я-то думал, умею кулаками махать, сойдемся – покажу… А ты раз-раз – и готово! Научи, а?

– Было бы время – научил. – В самом деле бы научил, потому что боязно за дурня. – Знаешь что, езжай-ка ты в Китеж, там и покажут и расскажут.

Голубые мальчишечьи глаза широко и радостно распахнулись, и переворотень живо повернулся к вроде бы не слушавшей сестрице.

– А чё? Аленка, давай?

– Нет. – Мертвячка сказала как отрезала. – Вы закончили? Сходил бы ты, Иван, искупаться, пока не свечерело, а то за ужином задохнемся.

– И я освежусь, пожалуй… совет добрый, пусть и непрошеный, – усмехнулся Алёша. – Бани-то у вас ведь нет?

– А для ча? – удивился Иванушка. – Мне там жарко. Ну а Аленке баня…

– …Что мертвому припарка, – пробормотал едва слышно Охотник, не удержавшись.

– …Ни к чему, она вообще не пахнет, – объяснил, к счастью, не расслышавший переворотень, впрочем про Аленку Алёша с Буланышем подметили еще вчера по дороге. Никаким человечьим духом, ни живым, ни мертвым от нее не веяло, лишь запахами леса, да еще вонь ночного боя впиталась в одежду.

– На нет и суда нет. – Богатырь потянулся и глубоко вздохнул. – В реке вода всяко не хуже, чем в бане. Пойду рубаху чистую возьму и… Это еще что за?..

Откуда это взялось, богатырь не понял, просто из-за яблонь вдруг выкатилось нечто вроде серого, окутанного пылью шара. Двигалось оно быстро, простого коня точно б обогнало, а может – и богатырского. На всякий случай Алёша отступил, почти отскочил в сторону, давая непонятному шару дорогу, а тот лихо развернулся и замер, взметнув пылюку не хуже остановленного на всем скаку жеребца. Хрюкнуло, дернулось, и шар развернулся в здоровенного, с поросенка, ежа. По крайней мере, так сперва показалось Алёше.

– Хорошо-то как! – хрипловато проверещал чудо-ёж. – Что вы туточки, ужо хорошо! Батюшка Боровлад меня спослали узнать, справили ли дело, вернулись ли…

– Недавно возвернулись, так что… – начал было Иванушка.

– О, солнышко… Тепло… Хорошо-то как… – не дослушав, ежище словно бы чихнул и брякнулся на спину, растопырив в стороны лапки и выставив округлое розоватое пузо.

Переворотень радостно, по-детски засмеялся и тут же опустился на корточки рядом. Судя по всему, говорящего ежа он знал хорошо.

– Кто это? – Алёша с растущим удивлением смотрел, как Иван привычно и сноровисто гладит пальцами живот чудо-зверушки. На первый взгляд ёж ежом, только больно здоровый, почти в локоть, да еще и голосом человеческим говорит. И уши слишком велики, а мордашка с розоватым носом сплюснута, у ежей много острее. – И откуда?

– Лесавушка я, – изволил сообщить «ёж», приоткрыв один глаз, – Каталушка-Обгонялушка. Можно просто Каталушка. Ванька, чего остановился? Чеши давай дальше, на дорожку. Далече обратно к батюшке катитися, надобно наперед согреться да понежиться!

Лесавка, значит. Про этих лесных проказников Алёша знал, но встречать прежде не доводилось. Дети лешего и кикиморы людям на глаза показывались редко, а тут на тебе – сам заявился.

– А кто у нас хороший Каталушка? – вовсю сюсюкал переворотень. – А кто у нас прекрасный обгонялушко?

Расставаться с колючим приятелем Иван явно не собирался, а смыть пыль, пот и, главное, прилипчивый запах горящей берези, до сих пор дерущий нос и горло, хотелось все сильнее. Глянув напоследок вроде бы на разнежившегося ежа, а на самом деле проверив, не ушла ли Алена, китежанин отправился за чистой одеждой. Прихватил на всякий случай и пояс с мечом – мало ли на кого в здешних местах нарвешься? – и спустился к тихой лесной речке, ласково поблескивавшей сразу за справной дубовой калиткой.

* * *

И искупаться, и переодеться Охотник успел прежде, чем в сонную воду плюхнулся намиловавшийся со своим «ежом» Иванушка. Мылся переворотень шумно, всех уток расшугал, но речушка от этого, как ни странно, стала казаться еще более мирной. Ну стоит на бережке странная усадьба, Рогатым Двором прозванная, в саду яблоки зреют, в огороде капуста хозяевам на радость растет. На дворе всё честь по чести – большой амбар, сарай, оплетенный пламенеющим девичьим виноградом. Тихо, спокойно, уютно.

А что в горнице чудо-избы на стене черепа рядками скалятся, так то не всякому ведомо, да и головы те за дело рублены. Человечьи – ведьм и колдунов; с длинными клыками и костяными гребнями – гулей и даже парочка бирюковских, с черными прожилками. Увидев ввечеру свидетельства хозяйской доблести, Алёша не выдержал, присвистнул – по всему выходило, что брат с сестрицей были не промах. Заодно выяснилось, за каким худом Аленушке занадобилась голова чернокнижника. Выварит или муравьям отдаст, а потом череп незадачливого колдуна на стену повесит, благо места пока хватает. Противно? Ну тут уж кому как…

Сам Алёша, как и прочие Охотники, дохлятиной брезговал. И мысли бы такой не возникло – останки нечистых врагов хранить… ну так он и змею своим сердцем не кормил. Кто знает, что там у сестрицы с братцем на душе? Сидят же они с чего-то в лесу, а Алена еще и на Китеж за что-то взъелась. Выяснить причину этой ее злости не мешало и проще всего было расспросить Ивана.

Наплескавшийся переворотень, подняв напоследок целую тучу брызг, как раз выбрался на берег и, бурно отряхнувшись, уселся на траву рядом с жующим щавелевый листик Охотником.

– А здорово ты меня. – Шутейный поединок у балбеса из головы явно не шел. – Вот бы и мне так.

– И кто тебе мешает? Говорю же, отправляйся в Китеж.

– Да я хоть сейчас, – вздохнул Иванушка, выкручивая скрепленную на конце серебряным зажимом бороду. – Аленка не пойдет, а я ее не брошу. Куда она без меня?

Ну, положим, мертвячка со змеей могла не только за себя постоять, но и за неумеху-братца. Другое дело, что вражью башку оттяпать и с хозяйством управиться проще, чем понять, для чего ты вообще живешь. Или для кого. Вот и выходит, что сильный, если дела по себе не нашел, без слабого мается. Навек повязаны…

– А с чего Алена на меня волком-то смотрит? – Богатырь перевернулся на бок и сорвал еще один лист. На лужке за отцовым домом тоже щавель рос. Ох и давно это было… – Вижу, не люб я ей.

– Да ты тут ни при чем. – Собеседник громко фыркнул, чтоб прочистить нос. – Ваших она не жалует. Которые Охотники.

– Ого! – Алёша удивленно изогнул бровь. – Прямо всех? Обидел, что ли, кто? Так, может, он и не из наших вовсе. Сказался, что из Китежа, чтоб себе цену набить. Знак-то у него был или на слово поверили?

– Не-а! – Для убедительности Иванушка затряс рогатой головой, полетели брызги. – Это из-за ведьмы… Ух, злющая была да пакостливая…

Рассказчиком Иван оказался аховым, говорил сбивчиво, захлебываясь в воспоминаниях и пробуждаемых ими чувствах, но Охотников учат не только мечом махать, но и расспрашивать, выискивая след в любых слухах, в любой досужей болтовне. Прежде Алёша такими делами нечасто занимался, но вытянуть из переворотня его историю оказалось нетрудно.

Она оказалась нехитрой и грустной, и винить в том брат с сестрой могли хоть китежан, хоть ведьму, хоть соседей, хоть самих себя. Ведьма, доберись до нее кто из Охотников, наверняка тоже б нашла, за кого прятаться – валить с больной головы на здоровую злодеи всегда умели лучше добрых людей. Все они, особенно когда за горло схватишь, канючат да жалуются. Не от хорошей, дескать, жизни с Тьмой снюхались, обижали их, не любили, не понимали, вот они с горя да из лучших побуждений и начали… человечину жрать.

– Ты того, не серчай, – вдруг попросил Иванушка. – Говорю же, не в тебе дело, а в твари этой. Вот уж гадина!..

Кулачищи у переворотня внезапно и сразу сжались, и морда, только что спокойная, оскалилась. Богатырская ярость, она такая, не спрашивает, когда нагрянуть. Не выучишься себя в узде держать, руки-ноги отрывать станешь. Алёша выучился, пусть и не сразу.

– Я не серчаю, – с нарочитой ленцой в голосе заверил китежанин. – Просто вспомнилось кое-что.

– Ведьма? – деловито поинтересовался уже успокоившийся Иван, срывая длинный и мясистый стебелек и засовывая меж крепких козьих зубов.

– И ведьма тоже. Слушай, я правильно понял…

Понял Алёша правильно, да там и понимать особо нечего было. Объявившаяся в окрестностях городка Копытни ведьма застращала всю округу. Лютая была, чем могла, тем и вредила – ловушки ставила, птицу морила, молоко крала, урожай губила. Копытчане у посадника в Кайсарове все пороги оббили, да только княжьему человеку с коровьей язвой не совладать и от сглаза не уберечь. Нет, всё, что от посадника зависело, он сделал: и в Китеж отписал, и ратников прислал. Скольких смог. Халупу ведьмину в лесу нашли, пустую, а сама она как сквозь землю провалилась. Народ малость дух перевел, и тут по новой началось. Пуще прежнего. Куры петухами запели, скотина падать стала, потом и до людей дошло, а следов – никаких, и из Китежа никто не едет.

Зимой Охотника к весне ждали, весной – к сенокосу, а дальше… Дальше Иванушка, которому как раз семь сровнялось, по жаре хлебнул из козьего копытца. Сам того не зная, угодил несчастный мальчонка в ведьмину «сухую ловушку» и козленком обернулся. Уж Аленка искала его, искала, а тут он сам к ней из лесу выходит, копытцами стучит, ручками машет да родным голосом на сестрины причитания отзывается. Как узнала Аленушка про то, что случилось, так тоже к посаднику кинулась, умолить сыскать злодейку – вынудить брата расколдовать. Да вот незадача, не случилось посадника дома, зато сын его меньшой горю Аленушки посочувствовал, людей дал и поиски возглавил.

Ведьму не сыскали, зато у самих сладилось. Вернулся сынок посадников на родимый двор с невестой, так мол и так, люба она мне, пусть и сирота, и без приданого. Отец с матерью не спорили, Аленушка им сразу по душе пришлась, стали к свадьбе готовиться, только невеста всё о брате думала. Будущая свекровь ей объяснила, что чары с Иванушки только сильная ведьма снимет, а ведьму изловить лишь Охотнику по плечу. Вот Аленушка всё на дорогу и глядела – не скачет ли Охотник. Не скакал. А ведьма прознала, что ее разыскивают, и сама объявилась. Исхитрилась Аленушку обманом на берег речной выманить да и утопила. Рада-радешенька небось была, только и на старуху бывает проруха. Проглядела змеюшку, что в реке той обитала и утопленницу подняла…

Дальше переворотень мялся: то, как волшебная змея из сестрицы столь необычную мертвячку сотворила, он, похоже, сам толком не понимал. Алёша – тоже, а потому дал себе зарок при первом удобном случае расспросить старших о подобных чудесах.

– А потом что с вами было-то?

А потом Иванушка нашел Аленушку на речном берегу: сидела сестрица на камне у воды, вся мокрая. Пригляделся он и понял – вышла сестра из речки совсем другой – и не мертвая и не живая. Душа при ней, но и змея волшебная, в грудь вцепившаяся, – тоже. И не избавиться никак, да и не ясно, что будет, если снять или тем паче убить – а вдруг и Аленушка дух испустит?

Что до сына посадникова, то прощаться с ним не стали – надо думать, не хотела Алена, чтоб муж ее мертвячкой запомнил. Взяла белого козленочка, да и пошла ведьму искать, что их с братцем сгубила. Спасибо змеюшке, злодейка сыскалась быстро – мороком она людей от своего жилища отваживала, да только морок тот чудо-гадине, что нынче питала Аленушкино тело волшбой, на один зуб.

В дом ведьмы Алена пошла одна, и что там промеж них сталось, Иван не знал. Уже потом сестра скупо рассказала, что не смогла бы их мерзавка расколдовать, силенок не хватало. Поняв то, сестрица заживо сварила ведьму в ее же собственном котле.

– Вот глянь. – Иванушка потянулся к брошенному на песок поясу. – Ножичек мой. Скажи, красота?

Ножичек и впрямь впечатлял: тесак размером чуть ли не с меч, а рукоять из человечьей кости – похоже, бедра.

– Хороший нож, – малость покривил душой Алёша. – Нога ведьмина небось?

– Угу, – довольно подтвердил переворотень. – Напоминание. Так Аленка говорит, а мне просто удобно.

Ведьма стала первой, что они порешили, но отнюдь не единственной, что подтверждали мертвые головы на стене. Брат с сестрой промышляли охотой на нечисть уже лет пять, не меньше. Людей они сторонились, держались пустых мест и лишь изредка заглядывали в Ольшу, большой портовый город у Синего моря. Повидали всякого, пока, сами того не ведая, лесовику Старошумскому службу не сослужили, после чего в его владениях и осели. Домом вот обзавелись…

Места здесь глухие, речка – заветная, люди стороной обходят. Лесовик и обустроиться помог – его служки сотворили из живых деревьев избу, а хозяин Старошумья ее зачаровал – теперь не боится дом ни жара, ни холода, ни короедов, оберегая своих обитателей днем и ночью, а духи лесные по хозяйству помогают. И все это счастье – за то, что брат с сестрой округу от нечисти берегут, той, что самим лесожилам не по зубам, как давешний чернокнижник, спрятавшийся за худову березь. Так что все хорошо обернулось, только вот до сих пор зла Аленушка на китежан. Ведь так и не приехали…

– А ты?

– А чё я? – Сперва Иван не понял, потом его осенило. – Ты про наружность мою, что ль? Поначалу обидно было, что уж там… Зато потом вырос, а теперь и вовсе хорошо – силен, крут, никому спуску не дам! Обидно только, когда козлом обзывают. Не люблю я этого. Одного поколотишь, другой остряк вылезет. Всю жизнь, считай, дерусь.

– А ты не дерись. Ты гордись.

– Чё? – Переворотень озадаченно уставился на Охотника. – Чем? Козьей мордой?

– Собой. Пусть все видят: горд ты тем, каков есть. Ведь ты и в самом деле гордишься, ишь как подбоченился пред поединком-то! Силу мне казал, ну и другим кажи, гляньте, мол, каков я, Рогач-богатырь!

– Рогач-богатырь! – повторил, просияв, Иванушка. – Я – Рогач-богатырь, а не козел!

– Про козла забудь! – прикрикнул Алёша. – Как ты забудешь, так и другие.

– Что, и Аленка?

– А ей и забывать нечего, для нее ты как был братцем Иванушкой, так и будешь. В любой шкуре.

– Это как?

– Поживешь – поймешь.

Сила Белобогова, он ведь мальчишка совсем! Подумаешь, косая сажень в плечах и винище бочонками хлещет, всё одно мальчишка. И при этом – потешный бой показал – умеет поражение принимать и обиду сдерживать. Чистая душа, и сам добрый, хоть и дурной еще. Только поди о том догадайся, когда эдакого страшилу встретишь. Тут кто заорет, а кто и за вилы схватится. Силушки переворотню не занимать, рано или поздно положит кого-то, и всё! Чудище готовое, а китежане… Если торопиться будут, могут и не разобраться; за себя Алёша уж точно бы не поручился. Привычка бить первым спасает слишком часто, чтобы от нее отказаться, особенно ожидая встретить худа, пусть и белого.

– Эй, ты чего замолк? – покосился на собеседника Иванушка.

– Так…

– Слушай, расскажи про Китеж, а? Как оно там, любо?

– По-всякому бывает…

Зачем Алёша подставил нежданно выкатившемуся из ракитника ежу подножку, он и сам не знал. Захотелось, и всё тут. Ёж отлетел от выставленного сапога и развернулся.

– Спасибушко, – поблагодарил он. – Не дал Каталушке в речушечку свалитися, лапоньки замочити.

– Пожалуйста, – пробормотал ничего подобного не имевший в виду богатырь. – Случилось чего?

– Батюшка Боровлад сейчас пожалуют, – сообщил колючий вестник. – Спрашивать будут, из первых рученек новости узнавать. Каталушка, говорит, умишечком не вышел, такому посыльничку верушки нет. Обижает. Ванька, пузико почешешь?

– А то. – Иванушка, то есть уже Рогач-богатырь, как-то странно поглядел на Алёшу. – Ты, это… Проголодался поди… Ступал бы в избу. Аленка, хоть и букой смотрит, накормит.

Эх, братец, знал бы ты настоящих бук, не ляпнул бы такое. У ворующей детишек нечисти глаз нет, лишь гибкие отростки из черной шерсти топорщатся. С полгода назад одного такого гада Алёша в Алофино положил. Охотнику, пусть и новичку, бука не соперник, но встреча запомнилась надолго, уж больно мерзкой оказалась тварь.

– Я не голоден, – соврал китежанин, устраиваясь на траве по другую сторону ежа.

Объясняться с Аленой прямо сейчас не тянуло, хотя перед отъездом потолковать и придется. Да и любопытно, с чего это Иванушка пытался его спровадить, неужто желает гостя скрыть? Или, наоборот, хозяина, с которым не мешало перекинуться парой слов. Людям и даже Охотникам с лешим объясниться непросто, но Алёша о местных делах знал достаточно, чтобы рассчитывать на более или менее дружелюбный прием.

Лесные владыки шумят, только желая застращать, Боровлад никого пугать не собирался и потому возник из расступившихся кустов неожиданно и сразу – ни единая веточка не дрогнула, ни единый сухой прутик под могучими копытами не треснул, только Каталушка торопливо перевернулся и вскочил на короткие лапки, замерев столбиком, что толстый колючий суслик.

– Батюшка пришли, – возвестил он, вытягивая лапку в сторону нависающей над зарослями громадины.

Закурганские мужики не лукавили: кто хоть раз видел лешего, ни с переворотнем, ни с худом его не спутает. Более всего Боровлад напоминал вставшего на дыбы матерого медведя, но масти был серой, волчьей. Вывороченные ноги с раздвоенными копытами казались толще Иванушкиных раза в два, а могучие темные рога сделали бы честь ярым вышегорским турам. В китежских трактатах леших облачали в медвежьи плащи, но день выдался жарким, и гость заявился в чем-то вроде сизо-зеленой дерюжки из свалявшихся сосновых игл, украшенной у плечей парой крупных мухоморов. Яркие красные с белым шляпки указывали на то, что Боровлад женат, о чем и дает знак любострастным лешачихам и кикиморам. На широком поясе хозяина Старошумья висели дудочка, старый лапоть и с полдюжины кожаных мешочков-кисетов, а за спиной, как и положено, виднелась здоровенная дубина. Без нее леший в баню и то не войдет.

Взгляд небольших изумрудно-прозрачных, как позеленевший мед, глазок неспешно скользнул по приосанившемуся Иванушке и застывшему, будто на карауле, ежу-лесавке, после чего уперся в китежанина. Алёша неторопливо поднялся и отвесил поясной поклон. Пояс с мечом благоразумно остался лежать в траве.

– Здрав будь, батюшка Боровлад. Банник из Закурганья велел тебе кланяться.

– И ему кланяйся, как назад пойдешь. – Лешие уважение ценят не хуже самих банников. – Чего в наших краях ищешь, богатырь?

– Нашел уже. Древнеместо с худовой березью. Грязно тут у вас было…

– Постой-погоди, давай всё по порядку! – поспешил перебить Иванушка, выскакивая вперед. – Я колдуна пришиб! Колом! И березь срубил, а Алёша мне помогал. Он из Китежа и дерется о-го-го как, но я сильнее. Колдун упырей наплодил, так я ведь кто? Я – Рогач-богатырь, мне эти гады…

Врал переворотень взахлеб, то есть не врал, а привирал на ходу, как это делают перехожие сказочники. Развалины, березь и патлатый чернокнижник со своими упырями менялись на глазах, становясь больше, выше, страшнее. Ну так и сам Иванушка, если верить закурганцам, ходил о трех головах и огнем пыхал. Если же верить самому переворотню, то голов и особенно рук у него в приснопамятном бою было куда больше, и в каждой руке имелось по молоту. И потому переколотил Рогач-богатырь никак не меньше тысячи упырей, один другого злее.

Самого же главного пришлось убивать трижды: два раза гад оживал, а на третий Иванушка вбил его в землю по самую шею и Аленку кликнул, чтобы голову отсекла, потому как у него серпа-косы при себе не было. Голова скоро на стене повиснет, а лес чистый теперь. И берези нет, а уж какая большая была, еще немного, и дыру б в небе пробила. Ну так Иванушка эту березь как срубит! Но это уже сегодня было, и оставшихся упырей, тех, что в развалины забились, тоже сегодня, а вчера с колдуном воевали. Ох и навозились, колдун-то здоровенный был, буркала огненные, зубищи из пасти лезут, что кабаньи клыки, а уж меч какой диковинный… Мечи, по одному в каждой ручище, только супротив Иванушкиного молота…

Алёша аж удивился, услышав, что он всё же чуток помог, правда, помощь эта больше ограничивалась разбором тел, рубкой дров, ну и посильным участием в бою. Само собой, небольшим, потому как главным было убить колдуна…

Словесный водопад иссяк внезапно, переворотень дернул носом, заморгал, а потом почесал бороду, вопросительно и с надеждой глядя на Боровлада, будто проверяя, поверил или нет?

Почти медвежье лицо ничего не выражало, но проницательный взгляд причудливых лешачьих глаз скользнул с Иванушки на Алёшу.

– Спасибо тебе, богатырь. – Губы Боровлада не улыбались, улыбка была в голосе. – Дружку закурганскому мою благодарность передай, потом сам зайду, сейчас не до того будет. Что-то вы и впрямь прибрали, да нам всяко больше осталось. Березь та живуча больно, особливо под осень.

– Как же вы, хозяева лесные, проглядели ее?

– Да так и проглядели. – Боровлад досадливо взмахнул ручищей. – Худы на шкуре семена приволокли. Их-то перебили, а оставшуюся гадость заметили не сразу, волшба иномирная нам не по зубам. Вот березь в рост и пошла.

– Боле не пойдет, – заверил Иванушка. – Уж я… Мы с Аленой проследим.

– Вот и славно. – Леший глянул на переворотня и вновь словно бы усмехнулся. – Ты, богатырь, завтра приходи, сам знаешь куда. Бывайте.

Огромная туша двинулась с места легко и бесшумно. Расступился, давая проход, ракитник, блеснул сизой зеленью сосновый плащ, и ровно не было тут никого. Стоило батюшке-хозяину уйти, Каталушка тут же шмякнулся на землю, перевернулся на спину и уже знакомо растопырил лапки, а Иван обернулся к Охотнику. Не то чтоб он выглядел виноватым, но бороду теребил смущенно.

– Я… – начал он. – Ты того… Хорошо бился, но ведь колдуна-то я…

– Знамо дело ты. Скажи лучше, где это, «сам знаешь куда»? – изобразил растерянность Алёша, прекрасно понимая, что Боровлад звал отнюдь не его. – К баннику в Закурганье, что ли?

– Так это мне пора водицу сильную пить, – мигом объяснил Иванушка, вот уж душа нараспашку! – Ох и хороша! Я б тебя с собой взял, честно, только туда хода никому, кроме меня, нет. Уговор у нас с лесовиком такой.

– Да мне и не надо, – улыбнулся Алёша.

Сильная вода, значит… Вот и еще одной загадкой меньше, теперь ясно, откуда в Иване такая мощь. Аленушка с Иванушкой нечисть гоняют, а хозяин здешний следит, чтоб силы у защитников Старошумья не убывало. Волшебных источников немного, и те по всему миру разбросаны, к тому же стерегут их местные духи пуще глаз. Где какой расположен – то даже в Китеже не до конца ведомо, да и свойствами чар-вода различается – есть и сильная, и слабая, и живая, и мертвая. Что ж, об одном таком чуде Алёша теперь знает.

– Лады, – произнес Охотник, берясь за пояс с ножнами. – Пора мне, Иван. Вечер не за горами, да и конь застоялся.

– Как так? И не поешь даже? – растерялся переворотень. – Щавель же любишь – Аленка как раз щи зеленые варит…

– За заботу спасибо, – от души поблагодарил не ожидавший такого Охотник. – Если яблочек в дорогу не пожалеете – и вовсе славно будет, но дела не ждут.

– Ну, раз дела, значит, дела… – Иванушка, казалось, и вправду расстроился, плечи опустил, собрал брови домиком, вздохнул тяжко, даже травинку изо рта выплюнул. – У меня их… делов… тоже не счесть.

– Ванька, – тут же подал голос ёж, напоминая о неотложном и важном, – пузико почеши… Замаялся Каталушка туда-сюда кататиси… И молочка бы еще, и…

* * *

Провожала китежанина сестрица, надувшийся братец возился с Каталушкой. Алёшу это устраивало: промолчать мешала совесть, а говорить про Ивана при Иване было некрасиво. Богатырь под неподвижным холодным взглядом оседлал готового шагать хоть всю ночь напролет Буланко и спокойно повел к воротам. Алена неторопливо и молча шла рядом. Заговаривать она, по своему обыкновению, не торопилась, что ж, придется начинать самому. Китежанин отодвинул запиравший ворота тяжеленный брус и коротко поклонился, прижав руку к сердцу:

– Спасибо тебе, хозяйка, за ночлег да за хлеб-соль с овсом. И за то, что голову ночью отрезать не пыталась.

– Ты не нечисть, – не замедлила с ответом Аленушка, и Алёша понял, что мертвячка и в самом деле обдумывала такую возможность.

Для вида китежанин поправил безупречно прилаженную переметную суму.

– Твое дело решать, – поймать и удержать взгляд холодных, воистину соколиных глаз обычному человеку было бы трудно, – только Ивана, пока не поздно, надо учить. И лучше в Китеже. Если не тянуть, года через три он станет Охотником, да и тебе китежанские чародеи с волшбой много чего подскажут. Чем плохо?

– Всем. – К неморгающему взгляду привыкнуть можно, можно привыкнуть даже к змее. – Помощнички и спасители вы хоть куда. Только где вы были, когда… А сейчас уже всё едино.

– Нет, не всё. – Алёша нахмурился и, чуть подумав, добавил: – Обещаю узнать, почему в Копытню Охотник не приехал. Не могло такого быть без причины.

Она не удивилась, даже не полюбопытствовала, как Алёша узнал про Копытню. То ли мертвячья природа стирает с лиц человеческие чувства, то ли сестра понимала, что Иванушка не удержится, выболтает новому знакомцу всё.

– Вот когда узнаешь, тогда и поговорим. Может быть.

– Именно что может, да вряд ли будет! – Чем же тебя такую пронять? Уж точно не криком. – Да пойми же ты, – Алёша перешел на доверительный горячий шепот, – Ваньку при всей его силе сейчас любой опытный боец заломает! Ну показал я ему, как бывает, если дурой переть, только надолго ли ему той науки хватит? До утра, не больше.

Ага! Дернулся уголок когда-то, видать, улыбчивых губ – ну хоть что-то!

– А и заботливый ты, Охотник, – тоже шепотом, но холодным, уязвила мертвячка, – только тебя ничем не пронять, ни волшбой, ни словом, не слушаешь ты, что тебе говорят. Не лезь не в свое дело. Я за братцем всяко услежу, так что езжай уже. Мы и так обучены. Жизнью. Можем, если что, и руки замарать, и правила нарушить, вон тебя спасли. Если в Китеже так все хороши – что ж сам не справился?

– Вас принесло, вот и не справился!

Сейчас уже и не разобрать, кто кого спас и спас ли вовсе. Да, ошибок он наделал, наставник бы за голову схватился, хорошо хоть чернокнижник еще дурней оказался. А вот эти двое… Сдюжили б одни? Уцелели бы? Неведомо.

«Поехали, а? – напомнил о себе и деле Буланыш. – Дорога ждет. Брат ждет. Пора…»

– Езжай, Охотник.

Иными словами, проваливай, и чем быстрей, тем лучше. Сестре лучше, не брату.

– Еду. Ивану передай, что…

Первым из-за сарая выкатился лесавка, но переворотень отстал от него ненамного. Под мышкой Рогача-богатыря был его драгоценный бочонок-фляга, мешок в другой руке топырился от яблок – не забыл рогатый Алёшину просьбу. Лесавка в этот раз на спину не заваливался, замер у копыт Иванушки, настороженно водя забавным розоватым носиком из стороны в сторону и тараща глаза-бусинки.

– Постой-погоди, Алёша! А стременную? – выпалил переворотень, откупоривая свое сокровище. – А то, гляди, дороги не будет.

– Будет. – Охотник приладил мешок с яблоками к седлу и повернулся к Аленушке, которая, сложив руки на груди, упорно буравила его взглядом. Она явно желала, чтобы докучливый гость убрался наконец прочь, только китежанину еще было что сказать. – Вы оба понять должны, что вчера нам всем крупно повезло, да раз на раз не приходится.

– Как это повезло? – не понял Иван. – Я ж этого колдуна, да на колище свой, да…

– Толку-то. Дураком этот патлатый был, и меня глупее, и вас. С ним бы мы и поврозь управились, просто вместе быстрее вышло. Да и в лесу всю жизнь сидеть, ладно ли? А Охотникам везде почет. Знак китежский многие двери отворяет.

– Зачем он нам? – Алена едва заметно усмехнулась. – В лесу хорошо, спокойно, а коли скучно станет, в Ольшу сходим. Там всем рады, всех привечают, хоть мертвячку, хоть переворотня, хоть обертуна, хоть чудо заморское. И знак никакой не нужен.

– Ага, и винище там хорошее, – кивнул Иван, переводя взгляд с Охотника на сестру и обратно, и вдруг робко добавил: – Но и почет мне тоже надобен, я же богатырь!..

– Помолчи. – Вроде и голос не повысила, а «богатырь» ровно съежился. – Запомни, китежанин, мы сами по себе, как хотим, так и живем, а дела эти ваши… пусть идут лесом. С нечистью мы совладаем – когда захотим, а зло, возможно, и так уже победило, откуда ты знаешь?

– Когда победит, знать будут все. Если останется кому знать. – С Аленой спорить бесполезно, а заправляет тут она. – Вы как хотите, но в Китеж про вас я сообщу, предупрежу, что могут двое… таких заглянуть. Мало ли, вдруг да передумаете? А сейчас вам лучше затаиться, иначе как бы местные за вилы не схватились.

– Это с чего ж так? – растерялся Иванушка.

– А с того, что все колдуновы злодейства на тебя навесили, а нагадил поганец изрядно.

– Так мы же его прикончили, березь срубили. Все, как лесовик просил. Слыхал ведь, что Боровлад говорил?

– Я-то слыхал, а люди – нет. Языками молоть по селам горазды, вот и мелят про рогатого злодея. Так остаетесь?

– Аленка, может…

– Езжай, Охотник. Мы – не твоя забота.

Раз слушать ничего не желает, то пора и честь знать, нечего попусту воздух сотрясать. Нечего, и всё же Алёше не удержался, буркнул:

– Что моя забота, только мне ведомо. Последний раз повторю – обучаться вам надобно. Обоим. Дело вы правое делаете, нечисть истребляете, да только по Руси сейчас такие твари гуляют, что неучу с ними не управиться. Грамоту кто из вас разумеет?

Аленушка плотно сжала губы, так что рот ее в ниточку тонкую превратился. Китежанин вытащил из сумы немалый разыскной лист, на котором красовались большая рябая курица и то ли мышь, то ли крыса, с проткнутым шипами носом, а над ними алела огромная надпись «Остерегись!». Слова, начертанные ниже, были поменьше и сулили три сотни златников за достоверные сведения о лиходеях. Алёша передал лист Алене.

– С этими – не связывайтесь, – твердо сказал он. – Коли увидите, просто бегите, а, как только сможете, в Китеж весточку об их местоположении отправьте. Боровлада попросите, пусть своим велит.

– Это от куры-то бежать? – презрительно бросила мертвячка.

– От курицы с мышью, – уточнил Алёша. Не дурак пошутить, на сей раз он говорил серьезно и, стараясь придать своим словам побольше веса, четко выговаривал каждое. – С этой парой хорошо, если десяток опытных Охотников совладает. Китеж за ними почти полвека гоняется. Вот теперь всё. Бывайте здоровы, братец с сестрицею. Рад был знакомству, Белобог позволит, еще свидимся.

– Эх… Так, может, всё-таки стременную, а?

– Нет. Спасибо, но нет. – Китежанин пристально посмотрел в голубые глаза, сразу и звериные и человечьи, мальчишечьи. – Ты, Иван, поменьше на зелье это свое налегай, помни, что я тебе про ум говорил. Хмельная голова разума неймёт. О том знаю не понаслышке, уж поверь.

Прыжок в седло, скрип ворот, такой привычный глухой конский топот по лесной дороге.

– Ну, дела, – бросил непонятно кому Алёша. – Эх, поторопись, Буланыш, негоже, чтобы брат нас ждал.

«Это как бы мы его не ждали», – почти обиделся Буланко, срываясь в свой любимый легкий галоп.

Они успеют, они обязательно успеют, а эти двое пусть живут как хотят. Что ему, китежскому Охотнику, мертвячка с переворотнем, что он им? Очередные встречи на дороге. Встретились и разошлись, только…

Только лучше бы эти твари, Мышь с Рябой, обошли Старошумье стороной.

Пять десятков и еще двое

– Дед, что это? Что это, дед?! – шепотом причитала сухонькая, насмерть перепуганная бабка.

Треск, вой и гулкие удары били по ушам, а жуткая непонятная тяжесть словно бы прижимала стариков к полу. Дед силился подняться, но не мог, бабка уже и не пыталась – просто дрожала, привалившись к малой лавке. Горемычная изба ходила ходуном, в воздухе стояло марево из пыли, летала утварь, горшки, чаны, ухваты – весь нехитрый скарб стариков будто обезумел и сам собой вихрем закружил по дому. Мимо, прямо возле дедова уха, просвистел топор и, внезапно изменив направление, взлетел – и с глухим стуком врезался в притолоку.

Охнула и всплеснула руками у своей лавки бабка, и, словно в ответ, взревела, плюнув зеленовато-фиолетовым огнем, треснувшая печь. Полыхнуло жаром, и любовно подновленная по весне побелка пошла черными неряшливыми пятнами. С потолка с резким треском рухнула балка, вторая…

Дед обернулся на жену – та испуганно моргала и вертела головой, не понимая, что происходит. Он и сам не понимал. И словно в ответ, пробившись сквозь шум и гам взбесившегося дома, до его слуха донесся знакомый монотонный голос, повторяющий одни и те же слова:

– Не плачь, дед, не плачь, баба: снесу вам другое яичко. Не плачь, дед, не плачь, баба: снесу вам другое яичко… снесу вам другое…

Яичко… Яйцо, ненароком разбитое пробегавшей мимо мышью, все еще лежало на полу – две половинки пестрой, переливающейся радугой скорлупы уже теряли цвет, серели… Обещанное яйцо, которое должно было принести богатство приютившим большую рябую курицу старикам. Они бы ее и так взяли, не оставлять же бедолагу в лесу на поживу лисам, но капелька достатка и впрямь не помешала бы. Сыновья, что отправились белый свет посмотреть, домой давно не заезжали, и их как-то сразу одряхлевшие родители с трудом сводили концы с концами. Волшебного яичка они ждали, как чуда… а оно упало и разбилось, выпустив из себя жуткий призрачный туман, со свистом разлетевшийся в разные стороны. Верно, от него и грудь сдавило, и изба ровно сошла с ума…

Рябая курица по-прежнему сидела на чинно стоявшем столе, возле которого не летала утварь, не клубилась пыль и даже доски пола лежали под ним смирно, не вздрагивали и не трещали.

– Не плачь, дед, не плачь, баба, – человеческим голосом бубнила курица, будто происходящее вокруг ее не касалось, – снесу…

Кости ломило невыносимо, голова деда словно распухала изнутри. На глаза давило, выжимая слезы, в груди кололо так, что перехватывало дыхание. Все нажитые за долгие годы болячки разом дали о себе знать. Застонав, старик снова попытался подняться, и в этот раз ему удалось встать на четвереньки.

Даже сквозь треск и шум он слышал, как на улице кричат люди. Нет, не кричат – воют, как дикие звери. А там-то что творится?..

Еще одним усилием старик заставил себя поднять голову и увидел мышку. Ту самую серую разбойницу со странным хвостом, что разбила долгожданное яйцо. И увидев ее, замер.

Существо, только что бывшее мышью, преображалось на глазах. Теперь оно стояло на задних лапах, задрав морду, закрыв глаза и разведя передние лапы в стороны, как человек, призывающий высшие силы… И еще оно увеличивалось, медленно, толчками, но заметно. Теперь это была не маленькая пугливая норушка, а матерая злобная крыса. И она продолжала расти! Вот уже стала размером с кошку, вот уже и с собаку…

«Нечисть», – понял дед, обмирая от жуткой догадки. Поганая нечисть разбила волшебное яйцо и теперь обращается в отродье Чернобога.

Дед пополз вперед, ближе к выходу из избы.

– Ох… ты куда?! – заголосила бабка. Видать, решила, что муж, с которым она прожила пять десятков лет, бросает ее одну в свихнувшейся избе.

– Куд-куда? – крикнула, будто в насмешку, и курица. – Погоди! Другое яичко снесу… Не уходи!

Доползши до двери, он оперся о стену и с трудом поднялся на ноги. Старая, но крепкая рука с узловатыми пальцами легла на рукоять застрявшего в притолоке топора. Ухнув, дед высвободил топор и повернулся, прижавшись к бревнам взмокшей спиной. Сморгнул назойливые слезы, перехватил половчее топорище и, преодолевая немыслимую боль в суставах, пошел к чудовищной мыши, которая успела вырасти ему по пояс…

– Ты глянь-ка, – вдруг сказала курица. – А дед-то храбрец!

Услышав это, мышь опустила лапы, которые теперь больше напоминали когтистые руки, и открыла глаза, белесые, как у слепого, но с крохотными точками зрачков. На ее мускулистом жилистом теле под редеющей серой шерстью стали заметны розоватые шрамы, а в круглых мышьих ушах заблестели причудливые острые серьги. Страшные украшения проступали и сквозь кожу рук – а нос пронзил длинный и острый поперечный шип. Желтые резцы, усиливая сходство с крысой, лезли из-под черного носа, а за спиной твари лениво, по-змеиному, изгибался голый хвост. Причудливая опухоль на его конце успела стать костяной и острой, как навершие копья. И еще она напоминала руну из тех, что в ходу у чародеев… но крестьяне не ведают рун.

Дед решительно занес топор, намереваясь одним отчаянным ударом располовинить страшилище. Не успел.

Во лбу мыши вздулся и открылся третий глаз, засияв, как голодная злая звезда. Старик ослеп, и потому не сразу понял, что не может пошевелиться – его тело сковала неведомая сила. Он так и стоял, подняв топор, ничего не видя, только слышал, как кричит его старуха, как воют на улице люди, как громыхает и трещит, разваливаясь, построенный его руками дом.

Продолжая расти, трехглазая мышь неторопливо подошла к замершей жертве и склонила голову набок, будто любуясь. Затем всё так же неспешно обернулась к кричащей старухе и совсем по-человечьи приложила когтистый палец ко рту.

– Тихо, – велела тварь и улыбнулась, еще больше обнажив два длинных передних зуба.

Крик оборвался, словно отрезали, а лишенная голоса старуха схватилась за шею.

Продолжая ухмыляться, чудовище небрежно, но стремительно взмахнуло острым хвостом, перерезая старику горло. Кровь потоком хлынула на рубаху, частым дождиком застучала по доскам пола. Старуха рыдала, беззвучно открывая рот, будто выброшенная на берег рыбина. Глядела, как ее дед валится на пол, и не верила своим глазам. Происходящее казалось жутким сном, ей хотелось проснуться, но не получалось… Кошмар продолжался, и она была вынуждена смотреть.

– Ну что там, Мышь, долго еще?

Старуха невольно перевела взгляд на заговорившую курицу. Рябая несушка по-прежнему сидела на месте и не мигая глядела, как серая нечисть облизывает острие своего хвоста, как облокачивается на потрескавшуюся столешницу.

– Четверо осталось. – Голос у Мыши был глубокий и хриплый, будто у зрелого дородного мужчины. Отвечая, он задрал голову и будто принюхался, а затем повернул трехглазую башку к старухе. – Считая с этой.

Третий глаз чудовища уже не сверкал, горел ровно, и от него исходил зеленоватый призрачный туман.

– А всего сколько? – Рябая с явным удовольствием встрепенулась, расправив куцые крылья и разбросав по столу несколько пятнистых перьев.

– Пять десятков и еще двое.

Курица склонила голову набок.

– Недурно-недурно, – одобрила она. – Но надо поторапливаться. Убраться отсюда хочу, опостылела мне эта деревня. Людишки паршивые, голытьба голытьбой. Кормили чем ни попадя, насилу яйцо снесла.

– Скоро уже. – Трехглазая серая тварь потянулась и, что-то пробормотав, хлопнула в ладоши.

Треснуло, запахло сухой горячей пылью, и на столе возник большой причудливый короб, напоминающий то ли торбу, то ли понягу, с двумя широкими ремнями.

– Сейчас вернусь, – пообещал Мышь.

Переступив через мертвое тело, чудище вышло из горницы в сени. Курица же вперевалочку прошлась туда-сюда по столу, не обращая внимания на сжавшуюся в ужасе старуху. Наконец, почуяв на себе обезумевший взгляд, рябая остановилась и зыркнула в ответ.

– Чего таращишься? – зло спросила она. – Наслушались сказок про золотые яйца, да? Разбогатеть захотели? А работать надо было. Работать. Вечно вы на чудо надеетесь, темнота-засельщина. Обманывать вас – одно удовольствие, такое вы дурачье. Ничего, в Чернояре и такие сойдут…

Бабка отвечать не могла, но дрожащей рукой сжала знак защиты души, висевший на шее. Курица заметила – и раздраженно дернула головой, приподняв крыло и отворачиваясь.

– Не поможет. От нас – нет.

Вернулся Мышь, волоча охапку свежего сена, шмат мяса и большую флягу. Положив сено в торбу, Мышь деловито приладил к боковым крюкам мясо и флягу, огляделся и уставился на товарку.

– Ну что, Ряба, в дорогу?

Курица вместо ответа забралась в торбу, поелозила, устраиваясь, и величаво кивнула.

Мышь встал к столу спиной, просунул жилистые лапы в ремни и без труда взвалил торбу на спину. Курица недовольно кудахнула от сильного рывка, но Мышь лишь шикнул в ответ, еще раз подбросил торбу вверх, поудобнее прилаживая ее на спине, и двинулся к выходу.

– Ничего не забыл? – безразлично поинтересовалась Ряба.

– Ах да, – ответило чудище и обернулось на затрясшую головой старуху. – Последняя душа…

Третий глаз засверкал, залив все слепящим зеленым светом.

* * *

Черный жирный дым валил в небо толстыми столбами, расползаясь в вышине слоистыми темными облаками. Ревело пламя, трещали рушащиеся избы. Гулко и невпопад, словно прощаясь, зазвонил на покосившейся колокольне обожженный колокол. Спустя мгновение самая высокая сельская постройка рухнула, взметнув сноп ярких жгучих искр.

По горящей улице, равнодушно переступая людские тела, быстро шел Мышь с Рябой за спиной. Работа была выполнена, и этим двоим уже не было дела до сошедших с ума, поубивавших друг друга, наложивших на себя руки, заживо сгоревших смертных.

Выйдя за околицу и перешагнув через поломанное коромысло, Мышь поправил торбу, в которой покачивалась Ряба, и размеренно зашагал по пыльной дороге прочь.

Зверь

Человек в широких портах и без рубахи молча стоял перед пнем посреди опушки. Обросшие мхом, старые и коряжистые отростки корневой лапы опоясывали основание пня, будто сонм вцепившихся в землю щупалец. На черном клинке кинжала, который стоящий сжимал в руке, едва заметно проступали начертанные с помощью волшбы руны. Пока спящие, не пробужденные, ждущие…

Человек, не колеблясь, произнес нужные слова и полоснул лезвием по ладони, сдержав крик, сжав зубы так, что они чуть не раскрошились. Бывало и прежде, что он резал себе кожу, но такой боли еще не испытывал – со тщанием наколдованный кривой кинжал усиливал ее, словно наказывая хозяина за решимость. Кровь с лезвия сама собой пробежала по клинку и впиталась в руны, те полыхнули пурпуром… но тут же погасли, а само оружие мелко задрожало, словно живое. Волчий Клык был готов.

Человек решительно всадил колдовской клинок прямо в центр старого пня. Воздух вздрогнул от черной волшбы, ветер волной прокатился по опушке, разметав сухие опавшие листья. Вокруг Волчьего Клыка возникло размытое марево. Чародей знал: сейчас или никогда. Мешкать нельзя, иначе он навсегда лишится возможности совершить задуманное. Черная волшба не терпит малодушия.

Человек, больше не раздумывая, прыгнул – кувырком, прямо в призрачное марево над всаженным в пень клинком, и нестерпимая боль охватила все тело. Когда же он упал с другой стороны пня, мир вокруг пропал, провалившись во тьму. Чародей попытался закричать, но не смог. Дрожащими руками коснулся лица, и горящие от резкой боли пальцы ощутили лишь гладкую кожу – ни рта, ни носа, ни глаз, ни бровей, ни ушей, лишь ровная и горячая поверхность.

Человек без лица с трудом поднялся на ноги. Боль отступала, побежденная изумлением. Чародей не понимал, как дышит без носа и рта, и не понимал, как видит… без глаз! Чернота вдруг стала расползаться, будто истлевала, и сквозь нее проступили фиолетовые силуэты… Деревья… кусты… земля под ногами… Он видит без глаз. Он чувствует мир вокруг…

Человек без лица повернулся к пню. Кинжал горел ярким огнем, а марево волшбы, теперь видимое лучше, чем прежде, величественно клубилось, предлагая, подбадривая. Тебя ждет следующий кувырок. Ты обязан продолжать!

Человек без лица поборол страх, собрав волю в кулак, – и снова прыгнул. Он думал, что самое страшное позади и хуже уже не станет. В момент кувырка так и показалось. На краткий миг боль отступила… но затем вернулась – стократ сильнее. Хорошо ему знакомая, обжигающая, острая и резкая, но теперь словно занялось пламенем все тело… Чародей не мог видеть себя со стороны, иначе оледенел бы от ужаса. Сейчас он напоминал бесформенную и безликую освежеванную тушу с подобиями рук и ног – вся плоть как бы вывернулась наизнанку и влажно поблескивала на свету. Он по-прежнему «видел» и, превозмогая немыслимую муку, кое-как развернулся. Марево над кинжалом теперь сверкало ослепляюще, сошедшим с небес пурпурным солнцем. Обрамляя сияющий круг, клубились и вздрагивали черные завихрения. Они словно тянулись к нему, и чья-то властная, непреклонная воля теперь уже не предлагала, а приказывала, принуждала: дальше! Еще один прыжок! Последний.

Человек без лица и тела с трудом шагнул к пню. Черная волшба всё еще терзала изуродованную плоть, но чародей молча шел, как во сне, до конца не понимая, что делает. Ему казалось, что сознание оставило его и он просто подчиняется чужой воле. Не мог не подчиняться. Он должен… Иначе сойдет с ума. Еще один кувырок. Всего лишь раз… И будь что будет… Уже теряя сознание, человек прыгнул… кувыркнулся… и приземлился у пня уже не человеком…

Волколак недолго лежал на сырой земле. Глухо рыча от затихающей боли, он медленно поднялся и пошатнулся на непривычных ногах. Мокрая шерсть, будто у новорожденного зверя, облепляла мощное, высокое тело. Он посмотрел новыми глазами на свои когтистые руки и, вобрав в широкую грудь побольше воздуха, задрал голову и торжествующе взвыл…

* * *

– Эх, хорошо б сейчас на охоту, а? По лесам княжьим зверя погонять, по полям заливным птицу пострелять. В прошлый раз славная охота была…

Наезженная широкая дорога через Базаний лес тянулась меж высоких белых тополей с серебряно-зеленой, уже начавшей желтеть листвой. В воздухе чувствовался тонкий запах сырой земли и опавших листьев, рассветный туман уже почти развеялся, растворившись среди деревьев, и начинало ощутимо па́рить. Шелестели на легком ветерке о чем-то своем ветки, липли к лицу невесомые, прозрачные осенние паутинки, пересвистывались звонко в подлеске мелкие пичуги. На кустах шиповника вдоль дороги рдели доспевающие ягоды, словно россыпи алых бусин.

День обещал быть жарким, и Добрыня Никитич отстегнул спасавший от утреннего холода плащ, сложил и сунул в большую седельную сумку. Конь Добрыни, Бурушко, тряхнул гривой и фыркнул, продолжая мерно цокать по дороге, еще мокрой от росы.

Посольский отряд тащился густым, тесно обступившим дорогу лесом уже долго. Из Кулигова, что стоял на Сухман-реке, выехали задолго до рассвета, чтобы не терять времени. А со дня отъезда из Великограда миновала целая неделя… невыносимо долгая неделя скучной поездки по Южному тракту, ведущему в Алырское царство…

Великоградские витязи на богатырских конях домчались бы до цели в несколько дней, не задерживай их здоровенная, крытая окованной дубовой крышей повозка, запряженная пегим конем – не столько большим, сколько плотным. Сородич богатырских коней разумом не обладал и от обычных лошадей отличался разве что силой и выносливостью – потому и выбрали его делать нужную, но не слишком почетную тягловую работу. Пегий послушно и размеренно тянул тяжелую ношу за собой, но двигаться мог только шагом. Хочешь не хочешь, а всему посольству к его поступи надо было приноравливаться.

– Чего замолк, Никитич? – окликнул воеводу ехавший слева лучший друг, Василий Казимирович.

За своими мыслями Добрыня о нем и позабыл. Хорошо хоть Василию подобное было не в новинку, он давно привык к тому, что старший соратник и побратим может посреди разговора вдруг умолкнуть да задуматься о чем-то своем и далеком.

– Прости, Казимирыч, – через силу улыбнулся Добрыня. – Мысли невеселые одолели. Сам знаешь, как оно в дороге бывает.

– Извиняй, воевода, не знаю. – Василий тряхнул головой, усмехнувшись. – Как по мне, так мучишь ты себя рассуждениями мудреными почем зря. Думать да размышлять меньше надо. Правильно люди говорят: долгая дума – лишняя скорбь.

Побратим кривил душой, и Добрыня это прекрасно знал. Василий, едва на пяток лет младше его самого, был неплохо образован, начитан и мыслить умел разумно; да что там – стоило богатырю слегка выпить, он частенько погружался в пучину задушевных бесед о смысле бытия и таинствах мира. Зато на трезвую голову Казимирович выставлял себя буяном-балагуром, которому всё нипочем.

– Какова дорога, такова и дума, – лишь хмыкнул в ответ Никитич. – Тащимся, будто пешее войско ведем. Без телеги доехали бы уже.

– Твоя правда. Может, бросим?

– Нельзя, – «не понял шутки» Добрыня. – Груз больно важный.

Будь на то его воля, воевода бы от повозки, конечно, избавился, да только ее содержимое могло здорово выручить в переговорах со строптивым царем Гопоном, к которому и направлялось посольство.

– Ну, как скажешь, – пожал плечами Казимирович. – Правда думаешь, что поклажа эта поможет Гопона охолонить?

Добрыня промолчал, однако сомнений в том, что с Гопоном удастся быстро договориться, у воеводы хватало. Своевольный и нахальный правитель Алыры задумал воевать с Баканским царством, всполошив и остальных соседей. Великий Князь, прознав о намерениях Гопона от баканцев, поручил Добрыне унять бузотера. На Руси и так было неспокойно, и беспорядки на границе, в царствах Золотой Цепи пришлись бы совсем некстати. Хватало постоянных стычек и с кочевниками, и со змеевичами возле Сорочинских гор да на Мертвых пустошах, на которых сейчас и сосредоточилось внимание Владимира. Князь не мог себе позволить отвлекаться на мелкого царька, что вдруг решил поиграть в войну, и тем более выставлять на усмирение дурака войско.

Владимир не сомневался: его лучший переговорщик справится с поручением быстро и так, что комар носа не подточит, зато у самого Добрыни возложенные на него высочайшие ожидания вызывали некоторое беспокойство. В себе-то богатырь не сомневался, однако, не зная человека, непросто найти к нему подход, а Гопона воевода не знал. Да и само царство Алырское, с его сложной и запутанной историей, представлялось загадочным. Оставалось надеяться на большой посольский опыт… и содержимое телеги.

Успеть бы, пока Золотая Цепь не полыхнула! Как говорится, беседа дорогу коротает, да только…

– Послушай-ка, – окликнул Добрыня Василия, – сгоняй вперед, глянь, что там с разъездом. Дубровича что-то давно не видать.

Василий Казимирович охотно послал быстроногого Серко вперед по дороге. Где-то там обретался передовой разъезд, высланный следить, чтобы на тракте не оказалось лиходеев. На отряд, почти целиком состоящий из витязей, решился бы напасть только умалишенный, но разбойники – люди отчаянные, поди их пойми! Пущенная из кустов стрела может даже богатырю беду принести, об этом Добрыня знал не понаслышке, а потому всегда соблюдал простые походные правила: часть отряда – впереди, в разъезде, часть – посередке, часть – в охранении с тыла.

В возглавлявшем разъезд Иване Дубровиче Добрыня не сомневался. Толковый парень в свое время служил при нем парубком[24], дослужился до гридина[25] и, несмотря на юный возраст, проявить себя успел. Опыта поднаберется, и через год-другой готовый заставный воевода будет. Проверять такого незачем, но Василия тянуло на разговоры, а Никитичу хотелось остаться одному, вот и пришлось малость схитрить.

Повозка, которую охраняли трое ратников, поскрипывала позади, из нее то и дело доносился веселый смех – подмастерья мастера Стоу́ма в пути не скучали. Счастливчики…

До Бряхимова, столицы Алырского царства, еще далеко, следует воспользоваться выпавшим временем, чтобы обмозговать дело, как следует. Добрыня вздохнул: «Семь раз отмерь… а то и восемь».

Одобрительно тряхнул головой Бурушко. Как и Добрыня, склонный к размышлениям конь не любил, когда на хозяина накатывала тоска, но всегда поощрял важные думы о важных делах.

«Главное – не грустить», – словно бы процокали в голове лошадиные мысли, и Добрыня, улыбнувшись, погладил верного друга по шее.

– Не грустить, да, – произнес он, выпрямляясь в седле и разминая спину.

Дорога, какой бы долгой и однообразной она ни была, казалась куда милей княжьего дворца с его бесконечными советами и пышными, наводящими скуку и тоскливую зевоту церемониями. Будучи приближенным советником Великого Князя, боярин Добрыня Никитич исправно участвовал в жизни двора, принимал подчас трудные решения, разрешал споры и среди бояр, и среди простого люда, и бывало, что по полгода сидел безвылазно в столице. Бурушко, боевой богатырский конь, в такие времена застаивался, всячески выказывал недовольство и даже требовал подвигов, но Добрыня только и мог, что проминать любимца в Закатном поле возле Великограда да гонять на охоту в Белогорские леса. Долг приковывал к столице неразрывными цепями, принуждая на время позабыть о ратном деле и степном да лесном приволье.

Увы, Великоград, при всем его величии, больше не вызывал восхищения и детского восторга, от которого замирало в свое время сердце. Столица Руси стала всего лишь местом службы, и на красоты великого города Добрыня перестал обращать внимание. Мало того, ему все чаще хотелось вырваться из бело-золотой клетки на волю, снова выйти ночью в поле с конем, но не домой вернуться, а махнуть куда глаза глядят, оставив позади дворцовую духоту, интриги и нестерпимо, до того, что скулы сводило, надоевшее однообразие…

Нынешнее поручение показалось боярину настоящим даром судьбы. Словно та прочла самые сокровенные думы – и на них откликнулась. Оно подоспело тем более вовремя, что в столице объявился Алёша, чьим обществом Добрыня невольно тяготился. Да, старая распря разрешилась миром, они вновь друг другу кланялись и даже разговаривали, но – всегда подчеркнуто вежливо и отстраненно. Меж богатырями высилась непреодолимая стена: разбереди неловко прошлое – и полетят искры. От былой дружбы не осталось и следа, и в дворцовых галереях они старательно обходили друг друга стороной.

Добрыня невольно потер костяшки правого кулака. Воспоминания об Алёше тут же напомнили и о Настеньке… Любимой жене, поленице, красавице, оставившей ратное дело ради тихого семейного счастья… Кто же знал, что жизнь щедро плеснет в мед горького полынного настоя?

Тоска по жене сжала сердце. Он все еще любил ее, истово и по-мальчишески жарко. Каждый раз, глядя в огромные синие глаза, тонул в них, забывая обо всех горестях и печалях. Каждый раз, обнимая тонкую талию жены, чувствуя тепло податливого гибкого тела, ему хотелось забыться в ее объятиях и провести остаток жизни вот так, в обнимку с ненаглядной… Да только разум мешал чувствам… Сейчас, конечно, легче, но давняя заноза, засевшая в душе, по-прежнему не давала покоя.

Уезжая с посольством, он чувствовал Настенькину тоску и все понимал. Жена и так мужа редко видит со всеми его дворцовыми трудами и заботами, а теперь – и того хуже. Он опять в дороге, на сей раз – по государственной надобности, ей же придется сидеть в столичной усадьбе под присмотром свекрови и ждать, занимаясь обрыдшими домашними делами… Наверное, Настасьюшка тоже чувствует себя заточенной в клетке. Дорогой, богатой, но темнице…

Зеленые глаза Добрыни потемнели, и всегда чуявший хозяйскую тоску Бурушко недовольно захрапел.

– Прости, дружок, – пробормотал воевода, коря себя за то, что своими думами испортил настроение даже коню. Недаром же говорят, что домашние мысли в дорогу не годятся. – Хочешь, пошустрее пойдем?

Ответом было радостное ржанье, но едва они сорвались с места, как из-за поворота показались Василий с Иваном. Остальные ратники разъезда, надо думать, остались впереди. Бурушко разочарованно хрюкнул: сообразил, что скачку отменяют, а новости прибывают.

– Впереди деревня! – крикнул безусый Иван Дубрович, даже не доехав.

– Большая? – уточнил Добрыня.

– Не слишком. Колокольни нет. Поля да огороды окрест. Мы возле околицы проехали, местные аж из штанов повыпрыгивали, зазывали к себе. Странные какие-то, пуганые, что ли? Разбираться, что там да как, не стал – решил доложить.

Добрыня оглянулся на повозку, чуть подумал и решил:

– Заедем. Припасы пополним. И воды надо добрать, а то леса скоро кончатся, а дальше Бастыльное поле – ни рек, ни колодцев. Тракт расширится, быстрее пойдем, отдыхать будет уже недосуг.

– Будет сделано. – Иван, лихо и круто развернув коня, помчался по дороге к своим.

Василий по-молодецки свистнул ратникам, что охраняли повозку, и, махнув рукой, зычно крикнул: «Не отставайте, ходу давайте!» – после чего пристроился рядом с Добрыней.

– Жара сегодня навалится, – сообщил он очевидное, ослабляя ворот рубахи под кольчугой. – Уже который день, прям напасть. Запаримся в броне-то… Может, в баньку в деревне сходим, хоть помоемся?

– Так, – согласно кивнул Добрыня, задумчиво поглаживая русую бороду.

Время, конечно, поджимало, но каким же искушающим было желание смыть с себя дорожную грязь! А потом растянуться где-нибудь на еще зеленой, не по-осеннему, траве, глядеть на шумящие над головой листья и нежиться под еще теплыми лучами солнца… Добрыня тряхнул головой, отгоняя заманчивое наваждение. Наперво – долг. Баня – если будет время.

* * *

Отряд остановился возле большого колодца с поилками недалеко от околицы. Ратники шутили и смеялись, набирая холодную свежую воду, поили коней. Пегого, тащившего телегу, распрягли, чтобы отдохнул, тот отошел недалеко и бодро принялся щипать траву, будто и не утомился вовсе. Из повозки степенно вылез мастер Стоум и следом выпрыгнули подмастерья – Васька, Федька и Сомик. Четверо обычных по природе своей человека по сравнению с богатырями казались детьми, потому как среди ратников отряда не нашлось бы никого ниже четырех локтей ростом, а сам Добрыня был и того выше – почти в пять.

Сбежавшиеся к колодцу местные робели, глазея снизу-вверх на воителей, и в их глазах читался трепет пополам с надеждой. Подобные взгляды Добрыня ловил на себе всю жизнь, а потому не удивлялся. Смущало другое. Всмотревшись в лица крестьян, богатырь понял, о чем говорил Иван: люди и в самом деле казались тревожными и растерянными. Женщины испуганно жались ближе к мужикам – особенно к тем, у кого было нехитрое крестьянское оружие вроде дубин да топоров.

Из толпы выступил высокий человек с загорелым, исчерченным морщинами лицом и с длинной бородой, в которой вовсю проглядывала седина. Дородный, в богатой одежде, на крестьянина не похож, скорее на боярина – уж больно гордо держится. Рядом с ним семенил уже снявший шапку пухлый детина с красным лицом и редкими светлыми волосами. Краснолицый поклонился и громко произнес:

– Добро пожаловать, богатыри удалые! Радость большая, что вы к нам в Рабаткино заглянули. Отведайте угощеньица, как положено! Милости просим, а хлеб-соль по-старинному!

Вперед торопливо вышли, почти выскочили четыре бабенки. Каждая торжественно держала в руках вышитое полотенце, на котором лежало по пухлому хлебному кругляшу, щедро посыпанному солью. И когда только успели к встрече приготовиться? Когда разъезд увидали? Шустры, ничего не скажешь…

Богатыри с радостью принимали угощение, нахваливая свежеиспеченный хлеб, радушие хозяев и местные красоты. Насчет красот никто душой точно не покривил: деревня и вправду была уютной – и, как видно, жил в ней народ справно. Об этом говорило всё: и добротные бревенчатые избы под тесовыми крышами, и кружевные резные наличники на окнах, и гнущиеся от золотой тяжести спелых плодов ветки яблонь за заборами. Да и поля и огороды Рабаткино тоже окружали обширные и ухоженные. Но помимо красот воевода приметил и колья, выставленные у некоторых ворот, и укрепленный свежесрубленными бревнами забор околицы, который в иных местах напоминал настоящий частокол. Похоже, в здешних местах неспокойно… Разбойники из Алыра? Или какая другая напасть?

Убедившись, что кони напоены, да и друзья-товарищи утолили жажду, Добрыня позволил себе подойти к колодцу и, вытянув ведро, мигом его осушил. Вода оказалась студеной – аж зубы ломило, слегка сладковатой и приятной на вкус, только сколько ни пей, всего колодца не выпить, даже богатырю.

Утерев бороду и усы, воевода спросил:

– Кто у вас тут старший, люди добрые?

Краснолицый робко, снизу-вверх, взглянул на дородного спутника, тем самым ответив на вопрос. Добрыня кивнул и, сев на большое бревно недалеко от колодца, жестом пригласил высокого незнакомца присоединиться. Великий Князь наказывал в каждой поездке узнавать, как живется простому народу, на что жалуются, что их печалит, можно ли помочь – и чем, не дурят ли посадники и прочие княжьи люди. Государь радел о всеобщем благополучии не напоказ, и это было одной из многих причин, по которой богатырь служил ему верой и правдой.

– Ну, боярин, как звать-величать тебя? – спросил Добрыня, поправляя ножны.

Богатей, чинно усевшийся рядом, слегка приосанился и ответил:

– Оле́хом Брониславичем зови. Может, о батюшке моем, Брониславе Ширяивиче, боярине Смолягинском слыхали?

– Не довелось, – улыбнулся Добрыня. Что ж, боярин так боярин, так даже проще, дичиться не будет. – Ну, будем знакомы, Олех Брониславич, меня Добрыней Никитичем кличут. С посольством в Алыр еду, решил вот к вам заглянуть.

– Добро пожаловать в Рабаткино, родовое гнездо мое. Небогатое оно, да ладное. Люди добрые да приветливые. Старостой у меня вот он, Игнат-кожевник, – указал Олех на краснолицего. – Совсем недавно выбрали…

Подошел Василий Казимирович, жуя хлеб, встал чуть в стороне, слушая разговор с неизбывной тоской на лице. Про наказ Владимира он ведал, но всем своим видом показывал, что считает эту затею пустой тратой времени. Добрыня, однако, на побратима внимания не обратил, пристально глядя на Брониславича. Хоть и говорил Олех с охотой и держался горделиво, чувствовалось, что он в смятении – боярина что-то явно волновало. Густые брови хмурились, а глаза бегали, то и дело упираясь в границы леса… Глаза… Красные, будто не спал несколько ночей.

Почему-то стало тревожно, словно иголочка острая недобро душу кольнула. Но бывалый переговорщик не показал виду.

– Как живете, Олех Брониславич? – спокойно спросил он. – Все ли у вас тихо, все ли благополучно?

Боярин с силой огладил длинную бороду, будто решаясь на что-то, а затем таки выдавил из себя:

– Уж не знаю, как и сказать… Двумя словами не обойдешься. Плохо у нас сейчас, очень плохо. Волколак в округе завелся, людей жрет. Вымрет скоро наша деревня, как пить дать – вымрет.

Добрыня упер кулак в колено и нахмурился. Волколак? Вот так дела! Василий аж жевать перестал, вытаращив глаза.

– Почему думаете, что волколак? – уточнил оживившийся Казимирович. Топоры, дубины да укрепления он, вестимо, тоже приметил, но про оборотня услышать не ожидал. – Неужто видел кто?

– Вся деревня видела, – насупился боярин. – Ни с кем эту тварь не спутаешь – на волка похож – только с медведя и ходит выпрямившись, по-человечьи.

– Обертуны тоже так ходят, – заметил Василий.

– Обертуны такого зла людям не чинят, – хмуро возразил Олех. – Он за три недели шестнадцать человек зарезал. Где это видано, чтобы обертуны так лиходеили? Говорю точно – волколак это. Жену мою… хозяюшку… на куски… Вчера вечером похоронили…

«Так вот отчего у тебя глаза красные», – с искренним сочувствием подумал воевода. Что ж, понять можно. И представить страшно, что бы сталось с ним самим, потеряй он свою Настасьюшку… Да еще так жутко.

Брониславич вроде как закашлялся и постучал крепким кулаком по груди. Добрыня торопливо покосился на Василия, но записной балагур, задрав брови и растерянно крутя светлые усы, определенно не представлял, что говорить и говорить ли.

– Весточку мы в Китеж отправили, почитай неделю как, – продолжал боярин окрепшим голосом, – да пока дойдет, пока Охотник до нас доберется – не останется тут никого, все сгинут, волколак изведет… Так что собрались мы с окрестных деревень мужиков, кто покрепче, звать, с вилами да огнем в лес идти, волколака убивать. Боязно, конечно… Слыханное ли это дело – чтобы обычные люди такое чудище забороли.

– Слыханное, – медленно кивнул Добрыня. – Только много на такой облаве погибает…

– То-то и оно, – пробормотал Олех, потирая лоб.

Замолчал, с тоской глядя на воеводу, и в его взгляде читалась даже не просьба – истовая мольба. Боярин не мог не понимать, что богатыри не праздно шатаются, а едут по государственному делу, и прямо просить помощи не решался. Но надеялся, что те сами вызовутся…

Никитич опустил голову, шевеля сапогом опавшую листву.

– Ступай, боярин, – наконец сказал он, поднимая взгляд. – Нам посоветоваться надо.

Поднявшись и поджав губы, Олех без лишних слов удалился, и тут же севший на его место Василий испытующе глянул на побратима.

– Волколаками Охотники занимаются. – Казимирович время от времени обожал сообщать очевидные вещи. – Не богатырское это дело.

– Богатырское дело – землю русскую защищать и людей, на ней живущих, – напомнил Добрыня. – А волколаки… Ну да, обычно с ними китежане разбираются, ведь нечисть колдовская…

– Вот именно…

– …Да только ничего там сложного нет, – закончил Никитич.

– Откуда ты знаешь? Ужель сталкивался?

– Нет. Сам знаешь, я все больше со змеевичами… Но про волколаков знаю немало, в том числе из трудов Ведислава-писаря. Он для Владимира большой том про дивных чудищ написал. Читывал?

– Делать мне нечего, – фыркнул Василий, не любивший, когда его уличали в невежестве. – Ну и чего там понаписано?

– Волколаками колдуны становятся – то правда. И был бы здесь именно колдун, я бы не раздумывал – послал бы в Китеж, чтобы Охотника побыстрее прислали. С черными чародеями, особенно сильными, богатырям воевать и впрямь несподручно, волшбу волшбой бьют, а не булатом. Да только при обращении в волколака теряют колдуны чародейскую силу, по крайней мере на некоторый срок. В волчьей шкуре они творить волшбу не могут, разменивают ее на телесную мощь. А значит…

– А значит – это просто зверь, – закончил мысль Казимирович.

– Так. Большой, зубастый и клыкастый, но просто зверь, которого нам с тобой одолеть – по плечу. К тому же напомни, кто не дале как утром ныл про охоту? Вот тебе и охота, сама пришла.

Василий невольно улыбнулся. Грядущее приключение начинало ему нравиться. Добрыня же задумчиво почесал щеку, глядя на сгрудившихся поодаль рабатчан, что бросали в их сторону взгляды, полные беспокойства и надежды.

– Но сперва надо убедиться, что не с шаманом волколаков дело имеем, – напомнил скорее себе самому Добрыня. – Тогда и в самом деле придется в Китеж гонца гнать. Короче, следует нам во всем разобраться да к охоте подготовиться.

– Чего ждем? – ретиво вскочил Василий, звякнув кольчугой. – Пойдем! Вон смотри, как народ мнется, ответа нашего ждет!

Добрыня хмыкнул, качнул головой и неспешно поднялся.

– Экий ты неугомонный. Кликни-ка мне для начала Ваню, – велел он. – Надо решить, как с делом нашим главным поступим…

* * *

С делом решили просто: до обеда все отдыхают, потом продолжают путь в Алырское царство, а отряд поведет Иван Дубрович, он порядок знает. В деревне же остаются Добрыня с Василием – лучшие охотники во всем посольстве. Может, стоило еще и Молчана Данилыча при себе оставить, он и лекарь знатный, и в волшбе неплохо разбирается, да Добрыня решил, что при отряде он надобнее. Если в дороге посольство по случайности нарвется на волколака или еще каких лиходеев – богатыри отобьются, в этом Добрыня не сомневался, а потому был спокоен. По его прикидкам зверя они с Казимировичем выследят и убьют за пару дней, после чего останется лишь догнать соратников, пустив богатырских коней галопом по тракту – те скачке только рады будут.

Раздав указания, Добрыня наконец обрадовал местных, чьи лица сразу просветлели. На душе у воеводы тоже стало тепло, правда, ненадолго… Люди кланялись, плакали от счастья, некоторые даже пытались целовать руки богатырей, но те не давали. В конце концов пришлось прикрикнуть:

– Люди добрые, угомонитесь! Мы дело свое делаем, только и всего. Вот изведем волколака, тогда и благодарите, а пока – рано еще.

Доводы подействовали, и народ малость поутих.

– Посольству моему отрядите припасов, сколько сможете, – уже тише велел Добрыня краснолицему старосте. – Им путь неблизкий, да вы и сами знаете: хлеб в пути не тягость.

– Чем сможем – поможем, – вышел вперед боярин Олех, разве что не отпихнув Игната в сторону, и немедля пригласил остающихся богатырей к себе, добавив от предков положенное: – Мы, рабатчане, народ гостеприимный, уважим дорогих гостей.

Добрыня приглашение принял. Взял Бурушку под уздцы и, вместе с Василием и какими-то местными, отправился за Брониславичем. Двор с конюшней у Олеха оказался широким да богатым – хозяйство тут велось на совесть, сразу видно – важный дом. И банька своя у боярина имелась, и домик для слуг, и амбар, и гумен, и конюшня с пятью широкими стойлами. Конюх обомлел от вида богатырских скакунов, засуетился, щеточки достал да всё приговаривал, что и овес найдется, и воды вдоволь, круты бока помоем, густу гриву расчешем, только лестницу бы взять, чтоб дотягиваться, да помощников половчей сыскать, чтоб споро вышло…

Вместе с богатырями, хозяином и старостой в хоромы зашли еще двое, верно, уважаемых в деревне людей – здоровенный мужик, похожий на кузнеца, да пышнотелая бабка. В горнице Олех указал Добрыне и Василию на красный угол[26], приговаривая:

– Хорошие гости хозяину в почет. Присаживайтесь к столу, добры молодцы. Сейчас накроем, накормим, напоим…

Его бормотание слишком уж напоминало восторженные причитания конюха, и Василий невольно рассмеялся.

– Погодь с угощением, Олех Брониславич, – остановил боярина Добрыня. – Обычаи ведаю, да время не терпит. Сначала беседу поведем. Расспросить хочу про волколака, понять повадки его, да откуда он тут у вас взялся.

– Будь по-твоему, богатырь, только в ногах правды всё одно нет.

– Так!

Гости сняли пояса с оружием и опустились на жалобно заскрипевшие под богатырским весом дубовые лавки, застеленные нарядными вышитыми полавочниками. Сели и остальные. Олех пристроился возле Добрыни, положив жилистые руки на столешницу.

– Расскажем всё, как есть, – твердо сказал он. – Нам скрывать нечего.

– Добро. Когда всё началось?

Рабатчане переглянулись.

– Ну, – свел густые с проседью брови Брониславич, – у нас-то началось с гибели Трухановичей, неделю тому назад. Да только волколак еще раньше, где-то с месяц, может, чуть поменьше, мужиков из соседнего села задрал – Акима-мельника и троих его работников-поденщиков…

– А до того, – встрял староста Игнат, – колдун в наших краях объявился.

Добрыня и Василий переглянулись.

– Колдун? – напрягся воевода, вспоминая недавние свои слова. – Ну-ка, подробнее давайте.

Олех значительно кивнул старосте, дозволяя продолжать.

– Дак подробнее-то нечего сказывать, – растерялся Игнат. – Пришлый он, объявился в наших краях аж три года назад. Сидел себе в лесу, в глухомани, видать, колдовал потихоньку…

– Только у нас все ладно было, молоко и то не кисло, – встряла бабка, которую Олех шепотом представил Авдотьей.

– Все так, – подтвердил Игнат. – Мы к нему не лезли, он – к нам… Пока Митьку Рябого, Фому Сапогова да Егора Трухановича не похитил.

– Ох, да! – всплеснула руками бабка. – Увел парней-то, точно-точно. Сгинули горемыки в лесу, видать съел их колдун-то…

Добрыня вопросительно поднял брови.

– Труханович? Это тот же…

– Да, все верно, – мигом отозвался Олех. – Горемычные Трухановичи, вот судьба-то, не повезло им. И с Егором этим – тоже.

– Точно-точно, – закивала бабка Авдотья. – То Кривой Егор, то Ладушкин жених, а опосля и вовсе…

Василий шумно вздохнул, а Добрыня потер лоб. Он уже жалел, что решил устроить местным общий допрос – говорили они сбивчиво и не столько вносили ясность, сколько запутывали. Василий, чуя настроение воеводы, хлопнул ладонью по столу и велел:

– Хорош гомонить! Давайте по порядку и не отвлекаясь. И говорите по одному, а то голова пухнет.

Окрик помог, разговор пошел лучше. Говорил все больше Олех Брониславич, а Добрыня с Василием задавали вопросы, пытаясь выстроить всю цепь событий от начала до конца. И, как казалось, выстроили.

По всему выходило, что и впрямь началось с Трухановичей. Семья большая, жили в доме у самого леса. Хозяина звали Фёдором, жену – Светланой. Народили четверых детишек: трех сыновей – Василия, Петра и того самого Егора, да дочку младшенькую – Ладу, которую все ласково величали Ладушкой. Мать Светланы, Акулина, жила с ними, да стара была, с печки, почитай, не слезала.

Хоть семья и немалая, да хозяйство больше, вот и нанимали Трухановичи помощь. В поле работали, урожай поднимали, да и в лес часто ходили, забираясь в самые глухие уголки. Говорят, даже в пущу возле Соколиных гор не боялись лазить, короче, отчаянная семейка.

Старшие – Васька и Петька – слыли в детстве разбойниками, шалили частенько да над другими детьми куражились. И над младшим братом – тоже, ведь не походил он на них, был тихим и молчаливым, себе на уме. Егор Труханович появился на свет вроде как уродом. Авдотья живописала его внешность со смаком: мол, левая сторона лица вся перекошена, будто удар хватил, глаза навыкате, красное родимое пятно на лбу, заика, да ко всему еще и умом обделен. В деревне меньшого Трухановича, судя по всему, не жаловали, по крайней мере так показалось Добрыне, который не только слушал, но и примечал все чувства, что явственно читались на простодушных крестьянских лицах.

Воевода не раз сталкивался с подобным отношением к тем, кому не повезло с внешностью. Людям приятно видеть миловидное лицо, а вот уродство многих отталкивает, а то и злит. Красавцу многое простят, убогому – вряд ли. Несправедливо, да так уж повелось.

Впрочем, наружность была отнюдь не главной причиной, по которой Кривого Егора в Рабаткино недолюбливали. Авдотья сообщила, что парня считали лодырем – мол, работу не выполнял, отцу да братьям в поле не помогал, всё думал о чем-то своем, в лесу гулял, ягоды да грибы собирал, будто малец или девка. Оттого, мол, Трухановичи и нанимали помощников – рук не хватало.

Всё казалось ясным, пока в разговор не встрял до того молчавший здоровяк, в самом деле оказавшийся местным кузнецом. Звали его Корислав, и, по его мнению, ничего зазорного Егор не делал, а лес любил всей душой – про то еще зверолов Агафон сказывал.

Тут же возникла перебранка, во время которой, среди прочего, выяснилось, что и боярыня Чеслава, и кожевник Жилен, отец Игната, не сомневались, что меньшой Труханович – не человек, а нечисть. Мол, подменила его во младенчестве бохи́нка[27], вот гаденыша в лес и тянуло. Кузнец не соглашался, мол, Митька и Фома с Егором ходили часто – и ничего, а про подменыша – слухи и навет.

Назревала новая буза, но окрик Василия остановил галдеж. Распаленный спором Олех сумел всё же взять себя в руки и продолжил рассказ спокойно, лишь время от времени гневно зыркая на кузнеца. Добрыня про себя отметил, что боярин не любит, когда ему перечат. Впрочем, кто подобное любит?..

Как дальше выяснилось, любовь к лесу довела Митьку, Фому и Егора до беды – два года назад все трое сгинули, и местные не сомневались, что гибель незадачливых парней на совести загадочного чужака. Что уж там произошло – неизвестно, но рабатчане полагали, что бедолаги наткнулись на жилище колдуна и чем-то его обозлили – вот и съел он их…

Может, и съел. А может, парни сбежали в поисках лучшей доли или просто на белый свет посмотреть… Такое Добрыня тоже видал, но мыслями своими решил не делиться.

Местные мужики во главе с отцом Егора, Фёдором, пропавших искали долго, да так и не нашли. И колдун тоже как сквозь землю провалился, с той поры его не видели. Трухановичи погоревали, конечно, да время лечит. Братья старшие успокоились, безобразничать перестали, видать, совесть заела. Сестричка их, Ладушка после исчезновения Егора сама не своя ходила – она-то увечного искренне любила, очень они с «подменышем» были близки. А ей уж и замуж пора – жениха видного давно приглядели, вдового мельника из соседнего села, и приданое богатое собрали, налаживалась жизнь-то. Правда, почти два года свадьбы ждали: то одно, то второе, да еще и недуги Ладушки. Но всё справилось, невеста готова, жених готов, вот-вот – и погуляли бы…

Да только снова беда стряслась. Погибли четверо: сам Аким-мельник и трое его поденщиков. Страшный бой был – тела оказались разорваны в клочья, но сопротивлялись мужики отчаянно. У одного работника топор в крови оказался, у другого – серая волчья шерсть в оторванном кулаке зажата…

Погибший Аким как раз и был тем самым «видным женихом», что два года Ладушку ждал. Невеста-горемыка от таких вестей снова слегла. Слабость у нее была такая, что встать не могла, только стонала да плакала, а потом с горя к реке сбежала – топиться, да слава Белобогу, передумала. Видать, о родне вспомнила.

Гибель Акима поначалу захожими волками объясняли: тогда никому и в голову не могло прийти, что объявился в здешних местах волколак. Так бы и думали на серых разбойников, если б не страх, случившийся через восемь дней после смерти мельника, то бишь неделю назад.

Посредь ночи всю деревню крики разбудили да истошный собачий лай. Кричали из дома Трухановичей. Соседи побежали выяснять, в чем дело… и увидели волколака. Выходя со двора, он высадил ворота и замер посреди улицы прямо под луной – тут его и разглядели хорошенько. Огромное темное чудище, видом волка напоминает, но на задних лапах и двигается, будто человек. Буркалами сверкает, пастью окровавленной скалится! А морда-то не совсем волчья, больше человечье лицо напоминает, только густо поросшее шерстью.

Люди от такой жути, ясное дело, опешили. Но и волколак, похоже, сообразив, что с толпой не справится, огромными скачками умчался в лес, только его и видели…

Народ – к Трухановичам, а там – жуть жуткая! Чудище почти всю семью погубило, только Ладушка спаслась, спрятавшись в голбце[28], да Фёдор-хозяин еще жив был, но ранен тяжко – умер на следующий день.

Отчего волколак на Трухановичей напал – кто ж знает? То ли орисницы[29] семье такую страшную долю насудили, то ли всё вышло из-за того, что дом у самого леса стоит, на окраине деревни: первый двор, считай. Видать, волколак вовсе страх потерял, раз в избу сунулся, но кто ж их, нечистых, разберет?

Добрыня поднял руку, останавливая грозящий пойти по третьему кругу рассказ:

– Дом Трухановичей… Там сейчас кто-то живет?

– Да помилуй, боярин, – растерялся Игнат, – кто ж туда сунется-то, после всего? Заколотили дом-то, с той самой ночи туда никто и не ходит.

– Ладушку-сиротинушку соседи приютили, – ввернула Авдотья, – выхаживают, да всё болеет она. Как бы, часом, не по…

– Типун тебе на язык, кликуша! – буркнул кузнец Корислав, перебивая старуху.

– Молчу, молчу, – едва не накаркавшая беду бабка поспешно прикрыла рот ладошкой.

Добрыня и Василий переглянулись и, не сговариваясь, поднялись.

– Давай пройдемся, Брониславич, – сказал Добрыня, опоясываясь. – Показывай дорогу к дому Трухановичей.

* * *

Отправились впятером – оба богатыря, боярин, староста да кузнец. Бабка тискала пальцами знак защиты души на шее и мотала головой, наотрез отказываясь приближаться к проклятому дому.

Узкой дорогой, заросшей на обочинах лопухами да ромашкой, шли по краю деревни. Кузнец Корислав, то и дело бросал на богатырей странные взгляды, будто сказать что-то хотел – и Василий это приметил. Легонько толкнул Добрыню в локоть, побратим указал на Корислава, а сам принялся увлеченно и в подробностях расспрашивать боярина и старосту о минувшем сборе урожая.

Корислав же, поравнявшись с Добрыней, тихо произнес, почти шепнул:

– Травили его.

Никитич недоуменно нахмурился:

– Кого?

– Егора, – пояснил Корислав. – Не могу слушать, как чернят беднягу, ведь с лица воду не пить. Обычный парнишка был, а что в полях не горбатился, так каждый свой путь выбирает. Агафон-зверолов, друг мой, сказывал, что из младшего Трухановича мог отличный знахарь получиться. Митька, Фома и Егор сдружились крепко, частенько в лес ходили – по дрова, по ягоды, за медом диким да на охоту. Агафон их взялся учить… да вот как дело повернулось…

Олех Брониславич со старостой ушли довольно далеко вперед и вряд ли могли что слышать, но Корислав заговорил еще тише:

– О мертвых – либо хорошо, либо ничего, да только нет сил молчать. Чеслава-боярыня – страх какой лютой была, хуже любой ведьмы. Олех-то сюда, в глушь, не от хорошей жизни забрался, а жене то поперек горла стало. На людей срывалась, слуги их такое рассказывают – жуть! Но хитра была, крутила нашими как хотела. Вот отчего-то невзлюбила она Егора, может, глаза ей мозолил? Начала слухи про него распускать да людей науськивать… Полдеревни на беднягу из-за Чеславы взъелось, а уж когда на празднике парня в костер лицом уложили… Озверевшие…

Поймав взгляд Добрыни, кузнец смутился и пробормотал:

– Прости, боярин, что я все о своем… Сплетничать не хотел, да уж больно шумно они напраслину на парнишку возводят…

Можно было заметить, что сейчас Корислав занимается тем же самым, но Добрыня смолчал. Не раз он сталкивался с тем, что чья-то боль бередит в собеседнике душу и требует справедливости, даже если это не имеет отношения к делу… Наивное и понятное желание человеческое высказаться, когда не дают. За столом-то Корислава перекричали – и боярин, и староста, и бойкая бабулька…

Поникший кузнец ускорил шаг, вновь присоединившись к Олеху, Игнату и Василию. Вскоре вышли к большому двору, который и в самом деле стоял у самого леса. Высокий и крепкий забор-частокол подтверждал, что хозяева опасность такого соседства прекрасно осознавали.

Мощные, но покосившиеся и грязные ворота оказались заколочены широкими досками. Богатыри решительно двинулись вперед, а вот рабатчане приотстали, с опаской поглядывая то на молчаливый дом, то на ржавый осенний лес. Стоило Василию оторвать пару досок, как одна из воротных створок натужно заскрипела и опасно накренилась – не поддержи ее Добрыня, рухнула бы прямо на гостей. Силен волколак, раз сумел такие ворота сорвать… Здоровенные петли наружу вывернуты, значит, и впрямь он их на обратном пути вынес.

Внутри двора было пусто и тихо – лишь поскрипывали на слабом ветру распахнутые настежь двери конюшни, хлева и курятника: скотину и птиц успели разобрать на передержку. Судя по следам, людей здесь ходило немного, да и ушли они быстро, даже не натоптали толком… Страх оказался сильнее любопытства.

Повернувшись к забору, Добрыня вновь оценил его крепость и высоту, перевел взгляд на крышу хлева, что почти вплотную подходила к частоколу. У стены валялись несколько сорванных с крыши досок, на которых отчетливо виднелись следы когтей. Воображение разыгралось, будто своими глазами всё увидел…

Воевода поманил Василия:

– Вот тут он через забор перепрыгнул. Прямо на крышу, а потом – вниз.

– Ага, – согласно кивнул Казимирович. – Пойдем, что покажу.

Ближе к дому на земле обнаружилась большая лужа засохшей крови.

– Наше счастье, что погода добрая. – Василий был хмур и собран, как в бою. – Дождей не было, следы будто на бумаге писаны.

Со времени нападения прошла неделя, и Добрыня вообще сомневался, что им удастся хоть что-то отыскать, а тут – действительно, повезло так повезло. Словно вчера всё случилось… Присев, Никитич принялся осматривать следы. Возле запыленной лужи виднелись отпечатки волчьих лап, но только огромных – крупнее медвежьих. Волколак тут ненадолго задержался и…

– Как думаешь, это один из Трухановичей? – Василий всё так же хмуро смотрел на запекшуюся кровь.

– Собака, – коротко бросил Добрыня, кивнув на валявшийся рядом клочок окровавленной светлой шкуры.

Всё, что осталось от верного защитника двора. Растерзанное тело местные наверняка уже сожгли.

Воевода занялся заколоченной – дверь сорвали с петель и здесь – избой. Обернулся, оценивая расстояние от стены до дома… Вновь посмотрел на вход, над которым были начертаны защитные руны и висели пучки засохшей травы.

– Обережная защита его не остановила. Да и не могла. – Богатырь поднялся и пояснил, указывая рукой направление, закрепляя выводы. – Всё случилось очень быстро. Оборотень перемахнул через забор на крышу хлева, в несколько прыжков пересек двор и разорвал собаку, которая попыталась преградить ему дорогу. А потом ворвался в избу.

– Ага. – Казимирович, оглаживая короткую бороду, глядел на следы, ведущие от двери к воротам. – Обратно мерзавец шел уже неспешно.

Волколак, похоже, выходя из избы, наступил в кровь и, судя по расстоянию между следами, передвигался отнюдь не прыжками. Василий склонился возле одного из отпечатков, тронул пальцами землю рядом, где виднелись крупные темные пятна.

– Ранили тварюгу. – Понюхав нечистую кровь, побратим брезгливо поморщился. – Видать, люто отбивались Трухановичи… Слушай, а чего он через забор-то? С такой-то силищей – выломал бы ворота да зашел…

– Раньше времени полошить хозяев не хотел. Говорю же, быстро всё сделал. Думал потише зайти, да собака лаем помешала, вот и заторопился. Трухановичи успели проснуться и дать отпор, потому и не всех на месте он порешил. А управившись, оборотень уже не торопился, выломал ворота, на улице увидел людей и – в лес. Тут всё ясно. Пошли в избу.

Доски сельчане прибивали на совесть, но богатыри оторвали их без труда и через разгромленные сени прошли в просторную светлую горницу.

Тут всё было вверх дном. Лавки и сундуки перевернуты, одежка раскидана, посуда побита. На стенах россыпными полосами темнели кровавые брызги, несколько больших пятен бурели и на полу. Рядом с одной такой лужей валялось окровавленное тряпье – верно, тут лежал смертельно раненный Фёдор, хозяин, которому зажимали рану подоспевшие соседи…

Следы борьбы оказались столь очевидны и подробны, что восстановить ход боя Добрыня сумел без труда. Любивший проговаривать всё вслух, когда речь шла о деле, воевода прошелся по горнице.

– Лай собаки и возня у дверей разбудили спящих. Волколак вышиб дверь, стремглав пролетел сени и ворвался внутрь. Первым делом прямо от порога кинулся сюда. – Богатырь кивком указал на большую печь недалеко от входа. С лежанки свисали пропитавшиеся кровью одеяла. – Тут погибла старуха, та, что на печи всё время лежала.

– Акулина, теща хозяйская, – хмуро подсказал Василий, которому вид разгромленной, забрызганной кровью избы изрядно портил и без того не лучшее настроение.

– Так. Светлана, хозяйка, пыталась обороняться ухватом. – Никитич присел, провел пальцем по сломанному древку, затем перевел взгляд на смазанное красно-розовое пятно на побеленном углу печи. – Волколак ее откинул, разбил о край голову… А вот потом…

Он выпрямился, разглядывая центр горницы.

– А потом случился лютый бой – мужики наконец-то опомнились. Один схватился за топор, второй был с дубинкой, третий – с ножом…

Это их не спасло – оборотень раскидал Трухановичей в стороны и растерзал одного за другим. Только с Фёдором долго возился – похоже, хозяин оказался силачом, орудовал топором умело, вот и умудрился чудище ранить. К несчастью, волколака это лишь разъярило… Как ни крути, выходит, что схватка вышла быстротечной.

– С четверть часа с того мига как оборотень перемахнул через забор, – задумчиво подытожил Василий. – Не больше, а скорее меньше.

Внезапное нападение посреди ночи, если его не ждать, кого угодно застигнет врасплох. Трухановичи жили возле леса и, конечно, допускали, что в их дом попробует вломиться дикий зверь. Да только не такой… и потому лежавшие на всякий случай под рукой топор, нож и дубина не спасли.

Добрыня обошел печь, посмотрел на распахнутую дверцу голбца. Сюда и залезла несчастная Ладушка – видать, скатилась с лежанки и спряталась. Спасло ее, что с другой стороны печки хоронилась, а волколак, занятый другими жертвами, девушку просто не заметил.

– На раны бы посмотреть, – нехотя произнес Василий.

Да какое там. Тела похоронили уже.

– Пойдем, спросим, есть ли у них тут знахарь, – решил Добрыня. – Родня подготовить погибших к похоронам не могла, значит, это сделал кто-то другой.

* * *

На выходе со двора их поймал сопливенький мальчишка, который привел с собой Ивана Дубровича – витязь явился сообщить, что посольство готово выехать.

Увлеченные делом богатыри и не заметили, как пролетело время. Пришлось отложить расспросы и возвращаться к колодцу на околице. Не успели Добрыня с Василием отойти от поломанных ворот на десяток шагов, как услышали за спиной стук – торопливые рабатчане под присмотром боярина принялись заново заколачивать проклятый дом.

Вернувшись к отряду, воевода убедился, что все готово, и велел Ивану в пути не задерживаться, направляться прямо в Бряхимов. Глядя на оседающую за спинами соратников пыль, Добрыня хмуро подумал, что на поиски волколака может уйти не день-два, как казалось поначалу, а куда больше. Впрочем, догнать отряд они всяко успеют, главное – здесь побыстрее управиться.

Очень кстати подошел Олех Брониславич, уже без старосты и кузнеца, и Добрыня поспешил спросить про знахаря. Олех покачал головой:

– Нет у нас знахаря. Был древний дед – Трухан, славился на всю округу, умелый, сильный был. По его имени и всю семью Трухановичами величать стали, да только помер он давно. С той поры как-то сами справляемся, если что – в соседние села посылаем…

– А раны Трухановичей кто-нибудь толком рассмотрел? Может, когда тела к погребению готовили?

Боярин поморщился, передернул плечами.

– Я и видел, – нехотя сказал он. – Одним из первых в дом зашел. Акулину волколак выпотрошил прямо на печке. Ваське голову оторвал. Петьке – обе руки, тот мигом кровью истек. Фёдору живот распорол так, что кишки наружу полезли… Но мужик крепкий, день еще продержался… Светлане, – голос Олеха слегка дрогнул, – голову сплющил…

Василий в сердцах сплюнул, а Добрыня хмуро уточнил:

– И собаку тоже разорвал?

– Верно. Ох, запамятовал, как пса-то звали. Здоровенный, злющий был, все его боялись. В позапрошлом году двух волков задавил. Фёдор им гордился очень…

Василий, уже взяв себя в руки, спросил:

– Дом Ладушке достанется?

– Кому же еще? Как оправится, так и решит, что с наследством делать. Я бы сжег, если честно. Плохое место теперь… Бояре, пойдемте, пообедаем. Готово уже всё.

– Вот это дело, – с готовностью откликнулся Василий, который с юности прослыл вечно голодным обжиралой. – Заодно и беседу продолжим.

* * *

Разносолов Олеховых Добрыня не распробовал. Может, они и были хороши, но мысли богатыря занимала чужая беда, что, как частенько случалось, начинала казаться своей.

Судя по тому, что они с Василием успели узнать, средоточием чудовищных событий оказались Трухановичи да пришлый колдун. В том, что чародей тут замешан по уши, Добрыня почти не сомневался. Конечно, в жизни всякое случается, но, если поразмыслить… Слишком много совпадений. Появляется колдун – и у Трухановичей пропадают сын и наемные работники. Потом – уже волколак – убивает у их дочки жениха, а затем и вовсе почти всех вырезает. На случайные убийства не походит. Колдун намеренно истреблял семью, но почему, за что? Надо бы навестить единственную выжившую – Ладушку, но не сейчас, попозже.

Добрыня повернулся к боярину.

– Спасибо за угощение, Олех Брониславич. Понимаю, после сытной еды тяжко мыслями ворочать, да надо нам до конца во всем разобраться. Расскажи, будь добр, что у вас случилось после гибели Трухановичей?

Брониславич вытер руки вышитым полотенцем, цыкнул зубом и мрачно ответил:

– Люди погибать начали. Почитай каждый день… Через два дня после ночной резни напал нечистый на старосту нашего, Жилена. Его сына, Игната, вы видели. Жилен с ярмарки возвращался, так волколак и его, и лошадь задрал. Еще через день – убил-изуродовал двух девиц, что в лес пошли, в речке искупаться – в тот же день их и нашли на тропинке. Это сколько уже?

– Восемь, – тут же подсчитал Василий. – Это если только ваших брать, с мельником и его людьми выходит двенадцать.

– Мы, ясное дело, по дворам попрятались, носа на улицу не казали. Да только долго так не посидишь. И воды набрать, и дров на зиму нарубить, и на огородах дел невпроворот. В общем, ходили гуртом, с вилами да топорами, дворы да забор околицы укрепили. У меня еще со Смолягина пяток дюжих и умелых одоспешенных парубков имелось, поставил их двор стеречь. Только Агафон-зверолов в чащу выбирался, с псом своим, ну вот, на следующий день после девиц чудище на него и напало… Ох, какой хороший добытчик был, об осеннюю пору всю деревню дичиной кормил… В общем, волколак его на куски порвал, кожу снял, собаке голову отгрыз, на шест посадил и возле тела Агафонова оставил… Ну а позавчера, – голос старосты сбился, – жена моя, Чеславушка Никифоровна, на праздник в соседнее село поехала, да и…

Олех расстегнул ворот рубахи и сокрушенно покачал головой.

– Я виноват, не уследил, не убедил. Надо было удержать или самому с ней поехать. Жена-то у меня разумница-благоразумница, из дома перестала выходить после гибели Трухановичей. Но тут прислали весточку из соседнего села, Соловушкина, мол, вот, Чеславушка, у нас тут праздник рукодельников, ярмарка мастеров, приезжай почетной гостьей. Ну и взбрело ей в голову туда отправиться. Я пытался отговорить, но куда там! Гордая да упрямая она у меня… была… Снарядил с ней возницу да одного из парубков, Мишку. Парень крепкий, военному делу обученный. Я ему саблю отцову доверил, наказал Чеславушку охранять в дороге… Да без толку. Сабля чистой оказалась – не успел ею Мишка ударить… И двух верст от деревни не отъехали – напал на них волколак… на шматочки мелкие порвал… Где чье тело, и не разберешь. Кое-как вот похоронили…

Олех замолчал. Богатыри сидели напряженные, хмурые, злые, не зная, что сказать.

– Пусто без нее в хоромах, – пожаловался боярин, наконец. – Если б не деревенские заботы, разум бы с тоски потерял.

Добрыня сочувственно положил большую ладонь на плечо вдовца и как мог мягко произнес:

– Крепись, боярин. Пока смерть не взяла, жизнь не кончилась. Тебе за деревней приглядывать. О других заботься, да и о себе не забывай, – и повторил: – Крепись.

– Может, еще и оженишься, – невпопад утешил и Казимирович. – Бывает так… Что вроде и никогда, и вдруг раз – и готово.

– Может, и бывает. – Олех натянуто улыбнулся, отводя глаза. – Да только не сыскать мне другой такой Чеславушки… Такая уж она была… Сердце с перцем! Нет, не сыскать.

– Скажи-ка, – поторопился сгладить неловкость Добрыня, – а погибшие на этой неделе были как-то связаны с Трухановичами?

Брониславич, всё еще думая о другом, пожал плечами.

– Ну как связаны? У нас тут все – что родные, деревня-то маленькая, все друг другу родня, все друг про друга всё ведают. Только если так, а чтоб как-то особо… нет вроде.

– Я правильно понимаю, что волколак только Трухановичей ночью порешил? – вновь подал голос Василий. – Остальных – средь бела дня?

– Правильно, – подтвердил Олех. – Так всё и было.

– Добро, – медленно произнес воевода. – Мы вот что сделаем. Завтра с раннего утречка отправимся к тому месту, где он на боярыню напал. Погода стоит сухая, след оттуда возьмем и найдем зверя. Белобог поможет – к вечеру голову оборотня в деревню доставим. Нет – выследим за день-два.

– Не сомневайся, – поддержал побратима Казимирович. – Эта тварь за всё заплатит. Шестнадцать душ, гад, извел. За каждого спросим.

Шестнадцать, если считать с мельником и его людьми, а из самого Рабаткино – дюжина… А кто знает, сколько еще людей погубил оборотень в округе, в других селах да на тракте? Не все же его воочию видели. Ушедших в лес и не вернувшихся могут много на что списать, а что на самом деле их волколак убил – и не узнают.

Выйдя подышать свежим воздухом, Василий и Добрыня молча прошли пустой улочкой и встали у окольного забора, обсаженного вишенником. Где-то кричал петух, мычала корова, а по чистому высокому осеннему небу шел клин перелетных птиц. Далеко за околицей, возле самого леса, пыхтела белым дымком большая деревенская банька, а в лесу ждал своего часа не желавший жить человеком зверь.

Теперь Добрыня не сомневался, что волколак – это пришлый колдун, и не шестнадцать душ на нем, а, самое малое, девятнадцать: пропавшие парни – тоже его жертвы. Нельзя было исключать и того, что Трухановичи погибли лишь потому, что их дом стоял ближе к лесу, ведь многое говорило за то, что волколак выбирает жертв случайно. Люди гибли не только из Рабаткино, а смерти, связанные с злополучной семьей – Егоровы друзья, Ладушкин жених – могли быть простыми совпадениями. За свою жизнь Добрыня не раз с подобным сталкивался. Расскажешь кому – не поверят, только с правдой не поспоришь. С колдуна станется и всю деревню извести, если вовремя не остановить…

– Что скажешь, Никитич? – прервал долгое молчание Василий.

Добрыне было что сказать, и он с готовностью выложил свои соображения. И про колдуна, и про Трухановичей, и про случайности да совпадения.

– Волколаком колдун стал недавно, – подвел итог воевода. – Одиночка явно, потому как волколачья стая давно бы уже деревню разграбила да сожгла, и хорошо, если только одну. А этот – неопытный еще, щенок, но силу дикую в себе чует, вот и убивает либо всех, кто подвернется, либо кого черная душа просит.

– Почему думаешь, что зверь молодой?

– Местные сказывают, морда на человечью похожа. Такая лишь у тех бывает, кто недавно впервые обернулся. У матерых головы почти волчьи, только лобастее и челюсти много мощнее. Да и учится тварь чуть ли не на глазах. Сам посуди: нападение на мельника – волколака ранят. Второе нападение, на Трухановичей – снова ранят. Зато потом как отрезало, никто с ним ничего поделать не смог, даже обученный парубок с доброй саблей. Опыта оборотень набирается и при этом становится все наглее. Уже сейчас чуть ли не каждый день новую жертву выбирает, а как войдет в раж – его не остановить. Всех в Рабаткино передавит, за соседние села возьмется.

– Выходит, правильно мы остались. – Василий Казимирович заложил пальцы за пояс.

– Правильно. Зверя надо убить, и чем скорее, тем лучше. Но на ночь глядя в лес мы не полезем.

– Ну так. Чай не дураки. – Василий посмотрел на ряды изб и вдруг спросил: – Слушай, а волколак же оборотень! А если это кто из мужиков здешних, а? Вдруг он сегодня рядом с нами ходил, подслушивал?

– Вряд ли, – покачал головой Добрыня. – Волколаки тем от обычных колдунов и отличаются – раз обернувшись, они назад, в человека редко превращаются, а уж молодые и подавно. В людском облике они уязвимы, чародейской силы у них больше нет, зато над ними звериная природа тяготеет, дикая сила пьянит. Да и нет в деревне знающих людей, а волколаками только колдуны становятся.

– Надо же. А я думал, любой может.

– Всякий волколак – колдун. Но не всякий колдун – волколак, – объяснил Никитич и, чуть подумав, добавил: – Но, если ты вдруг прав, придется нам с самого начала начинать: допрашивать всех, а потом еще и серебром проверять – волколаки его дюже не любят. Кстати, напомни-ка мне кузнецу Кориславу заданьице дать. Выйдем мы рано утром, как я Олеху и обещал, а сегодня еще с этой выжившей, Ладушкой, поговорим, вдруг чего полезного припомнит…

Василий рассеянно кивнул. Добрыня потянулся, разминая мышцы, и, желая подбодрить друга, усмехнулся:

– Раз уж остались, можно и впрямь в баньку сходить. Вон смотри, топят ее. К третьей смене[30] успеем.

– Хорошо, – выдавил из себя ответную улыбку Василий. – Хоть грязь здешнюю с себя смоем.

Добрыня вздохнул. «Завтрашний день встретим чистыми, – подумал он. – Чем бы этот день ни обернулся».

* * *

Попытка расспросить Ладушку, увы, ни к чему не привела. Тоненькая, одетая в черное девушка смотрела сквозь собеседников и молчала. Она была в меру красива, но уж точно не по деревенским меркам – слишком бледная, слишком худосочная, одним словом – болезная. Но черты лица правильные, коса – толстая, светло-русая, а глазища бездонные, сине-зеленые… только сейчас словно бы пустые.

Люборада, приютившая сироту сердобольная соседка, поведала, что Лада с той самой ночи такая: слова не скажет, сидит да в окно глядит, будто ждет, когда мать с отцом за ней придут, забрать домой. Только кому забирать-то? Нет у бедняжки больше никого, Фёдор у отца с матерью один был, а Светланина родня с боярыней поцапалась да в чужие края подалась, старую Акулину бросила и подалась… Люборада причитала про горькую Ладушкину судьбину и всю обратную дорогу через немалый и к тому же захламленный двор. Богатыри вновь услышали и про пропажу увечного Егора… и про Акима, мол, зажиточный человек был, уважаемый и собой недурен, повезло, думали, девице… И про погибшую в одночасье семью…

– Так что вы не серчайте, бояре, сами понимаете, каково ей пришлось. Чего удивляться, что умом слегка двинулась… Ну да мы за ней присматриваем. Кормим-поим, выхаживаем, вдруг да оклемается… А то жалко ее больно, молоденькая же совсем. – Женщина утерла глаза одним из кончиков головного платка.

Годогост, муж Люборады, тучный мужик с выбивающимися из-под суконной шапки седыми волосами, стоял у ворот, привалившись к косяку. Заприметив богатырей, не утерпел, полюбопытствовал:

– Ну как, бояре, узнали чего нового?

Добрыня покачал головой.

– Нового – ничего, и расспросов на сегодня, пожалуй, хватит. Не скажешь, коваль ваш, Корислав – хорош ли?

Вопрос застал Годогоста врасплох, и он его даже не сразу понял.

– Это вы о чем, бояре? То бишь как он «хорош». Как человек аль как кузнец?

– Как мастер, – усмехнулся Добрыня.

– Ну уж не хуже других, это точно. Сынок кума моего покойного, справный парень да честный.

– К нему со всей округи приезжают, – ввернула Люборада.

– Сможет до утра кинжалище сковать из железа и серебра? Нам бы в охоте на волколака пригодился.

– Ох ты ж. – Глаза Годогоста вдруг забегали. – Кузнец-то есть, и толковый, железо, какое-никакое – тоже, да только серебро-то откель? У нас таких богачей и отродясь не водилось, чтоб серебро в руках держали. У боярина разве что спросить, теперь, может, и даст.

В ответ Добрыня снял с левой руки тяжелый браслет чистого серебра и кинул его Годогосту. Тот неловко поймал украшение, глянул, и брови его задрались, а рот изогнулся дугой от уважения и одобрения.

– Этого на клинок хватит, – браслет не жаль, его Великий Князь пожаловал за дворцовую службу, так пускай сам важному делу послужит. – Если что останется – пусть Корислав в оплату работы возьмет. Я зайду к нему позже, укажу, каков именно кинжал надобен, а пока пусть огонь раздувает.

– Будет сделано, боярин, не сомневайся, – часто закивал Годогост, прижимая браслет к груди.

* * *

Вернувшись на Олехово подворье, Добрыня с Василием первым делом проведали коней. Те, наевшиеся до отвала, блестели лоснящимися боками, то и дело встряхивая на совесть рас-чесанными гривами. Кони были довольны, и Добрыня от души отблагодарил усердного конюха, отвалив ему целый златник. От подобной щедрости у бедняги полезли глаза на лоб. Богатыри успели уйти и дверь за собой закрыть, а он всё еще что-то бессвязно бормотал, отвешивая частые поклоны до земли.

Перед баней Добрыня, как и собирался, зашел в кузницу Корислава. Велел к утру сработать длинный «медвежий» кинжал, примерно в локоть длиной, особо указав, сколько долей серебра нужно добавить к железу. Коваль выслушал, пообещал управиться и, не теряя времени, взялся за дело.

Стоять над душой у мастера Добрыня не собирался – тот и сам понимал, что от его работы зависит. От них же с Василием сейчас не зависело ничего, охота и бой будут, если повезет, завтра, а сейчас можно и в баню.

Парились последними, а после переодевшиеся в чистое богатыри пристроились возле бани на бревнах-скамьях, наблюдая, как садится солнце, пропадая за синеющей кромкой леса. Было тихо, если не считать орущих в траве сверчков и уханья прежде времени проснувшейся совы. В нос бил терпкий аромат полыни, перебивая дымно-березовые банные запахи, запутавшиеся в бороде и усах.

Перекусывая еще теплыми яблочными пирожками – законов гостеприимства рабатчане не забывали, несмотря на тревогу, царившую в деревне, – богатыри млели. Голову кружило от покоя – подобного чувства Добрыня давно не испытывал, потому как Великоград – город столичный и шумный даже по ночам; да и запахи там иные.

Легкий ветерок шелестел высохшей осенней травой, обдувал распаренные тела, успокаивал разгоряченную кожу… и он же лишил друзей обычного после бани блаженства – принес далекий и тоскливый вой. Не волчий. Грубый, глубокий, с почти человечьими криками-подвываниями, и доносился он с той стороны, куда они завтра и собирались. Обернувшись, богатыри хмуро уставились на чернеющий в закатном сиянии лес.

– Вой-вой, – пробормотал Василий, хлебнув вина из походной фляги, которую благоразумно прихватил с собой. – Недолго тебе осталось.

Казимирович протянул флягу побратиму, но Добрыня лишь головой покачал. Друзья молча слушали ветер, пока жуткая песня не стихла.

– Колдун-то, наверное, пару лет готовился в волколака обернуться, – задумчиво сказал Никитич, – не меньше. Потому и не трогал деревенских. Может, парни, что первыми пропали, бродили по лесу и застали его за чародейством. Колдуны дюже не любят, когда в их дела лезут, особенно когда лихие дела замышляют.

Сообразив, что старший снова взялся размышлять, Василий скривился, глотнул еще вина и нарочито громко причмокнул.

– Вот завтра его обо всем и расспросим.

– Нет, – покачал головой Добрыня. – Богатыри с нечистью разговоров не ведут. Я обещал Олеху голову волколака, я ему ее доставлю. А то и тушу целиком, как уж получится…

* * *

Дорога петляла меж кустов лещины, спускалась в сырые низинки, заросшие черной ольхой, черемухой и бузиной, и вновь взбиралась в гору, на подъем, где на обочинах теснились целые дебри лесной малины вперемешку с крапивой. Надсадно звеня, к рукам и шее липли последние осенние комары. Где-то в подлеске перекрикивались сойки и трудолюбиво стучал по стволу дятел.

– Вот там. – Николай, мужик неробкого десятка, вызвавшийся довести богатырей до места, указал на брошенную поперек дороги сломанную оглоблю. Чуть дальше в придорожном малиннике виднелся немалый пролом.

– Спасибо, мил-человек, – хлопнул проводника по плечу Василий, да так, что Николай чудом не упал. – Ох, прости, забылся. Ты это, давай назад двигай. Дальше мы сами.

Провожатый и не думал спорить, развернулся и припустил назад в Рабаткино чуть ли не бегом. Добрыня бросил ему вслед взгляд, запоздало подумав, не лучше ли было взять мужика с собой? Вдруг по дороге на него волколак нападет? Но в подобное всё же верилось с трудом. Да и опытным охотникам лишний человек, пусть и здешний, только мешал бы, путаясь под ногами.

Изучать очередное место смертоубийства не имело смысла, потому как поведение оборотня при нападениях не менялось: дикая, звериная ярость, огромная мощь, безжалостность и кровожадность.

– Ох, люто он телегу-то разметал, – все же заметил Василий, но Добрыня уже сошел с щедро присыпанной щепками разной величины дороги.

Сухая погода не подвела – следы читались легко. И Никитич, и Казимирович были следопытами хоть куда, но тут справился бы и городской увалень. Что ж, зверь большой и мощный всегда за собой тропку проторит. Оборотень наследил достаточно: ветки поломаны, на кустах тут и там встречаются клочки серой шерсти – похоже, у волколака начиналась осенняя линька. Богатыри шли, почти не сбавляя шага, несмотря на жару и тяжелое снаряжение.

Когда речь заходила об охоте или ратном деле, побратимы отличались особой предусмотрительностью. Казимирович вышагивал, закинув каплевидный щит за спину и небрежно положив ладонь на рукоять меча, а на боку у него висела большая поясная сумка. Туда побратим сунул моток крепкой веревки и свернутый мешок, куда собирался запихнуть голову волколака. Добрыня сумкой не озаботился, но на его поясе болталась пристегнутая скляница. Наученный горьким опытом воевода не пускался в дальний путь без набора волшебных зелий, и огненное сейчас могло прийтись кстати – пламени любой зверь боится, хоть обычный, хоть нечисть. Огонь, железо и серебро, что-нибудь да сработает!

Добрыня поправил на поясе новенькие ножны с кинжалом, вспоминая нынешнее утро.

За воротами, несмотря на ранний час, толклась почти вся деревня, а впереди – Корислав, успевший-таки исполнить заказ к сроку. Рядом с ковалем взволнованно переступал с ноги на ногу Игнат-кожевник, по собственному почину смастеривший для «волколачьей смерти» ножны. Украшенные тисненым орнаментом, они выглядели недурно, но Добрыне было важно оружие, которое он и осмотрел со всем тщанием.

Корислав, даром что сельский кузнец, не подкачал, кинжал вышел на славу – толстый прямой клинок, узкий у острия и широкий в остальной части. Цвет получился приятный воинскому глазу, серебристо-темный с переливами, а для большей прочности почти на всю длину клинка вывел коваль с обеих сторон еще и грани. Рукоять обмотана серебряной проволокой – видать, из остатков браслета, значит, серебра хватило с избытком, но платы мастер брать не стал. В руку кинжал лег ровно, как и хотел Добрыня, да и само оружие воеводе пришлось по душе, о чем он и сказал.

– Главное, – откликнулся кузнец, – чтоб клинок свою службу сослужил, дело справил и нечисть извел. Пускай рука твоя, Добрыня Никитич, не дрогнет.

– Зверя еще найти надо, – напомнил богатырь и для порядка повернулся к Олеху.

– Скажи, боярин, рогатинами сможете нас снабдить?

Брониславич посмурнел, подтверждая то, о чем Добрыня и так подозревал.

– Не выйдет, прости. У нас на всю деревню одна была – с ней Агафон ходил. Так ее волколак в щепы разнес, а новую смастерить не догадались.

Эх, подумалось тогда Добрыне, а ведь тяжелое охотничье копье пригодилось бы. Жаль, что с посольством ехали, а не на охоту в Соколиные горы. В Великограде-то этих рогатин завались, выбирай любую – и с простым широким наконечником, и с перекрестьем, и с искепищами[31] разной толщины и длины, а в Рабаткино – вишь как – не найти никакой. Новую ладить – времени и впрямь уже нет, да и ничего, так справимся!

Уходили из деревни под громкие напутствия рабатчан, наперебой желавших богатырям удачи. Показалось или мелькнуло в толпе бледное лицо Ладушки? Нет, не показалось, вон она, стоит позади всех, рядом с опекуншей-Люборадой. Смотрит тоскливо, руки к груди прижимает. «Не подведем, милая, не сомневайся, – мысленно пообещал ей Добрыня. – Найдем зверя. И убьем».

Побратимы шли по следу, углубляясь все дальше в лес. Земля тут и в самом деле оказалась изрыта множеством оврагов, а иногда дыбилась крутыми склонами и холмами – сказывалась близость гор. Кони бы в этой части Базаньего леса точно не прошли.

Заросли ольхи и орешника сменились дубняком и кленовником. Местами попадались островки сосен и рощицы старых берез. Осень уже тронула кроны дубов бронзой, листья кленов начала расцвечивать огненно-красным, а березняки раскрасила бледным золотом. По стволам, густо их оплетая, вился дикий хмель. Кое-где приходилось продираться сквозь кусты бересклета и ежевики. На полянах в траве алели мухоморы, а в оврагах, в пышном зеленом мху, то здесь, то там ярко желтели россыпи лисичек, бери да собирай! Только богатырям было не до грибов.

Раз волколак выл с этой стороны, значит, места эти он и облюбовал. Скорее всего, где-то тут у него имелась лежка, и Никитич надеялся, что рано или поздно проложенная чудищем тропа приведет к ней. Если повезет – уставший оборотень будет спать. Если нет… будет свирепый бой. Сколько их уже было…

Мысли были нерадостными, делиться ими не тянуло, так что шли молча, лишь иногда знаками указывая на особо приметные следы. Волколак изрядно петлял, то ли от лежки отводил, то ли отвлекался на что-то.

Около полудня Добрыня остановился и замер, услышав треск ветки, прорвавшийся сквозь гомон птиц. Богатыри как раз выбрались на приличных размеров прогалину, почти поляну, и настороженно прислушались. Василий перекинул на руку щит, Добрыня же взял в левую руку кинжалище, а в правую – верный меч. Надежда на серебро крепка, но и булат большинство нечисти не переносит.

Снова треснуло – откуда-то слева. Судя по близящимся звукам, там пробирался кто-то большой, а вот кто – пока не видать. Может, искомый волколак, а может, и лось или медведь… а то и леший решил проверить, кто тут по его владениям разгуливает.

Готовые ко всему, богатыри ждали, медленно сдвигаясь на середину лужайки. Гомон птиц постепенно смолк, над перелеском повисла настороженная тишина – лишь ветер шелестел кронами деревьев где-то высоко над головой. А потом раздвинулись ветви лещины, позволяя различить высокую и темную человекоподобную фигуру, что, в свою очередь, замерла при виде людей.

Искать лежку не пришлось – зверь вышел на ловцов сам. Огромный, ростом чуть ниже Добрыни и чуть выше Василия. Склонив вперед голову и прижав острые уши, волколак, не мигая, глядел на охотников огненно-оранжевыми глазами и не двигался с места. Тело его по пояс скрывала желтеющая листва, но грудь и голову богатыри разглядели хорошо. В морде твари и впрямь угадывались человечьи черты. Слишком короткий для волка, но уже чернеющий нос беспокойно дергался, принюхиваясь. Густой серо-белый с бурыми подпалинами мех, тянувшийся от загривка и по кругу охватывающий мощную шею, напоминал окладистую бороду; лицо же, кроме глаз, кончика носа и пока сомкнутых темных губ, было сплошь покрыто короткой шерстью.

Через плечо чудище небрежно перекинуло что-то вроде плаща из невыделанной светлой кожи, судя по всему, человечьей… Так вот зачем ему понадобилось освежевывать беднягу-зверолова!

Они немного постояли, изучая друг друга. Потом волколак шагнул вперед, представ перед богатырями во всей своей красе.

В сравнении с туловищем его мохнатые ноги казались коротковатыми: огромные ладони с мощными когтистыми пальцами спускались много ниже середины бедра. Широченным плечам и толстым, как стволы, рукам позавидовал бы любой богатырь. Шерсть на груди и животе была светлой и редкой, сквозь нее проглядывала розоватая кожа. Загривок же, шея и плечи поросли плотным темно-серым мехом. Одет оборотень оказался в короткие, по колено порты, подпоясанные широким кушаком, за который был заткнут черный кинжал с искривленным лезвием. Тот самый Волчий Клык, о котором писал Ведислав-писарь и без которого волколаку не обернуться…

Разговоров никто вести не стал. Василий двинулся первым, прикрываясь щитом, Добрыня – за ним вплотную, поудобнее перехватив рукояти кинжала и меча.

В ответ волколак, обнажив здоровенные белые клыки, сморщил короткий нос и пошел навстречу, тяжко ступая по опавшей листве. Он не казался быстрым и ловким, но богатыри не забыли избы Трухановичей и понимали, на что способен их противник. Они не торопились, ждали, как проявит себя волколак, оценивая то, как он двигается…

…И прыжок не застал их врасплох – побратимы действовали как один: мгновенно отшагнули вправо, а Василий с силой двинул крепким щитом навстречу, мощным ударом сбив оборотня с ног. Тот полетел на землю, прокатившись по прогалине, но быстро поднялся и, широко расставив огромные лапы, свирепо взвыл.

– То-то, сволочь, – не выдержал Василий. – Живым не уйдешь.

Оборотень и не собирался уходить – он принялся крутиться вокруг, пытаясь найти брешь, зайти за спину или улучить момент, чтобы вырвать из рук Василия щит. Но у него не получалось. Волколаку не хватало ни опыта, ни умений. Бойцовскому делу он явно не обучался, поскольку обратился вне стаи и натаскивать его было некому. Это позволяло надеяться, что в конце концов чудовище подустанет и раскроется.

Главное, дождаться нужного момента…

В очередной раз расчертив когтями щит Василия, оборотень нервно отпрыгнул в сторону – сейчас он вел себя уже осторожнее, животная ярость, похоже, отступала, и это было плохо. Если возобладает человеческий разум, волколак наверняка решит, что так просто с богатырями не совладает, и ломанется в чащу. Искать его там потом – накладно, да и в другой раз он, чего доброго, поведет себя умнее, выпрыгнет откуда-нибудь из засады, не даст подготовиться…

Мысли эти пронеслись в голове мгновенно. Добрыня понял, что надо рисковать, и, как и было условлено, хлопнул Василия по плечу левой рукой, в которой был зажат кинжал:

– Пора, – шепнул воевода соратнику, и тот кивнул.

Добрыня намеренно неуклюже шагнул в сторону, будто споткнувшись и потеряв равновесие, выронил в траву меч.

Волколак на уловку клюнул – бросился вперед, в надежде разделить охотников и разорвать неловкого богатыря, пока он не прикрыт ненавистным щитом. Добрыня же «внезапно» обрел равновесие, стремительно шагнул в сторону и полоснул кинжалом по брюху пролетающей мимо туши. Раненый волколак дико взвыл, упав на землю, и подняться ему уже не дали – Василий навалился на оборотня щитом, придавив руки, не давая работать когтями, а подоспевший Добрыня, не мешкая, всадил кинжал по самую рукоять оборотню в левый бок – меж ребер.

Визг зверя оглушил обоих, а спустя мгновение волколак разметал охотников в стороны, в смертельной конвульсии одолев богатырскую силу. Прокатившись по траве, Василий и Добрыня вскочили… и замерли, глядя, как волколак с трудом поднимается, как хватается лапой за торчащую рукоять кинжала, как отдергивает ее, обжегшись о серебряную проволоку. Неверящими мутными глазами оборотень смотрел на хлещущую из раны на брюхе светло-красную кровь. Едва поднявшись, он снова рухнул на колени, и в тот же миг кривой кинжал, который так и торчал за кушаком, рассыпался темным прахом, подтвердив догадку Добрыни. Всё-таки заветный Волчий Клык. Как у Ведислава и писано – рассыпается после смерти владельца…

Волколак рухнул лицом в траву.

– И вся недолга, – почти разочарованно сказал Василий, стряхивая с одежды налипшие листья.

– Не говори, – подтвердил Добрыня, сам удивившийся столь быстрому исходу. – Даже без огня обошлись.

– Никитич, ты только глянь!

Им и вправду оставалось лишь смотреть – как с волколака лоскутьями и ошметками слезает волчья шкура, стекает, растворяется в воздухе пурпурно-черным туманом. Колени волчьих ног выпрямлялись, когти исчезали, и вскоре перед охотниками лежал не чудовищный зверь, а полуобнаженный человек среднего роста – по-прежнему в портах, с кушаком и в плаще из невыделанной кожи.

Василий пинком перевернул тело, и в небо уставилось еще совсем молодое лицо, необычное, чужое, но отнюдь не уродливое. Пожалуй, колдуна даже можно было бы назвать красавцем, если бы не кровавые пятна, размазанные по белоснежной коже, да не пустые и мертвые синие глаза.

Казимирович сорвал с мертвеца уже тронутый гнилью плащ и брезгливо откинул в сторону.

– Не швыряй, – укорил друга Добрыня. – Его еще в деревню нести.

– Гнилье этакое? – побратим выглядел ошарашенным. – Зачем?

– Затем, что это останки Агафона. Их похоронить должно.

Василий тяжело вздохнул, но спорить не стал и склонился над трупом. На плечах и груди оборотня виднелись рубцы: некоторые – оставшиеся от недавних ран, неровные, зажившие кое-как, другие же недобрый молодец явно наносил на свою кожу сам. Добрыня опознал символы-руны черной волшбы.

– Изрядно он себя изуродовал, – пробормотал богатырь.

– И то, – согласился Василий, вынимая из груди волколака кинжал и передавая его воеводе, – только не помогла ему волшба.

Добрыня вытер лезвие пучком красно-желтых осенних листьев и потянулся. Охота закончилась. Колдун уничтожен, погибшие отомщены, только как-то не радостно всё.

– Голову отсечем или целиком потащим? – деловито уточнил Василий.

– Целиком, – решил воевода. – Пусть местные сами решат, что с душегубом делать. А в мешок кожу Агафона положи.

– Хорошо, – закинув щит за спину, Василий потянулся к поясной сумке.

* * *

Рабатчане ожидали, что волколака будут выслеживать долго, а затем, после великого сражения, притащат в деревню громадную тушу… а охотники явились к околице всего-то через несколько часов, на вид ничуть не уставшие, да еще и с телом какого-то… человека. Местные, косясь на высящегося средь них Олеха Брониславича, лихорадочно зашептались, мол, это что же получается, какого-то проходимца порешили, а нам притащили труп, выдавая за оборотня? Что же это за богатыри такие?..

Василий, ровно ничего не замечая, передал мешок боярину, а Добрыня ровным голосом объяснил:

– Это кожа Агафона. Похороните честь по чести…

Олех мешок не взял, лишь кивнул побелевшему старосте, забирай, мол, а сам уставился на мертвеца, которого богатыри выволокли на дорогу. Собравшийся народ подался вперед, к телу, настороженно переглядываясь, и, пусть благоразумие и подсказывало держать языки за зубами, во взглядах все читалось и без слов.

– Принимайте, – буркнул Василий, то ли не ожидавший такой встречи, то ли, напротив, ожидавший слишком хорошо.

– Волколак это. – Добрыня был всё так же спокоен. – Не сомневайтесь. Молодой и неопытный, иначе бы дольше ловили. Чудища эти после смерти в людей вновь обращаются.

– Слыхал такое, да! – крикнули из толпы. – Сказывали перехожие! Верно удальцы говорят!

Лица людей потихоньку светлели, теперь рабатчане обступили тело колдуна, гудя, как растревоженный улей – радость радостью, но за пережитый ужас нужно спросить хоть бы и с мертвеца.

– У-у, нечисть! – выкрикнул кто-то долговязый в зеленой рубахе.

И началось. Кто-то плюнул, кто-то двинул покойника сапогом в плечо, кто-то всхлипнул, кто-то ругнулся… Брониславич, стоявший рядом с богатырями, напряженно вглядывался в лицо колдуна и хмурился. Заметив это, Добрыня придвинулся поближе к боярину и шепотом спросил:

– Знаком он тебе?

Олех Брониславич неуверенно качнул головой.

– Сам не знаю… Кого-то напоминает, да вот кого – не пойму, не призна́ю. Лицо-то грязное, в крови все. Эй, Мила, дай-ка ветошь какую-нибудь. Годогост, воду!

Дородная тетка сунула Олеху в руки большой старый платок, а сама испуганно шмыгнула назад, в толпу. Боярин, покряхтев, склонился над покойником, брызнул поданной Годогостом водой и стал оттирать мертвое лицо. Люди подались вперед, каждый хотел посмотреть на лик кровожадного убийцы.

Убрав грязь с носа, щек и подбородка, Олех принялся оттирать лоб мертвеца, и вдруг рука его дрогнула… раз… другой… а потом боярин внезапно отпрянул, негромко выругавшись:

– Чтоб тебя, быть того не может!

В напирающей толпе кто-то ахнул, кто-то чуть не взвыл… Богатыри недоуменно переглянулись, не понимая, что происходит.

– Да это ж Егорка! – вдруг громко выкрикнул кто-то из первых рядов. – Меньшой Труханович!

Теперь уже ахнули все, а боярин дрожащим пальцем указывал на красное родимое пятно на лбу мертвеца. Примету пропавшего два года назад парня – его богатыри не заметили из-за залившей лицо оборотня крови… и не обратили бы они внимания на это пятно, даже если б разглядели. Потому что…

– Та не может такого быть! – почти взвыл Игнат. – Егор же уродом был!

– Кривой ходил да обожженный! – вторила старосте какая-то молодка. – А этот, глянь, красавчик…

Люди голосили все громче, в общем шуме можно было разобрать разве что отдельные выкрики:

– Так пятно же!..

– Да мало ли у кого такое может быть!

– У-у, нечистая сила!

– Глаза разуй! Пятно то, на теленка похоже, ровно, как у Кривого Егорки!

– Да точно вам говорю, не спутаешь ни с чем! Одинаковых пятен у поросят и тех не бывает!

– Еще и на том же месте!

– Егор это! Сила нечистая! Красавцем оборотился!

– Это где ж такое видано?!

– Морок на себя навел, внешность изменил!

– Сжечь! Башку отрубить – да в костер!

– Разметайте его! – завопил староста.

Толпа заволновалась, качнулась вперед. Добрыня хоть и растерялся от новостей о Егоре, это движение оценил мгновенно – сложил пальцы и оглушительно свистнул.

– Олех Брониславич, успокой народ, – нарочито медленно произнес воевода, давая уважаемому человеку проявить себя во всем блеске.

Тот не подвел, громогласно рявкнул:

– Спокойно! Богатырь говорит, слушайте!

Рабатчане отшатнулись и малость притихли.

– Этот волколак вас больше не побеспокоит, – всё так же медленно и веско начал Добрыня. – С телом что хотите, то и делайте. Сами знаете, способов упокоить нечистого мертвеца много, нам до этого дела нет…

Пусть хоронят, как хотят! Способов и впрямь за века набралось немало и знают их в каждой деревне. Убитого колдуна можно сжечь, а можно похоронить лицом вниз. Можно перерезать сухожилия на ногах, лишая возможности ходить, или голову отрубить, сердце проткнуть, а то и вовсе разметать по полю, как уже предложил староста Игнат.

Оглядывая толпу, Добрыня натолкнулся на немигающий взгляд сине-зеленых глаз, полных слез. Ладушка смотрела на богатыря не мигая, как совсем недавно волколак в лесу… И по щекам ее катились крупные слезы. Поняв, что ее заметили, девушка развернулась и, сгорбившись, побрела прочь.

– Тело мы сожжем, – подал голос боярин. – А вас, гости дорогие, благодарим за помощь. Вовек ее не забудем. И то сказать, за-ради наших бед от важного дела отвлеклись, аж самим Великим Князем порученного.

Иными словами, спасибо вам, конечно, но чем быстрей вы уедете, тем всем лучше. Добрыня б уехал с великой радостью, будь дело и впрямь кончено.

– Князь нас поймет, – резко бросил воевода. – Тут другое. Советую пока соблюдать осторожность и всё ж дождаться Охотника из Китежа – вы туда уже отписали, кто-нибудь да приедет.

Толпа опять заволновалась, явно не понимая, на кой сдался китежанин, раз нечисть уже извели.

– Сделаем так. – Добрыня слегка повысил голос. – Еще два дня мы здесь останемся, покараулим, проследим, чтобы всё было спокойно. После – отправимся в путь-дорогу по тем делам, по которым и ехали. Будем проезжать мимо заставы – велю нескольким дружинникам к вам отправиться, они вас охранят. А потом, как Охотник места здешние проверит – сможете жить, как раньше.

Никитич заметил в стороне Корислава-кузнеца, их взгляды встретились… и разошлись.

Добрыня махнул рукой Василию, идем, мол, и, не оглядываясь, зашагал вдоль околицы, коря себя за то, что простое на первый взгляд дело сложилось совсем не так, как думалось. И разобраться в нем теперь никак не получается. Не складывается, чего-то, как ни крути, не хватает…

– Это что же, – угрюмо пробормотал Василий, которого, похоже, донимали те же мысли, – Кривой Егор свою семью порешил? И соседей? А что же тогда колдун? Так и шастает тут, неподалеку?

– Потому и велел дожидаться Охотника, – хмуро откликнулся Добрыня. – Колдуна только китежанин отыскать сможет.

– А может, это колдун лик Егора на себя нацепил? Колдуны и ведьмы на такое способны вроде.

– Способны, – подтвердил Никитич, и в самом деле о подобном слышавший. – Только за каким худом ему лик Егора, да еще подправленный? И чего колдун ждал два года, почему сразу за дело не взялся? Да и что ему деревенские сделали-то?..

– Ну ты сам говорил – может, наткнулся парень в лесу на колдуна, когда тот злодеяние замышлял… Нет, ты прав, бессмыслица какая-то. Если оборотень – Егор, чего он ждал? Почему принялся убивать? Я бы понял, если бы обидчиков наказывал, но зверолов-то… помнишь, что нам говорили? Он с Егором добр был, один из немногих, помогал, учить хотел… А сестриного жениха – за что? Я уж про отца с матерью да про бабку старую молчу…

Добрыня досадливо тряхнул головой и честно признал:

– Да, не складывается…

Дальше шли молча, но у пустующей бани Василий снова не выдержал.

– А вот, положим, Егор был учеником колдуна, – развивал мысль Казимирович. – Учитель ведь и в самом деле мстить придет, верно? Ну, хорошо, сегодня мы покараулим, завтра, но потом-то уедем. А что, если колдун в деревню нагрянет сразу после нашего отъезда? Коли по уму всё делать, выходит, нам тут надо сидеть, пока Охотник не приедет?

Добрыня скрипнул зубами. Он ненавидел принимать сложные решения и всю жизнь принимал – такова уж его доля переговорщика.

– Нельзя нам надолго задерживаться, – вздохнул он. – Я с самого начала отвел два дня, чтобы дело справить, да ошибся. Послезавтра наши будут уже у границ Алырского царства, если мы тут застрянем, то посольство явится к царю Гопону без посла. Подобного допустить нельзя.

– Думаешь, Дубровичу не хватит ума отряд придержать?

– Дубрович – молодец. Но еще и мо́лодец, не дозрел для сложных решений, а потому будет приказ мой выполнять – двигаться к столице Алыра. Времени рассиживаться у нас попросту нет. Если тут и вправду есть колдун, лучшее, что мы можем сделать – то, что я и сказал. Прислать дружинников, чтобы охраняли, пока не приедет Охотник. Ну и в Китеж уже от себя отписать, что нет тут никакой ошибки и помощь нужна позарез.

– Твоя правда, – нехотя согласился Василий. – Как думаешь, что сталось с поденщиками, что пропали вместе с Егором? Если этот стал оборотнем, может, и они – тоже?

Мысль о том, что в округе лиходействует не один оборотень, а трое, была разумной и тревожной. Негаданная охота грозила перерасти в затяжную войну с нечистью. Впрочем, будь чудищ несколько, они бы наверняка сбились в стаю, а волколак им встретился один… Молодой и неопытный.

– Охотника сюда надо бы, конечно, – вздохнул так и не дождавшийся ответа Василий. – Они в таких делах мастаки разбираться. Хоть бы уж объявился поскорее…

– Он может и завтра пожаловать, и через месяц, – хмуро ответил Никитич. – Я особо делами Китежа не интересуюсь, но сдается, их столько просто не наберется, чтобы в ответ на каждый чих Охотника отправлять. Да и многовато нечисти на Руси развелось, китежан явно не хватает…

…Если уж богатыря, а не чародея в Охотники берут. Мысли об ушедшем в Китеж Алёше Добрыня отбросил и решительно добавил:

– Пособим, чем сможем, и будем надеяться на лучшее.

– Хорошо, – поморщился Василий, помолчал и совсем другим голосом вдруг спросил: – Как думаешь, не попариться ли нам еще разок?

Добрыня не ответил.

* * *

В баньке им попариться, само собой, дали. И кормили, и поили исправно. Тревога у рабатчан отчасти унялась, но на богатырей они всё одно глядели с укоризной – мол, уезжаете, а мы тут оставайся, с нечистью.

Добрыня по-прежнему корил себя за то, что не догадался про Егора сразу. Полагал себя умником и сел в лужу, как мальчишка-несмышленыш. Тяготило и то, что, как ни размышлял, как ни пытался разобраться, ему до сих пор не удалось ответить ни на побратимовы вопросы, ни на свои. Чего-то по-прежнему не хватало…

Об этом и думал воевода, пока они с Василием неспешно вышагивали мимо спящих дворов. На небе ярко светила луна, хорошо освещая окольную дорогу с забором, ограждающим Рабаткино от сжатых полей. Караулили побратимы с заката, когда местные расходились по домам и благоразумно запирали ворота и двери. Богатыри ходили вокруг деревни кругами, прислушивались, но всё было тихо, не считая ленивого собачьего лая да их собственных шагов и звяканья железа. Только далеко в поле догорал костер, на котором рабатчане сожгли останки оборотня – дров не жалели, костер вышел огромный. Прежде чем бросить останки в ревущее пламя, волколаку отрубили голову и проткнули сердце осиновым колом. На всякий случай.

– Не видать что-то колдуна, – по своему обыкновению, нарушил молчание Василий. – Впустую круги нарезаем…

– Не впустую. – Заметив, что они почти дошли до заколоченного дома Трухановичей, Никитич поморщился. – Может, при виде нас передумает нападать.

– А вдруг он прямо сейчас за нами и следит, вражина? – Казимирович вглядывался в темноту, будто пытался разглядеть скрывающегося средь деревьев чародея.

– Всё может быть, – подтвердил Добрыня и, помолчав, добавил: – Прав ты был, когда говорил, что оборотня допросить надо. Охотник на нашем месте так бы и поступил: помучил, узнал, что нужно, и лишь потом порешил. А мы так быстро управились, что и словом не обмолвились, сейчас только гадать и остается.

– Вы правильно сделали.

Богатыри резко обернулись, едва не выдернув мечи из ножен, но придержали руки, увидев на дороге тоненькую фигурку в черном. Свет луны так сильно высветлял бледное лицо Ладушки, что казалось, будто оно светится.

– И переживаете вы зря, – произнесла девушка, теребя косу. – Колдуна тут давно нет, и про Егора вам наврали.

Непроста сиротка оказалась, раз так бесшумно сумела к богатырям подобраться, ох, непроста! Василий и Добрыня придвинулись к волколаковой сестрице, нависнув над ней будто две горы. Добрыня еще вечером подумывал сходить к Ладе, проведать… но не решился из-за странного и неуместного чувства вины. Что бы он ей сказал? Мол, извини, девица, братца твоего порешили? Который всю семью твою извел, жениха да соседей?.. И потом объяснять, что брат ее – зло непотребное и должен был умереть за свои злодеяния? Доказывать свою правоту скорбящим людям Добрыня не любил, да и не докажешь ее тем, кто плачет…

– Ты чего по ночам бродишь? – Василий подобными мыслями не терзался. – От Люборады сбежала?

– Спит она. Все спят, а мне – никак. В саду сидела, на луну глядела, а тут и вы.

– Подслушивала? – в лоб спросил Василий.

– Тихо же. Только вас и слышно. – Девушка смотрела бесстрашно, глаз не прятала.

– Откуда знаешь, что колдуна здесь нет? – спросил Добрыня, надеясь в душе, что ответ его успокоит, ведь если Лада говорит правду, то…

– Мне Егор сказал, – просто ответила она, бросив взгляд на тлеющий вдалеке костер. – А мне он не врал.

Богатыри быстро переглянулись. Похоже, девица знала кое-какие ответы на их вопросы, так, может, поделится?..

И она поделилась.

– Егору и в самом деле не повезло при рождении, – негромко рассказывала сестра, – как-то неправильно доставали, вот и перекосили лицо. Рос он задумчивый, не от мира сего, и очень способный – волшба в нем с раннего детства пробудилась. Дед наш, Трухан, знахарь рабаткинский, был истинным чародеем и испустил дух ровно в ту ночь, когда Егор родился.

Лада говорила спокойно и отстраненно, будто не о себе, но порой в ней все же просыпались чувства – блестели глаза, на лице разгорался румянец. Потом огонь вновь прятался в серой золе, но он тлел, и это мешало слушать и понимать. Не будь Добрыня переговорщиком, он бы просто не смог вынести этот разговор, но он был – и слушал.

Оказалось, что Егор еще в раннем возрасте обнаружил в себе необычную природную силу, но скрывал ее ото всех, кроме младшей сестренки, ходил в лес, подальше от людей – творил волшбу, постигал природу. За нелюдимость и дурное поведение его невзлюбили и в деревне, и дома. Ругали и били за то, что черной работой не занимался… да и просто за то, что урод, Кривой Егор. Братья шпыняли почти каждый день, да и отец с матерью – чуть что – сразу крепкий подзатыльник, а то и розги.

Другие рабатчане не отставали – травили сворой, будто зверя загоняли… Боярыня Чеслава, как и сказывал Корислав, была зачинщицей. Даже отцу с матерью по ушам так наездила, что Ладушке подчас казалось, родители и в самом деле сомневаются – их ли это сын. Может, и правда подкидыш, нечисть? Уж больно Егор отличался от прочих детей. Но если Фёдор со Светланой хотя бы сомневались, то другие в россказни боярыни верили истово. Тот же староста Жилен при любом удобном случае бранился, а то и пинков мальчишке отвешивал. Вражда между дворами – дело в деревнях обычное, но коли кого из семьи шпыняют, домашние обычно встают на защиту. Только за Егора родня не заступалась…

– Обижали его не все, – призналась Ладушка. – Были и те, кто с обидчиками спорили, ругались, чуть до драк не доходило, да все это пустое… Лишь зверолов Агафон да кузнец Корислав Егора выручали всегда, когда замечали, что его ногами пинают или еще как измываются…

– Дурное дело, – не выдержал Василий. – Впору посочувствовать, да только две девицы, что он у реки порешил? Тоже били-истязали?

Ладушка сверкнула глазами.

– Голуба с Миломирой? – почти выкрикнула она. – Тут Егор за меня мстил. Эти две… подруженьки… Ненавидели меня за то, что я мастерица не им чета. Мои-то полотенца на ярмарках впредь других раскупают, да и сватали меня, куда им! Вот проходу мне и не давали, шутили жестоко, одежду прятали, когда в бане мылась, позорили, слухи распускали, мол, я с молодцами в лес бегаю, а то и с самим лешим… распутствую.

Василий, не ожидавший подобной вспышки, замолк, хотя что ответить было. Лада-то и в самом деле оказалась не так проста, как думалось… Вся эта деревня не так проста, прямо трясина какая-то, сверху травка, а под ней – смерть. Будто и не на Руси стоит.

– Вперед мы забежали, – пришел на выручку побратиму Добрыня. – Давай лучше по порядку.

– Хорошо, – согласилась Ладушка и, чуть помолчав, продолжила: – Конечно, у Егора норов не мед был, с его-то жизнью… И от работы отлынивал, и с людьми толком говорить не умел, только… страшнее другое. Сколько себя помню, чуяла я – в нем что-то чужое, неуловимо опасное. Но…

Но Ладушка брата искренне любила, а он – ее. Они ощущали меж собой связь, будто близнецы. Поддерживали и утешали друг друга как могли, стараясь проводить побольше времени вместе. Егор показывал ей чудеса леса, не скрывая своих навыков, всегда был ласков и приветлив.

Когда Лада вошла в возраст, ее сосватали за Акима – вдовца-мельника из соседнего села. Говорили о нем неплохо, но Ладушке от одной мысли про жениха-старика становилось страшно и мерзко. Она жутко не хотела замуж, плакала день-деньской. Егор все понимал и утешал, как умел, только помочь ничем не мог.

В ту пору в округе и объявился колдун. Брат, прознав про то, сказал, что пойдет искать пришлого чародея, чтоб помог им обоим избавиться от напастей. Ладушка испугалась и ей удалось Егора отговорить. Тогда.

Трухановичи жили не бедно, а рабочих рук не хватало, вот и нанимали работников. Митька Рябой и Фомка Сапогов, перехожие поденщики, хорошие, добрые ребята, умом не блистали, но к Егору относились с приязнью, часто в лес с ним ходили – он их учил, как ягодные да грибные места искать, как зверей высматривать, кого из духов лесных чем задабривать. Парням нравилось, что хозяйский сын делится своими премудростями, а Митька и вовсе подумывал стать звероловом-следопытом. Уже к Агафону собирался в ученики идти.

Как-то раз по простоте душевной позвали они Егора с собой на вечерние гулянья. Он поначалу отнекивался, но уломали-таки, пошел. А там парню кто-то подножку поставил – и он упал в костер. Девки с парнями – в хохот, а Митька с Фомкой кричавшего Егора подхватили – и домой. Лекаря из соседнего села позвали, тот на следующий день приехал, похлопотал, ожоги обработал. Зажить-то они зажили, только лицо стало еще безобразней.

Это и стало последней каплей. Едва оправившись, Егор взял с собой Митьку и Фомку и увел в лес. В деревне думали, парни за диким медом навострились, но позже Лада узнала, что отправились они к колдуну.

Для всех же они как в воду канули. Разыскивать пропавших собрались лишь на второй день, да и то – не особо старались. Вернулись, доложили, мол, искали – не нашли, колдун, надо думать, забрал и вместе с ними сгинул. Ладушка долго убивалась – и из-за брата, и из-за грядущей свадьбы, все глаза выплакала… Дома-то несподручно было, вот и бегала в лес.

Там Егора месяц спустя и встретила. Он рассказал сестре, что отыскал колдуна и тот обучил его великому искусству – оборачиваться в волколака. Сам колдун в самом деле ушел куда-то на запад, но Егор успел у него многому научиться. Сестра стала допытываться про Фому и Митьку, но брат ничего толком не объяснил. Сказал лишь, что они ему помогли настоящим чародеем стать, славную службу сослужили, и он их не забудет.

Добрыня, про то услышав, лишь сокрушенно покачал головой. Про колдунов и их повадки богатырь немало читывал у того же Ведислава-писаря. Похоже, Егор отдал своих друзей в уплату за обучение, а с ними продал Тьме и собственную душу…

А Ладушка продолжала рассказ. Брат умолял ее потерпеть, говорил, мол, избавлю тебя от постылого замужества, будешь жить свободно и счастливо. Но предупредил: «Нужно ждать. Делаю я себе Волчий Клык, как наколдую – смогу оборачиваться в волколака, а ты тяни время. Все думают, что ты недужная – вот и сказывайся такой подольше, делай все, чтобы оттянуть свадьбу».

– Я и вообразить не могла, что он задумал. Слово мне незнакомо было, чудно́е оно – «волколак», – произнесла Ладушка. – Думала, обернется, как в сказке, серым волком, унесет меня в дальние края, избавит от постылого…

Доверившись брату, Ладушка сделала, как он велел – «захворала». Лечили ее долго, потому как притворяться девушка выучилась искусно. Только вроде как пора – а невеста снова немощная лежит. Так и тянулось едва ли не полтора года. Аким уже и помолвку разорвать хотел, да Трухановичи-старшие убедили мельника еще подождать, мол, поправится твоя суженая вот-вот, погоди…

А дальше…

– Когда мне рассказали, что сталось с Акимом и его работниками, что их стая лютых волков разорвала, я сперва не поверила. Это правда, что я замуж не хотела… но и смерти ведь никому не желала. – Ладушка опять говорила тихо, повесив голову. – Неделю меня со двора не выпускали, обхаживали, утешали, но потом я сбежала в лес, на то место, где мы с Егоркой прежде встречались, стала звать… И вдруг вышел ко мне добрый молодец, собой хорош – ни в сказке сказать, ни пером описать. Я было испугалась, а он меня успокаивает, говорит: «Это я! Егор! Не бойся. Я теперь всегда таким буду, привыкай». Смотрю – рана у него на руке, ну я платок с головы сорвала, давай ему руку заматывать, а сама про смерть Акима рассказываю. Тут вдруг вижу – улыбается он. Криво так улыбается, недобро. А потом и признался, что как только сумел в волколака обернуться, так первым делом Акима и порешил, меня освободил. Только вот один из работников успел топором его по руке рубануть…

Василий вздохнул громко, точно свечку задуть пытался. Побратиму было тошно – впору сквозь землю провалиться. Добрыне тоже, но слушал воевода напряженно, пытаясь распознать в речах девушки хотя бы намек на ложь… и не находил. Лада рассказывала правду.

– Егор предложил бежать с ним. Сказал, мол, ты свободна. Я бы, говорит, позвал тебя в волколачицы, да в тебе склонности к волшбе нету… Но могу провести до чужих земель, там и станем жить вместе. Поставим избушку, ты будешь хозяйничать, я – еду добывать… – Ладушка внезапно взглянула в глаза Добрыне. – Он сам не свой был. Напридумывал себе что-то в голове и решил, что я на всё соглашусь. А я в ту встречу на него впервые по-новому взглянула, поняла наконец, что он вроде как из лучших побуждений – сестренке помочь, – но людей же убил… Лишил жизни до срока, прогневив Белобога… Поняла, что его уже не узнаю – ни внешность, ни нутро… Отказалась я, хоть и непросто мне было. Соврала, мол, тут родные края, семья, как бросить… И отказ мой его сразил. Так горько на меня взглянул, а потом встал и убежал в лес, не сказав ни слова, а я с тяжелым сердцем назад пошла, родителям сказала, будто из-за Акима топиться ходила, да вот вспомнила про них и передумала… К вечеру успокоилась, решила, что завтра опять попробую до души Егоровой достучаться, умолю оставить чародейство, вернуться…

Ладушка оперлась о забор и немного помолчала.

– Не случилось у нас завтра, не пришло оно. Ночью он всю нашу семью убил, даже бабку не пожалел, а ведь она его и пальцем не тронула ни разу… – Сестра волколака вздохнула-всхлипнула, но быстро взяла себя в руки. – Я с перепугу в голбец забилась, вылезти никак не решалась… Только видела в щелочку, как он Ваську с Петькой… Впервые его увидела настоящего…

Добрыня снял с ремня флягу с водой и молча протянул девушке. Лада пила долгими глотками, зажмурившись… такая хрупкая и несчастная… Вернув флягу и утерев чернеющие в свете луны губы, она будто собралась с силами и заговорила быстрее и четче.

– Когда отец от ран умер, я в лес побежала, искать Егора. Нашла там же – только он ко мне в виде чудища вышел и рычит. Я умоляла его остановиться… Но он уже не слушал, только твердил, мол, «я думал, ты другая, думал, поймешь, что я все только для тебя делаю». Слушаю его, а сама-то уже чувствую, что Егор изменился, звериное в нем верх берет, даже разговаривает он со мной уже в облике волка, а не человека. Тогда прямо ему кричу: «Ты же превращаешься в нечисть, противную Белобогу, ты же душой жертвуешь, откажись от волшбы, опомнись»! А он в ответ: «Меня всю жизнь нечистью и считали. Ну так я им покажу, что такое настоящая нечисть!» И бросил меня одну на поляне… А я почувствовала, что наша с ним связь разрушена его же черной волшбой. Не стало моего любимого Егорушки, вместо него в лес ушел лютый зверь…

Ладушка замолчала, и богатыри ее не торопили. Тяжело это – вспоминать такое, хотя и бывает, что рассказ помогает справиться с пережитым. Высказал, выкрикнул и ровно грызущую душу нежить убил.

– С того дня я брата не видела, – тихо закончила Ладушка. – Дальше знаю не больше вашего. За что он Агафона – ума не приложу. Тот с ним всегда ласков был, учил, как в лесу ходить, как вести себя, как зверя выслеживать; думал, что из Егора знахарь добрый выйдет… А вышло чудовище.

– У волколака злая природа всегда побеждает, – глухо пояснил Добрыня. – Сила их пьянит, дикие чувства заглушают человеческую душу, и с каждым убийством зло в них крепнет, туманя разум. Став волколаком, Егор просто позабыл все добро, и Агафон для него стал обычным звероловом, а их оборотни ненавидят…

Волколаки по-своему сочувствуют обычным волкам и охотников убивают с особой изощренностью. Потому Егор и кожу с бедняги снял, потому и плащ из нее сделал – как в насмешку над людским обычаем носить на себе волчьи шкуры. Добрыня не стал добавлять этого вслух, но про себя подумал, что теперь всё понятно… Теперь хватало всего…

– Этого я не знала, – тихо произнесла девушка и вдруг повторила слова, с которых и начала разговор: – Вы правильно сделали. Вы чернобогова зверя убили, а брата моего любимого освободили от оков Тьмы. И жизней много спасли, потому как не остановился бы он, пока всех не прикончил…

И тут Василий не выдержал:

– Что ж ты молчала, когда мы давеча к тебе заходили? Рассказала бы – столько бы помощи оказала…

Ответ был тихим, но твердым.

– Родной он. Не могла я его предавать. Всё еще надеялась, что сбежит он, уйдет подальше. Будет жить где-то далеко-далеко и однажды его кто-нибудь расколдует. Но сейчас, когда он мертв… Говорят, у каждого златника две стороны. Вы должны были услышать правду.

Добрыня кивнул. Правда оказалась, как часто бывает, горькой. Оправдывать Егора богатырь не собирался – юнец сам выбрал свою судьбу, осознанно став на путь зла. Никто не заставлял его идти к колдуну, жертвовать друзьями, мастерить Волчий Клык. Парень мог поступить по-разному, но из всех способов распорядиться своей нелегкой жизнью выбрал самый дурной, за что и поплатился. Почему он встал на волколачий путь – тоже ясно. В Егоре кипела сила чародея-знахаря, а их тянет именно к природному волшебству. Только одни становятся добрыми обертунами, а другие – злобными волколаками. Многое от души чародея зависит, а в душе младшего Трухановича верх взяла скверна.

– Так что никакого колдуна тут нет, ушел он давно. Уже завтра можете уезжать. – Ладушка искоса взглянула на них и едва слышно добавила: – Езжайте себе с миром, я-то проклинать вас не стану. Вот за других не поручусь.

Повернулась и, не дожидаясь ответа, пошла в свете луны к дому Люборады. Богатыри могли лишь проводить ее взглядом да вздохнуть: Добрыня – с тоской, Василий – с облегчением.

– Значит, нету колдуна. – Казимирович потянулся к фляге, в которой держал отнюдь не воду. – Уже хорошо. Рабатчанам ничего не грозит, разве что плетка моя. Эх, пройтись бы с ней по дворам, поучить народишко, как над увечными издеваться…

Некоторым порка и в самом деле помогает, подумалось Добрыне. А некоторым – нет. Непросто людям по заветам предков жить, потому как чернобогово зло сильные ростки в нашем мире дало. Но плеткой охаживать местных – не дело; дело богатырское – людям примером служить, а не жизни учить.

Жизнь… Она вообще – штука сложная, как любил повторять подвыпивший Василий Казимирович. И в этом он был совершенно прав.

* * *

Уезжали богатыри затемно, когда деревня еще спала. Провожали гостей лишь боярин да конюх с подбитым глазом: недотепа похвалялся полученным от Добрыни златником, так его кто-то на ночь глядя подстерег, побил да обобрал. Воевода не собирался давать дураку второй монеты – пусть это ему наукой станет, однако в который раз убедился, что Рабаткино – деревня непростая и не столь благостная, как показалось вначале. Нечасто на Руси такие неприятные места встретишь.

Оседлав коней, богатыри сухо простились с провожатыми и неспешно двинулись в путь. На душе было неуютно и душно. Как раньше – в Великограде. Как еще раньше – в Ре́зан-граде. Что-то богатырю Добрыне свет-Никитичу везде тошно, похоже, судьбой ему писано, что лишь вольная дорога для него – дом родной.

– Как думаешь, быстро наших нагоним? – вяло поинтересовался Василий, как всегда, не жалующий долгого молчания.

Добрыня пожал плечами, зато кони обиженно и одновременно захрапели – мол, ты что же, в наших ноженьках резвых сомневаешься?

Выехав на знакомую дорогу, они не успели даже толком разогнаться, увидев впереди темную фигуру с узелком на плече. Ладу Добрыня узнал сразу – из всех женщин деревни она одна отличалась такой худобой. Услышав за спиной цокот копыт, девушка остановилась и поправила привязанный к палке узелок.

– Утро доброе, Ладушка, – поздоровался Добрыня, подъезжая поближе. – Куда путь держишь?

Девушка помялась, но потом глянула воеводе в лицо красными от слез глазами и решительно ответила:

– Ухожу я. Навсегда.

– А дом как же? – удивился Казимирович.

– Соседи пусть решают, – ответила последняя из Трухановичей и объяснила: – Они, кажется, слышали наш разговор вчера. Тихо же было, помните? Подслушали.

Василий в сердцах сплюнул.

– Что ж за деревня такая, будто не на Руси стоит! – повторил он недавние мыли Добрыни.

– Я не стала ждать, пока меня сожгут. Связала вот узелок – и прочь, куда глаза глядят. Может, в дальних краях от судьбы своей поганой избавлюсь.

Ладушка все сделала верно. Житья бы ей точно не дали, особенно после вчерашних ночных откровений, особенно в такой деревне, как Рабаткино. Хорошо, что не стала мешкать, припозднилась бы – народ бы завелся, а с толпой шутки плохи…

Решение пришло мгновенно, а Добрыня привык верить своему чутью. Он нагнулся в седле и протянул руку.

– Едем с нами, – сказал он твердо. – Мы в Алырское царство направляемся, по пути мимо Вадмерской заставы. Прямо возле нее городок стоит, там купец живет, Остап Топчан, мой друг давний да добрый. Семья большая, люди ласковые, приютят тебя, пока сама не решишь, как быть дальше.

Бурушко недовольно дернул ухом, потому как не привык на спине двоих возить. Лада же нерешительно смотрела то на богатырскую руку, то на дорогу.

– Слушай воеводу, он плохого не предложит, – поддержал побратима Василий. – Ты же вроде рукодельница умелая, жизнь наладишь, не пропадешь! А в дороге с нами все безопаснее, ноги не стопчешь да лихих людей избежишь.

– Поехали, – настойчиво повторил Никитич, и девушка сдалась.

Неловко вложила ладошку в руку Добрыни и едва слышно пискнула, когда богатырь одним махом вздернул ее ввысь, посадив перед собой в седло.

«Легкая. Веса не чувствую», – пронеслось в голове у Добрыни.

– Невесомая, да, – ответил коню богатырь. – Значит, и пойдем споро.

Василий не удержался и заметил:

– Кстати, почаще на Вадмерскую заставу заглядывай. Повар у них славный, южанин. Глазом моргнуть не успеешь, как откормят тебя там, знатной красавицей сделаешься!

Добрыня почувствовал, как напряглась в седле Ладушка, и, останавливая готового разболтаться балагура, велел:

– Пошли, Бурушко, давай, как любишь!

Базаний лес шумел желтеющими кронами и ронял листву на пыльную дорогу, по которой, оставляя позади деревню Рабаткино и ужас последних дней, помчались два коня с тремя всадниками…

Чужая сторона

Ряба покачивалась в торбе, довольная собой и напарником. Два дня назад они с Мышью очередной раз исполнили волю Тьмы и свое предназначение: урожай был хорош, на Ту-Сторону, в Чернобогов полон отправились пятьдесят две души. Надоевшее скоморошье представление окончено, личины сброшены… можно наслаждаться.

Почти сотню лет пара неразлучных демонов странствует по Славии. Бродит по окраинам Руси и, пользуясь наивными желаниями и мечтами бедняков-простолюдинов, одурачивает и убивает с помощью черной, вызывающей безумие волшбы. Ряба и Мышь не ведают усталости и не жаждут награды. Неутомимые в своем желании творить зло, выкашивают они поселение за поселением. У демонов нет иных желаний и потребностей, они работают – и, словно истинные мастера, получают от своего ремесла великое удовольствие. И всё же самое сладкое время для них – в пути, от одной цели к другой. Преданные слуги Тьмы выучились за годы странствий ценить пору, когда можно сбросить притворную личину и путешествовать во всей своей черноярской красе, распугивая по дороге всю эту мелкую лесную шушеру…

Наслаждение – наблюдать за тем, как шарахаются от них местные обитатели: животные, птицы, духи – все они нутром чуют угрозу, ощущая чуждую их миру силу, а потому пытаются побыстрее убраться с дороги. Порой кажется, что даже запоздалые осенние цветы складывают свои лепесточки, лишь бы укрыться от тварей, что неспешно движутся по густо усыпанной опавшей листвой тропе.

Боятся – значит, уважают. Уважают – значит, боятся.

Нечистики Белосветья, какими бы сильными они ни считались, не могут сравниться с воплощенными демонами Чернояра. С ними не совладает ни хмурый леший, ни могучий водяной, а всякие домовые и дворовые, амбарники и банники в присутствии Рябы и Мыши попросту исчезают, не в силах побороть черную волшбу. Она выталкивает их, изгоняет на время – и не дает вернуться, пока смертоносная пара находится в поселении. Доможилы не в силах предупредить хозяев о грядущей беде, а потом… потом становится поздно. Только и остается им, задохликам, стенать на пожарищах, оплакивая погубленные людские души и разрушенные дворы. Жаль, насладиться этими стонами удается нечасто – сделанное уже сделано, нужно идти дальше… И они идут, вернее идет Мышь, которому выпала честь нести в торбе за спиной одно из самых коварных порождений Чернояра – Рябу.

Мышь неутомимо и неспешно шагал звериной тропой, углубляясь все дальше в чащу. Спешки не было, но благоразумие требовало убраться от погубленного села подальше. Полное отсутствие страха не мешало демонам соблюдать осторожность – потому и с делом своим они справлялись столь успешно. Третий глаз Мыши указывал нужное направление, вел к цели, и заблудиться они не могли. Впереди лежал длинный путь сквозь враждебную землю, и для порождений Чернояра в Белосветье всё казалось уродливым и чужим.

Мышь вдруг остановился и потянул носом, принюхиваясь.

– Хозяйка, – пробасил он.

Ряба торопливо извернула шею, чтобы видеть дорогу впереди и…

…Мир вокруг остановился: пропали звуки и запахи, расплылись, сливаясь в сплошное пятно, качавшиеся на ветру кроны деревьев, застыли на лету только что кружившиеся желтые листья и срывавшиеся с темных веток водяные капли. Даже перепуганный заяц, что сиганул через тропу далеко впереди, словно окаменел прямо посреди прыжка, распластавшись в воздухе…

Это уже не было Белосветьем, путников втянуло в иное место, принявшее точный облик ничем не примечательного лесного уголка. С ними желали говорить, потому и вырвали их призраков из дольнего мира.

На мертвой дороге закружился черный вихрь, со всполохами темно-красного пламени, а в воздухе разлился едкий запах серы и гари. Еще пара мгновений, и перед восхищенными демонами предстала расплывчатая фигура, очертаниями похожая на женщину и при этом непрерывно меняющаяся. Острые, гибкие отростки черноты текли, рвались и клубились по краям, будто змеи, и лишь там, где у людей полагалось быть голове, блестели два маленьких огненных глаза.

– Хозяйка, – повторил Мышь, кланяясь так низко и так резко, что Ряба едва не вывалилась из торбы.

– Владычица наша Тьма, – раскудахталась Ряба, упираясь крыльями в затылок напарника, чтобы не упасть, и с обожанием глядя на клубящуюся тень.

Тьма не часто баловала демонов личным вниманием, да того и не требовалось, ее посланцы давно действовали самостоятельно и в наставлениях не нуждались. Ряба и Мышь чувствовали присутствие хозяйки ежечасно, она была у них и в крови, и в думах, но чтоб она им явилась самолично, чтобы выдернула для того в Иномирье… О таком они не смели и помыслить, но это случилось. Тьма была здесь – более того, она с ними говорила, оказав верным слугам великую милость.

В дымном воздухе прошелестел тихий свистящий голос, по которому невозможно было определить, мужчина говорит или женщина. Человеческое ухо не смогло бы разобрать ни слова на черноярском наречии, но для Рябы и Мыши оно было родным.

– Рады стараться, – торопливо заверила Ряба. – Вот, уже идем дальше, искать следующее село…

Снова шорох голосов, сопровождаемый глухим гулом – будто сотни человек одновременно шепчут и каждый – о чем-то своем. Мышь нервно дернул проколотым ухом. Ряба успокаивающе тронула его за плечо и кивнула:

– Как пожелает владычица. Нам не впервой, укроемся в самой глуши, переждем…

Шелест, на этот раз – долгий, фигура увеличивается в размере, дрожит, как в мареве…

– Конечно, владычица. Сделаем всё, как велено.

Ответа нет, да он и не нужен. Приказ отдан и услышан, черный с багряными всполохами вихрь изгибается, будто в танце, и исчезает, недвижный мир подергивается странной чешуйчатой рябью…

…И заяц сигает в кусты со скоростью ветра, разве что не вереща от ужаса. Вновь качаются облетающие ветви и продолжают свой последний полет мертвые листья.

Они вернулись.

Мышь вздохнул, готовясь искать дорогу к новой цели – указанной Тьмой горе. Ряба успокаивающе прокудахтала:

– Ничего, ничего. Ну, подумаешь, далеко. Зато, как дойдем до этой Бугры-горы, отдохнем. Даже хорошо, времени больше пройдет, людишки о последнем селе позабудут…

– Я проголодаюсь.

– Найдем тебе еду, не переживай.

– Если что – тебя съем, – равнодушно объявил Мышь, пускаясь в путь.

– Я знаю, – так же равнодушно ответила Ряба, уже думая о своем.

Тьма предупредила, что китежские псы затеяли на них очередную охоту, и нужно какое-то время скрываться, пережидая на Бугре-горе – там их встретят и обеспечат безопасным кровом. Ряба искренне не понимала, отчего госпожа так разволновалась, что удостоила их личной встречей – Охотники гоняются за Рябой и Мышью давно, и не они одни, да только никто поймать не может, даже близко ни разу не подбирались. И всё же хозяйке виднее. Бугра-гора так Бугра-гора. Переждать – а потом взяться за привычное.

Ряба аж раскудахталась в предвкушении, представляя пока еще неведомое полыхающее село. Она не волновалась о предстоящей дороге и не думала о том, что позади – погони за ними не было еще ни разу. Человеки предсказуемы: они воспримут случившееся так же, как всегда… Жители окрестных деревень узнают о «страшном пожаре» и поднимут крик. Посадник отправит весть в Великоград. В округе посудачат о сгоревших дворах, разберут завалы, похоронят мертвецов, погорюют да и забудут.

А потом в очередной глухой деревушке объявится волшебная курица, обещающая снести волшебное яйцо…

Как удачно, что в Славии ходит сказка про волшебную курочку с золотым гребешком, что исправно несет драгоценные яйца. Ряба не знала, правда то или брешут, да и неважно, покуда эта история играет им на руку. Людишки, услышав про волшебное яичко, немедленно представляют, как они разбогатеют, заполучив чудесную несушку – всего-то надо, приютить курочку да прокормить, пока она яйцо высиживает… А что в яйце – смертоносная для них волшба Чернояра – об этом они и не догадываются.

Корыстные простаки и жадные недоумки. Получают то, что заслуживают.

Да весь этот мерзкий мир заслуживает того, чтобы сгореть…

Дар Иномирья

На море царил штиль. Плоская и недвижная синяя равнина растянулась от края до края: ни барашка, ни морщинки на водной глади, только жаркое солнце отражалось в соленом зеркале. Любой попавший в такое губительное безветрие корабельщик мог надеяться лишь на силу гребцов, на достаток пресной воды и припасов, да на то, что уснувшие стихии услышат мольбы о пощаде. Любой, но не Садко Новеградский – гусляр, купец и капитан быстроходного «Сокола».

Его волшебный корабль подобно птице летел по морю, разрезая узким носом недвижную поверхность воды, как нож – масло. Парус-самодув слегка гудел, поскрипывала мачта, «Сокол» мчался плавно и легко, чуть покачивая бортами. Эта ласковая качка усыпляла капитана – утопая в мягких шелковых подушках, Садко возлежал на корме под большим навесом и отдыхал. Блаженствовал в спасительной тени, под свежим ветерком, что возникал от быстрого движения.

Трюм был полон заморских товаров, команда – жива и здорова, судно направлялось домой после долгого года плавания в южных морях… о чем еще мечтать удачливому капитану? Садко с нетерпением ждал возвращения к родным берегам. Долгий путь он коротал праздно – то валялся на подушках, лениво раздавая команды, то бренчал на старых верных гуслях, подбирая новую мелодию, а изредка, по вечерам, развлекал товарищей проникновенными песнями. В такие моменты казалось, что иссиня-черное южное небо с пришпиленными булавками звездами спускалось пониже, прислушиваясь, а море под килем плескалось едва слышно, задерживая дыхание.

Но сейчас разморенному новеградцу ни петь, ни играть не хотелось – гусли лежали в стороне, ожидая своего часа. С утра Садко половил рыбу в свое удовольствие, а теперь потягивал чандан-шербет – напиток из розовых лепестков, выдержанный в маленьком бочонке сандалового дерева. Закусывал сладким пурпурным виноградом и наблюдал из-под полуопущенных век за своей славной командой. «Сокол» вместил бы и под сотню человек, но для управления им хватало всего дюжины.

– Нума, что с правого борта?! – донесся с кормы громкий окрик.

Милослав, самый опытный в команде мореход, стоял, положив крепкую ладонь на рукоять судового руля, поглядывая на возвышающееся рядом деревянное ложе с волшебной картой. Плетеная лыковая шляпа с полями бросала тень на загорелое лицо новеградца, темнила светло-серые глаза и выгоревшие на солнце усы и бороду. Водя пальцем по движущимся схемам на карте, Милослав оглядывал горизонт и беззвучно шевелил губами – наверняка ворчал.

Старый друг капитана упорно не доверял «колдовским штучкам» и особенно «живой» карте, что помогала проложить путь даже в самых опасных водах. Садко подобную подозрительность считал чудачеством, ведь волшебная помощница не единожды их спасала: и от неистовых штормов уводила, и от коварных мелей, а уж новые земли открывать с ней было одно удовольствие. Да только кормчий отличался врожденной осторожностью, а потому нет-нет да и перекрикивался с впередсмотрящим Нумой – на всякий случай сверялся с проложенным курсом.

– Всё то же! – донесся сверху чуть визгливый, с приметным акцентом, голос.

За белым полотном реечного навеса матроса было не видать, но капитан и так знал, что зоркий индеянин сидит в «вороньем гнезде» и смотрит по сторонам. Лишь он мог разглядеть вдали по правому борту тоненькую полоску берега, вдоль которой летел «Сокол». Заходить в порты южных царств капитан не собирался, но держаться выбранного курса, следуя вдоль берега, всегда легче. Да любому мореходу удобнее вдоль берега идти – не надо ни по звездам путь вычислять, ни стороны света в уме держать – знай, поглядывай на береговую полосу, коли острое зрение позволяет. А у Нумы зрение было превосходное, нечеловеческое.

Садко невольно улыбнулся, вспоминая, как познакомился с маленьким индеянином, что появился в команде последним, волею случая.

В крупный юго-восточный порт Бинджай, где можно встретить мореходов со всего света, «Сокол» зашел за чудесным мускатным орехом и кардамоном. Садко дни и вечера проводил на берегу. Днем шумно и успешно торговался на рынке: нюхал специи, пробовал на язык, растирал в пальцах, морщился, тряс головой, утверждал, что такого добра в каждом порту, как грязи на болоте. Долго сговаривался с местными купцами, потом следил за погрузкой на борт специй в маленьких прочных сундучках.

По вечерам они с командой навещали местные кабаки. Знакомились с другими корабельщиками, узнавали новости и по заведенной давным-давно привычке совершенствовались в особой речи и названиях, что в ходу у мореходов всего мира. Благодаря этой привычке, со временем Садко из «главы» превратился в «капитана», да и остальные с удовольствием примерили на себя морские прозвища. Исключением стали Радята, корабельный повар, который настаивал на том, чтобы его именовали именно так, а не дурацким коротким словом «кок», да Милослав, требовавший называть себя «кормчим». Зато изучению причудливых бранных словечек на иноземных наречиях ни «повар», ни «кормчий» нисколько не противились.

В кабаках Бинджая веселились до утра, охотно обменивались с чужаками опытом, байками, а подчас и оплеухами, но все – задорно, без обид и гнева. Рассевшись за липкие деревянные столы, уплетали морские похлебки, обильно сдобренные острыми приправами. Заедали огонь во рту ароматными мягкими фруктами ярко-желтого цвета, скользкими, приторно-сладкими. Пили легкое вино и пряное молоко, от которого снова огнем горело все нутро.

Местные красотки подобно еде и вину тоже были остры – на язычок. Необычную и разношерстую, но щедрую команду приветили, впрочем, как полагается, с лаской и вниманием. Хорошо проводили время мореходы, с огоньком, и каждый раз возвращался захмелевший, но не потерявший разума капитан к кораблю своему далеко за полночь.

В последний вечер перед выходом Садко стоял в порту, глядя в черную воду между бамбуковыми мостками и бортом «Сокола», вдыхая запахи рыбы, водорослей, мокрого дерева и пряных цветов. Из задумчивости его вывели послышавшиеся издалека звуки погони. Гогот, крики, лай… Будто охотился кто-то в лабиринтах между низенькими портовыми домишками. Садко вглядывался в темень с любопытством и страстью, положив ладонь на рукоять верного палаша – ну, что там? Кого гонят? Кому помогать? Кого спасать? А может, напротив, кого ловить?..

И тут будто южная ночь выплюнула под ноги человека – не человека, зверя заморского – не зверя, две ноги, две руки – и хвост. Ростом невысок, плечами узок, а руки сильные, пальцы длинные, крепкие. Лицо шерстистое, кожа морщинистая, лоб высокий, глаза здоровенные, а уши, проколотые, с массивными серьгами – и того больше. Незнакомец дышал тяжело, с присвистом, скалился, обнажая крепкие жемчужно-белые клыки, и прижимал к груди перебитую руку.

– Эко диво, – только и успел промолвить Садко, еще не зная толком, как поступать дальше.

А нечеловек, каким-то особым чутьем опознав в нем морехода-русича, вдруг человеческим голосом заговорил, да еще и по-русски – правда, неправильно выговаривая некоторые слова:

– Я… ах-ххаххх-ха… Нума. Хорошая матроса, пригожуся я. Возимёте?

Ни разу с той ночи не пожалел капитан о том, что принял на борт Нуму. Не напоминал никогда, что тот здоровьем, а может и жизнью ему обязан. Не расспрашивал пристрастно, почему гнали и кто обидеть хотел. Не интересовался, какими судьбами индеянина занесло в такую даль, что принудило оставить родные берега. Захочет, сам расскажет. Нума же платил преданностью и благодарным усердием. Выше всех взбирался по мачте, ловко скользил по канатам, обладал зорким глазом и цепкой памятью. Язык русичей подучил, молодец. Сейчас так шпарит, что иные косноязычные из Новеграда позавидуют. Акцент, правда, остался, ну так и на Руси, куда ни поедешь, почитай везде свой говор…

Крик чайки заставил Садко глянуть в сторону правого борта, где сидел корабельный чародей Витослав. Молодой обаянник лениво обмахивался суконной шапкой, отвлекаясь лишь на одинокую чайку, что летела вровень с кораблем и общительно вопила. Похоже, просила еды, потому как чародей отвечал отдельными резкими звуками и кидал в воздух кусочки выловленной Садко рыбы. Чайка белоснежной молнией металась за гостинцами, жадно глотала, но не улетала, настойчиво требуя новой подачки.

Садко потянулся, налил еще чандан-шербета, отпил, невольно замычал от удовольствия и устроился на подушках поудобнее, оглядывая палубу и прислушиваясь.

Где-то впереди, ближе к носу и боевой надстройке звенела сталь: не терпящий безделья воевода Полуд Онеговский привычно гонял своих немногочисленных подопечных, обучая новым премудростям ратной науки. Рослый новеградец, которого Садко знал с детства, бездельничать не умел, наставляя Руфа, Абхая и Новика, троих корабельных пехотинцев – то показывал, как правильно чистить оружие и доспехи, то устраивал потешные бои, то обучал новым приемам. В общем, следил, чтоб бойцы без дела не сидели. Давеча Садко ему в личной беседе заметил, мол, почто ребят гоняешь, пусть бы отдыхали, коли деньки спокойные, а Полуд в ответ пожаловался: давно, ох как давно не случалось лихих схваток, так, глядишь, все навыки растеряют, жиром заплывут, обленятся. Так что пусть лучше попотеют лишний раз, зато в бою не подведут. Капитан спорить не стал, он привык доверять другу в воинских делах.

Старший матрос Каратан, опытный мореход с юга Среднего моря, в отличие от Полуда, отдыхать умел и любил, а потому своих помощников драить палубу не заставлял – да и не нуждался «Соколик» в постоянном уходе. Иногда матросы присоединялись к воякам Полуда и учились обращаться с оружием, но сейчас почти все – и Каратан, и Бану, и Ждан – играли в кости возле мачты, хохоча и переругиваясь. Лишь матрос-диволюд Мель, который солнце не сильно жаловал, скрывался на нижней палубе. Наверняка валялся в гамаке да мирно посапывал.

Славная команда собралась. И старых друзей, что отправились за капитаном в чужие воды на край света, и новых, из портов чужих и земель чудны́х – всех привечал Садко одинаково. Люди, диволюди… нету разницы, лишь бы верой и правдой служили, «Соколика» любили, душой были молоды, выбирали ветер странствий и унынию не поддавались.

Садко прикрыл глаза, мыслями улетая вперед, за горизонт, туда, где ждут новые приключения. И еще дальше, где ветер и волны ласково гладят берег родной земли… Изредка, будто тучка на солнце, наплывала тревожная мысль о грядущем, о том, что ждало впереди выполнение данной когда-то клятвы… но кручину Садко гнал прочь.

* * *

Нума из рода ванаров сидел в «вороньем гнезде», рассеянно глядя по сторонам и зевая. Безветрие превратило море в скучную равнину, корабль шел ровно и… уныло. Шквала бы!.. Шторма бы!.. Чтоб вызов стихиям бросить, а не торчать без дела на мачте, изредка отвечая Милославу на его странные вопросы. «Что там по правому борту?» Да ясно же – берег там, куда он денется? Эх, свернуть бы туда, зайти в какой-нибудь порт, поглазеть на новое и непривычное!

Но капитан решил идти к Синему морю без высадок, и этот долгий путь на северо-запад обещал стать самым скучным приключением в жизни ванары.

Раскусить, каким образом Садко принимает решения, Нума не мог. Казалось, будто двое живут в одной коже человеческой, и один из них мог бы среди хитрых ванаров за своего сойти, а мысли другого и не поймешь вовсе. Один торговался, язвил, вилял и ловчил, выгоду видел во всем, рисковал часто. Как там его свои называют? «Купчик купец, разудалый молодец», вот как. Весело помогать такому, и подсобить хочется, и верится, что Садко не промах, держись его, и получишь втрое больше, чем отдал! Вот Нума и держался.

А порою капитан менялся: то отпускал мысли свои по ветру в дали бесполезные, то упускал сделку выгодную по каким-то своим странным соображениям, то жалел тех, кого стоило опасаться. Нет, не мог понять его ванара, никак не мог.

Впрочем, если поразмыслить – ведь его-то самого капитан тоже пожалел… Даже не стал расспрашивать, за что руку перебили, просто на борт взял, укрыл от погони. Локоть Нуме диволюд Мель в лубки замотал, Витослав и Радята питье целебное приготовили, а старший над матросами Каратан уголок в трюме выделил и кучу тряпья чистого, обживайся, мол. Не обыскивал его никто, не любопытствовал, что за сокровища укрыты в большом кожаном кошеле и не краденые ли они…

Ладно-ладно, не все краденые, некоторые камушки и семена, монетки и обереги Нума просто на время взял. У жадных купцов, путешественников и раджей позаимствовал, лишь не уточнил, надолго ли… Ну не должны волшебные камушки на месте лежать и скучать, рано или поздно каждому из них в путь-дорогу пора собираться. А Нума – что Нума? Просто несет их с одного края света на другой. Вон самого его «Соколик» у земли позаимствовал, сделал из него морского ванара.

С первого же дня на борту думалось Нуме, что не Садко ведет корабль, а корабль несет на себе команду туда, куда «Соколику» вздумается. Будто живой и норовистый конь, будто вольный да смешливый западный ветер.

Так и нет до сих пор ответа на главный вопрос: где же Садко такой чудо-корабль раздобыл? Ни разу об этом никто не заговаривал, а Нума с расспросами не лез. К нему не лезут – и он не полезет. Пытался сам догадаться, да куда там!

«Сокол» ванару привечал, баловал, каждый день дарил новые и удивительные открытия. Казалось бы, любопытный Нума все уголки палубы исследовал, всю трюмы излазил, но секретов у корабля больше, чем звезд морских на дне. Пробовал веревки спутать – ни одна не слушалась, зато узлы держали крепко, как положено. Разглядывал бока, через борт перегнувшись – ни одна ракушка не пристала к доскам гладким, будто вчера на воду спустили. Пытался понять, как парус ветра ловит, да не смог. Свистел ветер вокруг головы Нумы, шелестел задорно, смеялся над его вопросами, даром что в роду у ванары духи воздуха водились, и понимал он язык сфер. Будто дразнился «Сокол»: что ты еще не узнал? Что не нашел? Не уразумел? Не твоего это ума дело, оставь попытки разобраться!

Потянувшись и широко зевнув, Нума вдруг замер, прищурившись, напряженно глядя вдаль, а спустя мгновение расплылся в улыбке до ушей и заорал:

– Судно по курсу, по правому борту! Большое!

* * *

Услышав крик впередсмотрящего, Садко мгновенно выскочил из-под навеса. Судно? Отлично! Ежели морские разбойники, так мечта Полуда о жаркой схватке может сбыться. Но еще лучше – поразвлечься, как обычно: погарцевать по волнам на границе видимости, привлечь внимание, распалить разбойничков предвкушением легкой поживы, а потом сбежать ловким маневром, ведь ни один быстроходный парусник даже при сильном ветре не сможет догнать «Сокола». Что уж говорить про штиль!

Озорные мысли – что клинок обоюдоострый, требуют осторожного обращения: резануть другого можно, но как бы и самому не покалечиться. Теперь Садко был не в пример степеннее и спокойнее, чем в юности, на рожон старался не лезть, к разуму больше прислушивался… но лихой азарт иной раз подымал голову, заставляя позабыть об осторожности. Коли уж посещали Садко подобные мысли, сразу он их прочь не гнал: а вдруг удастся пользу какую из шалости или хитрости извлечь?

Так случилось и в этот раз. После долгого плавания без происшествий капитан «Сокола» счел, что пришло время поразвлечься. Он приложил ладонь к глазам, вглядываясь в блестящую морскую синь, на которой танцевали солнечные всполохи, но, ничего не увидев, поморщился и крикнул:

– Нума! Разгляди-ка получше, что за судно?

Матрос в ответ гэкнул залихватски, вытянулся всем телом, опираясь на края «вороньего гнезда». Потом недовольно фыркнул и полез по мачте еще выше, на самую макушку, к хлопающему на ветру флагу. Лез он так ловко, будто под ладонями и ступнями у него специально вырубленные ступеньки шершавые. Балансировал Нума длинным рыжим хвостом, хватался, когда нужно, за канаты.

– И как он не падает-то?

Незнамо откуда возле локтя Садко возник Радята-повар. Тело-сложением напоминал он пузатый бочонок, но при этом двигался ловко и бесшумно. Только вот благоразумно на рею не совался.

– Купеческое судно! – донесся голос Нумы. – Большое, расписное, грузное! Паруса реечные, четырёхугольные! Нос и корма приподнятые! Видать, юго-восточные торговцы. Судно кренится на правый борт, вся команда там! Ловят они кого-то… или поймали!

– Так-так-так… – Садко запустил пальцы в короткую бороду и задумался.

Ловят кого-то? Любопытно! Имеется резон ближе подойти, высмотреть, что за добычу неведомую купцы из воды тянут. Чудо-рыбину? Али диволюда морского поймали?

Команда уже собралась на палубе возле навеса, даже зубастый Мель соизволил из трюма выбраться, держа в руках бурдюк – то ли с водой, то ли с чем покрепче. Все смотрели на Садко, ожидая указаний.

* * *

– Что делать-то будем? – Милослав, застопорив ход корабля, подошел с кормы услышать решение капитана.

Кормчий по праву считался на «Соколе» голосом разума, а сейчас он снова почуял, что Садко рисковать надумал. Милослав, пользуясь положением близкого друга, подчас возражал пылкому новеградцу, пытался вразумить да охолонить… но лишь когда никого рядом не было. Иногда увещевания шли делу на пользу, иногда – нет. Конечно, когда Садко принимал окончательное решение, пререкаться с ним было бесполезно, но вот когда сомневался, можно было и трезвое слово молвить. Часто Садко сердце слушает, но и разумом не обделен, а дельные мысли завсегда выслушает. Особенно в последние годы. В юности-то он совсем другим был, да жизнь научила.

Чему Милослав всегда беззаветно доверял, так это невероятному чутью Садко, оно вызывало уважение, а подчас и искренний трепет. Привыкший полагаться на свои знания и опыт, кормчий отличался осторожностью и риск не любил, берёг не столько себя, сколько команду и корабль. А вот Садко подчас такие решения принимал, что волосы дыбом вставали, но неизменно все эти рискованные предприятия заканчивались удачно. Удача… Да, похоже, одарила она капитана «Сокола» своим покровительством. Столько раз казалось: всё, каюк, сгинут непременно… ан нет, вывозила кривая, да еще и с прибытком.

– Заметить нас еще не могли, – протянул Садко. – Разве что на мачте у них братец Нумы обретается…

– Не могли, – пробасил Милослав. – Значит, можем спокойно обойти. Ни к чему чужим зенкам лишний раз на «Соколика» пялиться. Воды тут неспокойные, разбойнички морские по волнам шастают. Наверняка матросы тамошние и вооружены, и настороже.

– Так мы ж не разбойнички, нападать не станем, – усмехнулся Садко.

– Уверен? А коли дело дурно повернется? – Милослав закинул голову и крикнул: – Эй, Нума! Сколько человек на борту у них видишь?

– Четыре дюжины, не меньше! – почти сразу отозвался матрос. – А может, и больше! Не могу точнее счесть, поближе подойти надо!

– Во-о-от… – протянул Милослав. Заложил большие пальцы рук за широкий пояс, пожевал губами. – Я-то хорошую драку завсегда люблю, но зачем рисковать-то попусту? Трюмы у нас полны, команда уже в сторону дома глядит, прыть удалую по чужим портам да землям растрясли. Может, ну их?

Так обычно миролюбивый Садко и поступал: обходил встречные суда, дабы лишний раз не хвастаться чудо-кораблем, и велика была надежда, что прислушается капитан к мудрым словам, махнет рукой и минует возможные неприятности.

Но не в этот раз. Безделье – лучшее средство от осторожности, особенно для таких как удачливый богатый гость[32] Садко Новеградский.

– Э-э нет, мил-друг, – глава «Сокола» беспечно улыбнулся во весь рот, широко и белозубо. – Идем прямо туда, мало ли, кого они ловят… Посмотрим, поспрашиваем… А ежели напасть вздумают – ответим, благо есть чем. Носовой брызгун-водобой по левому борту га-а-а-аатовь! Все по-о-о-о местам! И вперед!

* * *

Захлопал, запел надувшийся парус, заскрипел руль, поворачивая корабль. Корпус задрожал, зашептал что-то, «Сокол» плавно набрал ход и полетел по глади морской в сторону берега и пузобокого купеческого судна.

Воодушевленная грядущим приключением команда разбежалась по местам, и даже обычно молчаливый Полуд, надевая кольчугу, насвистывал какую-то залихватскую песенку. Только Мило-слав особо не радовался, но волю капитана исполнил безропотно, встал у руля, направляя «Сокола» в сторону чужаков.

Улыбаясь соленому ветру и брызгам, Садко утвердился на палубе покрепче, широко расставив ноги, и погладил теплый борт. Провел ладонью мягко, но сильно, как ласкал бы любимого сноровистого коня, будто волшебный «Сокол» – живой. Хотя, царь подводный его разберет, может, так всё и есть!

Садко до сих пор не мог определить, из чего его корабль сделан. Поверхности темные, твердые, слегка шершавые, как тысячелетний окаменевший топляк, но при этом дерево наипрочнейшее, гибкое, упругое, под жарким солнцем не нагревается… нет на земле подобных деревьев, а если и есть, то новеградец о таких не слыхивал.

Не чета «Соколику» обычные суда рукотворные, даже самые лучшие, с любовью исполненные и с командой искусной на борту. Чудо-корабль, благодаря зачарованной карте, с которой он был неразрывно связан волшбой, умел не только находить путь в сложных водах, но еще и обходил рифы и мели без помощи кормчего и водича[33], стройно шел поперек самого сильного течения, отворачивал нос от опасных скал… Канаты на матчах не путались никогда, парус и руль слушались так легко, что казалось – ты лишь подумать успел о смене курса, а корабль уже поворачивает.

Да что уж там, много в запасе у корабля, названного Садко по старой памяти «Соколом», полезных и чудесных качеств… лакомая он добыча для всякого корабельщика.

Но даже если матросы корабля купеческого вооружены и какую каверзу задумают, не по зубам новеградцы им будут! Подготовиться к встрече, какой бы она ни стала, всё равно надобно, а у «Сокола» имелось шесть причудливых водобоев-брызгунов, получивших свое прозвище по имени полосатых рыбок из южных морей. Располагались водобои на носу, на корме и по обоим бортам, но сейчас наверх, как и велел Садко, из своей ниши выпрыгнул на высоком коленчатом постаменте лишь один – левый носовой. Возле грозного оружия, укрывшись до поры до времени за вывешенными на борт щитами, пристроился матрос Бану, что лучше других умел управляться с диковинным устройством.

Садко прищурился, оглядывая команду.

– Руф! – окликнул он диволюда – косая сажень в плечах, курчавая черная шерсть на голове, вытянутый вперед нос. – Пригнись-ка пока. Не к чему им тебя видеть!

– Грааххх-буф? – переспросил тот.

Садко лишь нетерпеливо замахал рукой, мол, прячься быстрее. Руф еще плохо понимал русскую речь, но сообразил, что от него хотят, и присел у борта, скрывшись от чужих глаз. Ратники и матросы сняли с крюков большие щиты. Каратан, Мель и Ждан подняли абордажные пики.

Все были готовы.

* * *

На пузатом судне с топорщащимися рядами весел наконец-то заметили приближение чужака с полосатым парусом. По палубе забегали туда-сюда, засуетились, среди темных одеяний тревожно заблестела броня. Моряки решили, что к ним спешат морские разбойники, и споро готовились к опасной встрече, чтобы припугнуть-отпугнуть, а ежели необходимость такая возникнет, схлестнуться во всеоружии.

И всё же некоторые так и не отошли от борта, продолжая увлеченно тыкать баграми в воду, голосить и подначивать друг друга. И чем ближе подходил к купцам «Сокол», тем слышнее были и другие крики, пронзительные, нечеловеческие. Исполненные такой боли и черного горя, что до самого сердца пробирали.

– Плот! – крикнул глазастый Нума, присматриваясь. – Нет… Гнездо!

Возле высокого борта купеческого корабля на воде покачивалась большая птица, расцветкой на спине напоминавшая зимородка. Сгорбившись, она обнимала крыльями гнездо, как потом оказалось – сплетенное из длинных гибких ветвей. Птица дергала головой из стороны в сторону, уворачиваясь от острых багров и весел, била по воде хвостом, пытаясь отплыть прочь, подальше от людей. Капли воды горели и переливались на блестящих перьях, как драгоценные камни. Моряки чуть за борт не вываливались, тянулись к птице, пытались зацепить ее то так, то эдак. Одни целили в гнездо, иные – в тело несчастной. Ударить ее, убить, перебить крылья, получить вожделенное…

Садко нахмурился. «Сокол», будто почуяв настроение капитана, звонко щелкнул парусом – так громко, что и моряки и воины с купеческого корабля вздрогнули. Стремительный корабль новеградца заложил крутой вираж, вспенив спокойную воду, и послушно замер с опавшим парусом – точнехонько борт в борт, так, что закачавшееся на поднятых волнах гнездо оказалось меж двумя судами.

Багры неохотно поползли из воды. Загорелые моряки перехватывали их, прилаживали поудобнее – а ну как отбиваться придется. Воины в чешуйчатых шнурованных латах из кожи, с рядами пластин темного железа, уже торопливо надевали блестящие шлемы с красными хвостами на темени, сжимали в руках луки, копья и мечи. Кто-то из чужаков успел облачиться в броню, кто-то так и остался полуголым, но все были готовы к схватке.

Садко быстро посчитал их… Не соврал Нума, на каждого из его команды приходилось три-четыре противника, нахрапом сложновато будет, нужно попробовать хитростью. Да и разобраться не мешает, из-за чего весь сыр-бор?..

Тут птица подняла голову и поглядела на Садко. У нее было почти человеческое молочно-белое пухлое личико, маленький и черный носик-клюв, под ним – губы розоватые, а глаза – лазурно-синие, блестящие, чуть навыкате, полные слез. И такая мольба в них была, такое горе, отчаяние и надежда на помощь, что и каменное сердце дрогнуло бы. А у Садко сердце было простое, человеческое.

– Эгей! – Он оперся на борт, обращаясь к морякам-чужестранцам. – Вы почто птицу мучаете, а?

В ответ ему раздался незнакомый говор, чужой, напевный, шелестящий, причудливый. В одно ухо влетел, из другого вылетел. Садко свободно говорил на пяти наречиях, еще на семи – с грехом пополам, но нынешнее не знал. К счастью, было кому чужую речь растолковать. Капитан обернулся и кликнул:

– Витослав! Поди-ка, толмачом будешь. Немые они, по-нашему не разумеют.

Чародей-обаянник выскользнул из-за спины капитана, чирикнул что-то купцам иноземным на их языке, потом глянул вниз и, ахнув, закусил губу.

– И что ж переполошило тебя так? – сразу заметил этакую странность Садко. – Они еще слова не сказали, а ты заахал уже!

Витослав был чародеем толковым и веселым. Как бы ни складывался путь «Сокола», куда бы ни заводила судьба команду, кто бы ни угрожал им, всегда обаянник был весел и беспечен. Когда приставали к берегу, Витослав прежде всего знакомился с местными зверями – расспрашивал о том, чего вкусного растет поблизости, о ядах и опасностях, о нравах людских и погоде. Собирал слухи и жалобы, чесал за ушами и гладил хитрые влажные носы, приносил на корабль корзины со съедобными фруктами и заранее предупреждал о приходе к берегу дождей и ураганов.

Толмачил здорово, что немудрено, ведь кому как не обаяннику с таким делом справляться! Стоило ему чужой язык немного послушать, как начинал он на нем говорить так бодро, точно всю жизнь знал.

Ни разу не видел Садко, чтобы хмурился Витослав или печалился. А тут – глянь-ка! – насупился, задрожал, будто испугался даже. Подменили чародея? Волшбу наложили? Кто посмел?

Трясущимися руками Витослав достал дудочку-рожок и дунул. Раздался резкий, короткий и неприятный крик-рёв, от которого Садко невольно поморщился. Даже чайка, неотступно следовавшая за «Соколом», услышав жуткий звук, резко взяла на крыло и стремительно понеслась в сторону берега, подальше от корабля.

Широкоплечий чужак-купец в богато расшитом золотом кафтане что-то залопотал с палубы вражеского корабля. Голос его звучал тоненько и напевно. Одна ладонь оглаживала вислые усы и бородку, другая лежала на рукояти меча с широким изогнутым лезвием.

Выслушав его, Витослав убрал дудочку и повернулся к Садко.

– Сделай вид, капитан, что речь наша длиннее чужой, – пробормотал он. – Я тебе слова их передам и твои перескажу.

– Ну?

– Заметили они гнездо, подошли, хотят забрать себе.

– Вот так растолмачил, друже, – усмехнулся Садко. – Я, чай, не слепой, сам всё вижу. Что они гнездо забрать хотят, и так ясно. В своем праве. Как говорят: «Что по воде плывет, то Белобог дает…»

Витослав нервно почесал щеку, глядя вниз, на птицу и перебил:

– Знаю, капитан, знаю. Только…

– Только что?

– Только алконоста спасать надобно. Любой ценой.

– Алконоста? – Садко прищурился, припоминая. – А, да, слыхал я о птицах этих, будто из Иномирья они…

– Да-да! – Витослав горячо и нетерпеливо застучал ладонью по борту. – Они в Ирии живут, что в самой кроне Карколиста, а к нам залетают лишь для того, чтоб потомство вывести. Это самка. У нее в гнезде – яйца, их она и защищает.

* * *

При мысли о том, что удача подарила ему возможность воочию увидеть птицу из самого Ирия, радостная дрожь охватывала всё тело обаянника. Лишь один знакомый чародей мог подобным похвастать – учитель Витослава, Деян Скорый, который встретил алконоста, будучи еще безусым юнцом. По словам знаменитого китежанского путешественника, лишь отмеченному судьбой дано встретиться с одной из дивоптиц, прилетающих в Белосветье высиживать яйца раз в полвека, а то и реже.

Застать же ее вот так, в волшебном гнезде на кладке… в подобное везение и верилось-то с трудом.

Деян многое рассказал своему ученику об алконостах. Истории эти в равной степени были полны как восторгов, так и предупреждений, а потому Витослав знал, сколь опасны эти птицы, и что коли жизнь дорога, лучше их не злить. Но не собирался обаянник злить чудо-птицу. Сейчас все его мысли занимало лишь желание защитить, уберечь… ото всех.

Чародей восторженно рассматривал пушистый темный воротничок вокруг шеи алконоста, оглядывал сложенные на пернатой, выпуклой, словно девичьей, груди четырехпалые руки с длинными коготками. А сколь чудесна корона из перьев! Отливает на солнце пятнистым золотом, но Деян сказывал, ежели спрячется Отец-Солнце за тучи, станут перья прозрачными, как стекло, а пятнышки будто в воздухе повиснут…

Витослав отвлекся от созерцания чуда, перевел умоляющий взгляд на капитана, взволнованно теребя край своего просторного одеяния. Лишь бы Садко прислушался! Лишь бы понял, сколь важно спасти редкостную дивоптицу! Лишь бы рискнул!

* * *

Сняв суконную шапку, Садко провел рукой по густым кудрям. Позади с присвистом дышал Милослав. Молчал он так громко, что Садко едва не оглох от всех невысказанных предупреждений: о том, что «чужаки и впрямь в своем праве», что «надо их оставить да дальше идти», что «ради птицы какой-то кораблем и командой рисковать – не дело».

Чародей же дергался, переминаясь с ноги на ногу, будто по нужде хотел, и капитан решил его не мучить. Просто молча кивнул, мол, хорошо, охраним птицу. Садко привык доверять своему чутью, потому и решение далось ему легко.

Милослав за спиной грустно вздохнул, а возликовавший Витослав оборотился к иноземным купцам и принялся им начирикивать что-то. Плавно повел одной рукой, другой. Обернулся на Садко, скорчил страшную рожу – подыграй, мол. Капитан приосанился, наморщил лоб, сложил губы полосочкой, приняв вид суровый и сердитый. Только где-то глубоко внутри, в самой груди, как искорка малая, тлел и прорывался наружу смех. Больших трудов стоило его сдержать.

– Я сказал им, что зарок у тебя, – пояснил обаянник. – Защищать на море беззащитных и малых от больших да глупых. Назвал тебя хозяином морей. И что, если не уберутся они отсюда за три хлопка, то познают гнев твой.

Проговорив это, Витослав медленно и величественно поднял руки и хлопнул в ладоши над головой. Купец в ответ обнажил меч и угрожающе защебетал. Садко оскалился и – сам до конца не понял, то ли в шутку, то ли всерьез – зарычал в ответ:

– Дело говоришь, чародей, познают они гнев мой! Ишь, вислоусый бедак, мечом размахался! Видали мы таких! До водобоя дело дойдет, запоют по-иному!

– А там, глядишь, и помощь подоспеет… – поддакнул Витослав и, помолчав, пробормотал чуть слышно: – Всё же не пойму я…

– Чего?

– Что ж она молчит-то?

– Кто? Птица? – Садко снова поглядел вниз на алконоста. Та скорчилась, нахохлившись, и испуганно озиралась по сторонам. – Так орала же истошно, разве не слышал? Небось горло сорвала, вот и молчит.

– То она обычный голос подавала. Да ведь известно, что алконост волшебным воплем своим способна и покалечить, и убить любого, кто услышит. Именно в песне ее таятся самые сильные чары.

– Во дела, – протянул Милослав, стоявший рядом. – Выходит, вредоносная она… Так чего ж мы?..

Голосу разума договорить вновь не дали.

– Два! – выкрикнул Садко и самолично хлопнул в ладоши.

Тут будущие противники залопотали хором. Кто визгливо и яростно, а кто глухо и умиротворительно. А Садко с любопытством наблюдал как над чужим кораблем закружилась стая чаек. Сначала пяток, потом десяток, и они всё прибывали – кружились в высоте, будто вдруг побелевшие стервятники, внимательно наблюдая за происходящим внизу. Интересно, чужеземцы это видят? Или слишком заняты своими шумными беседами?

Вислоусый купец, растерявший всю степенность, снова обратился к Садко, размахивая руками.

– Поделиться предлагают, – перевел его речь Витослав.

– Птицей? – не понял капитан.

– Удачей, – будто нехотя, через губу растолковал Витослав. – Считается, что ежели добудешь гнездо алконоста, так станешь клады в земле видеть, в игре будет везти, а по утрам всегда с той ноги подниматься будешь.

– Удачей делиться? Дурость какая-то. А если всемером гнездо достанешь, то клады тебе раз в неделю только покорятся? – искренне недоумевал Садко. – И где выгода? Кто ж так торгуется? Нет, с такими дел вести не станем. Пусть хитро вы говорите, да только слова ваши, словно медузы скользкие и холодные… Так им и перетолкуй!

Витослав выкрикнул длинную фразу на чужом языке. В ответ раздались несомненные ругательства. Тут даже толмач не требовался, чтобы понять – нет, вовсе не хвалили Садко щебетуны-иноземцы. Но чародей все же выслушал внимательно и начал перечислять:

– Они говорят, что птицу первые приметили, а мы не в свое дело лезем. Торговаться им смысла никакого нет, ведь они сильнее, а значит, сами условия ставить будут. Людей у нас мало, победят нас легко. Ну и добавляют, что ты, Садко, никакой не хозяин морей, а трус, лишь языком чесать горазд… и еще они именуют тебя дохлым угрем, старым облезлым попугаем и шелудивым псом.

Команда «Сокола» недовольно забурчала, ратники и матросы подняли щиты, понимая, что Садко оскорбление так просто не спустит. Капитан же, понимая, что хитростью одолеть не вышло и дело идет к драке, оценивал противников. Людей у них побольше, борта повыше, обзор получше. Не будь у новеградца чудо-корабля, надо было бы бежать, несомненно. Но чудо-корабль был, а значит, оскорбления и в самом деле терпеть не след.

– Псом, значит, именуют, – пробормотал Садко. – Спасибо, что напомнили.

Покосился на диволюда Руфа, что по просьбе капитана продолжал скрываться от чужих глаз, прижавшись к борту, и еле заметно кивнул ему головой, указывая в сторону чужаков, мол, пора.

– Арррррваф-ваф-ваф! – взревел матрос, вскочил на ноги, пошире развел плечи и зарычал на купцов и матросов иноземных, потрясая топором.

Те прянули назад, заголосили, вскинули копья. Мало по морям ходит кораблей волшебных, да еще меньше тех, где на палубе, рядом с людьми, псоглавцы обретаются. Диволюды эти и сами мореходы толковые, в южных портах их корабли часто встретить можно, да что там – иные даже до Ольши добираются. Но чтоб псоглавцы с людьми заодно были – это и ошеломляло и пугало.

Не переставая рычать, Руф пару раз клацнул зубами и оскалился длинными белоснежными клыками. Голос его был грому подобен, и словно дрожь прокатилась по чужому кораблю. Казалось, не только люди, но и реечные паруса затрепетали, убоявшись ярости псоглавца.

Не дожидаясь, пока волна удивления схлынет, Садко обернулся к своей команде и, подняв руку, громко велел:

– Ну что, хитростью не вышло, значит, отстоим птицу силой! Коли всё пойдет, как надо, никого не убивать! Слыхали, братцы? Они, ишь, попугаем обзываются, ну так и мы их – попугаем! Бану, понял? Попугать только!

Бортовой матрос послушно кивнул, сжимая рукоятки орудия, направляя острый наконечник-раструб водобоя в нужную сторону. Садко же покрутил головой, отыскивая взглядом любимую длинную удочку, которую утром оставил где-то здесь. Хорошо, вот она, лежит всего в шаге. А птица что? Ага, отгребла от чужого корабля ближе к «Соколу», тоже дело. Значит, пора! Садко опустил руку, отдавая команду.

– Три! – Его крик и зачарованный возглас чародея ударили одновременно, слились словно в колокольный звон, и тот окреп, зазвенел, взлетел над кораблями и тяжело грохнулся на палубы, разбился дюжиной отголосков.

Даже дрожь по воде пошла в разные стороны, будто не слово сказали, а камень за борт выбросили, потревожив морские глубины. Чужеземцы с вражеского корабля сначала отпрянули, но быстро взяли себя в руки. Воины метнулись вперед, оттирая от борта неодоспешенных купцов и матросов. Гребцы слаженно налегли на длинные весла, и пузатый корабль начал движение, намереваясь сблизиться с «Соколом». Враги попались не робкого десятка.

Откуда-то из-за спин чужеземных воинов вылетели две стрелы. Одна отскочила от паруса-самодува, вторая ужалила борт рядом с Полудом. Воевода в ответ лишь дважды лязгнул мечом об окованный край щита, отдавая приказ. И Бану пустил в ход водобой.

В сторону купеческого судна ударила тугая и тонкая струя морской воды, бьющая сильнее, чем зачарованная сталь. Самое крепкое дерево такая струя в щепу разобьет, даже железо прорезать может, а уж попадись ей человек на пути – напополам развалит.

Бану управлялся водобоем метко и ловко, воду подавал с промежутками, давая время большой железной бочке под нижней палубой наполниться. Первый выстрел прорезал во вражеском парусе огромную и неровную круглую дыру, бамбуковые реи и циновки полетели вниз, прямо на головы купцов и матросов.

Чужеземцы загалдели. И стрелять больше не стали.

– Уаф-буаф! – победно взревел псоглавец, потрясая топором.

Бану тем временем нацелил корабельное оружие в сторону носовой фигуры купеческого корабля. Миг, другой, и длиннотелый зеленовато-желтый извивающийся змей, отполированный стихиями до блеска, лишился сначала усов, а затем гребня и всех четырех лап.

– Ну что? Кто теперь на дохлого угря походит? – со смехом крикнул Бану, любуясь на дело своих рук.

Слова матроса потонули в резком крике Витослава, а затем – в громоподобном шуме бьющихся крыльев и чаячьих воплей. Громадная стая, кружившая над кораблями, ринулась вниз и атаковала чужестранцев, словно пернатый смерч. Чайки били врагов по лицам крыльями, клевали, целясь в глаза, а некоторые, особо изощренные, то метали на головы незадачливых врагов помет, то отрыгивали непереваренную рыбу.

Витослав кричал что-то торговцам, явно призывая дураков бежать.

Всё это время Садко спокойно наблюдал за происходящим, обмахиваясь шапкой. Наконец, решив, что время пришло, он поднял удочку, неспешно размотал шелковую леску, метко забросил крючок с грузилом на край плавающего гнезда и стал подтягивать ближе к «Соколу». Птица-алконост глядела на него внимательно, хвостом не помогала… но и не мешала, не отбивалась. Видать, поняла, что ее спасают.

Вислоусый купец в мокром кафтане с рыбьими кишками на вороте замахал руками и закричал что-то. Витослав тут же подхватил:

– Уходят! Они уходят!

Моряки-чужестранцы действительно резво принялись отгребать в сторону. Перестали грозно чирикать и бряцать оружием воины, зато испуганно вопили простые матросы, отмахиваясь от настырных птиц, что падали сверху, клевали и неуловимыми улетали прочь. Лишь когда враги отплыли на сотню локтей, последние чайки оставили преследование и направились к берегу. Над морской гладью установилась тишина, нарушаемая лишь удаляющимся скрипом в уключинах да мерными всплесками весел.

– Ча-як, ча-як! – крикнул вослед чайкам Витослав и поднял сведенные ладони в благодарственном жесте. – Доброго полета!

– Ки-яаааав! Ввааа! – тут же будто ответила ему алконост-птица.

Грозно вскинула крылья и принялась бить ими по багру, которым Садко теперь пытался подцепить гнездо, чтобы затащить на корабль.

– Стой! Не надо! – Витослав в ужасе схватился за голову. – Ты что делаешь, капитан?!

Садко перестал орудовать багром и непонимающе оглянулся на чародея.

– Так я ж помочь хотел. Можно под навес, вон, посадить ее. Прохладным шербетом отпаивать, опахалом обмахивать, пусть высиживает птенчиков своих по-царски.

– Э-э-э, нет! – Чародей выхватил из рук Садко багор. – Гнездо алконоста должно плавать в воде. В спокойной, тихой воде.

– А ежели ветер поднимется? – спросил Садко.

– Не поднимется, – проговорил Витослав и, перегнувшись через борт, оглядел птицу внимательно.

Та чуть качнулась, позволила взглянуть на яйца у себя под животом, под мягчайшими кипенно-белыми перышками.

– Пока птенцы не появятся на свет, не будет ветра над этими водами, – пояснил обаянник. – Непростой это штиль, алконоста чары.

Садко раздумчиво пожевал губу, размышляя. Купцы могли чуть выждать и вернуться за птицей, а если не купцы, то кто-нибудь еще… Приняв решение, капитан хлопнул по бедру ладонью и скомандовал:

– Спу-скаааай парус! Поплывем по течению, охраним диво-птицу! И «Соколик» пущай отдохнет.

* * *

Вот уж третий день Милослав вынужденно бездельничал. Корм-чему праздность давалась тяжело, в этом он во многом походил на воеводу Полуда. Решение караулить чудо-птицу, недвижно сидящую в плавающем гнезде, казалось пустой тратой времени. Но, раз капитан велел, значит, так надо.

Милослав, щурясь, глазел на горизонт, туда, где, по донесениям Нумы, упорно болтался давешний купечец. Чужаки ждали, что «Сокол» дивоптицу бросит да уйдет. Зря ждали.

Рядом встал Радята, лениво обмахиваясь пестрым восточным веером, который купил на одном из иноземных базаров. Покосившись на кормчего, повар тихо поинтересовался:

– Долго нам еще тут торчать-то?

– Как капитан скажет, так и двинемся, – бросил в ответ Милослав.

– Припасы могут закончиться. Вас, обжирал, кормить – та еще забота.

Кормчий легонько ткнул пальцем в пузо Радяты:

– Кто б говорил, братец.

Повар обиженно засопел, но высказаться ему Мирослав не дал, успокоительно хлопнув по плечу:

– Да знаю я, знаю, работа такая. Что там с харчами? Вина вдосталь?

– Вина – да. Воды, ясное дело, тоже. Зелени мало, да из живности только два барашка осталось. Куриц еще много, да вот беда, не несутся уже вторую неделю… О, может, у дивоптицы яйца отберем? Пробовал когда-нибудь иномирную яичницу?

Мирослав невольно хмыкнул, но тут же взял себя в руки и строго погрозил повару пальцем:

– И думать забудь! Ступай, давай. Я капитану доложу.

Радята пожал плечами и пошел прочь, а Милослав оглянулся на Садко, который беспечно что-то наигрывал на гуслях под своим навесом. С пресной водой-то у них и правда завсегда всё в порядке, а вот если с провизией станет туго, то придется заходить в порт раньше намеченного срока. Чудо-карта «Сокола» вела корабль вдоль берегов, высадок никто не намечал, но коли Садко решит завернуть в порт, карта все рассчитает и предложит новый путь.

Почитай, три года уже Милослав на «Соколе» ходит, а всё никак не привыкнет. Волшебный корабль его пугал, но не из-за отдельных чудесных свойств, а вообще – потому, что все «Сокол» делал сам, словно и не нужна ему никакая команда. Заставлял он Милослава чувствовать свою бесполезность и тем сильно смущал. Поставь на место кормчего какого-нибудь несмышленыша, типа Меля, так и тот со всеми заботами управится: и кораблем править сможет, и парус ставить, и морской путь прокладывать, и за порядком следить…

Откуда-то сверху ударил-протянулся за окоем тонкий солнечный луч. Нума снова развлекается, отгоняет чужаков, смеется. Что ж, чем бы ванара ни тешился…

* * *

Нума снова изнывал от скуки. Забирался на мачту, оглядывал горизонт и находил там одно и то же: неподвижную водную пустыню, узкую полоску земли да корабль иноземных купцов, что время от времени проходил вдали. Из людей обычных никто не сумел бы заметить его и уж тем более разобрать, чем вражья команда на палубе занята. Но то обычные люди, а не ванара!

Чтобы лютую тоску прогнать, Нума уже по головам пересчитал всех чужаков трижды, рассмотрел толком все весла и свернутые паруса, придумал морякам прозвища смешные: Рыбий Потрох, Толстый Краб, Желтый Мангоед… И, главное, отыскал в своем мешочке, запрятанном в глубине трюма, искусно ограненную хрустальную зачарованную линзу – для шалостей.

Не было у купцов чужеземных ванары, а подходить они боялись, вот и глядели на «Сокол» издали, прикладывая к глазам длинные трубки со стеклянным блеском в середине. Надеялись, что уведет Садко корабль прочь, устанет охранять гнездо алконоста, и вот тогда-а-а… Нума же ловил солнечные зайчики игрушкой своей, копил их в хрустальной глубине линзы, ждал, пока засмотрится враг и бдительность потеряет, и, шепча заветные слова, выпускал сияющий луч в цель.

Кто бы ни глядел в трубу на «Соколика», никто не мог устоять перед оружием Нумы! Будь то купец, капитан или простой матрос, жалили солнечные всполохи прямо в глаз, заставляли бросать трубку и руками смешно размахивать, за лицо хвататься и плясать на палубе. Тогда Нума хлопал себя по коленям и заливался отрывистым смехом, раскачиваясь туда-сюда, но корабль чужеземный поворачивал прочь и нырял за горизонт, а ванара вновь начинал зевать и маяться от безделья.

Кабы был он капитаном, нипочем бы не остался возле алконоста. В путь, в путь зовет сердце, а остановки и проволочки, ну какой с них толк? Да только Садко не такой, как Нума.

Со скуки дюжину раз за день подумывал ванара, как бы из хвоста птичьего перо на память вырвать. Или над Руфом шутил, мол, что это мокрой псиной снова запахло? Ой-ой, не скалься, большой пес, не пугай маленького Нуму, а то от икоты с мачты сверзится!

* * *

Варауграуруф из рода Бродяг, родившийся на острове Никоверан, подданный Ангамана, великий воин и опытный мореход, всё время проводил за тренировками, лишь изредка отвлекаясь, чтобы поглядеть на волшебную птицу.

Подобных диковин он ранее не видел, хотя на островах южного архипелага, откуда псоглавец был родом, пернатых с причудливыми расцветками хватало. С чего вдруг решили встать на месте, охраняя странную рукасто-крылатую птицу, то Варауграуруфу было неведомо, да и не особо он интересовался.

Будь его воля – зажарили бы ее уже давно да плавание бы продолжили. Впереди ждали неведомые земли, куда стремился псоглавец, и жгучее желание исследовать и покорять заставило его однажды собрать команду да покинуть родной остров.

Закончились тогда крахом великие намерения. Корабль разбился об острые скалы на северной оконечности архипелага Граумор, попав во внезапный свирепый шторм, который, казалось, наслал сам Золотой Бык. Минуло уже с полдюжины фаз черной луны с тех пор, но Варауграуруф все еще ночами не спал, ворочался и горько щерился в темноту. На край света, кррррай, самый крррай пошли они тогда, и что же?

На зубы скалам попались, на корм созданиям морским отправились, и лишь Варауграуруф выжил. Невкусным оказался, не приняла его соленая пасть морская, на камни выплюнула. Зато Садко принял, нашел почти бездыханного, на палубу затащил. Речи чужие Варауграуруф не разумел, и кабы не оказалось в команде «Сокола» чародея-обаянника, так и общался бы со спасителями языком жестов. Но Витослав наречие никоверанское знал, а потому толмачил, когда нужно.

«Ты не лакай, не лакай быстро так!» – Садко лично отпаивал спасенного псоглавца солоноватой вкусной водой под навесом. «Кусаться не будешь?» – смеялся будто, зубы заговаривал, а переводивший речь капитана Витослав тем временем повязки менял быстро и сноровисто. От имени «Варауграуруф» сначала Садко нос отгрыз, а потом и животом закусил, не подавился: «Руфом» стал называть. Быстрым, коротким именем, будто щенком неразумным был Бродяга. Или стал им, потеряв соратников и корабль… потому и принял псоглавец новое имя безропотно.

Невелика плата за гордыню. Золотой Бык учит, что жизнь подобна солнцу меж двух рогов. Идет по кругу, склоняясь то к доброму правому рогу, то к злому левому. Руфу некому было винить в своих бедах, он потерял всё, расплатившись за высокомерное желание стать лучшим мореходом из никоверян. И теперь для него началась новая жизнь, далекая от всего, к чему он привык. Приходилось учиться смирению и унимать свою природу. Он покорился судьбе и принял новый путь, а куда склонится солнце меж двух золотых рогов, покажет время.

Место в команде Садко ему нашлось быстро. Воевода Полуд, оценив мощное телосложение псоглавца и приметив под короткой шерстью белые росчерки старых шрамов, мигом опознал в нем воина, а потому предложил Руфу стать морским ратником. Тот, конечно же, согласился, хотя прежде, в юности, попросил бы высадить его на одном из островов архипелага, чтобы затем вернуться домой. Но теперь возвращаться не хотелось. В юности он ходил под чужими парусами, а в тот злополучный раз поднял свои. Поднял – и погубил всех. Пускай семья думает, что море приняло воина к себе. Лучше так, чем объяснять, отчего сгинула вся его команда, а сам он вернулся…

Со временем Руф всё же научился разбирать речь русичей, хуже было с разговорами. Псоглавцу давались лишь те звуки, от которых его длинный язык не заплетался и глотку не першило. На «Соколе» нового ратника шутливо прозвали «немым», но Варауграуруф, ставший Руфом, не обижался. В конце концов, общаться можно с помощью жестов и разных оттенков рычания, вот ими он чаще всего и пользовался. Как сейчас – рыкнув на назойливого зубоскала Нуму.

Правя лезвие топора, Руф косился на Витослава, что стоял рядом, у левого борта, глядя вниз, на чудо-птицу. Обаянник частенько носил ей угощения и всё пытался разговорить, но пока безуспешно. Время от времени он посматривал на Руфа и восторженно тыкал в сторону птицы пальцем, мол, смотри какая красота, да? Руф только бурчал в ответ, но мнения своего не высказывал, потому как никто его не спрашивал.

Путь смирения учит скромности.

* * *

Витослав исподтишка поглядывал на псоглавца со вполне понятным опасением. Огромный человекоподобный хищник, снятый со скал возле одного из южных островов, мог позариться на чудесного алконоста, которого Садко, слава Белобогу, решил-таки оберегать. Руф казался невозмутимым, но обаянника провести сложно, потому как звериную натуру он чувствовал и понимал превосходно.

Чародей навещал левый борт часто, стоял подолгу, жадно наблюдал за дивоптицей, носил лакомства, заговаривал… но безуспешно. Возможно, он не мог найти нужный тон голоса, чтобы алконост ему ответила. Будучи опытным обаянником, Витослав знал, что со временем можно найти нужный звук или жест, подобрать ключ к разуму любого зверя или птицы, но вот с иномирными существами он еще дела не имел.

Слишком многого он не знал. Да и никто не знал, если подумать. Даже Деян Скорый не наблюдал алконоста на кладке, а потому, как поведет себя чужемирное создание, когда вылупятся птенцы, Витослав мог только гадать. Может, спокойно улетит… а может, убьет своих защитников.

Рисковать чародей привык, особенно когда речь заходила о получении новых знаний. Избрав свой путь, он шел им легко и свободно. Пел вместе с ветром веселые песенки, зачаровывал птиц морских, узнавал от них новости и частенько получал в дар вкусную, только что пойманную свежую рыбу. А иногда и сам в ответ подкармливал, как давешнюю чайку, что сослужила в конце концов хорошую службу, позвав на помощь своих товарок от берега.

Изучению Белосветья отдавал он себя без остатка. В гнездо птицы Рух лазил, в пещеры фригалов с их страшными гирифтенами забирался. В пышных и влажных лесах южных островов находил страшных и огромных четырехногих ящеров и наблюдал за ними, сидя на месте несколько часов кряду. Ящеры, правда, чуть его не сожрали, когда он неловко потянул затекшую ногу и хрустнул веткой… но это все пустяки, спасся ведь! Зато сколько новых знаний получил, сколько потом страниц исписал в своей путевой книге о причудливой природе Белосветья!

Вот и сейчас Витослав рисковал, но ведь не просто так, а ради нового знания! К тому же он искренне верил, что алконост не причинит спасителям вреда.

Глядя на чародея снизу-вверх огромными глазами, птица едва заметно улыбалась розоватыми пухлыми губами… тоже ведь диво: птица, а с губами! Становилось от ее улыбки на душе у обаянника спокойно, и утверждался он в мысли, что ничто им не угрожает. Уверенность эта закрепилась в сердце рядом со жгучим желанием помочь чудесному существу, изучить его как следует и не допустить, чтобы причинили вред. Следить за тем же Руфом, например, чье племя всякое мясо уважало, к слову, не только птичье… Или за юрким Нумой, что слишком уж жадно поглядывает на серебристо-жемчужные перышки в хвосте у алконоста…

Настроения диволюдов Витослав чувствовал лучше человеческих, но сейчас они, несомненно, совпадали: все пребывали в нетерпении. Да, медленно тянулось время, будто в дреме, опутало «Сокола» паутиной одинаковых дней и ночей. Только что с того, что ропщут матросы? Что с того, что маются от жары и безделья? Чувствовал обаянник – совсем немного осталось.

Птица улыбалась ему и кивала. Правильно, мол, думаешь, правильно.

* * *

Непривычно рано пробудившись, Садко все утро провел под навесом, перебирая струны на гуслях. Пальцы будто иглами покалывало, наружу просилась новая мелодия. Пока не было в ней ни мотива, ни мыслей, только радостное волнение сердца и затейливые переливы-трели. Мелодия пришла к Садко накануне во сне, заставила ворочаться и половину ночи не находить себе места, выгнала из гамака, а потом из каюты – на палубу, едва первые лучи солнца показались над окоемом.

Много позже, когда отдельные звуки сплелись наконец под пальцами в единое целое, Садко медленно погладил струны, подтянул одну, звонко щелкнул другой и пошел к борту корабля, туда, где проводил дни напролет Витослав. Чародей глазел на алконоста, что на девицу красную, гостинцы ей носил, будто жениться собрался, но сейчас чародей куда-то отлучился, и капитан, выглянув за борт, медленно кивнул дивоптице, распахнувшей при виде его свои лазурные глазищи.

Только сейчас Садко сообразил, что она не так чтобы и велика размером, с попугая крупного. Странно, и отчего ему раньше казалось, что она много больше? Верно, оттого что лицо почти человечье?..

– Как здоровье твое? – спросил он степенно, а потом не выдержал, широко зевнул, чуть не вывихнув челюсть, махнул рукой и рассмеялся. Алконост склонила голову набок и внимательно поглядела на капитана. – Эх, думал, торжественно песню в дар тебе поднести, но – вишь? – не осилил. Подарю как подарится, со смехом и от души.

Устроился поудобнее на борту и тронул струны.

Заслушался Милослав на корме, позабыл о своем веере Радята, притих на мачте Нума, замер Руф, громко сглотнул и засопел от полноты чувств Мель. Полуд с Абахаем прервали потешный поединок, из-под палубы показался Витослав, а Каратан, Ждан и Новик с Бану бросили игру в кубаря, обернулись разом. Вся команда застыла, глядя на капитана.

Мелодия взлетела над «Соколом», обняла его крыльями невидимыми, наполнила сердца слушающих радостью. Была она полна и осторожным ожиданием, и бесшабашным весельем, твердила о чудесах, о волнах и солнце. Тоска по чему-то нездешнему и бескрайнему пронизывала ее насквозь, заставляла слушать, затаив дыхание и забыв себя.

Пробежала рябь по зеркалу воды, а никто и не заметил. Легкий ветерок поднялся, провел невидимой ладонью по макушкам моряков, зашептал в спущенном парусе и скрипнул канатами.

Когда замолчали гусли, алконост-птица вдруг улыбнулась и тихонько засмеялась, а Садко наконец-то сообразил, откуда, а вернее от кого, явилась ему во сне мелодия. Лицо иномирной птицы исполнилось сиянием, и ее крылья взметнулись, развернувшись над гнездом. И снизу, из-под белоснежного пуха, показались головы птенчиков. Были малыши смешные и неуклюжие. Издали походили не на птенцов настоящих, а на нелепую поделку кукольника, коему сказали «сшей птенчика», а он до того ни одной птицы не видал. Знал только, что она с крыльями и хвостом, вот и сшил человечков с ручками коротенькими и брюшком полосатым, потом приделал им крылышки и совсем куцые хвосты, ибо ниток цветных не хватило.

Топорща мокрые перышки на затылках, птенчики полезли на край гнезда, потянулись наверх, к Садко, и хором запищали. Алконост окружила их крыльями, чтоб не попадали в воду неразумные детки, вновь улыбнулась, засияла вся.

– Эй, ветер, что ли? – наконец заметил кто-то из команды.

– Да, други, – улыбнулся Садко, – народилась жизнь новая, вот и вернулся ветер.

Услышав добрые вести, команда «Сокола» сгрудилась у борта с радостными возгласами, а вперед всех, помогая себе локтями, протолкнулся чародей.

– Витослав, – обратился к нему Садко, – долго мы ждали, пока птенцы проклюнутся. Сколько еще осталось, пока они на крыло встанут?

Но обаянник, во все глаза таращась на птенцов, лишь руками развел да рассеянно ответил:

– Неведомо мне, прости.

Алконост-птица защебетала в такт посвисту ветра, будто старому другу обрадовалась, и замахала крыльями. Ей вторили семь малюток – запищали, запрыгали, часто трепыхая маленькими крылышками. Садко не выдержал, расхохотался, глядя, как детишки алконоста подпрыгивают и взлететь силятся. Вот глупыши! Где ж это видано, чтобы птенчики только вылупились, а уже на крыло становятся?..

Внезапно алконост оттолкнулась от гнезда и взмыла в воздух, разом поднявшись над головами Садко и команды «Сокола», взлетела вровень с Нумой, высоко над палубой. И один за другим, чудные и бесстрашные, едва обсохшие, встрепанные птенчики подпрыгнули, забили что было сил крыльями… и рывками, будто ветер баловался и подкидывал их на больших ладонях, полетели к матери. Садко засмотрелся на них, дивясь и улыбаясь.

А когда опустил глаза, увидал, как тонет гнездо алконоста. Быстро и неотвратимо, словно камней в него накидали.

– Ай-ай! – Радята кинулся было к багру, чтобы зацепить, удержать удачу, но запнулся, остановился, будто сам себя за шиворот поймал. Негодующе указал на Витослава: – Так вот почему чужеземцы пытались птичку нашу словить! Знали небось, что если птенцов дождаться, добычу потеряешь. А ты, Витослав, что ж нам не сказал, а?

Чародей, задрав подбородок, завороженно наблюдал за кружащими над кораблем алконостами и ответил небрежно, даже не обернувшись:

– Смуту сеять не хотел.

– Завсегда чародею нашему птицы да звери милее людей, – покачал головой Радята. – А мы вот удачи лишились.

– Вот чего-чего, а удачи мы точно не лишились, – усмехнулся Садко. – Все бы ворчать тебе.

Но на обаянника взглянул задумчиво, оценивающе. Похоже, не доверял капитану Витослав, раз утаил знания о гнезде алконоста. А коли утаил одно, кто скажет, что еще хитрый чародей на уме держит? Чем еще со старшим не делится? И неужто обаянник думал, что жажда наживы верх в душе Садко возьмет? Что знай капитан о секрете гнезда алконоста, не защитил бы птицу? Даже обидно. Надо бы поговорить с чародеем по душам, объяснить, что к чему…

Но сейчас Садко сердиться не желал – на сердце радость, ведь снова в путь можно отправляться!

– Прощай, алконост-птица! – прокричал он вверх. – Ежели больше не нужен тебе «Сокол», пойдем дальше, родная земля ждет!

В ответ раздался треск, будто ткань паруса огромного разошлась, завернулся в ракушечную спираль воздух, появилась прямо возле мачты большая круглая прореха, из которой подуло холодом. Нума вскрикнул и спрятался в «вороньем гнезде». Совсем рядом с ним в воздухе крутился зеркальный вихрь цвета перламутра, посреди которого виднелась лишь слепая чернота.

– Врата в Иномирье открылись, – пробормотал Витослав. – Дело воистину сделано. Алконост вывела птенцов, и теперь они все вместе домой возвращаются.

– В добрый путь! – Садко взмахнул рукой. – И за песню благодарю тебя! Не иначе, по доброте твоей из иного мира явилась она сюда! Сохраним!

В ответ запищали птенчики и нырнули один за другим в зеркальные врата. Раздался гром, молнии засверкали по краям прорехи, запахло грозой и свежестью… А птица-алконост, вместо того чтобы скрыться с птенцами, вдруг упала вниз и опустилась на борт рядом с Садко.

Повела крылом, и исчезли врата в Иномирье, будто и в помине их не было. Повела другим, и услышал Садко нежный и сильный женский голос:

– И тебе спасибо, капитан, за помощь твою. За то, что спас беззащитных. Вижу я, что сердце твое добротой наполнено.

– Ты говоришь? – изумился Садко. – Что же раньше молчала?

Соратники Садко недоуменно переглянулись, а алконост склонила голову к плечу, прикрыла глаза ресничками и продолжила, не разжимая губ:

– Что попусту говорить было? Теперь же время пришло. В долгу я пред тобой, Садко, и уже решила, как отблагодарить тебя.

– Милослав. – Садко обернулся к другу. – Не пойму я, что это птица говорит, а? Что за долг?

Кормчий нахмурился, с тревогой глядя на капитана.

– Садко, да тебе солнышко голову напекло, не иначе. Или сон подбирается, странное нашептывает. Молчит птица-то, ты о чем?

– Иным незачем слышать наш разговор, – в голосе алконоста послышалась усмешка. – Почто не веришь?

– Верю, верю… – Садко смешался, провел пальцами по лицу, стер капельки пота со лба. – Слышал я, что дивоптицы говорить умеют человеческим голосом, но чтоб так…

Витослав шагнул к Садко, пристально заглянул ему в глаза, цокнул языком и усмехнулся горько, будто обиженно:

– Значит, говорит с тобой алконост? Ты и впрямь ее слышишь?

Капитан лишь кивнул в ответ.

– Выходит, тебя выбрала она для беседы… Не меня… Ну, будет наука… – Чародей опустил взгляд, одернул пояс, пожевал губами, будто нужные слова подбирая. – Ты, Садко, один ее слышишь. Богатырские кони так с хозяевами разговаривают, да только алконост поумнее всякого дивоконя будет, мудростью может поделиться великой, так что слушай ее. Когда она говорит, слова прямо в голову к тебе приходят. Будто только она подумала, а ты ее мысли уже прочел.

– С чего это? Не умею я мысли читать!

– А ты тут ни при чем. Точнее, тебе для того и делать ничего не надо. Наводит она свои мысли прямо в голову тебе.

Садко перевел взгляд на птицу, терпеливо ожидавшую, пока люди закончат разговор, и почесал затылок.

– А мне тоже думать? Или…

– Говори, – прошептала птица беззвучно. – Мне нужно тебя слышать… мне приятно тебя слышать. Твой голос… он чудеса творить может. Как и мой. Помнишь, говорил тебе чародей, что песня моя черна и сильна? Может убить, может покалечить. Вот потому для остальных промолчу я, чтоб не навредить.

– Что ж ты сама от купцов не отбилась-то, коль голос твой столь грозен? – удивился Садко. – Али мы не вовремя на помощь подоспели? Если б задержались, убила бы всех?

– Вовремя вы подоспели. Еще немного, и пришлось бы мне самой погибать. Разметал бы ветер перья мои по морю, не явились бы дети мои на свет ни в этом мире, ни в том. Мы слабы, когда на гнезде сидим, яйца согреваем… Не было силы во мне для песни губительной. Только простым голосом могла кричать, смерть лютую готовясь принять. Если б не ты, Садко.

– Не только меня благодари, птица, – перебил капитан, оглядываясь по сторонам. – Всю команду благодари. И «Сокола». Все они защищали тебя и заботились. А я…

– Без тебя они не решились бы. – Птица плавно прошлась по высокому борту, вдруг протянула четырехпалую руку, спрятав когти, и провела теплыми пальцами по щеке капитана.

Садко не отшатнулся – показалось ему на миг, будто сама судьба ему улыбается.

– Мы, алконосты, всегда за добро добром платим. Потому и отправила я детей к родичам моим, а сама решила вот что: останусь с тобой и впредь помогать стану. Семь лет тебе служить буду, по году за каждое свое дитятко. Ем я немного, лишь фрукты. Жалую молоко да кисель… Не убудет с тебя. Коли примешь в команду, пригожусь тебе не единожды.

Садко оглянулся на свою разношерстную команду, а «Сокол» задрожал всем телом и заскрипел мачтой, затанцевав на мелких волнах.

– Что ж, будет нас дюжина теперь да алконост-птица, – проговорил Садко. – Принимайте, други дорогие! А тебе – добро пожаловать в команду… «Аля»! Так буду тебя величать, коли не против.

Алконост новое имя приняла, величаво кивнув. Пошли по морю белогривые волны, окреп ветер, а «Сокол» закачался, будто рвался в путь, переминаясь перед бегом. По велению капитана развернулся парус, и воодушевленный Садко вдохнул полной грудью соленый ветер.

Впереди ждали новые приключения. А уж будет ли алконост Аля подмогой или обузой… поглядим. Дружба новая проверяется дорогой и делами общими!

Будто подслушав его мысли, чудо-птица взмахнула крыльями, вспорхнула с борта, покружила, примериваясь, и осторожно опустилась Садко на плечо. Почувствовав щекой прикосновение мягких перьев, капитан улыбнулся.

Худовы вести

В большой восьмиугольной зале, что была укрыта в самом сердце Бугры-горы, подальше от жилых ярусов, царил полумрак. Прижатые к четырем стенам, замерли в темноте громадные шкафы, целиком забитые всем необходимым для колдовских опытов. На полках поблескивали кожаными переплетами сотни черных книг, застыли меж сундучков древние свитки, сложенные пирамидами, а рядом в причудливых ящиках-подставках стояли склянки с зельями. Тень почти целиком скрывала и ровные ряды сводчатых ниш, в глубине которых хранились бутыли всевозможных размеров. В них, в особых слегка светящихся растворах, плавали части тел – человеческих и не только. Зала не зря носила имя Изыскательной.

Везде царил порядок, все было на своих местах и ждало своего часа. Кругом ни следа пыли, кузутики прибирались здесь каждый день, и они же наливали в светильники горючее масло и меняли свечи. При необходимости здесь могло стать светлей, чем в летний полдень, но сейчас яркий свет разливался лишь в одном месте Изыскательной залы. Необычный светильник, свисающий с потолка на длинной цепи с блоками, бросал свет дюжины свечей строго в нужном направлении с помощью особых щитков, с внешней стороны железных, а с внутренней – зеркальных, увеличивающих яркость. Большое слепящее пятно квадратом падало на высокую подставку с раскрытой черной книгой; освещало оно и большой железный стол, на котором была распята окровавленная пленница. Над ней, обездвиженной особой волшбой, лишенной голоса, но не сознания, склонился Огнегор, осторожно делая надрез и бормоча в бороду нужное заклятие.

Скрип двери и неторопливый тяжелый цокот подкованных копыт по мраморному полу заставили колдуна недовольно поджать губы. Он злился, когда его отвлекали от важных занятий, а важнее нынешнего не придумать. Судя по цокоту и хлынувшему в зал запаху серы, заявился кто-то из худов. Сколько ж можно?! Пора наконец навести порядок и приструнить распоясавшихся помощничков, которые отвлекают хозяина, когда им в голову взбредет! Впрочем, сейчас колдун мог сердиться лишь на самого себя. Надо было запереть дверь на волшебный засов и стражу выставить…

Нож коротко звякнул о поднос, сбросив с лезвия капельки крови, Огнегор махнул рукой над распростертым телом, останавливая кровотечение, и, не оборачиваясь, бросил:

– В чем дело?

– Прилетел мурин с юго-запада, господин Огнегор.

Голоса триюд ни с чьими не спутаешь. Вместе со словами из их горла вырываются неприятные скрипучие и резкие звуки, будто несмазанные петли стонут. Противнее голоса только у вергоев…

Обернувшись, колдун спустился по приставленной к столу лесенке и неторопливо принялся вытирать окровавленные руки расшитым на концах полотенцем и разглядывая замершего в тени у дверей вестника. Нечасто глава всего худова войска навещает колдуна, будто обычный посыльный. И впрямь, худовы вести не лежат на месте… и ведь наверняка дурные, а потому Огнегор не спешил их узнавать, внимательно и пытливо рассматривая Хардана, будто впервые.

Триюда обладал внешностью внушительной и грозной. В приглушенном свете красновато-коричневая кожа и густая буро-алая шерсть худа, покрывающая все тело от шеи до копыт, делали его фигуру почти черной. Морда у Хардана была неприятной, жесткой, будто вырубленной из камня, с острым и черным костяным подбородком и тремя витыми рогами: грани двух больших поблескивали обсидианом, а третий, поменьше, торчал на голове словно острый хохолок.

Как и все триюды, одежду Хардан почти не носил, ограничиваясь длинной треугольной набедренной повязкой-юбкой да кушаком, поверх которого талию перехватывал широкий пояс с висящей на нем массивной булавой.

Воевода худов был выше среднего человека, а над Огнегором и вовсе возвышался как великан. Он стоял неподвижно, но при виде вскрытой и лишенной голоса пленницы на столе его маленькие красновато-оранжевые глазки блеснули тлеющими угольками: страдания людей доставляют худам наслаждение, а ремесло заплечных дел мастеров они искренне уважают. Но едва взгляд Хардана переместился на колдуна, интерес его будто бы разом угас.

Огнегор уже привык к этому пустому, слегка презрительному взгляду. Это часть сделки. Большое войско худов подчинялось колдуну лишь по воле ярона Лихорада. Хозяин Лысой горы строго велел своим подданным исполнять наказы союзника, но никто не говорил о том, что временного повелителя они обязаны обожать или выказывать ему дополнительные почести. Нет, худы просто делали свое дело, и Огнегора это устраивало, потому он и не гневался.

Триюда Хардан управлял рогатым войском и был посредником между худами и колдуном – именно с ним решались все связанные с лысогорской ратью дела, а дел было немало, особенно в последние недели. Как и прочая нечисть, без работы худы дурели и безобразничали, поэтому приходилось их занимать, давая всякие поручения. С каждым днем придумывать полезные занятия становилось все труднее, но это чародея не сильно волновало, в крайнем случае, всегда можно заставить камни таскать и гору укреплять. И все же, насколько проще с гулями и стригами, которых собирают колдуны и ведьмы Огнегорова шабаша! Тех держи в пещерах сколь угодно долго, главное, кормить не забывай – и ни роптать, ни буянить они не станут.

Огнегор молчал, задумавшись. Триюда просто молчал, докладывать без приказа он не собирался. Колдун отложил окровавленное полотенце и соизволил коротко кивнуть:

– Говори.

– Весть с юго-запада, – немедленно проскрипел Хардан, – от отряда, шедшего из Ножовских земель через Тригорье.

Хардан внезапно замолчал, то ли давая Огнегору время понять, о каком отряде идет речь, то ли собираясь с мыслями. Что ж, горькие вести и гонцу не в радость. Колдун нетерпеливо произнес:

– И? Что с ними?

– Отряд беспрепятственно прошел по предгорьям, не углубляясь в леса, но возле Кметь-реки им пришлось войти в Тригорскую пущу, и там они столкнулись с врагами.

– Русичи?

– Местные духи.

Огнегор расстроенно цыкнул языком. Исполняя волю Лихорада, к Бугре-горе стягивались худы со всех концов света. Большая часть уже добралась, но некоторые отряды пропадали или же прибывали изрядно потрепанными – то на русичей нарывались, то на лесных духов, которые иномирную нечисть на своих землях не терпят. Отряд, что шел из Ножовских земель, был велик и отличался отменным составом. Были в нем и неизменные текри, и аж шестеро крылатых копитаров, а из бедаков – шишко, юркие малорослые разбойники, которые прекрасно чувствовали себя в лесу. Хороший, сильный отряд. И – на тебе.

– Многих потеряли? – нехотя спросил колдун.

– Десять шишко, шестнадцать текрей. Копитары все невредимы.

Полегла половина бедаков и чуть ли ни треть худов… Хорошо хоть копитары уцелели, хотя слухи об их воинских навыках, похоже, преувеличены. Ох, как предусмотрительно он отправил Смагу к Лысой горе, чтобы набрать еще ратников!..

– Это очень большие потери, – хмуро произнес колдун, будто обвиняя Хардана.

По крайней мере, так показалось триюде, потому что он с вызовом вскинул трехрогую голову:

– Наши воины попали в засаду, устроенную вировниками, лешими и другими лесожилами. Тригорская пуща стара и сильна, а копитары не смогли одолеть врагов из-за высоких деревьев и густой листвы. Им ничего не оставалось, лишь отходить! Просто не повезло.

Глава худова войска щурился, наблюдая за Огнегором. Триюды хоть и владеют волшбой, с настоящими чародеями не сравнятся, а потому Хардан в голову к Огнегору залезть не мог. А залез бы, думы колдуна ему бы сильно не понравились. Худы излишне трепетно относятся к своей воинской доблести, злятся, когда их недооценивают или принижают. Но, увы, как бы они собой ни гордились, с правдой жизни не поспоришь: воины они никудышные, брать могут лишь большим числом.

Любой текря – лицом детина, да разумом скотина. Статью, мощью – богатырь, а башка тупая донельзя. Копитары, конечно, получше, отличаются бесстрашием и ратным мастерством, но и они не всесильны. Похоже, использовать их можно лишь на открытых пространствах, в лесу от крылатых грозных громадин толку мало, что и доказала стычка с духами Тригорской пущи. Леших со всякими травниками да кустинами и тех не одолели. Выводы можно сделать неутешительные.

– Запомни, Хардан, мне не нужны оправдания, – небрежно бросил Огнегор. – Где отряд сейчас?

Осаженный триюда скрипнул зубами, но, сдержав гнев, ответил:

– Вчера перебрались через Кметь-реку и вошли в Балуйкин лес. Двигаются по ночам, как им велено. Днем скрываются.

– Балуйкин лес, – пробормотал Огнегор задумчиво.

До Соколиных гор путь неблизкий. Сколько времени уйдет у худов, чтобы добраться до Громовых Палат?.. Им предстоит переход через многолюдную Аргуновскую долину, а значит, передвигаться быстро они не смогут. Возможно, следует разделить отряд, приказать копитарам лететь к Бугре-горе, а прочим идти пешком? Нет, с копитарами у отряда больше шансов.

– Мне нужно, чтобы они как можно быстрее добрались до Соколиных гор и Бугристой долины, – твердо произнес колдун. – Пусть, как и раньше, идут ночью. На рожон не лезть, не шуметь и не привлекать к себе внимания! И на везение не рассчитывать! Везет тем, кто везения не ждет.

– Как прикажете, господин.

– Это все вести?

– Нужно больше еды. – Триюда бросил взгляд на залитую кровью пленницу. – Мяса не хватает.

Прокормить собранное у Бугры-горы войско и в самом деле было непросто, но Огнегор загодя принял в свой шабаш с десяток умелых колдунов, которые с помощью волшбы и служек-кухариков заготовили припасы и для прожорливых худов, и для прочей нечисти. Кладовые и темницы ломились от провизии, недостатка не было. Мясо так мясо. Будет худам мясо.

– Я отдам необходимые распоряжения, – промолвил Огнегор нетерпеливо. – Это всё?

– Да, господин, – Хардан коротко кивнул и вышел прочь.

Огнегор нахмурился, незначительные дела его раздражали, но не заниматься ими было нельзя. Накапливаясь, мелочи могут похоронить под своим грузом великие замыслы. Но такова уж жизнь колдуна – ни дня без вызовов, ни дня без хлопот и забот. Исправляя давешнюю ошибку, Огнегор коротким жестом закрыл за триюдой дверь, запечатав засов с помощью волшбы. Он не желал, чтобы его в ближайшее время беспокоили.

Следует вернуться к главному – к изысканиям, что помогут в будущем провести необходимый и важный обряд, который, возможно, навсегда изменит Белосветье. Когда придет время, всё должно пройти безупречно, а чтобы всё прошло безупречно, нужно как следует подготовиться.

Поднявшись по ступенькам наверх, колдун заглянул в раскрытую черную книгу на подставке. Палец заскользил по руководству, пока не уткнулся в нужную строку. Прочитав формулу и предписание, Огнегор повернулся к столу, заглянул в широко раскрытые полубезумные глаза жертвы, наполненные слезами от нестерпимой боли, а затем взял с подноса нож, с помощью которого вырезал внутренние органы.

Обездвиженная жертва всё чувствует и всё понимает – это необходимое условие для успеха. Итак, извлечение печени…

Дивный новый день

С дорогой тут не промахнулся бы и сам Рогач-богатырь после своей фляги, но Алёша зачем-то окликнул стайку парнишек, наладившихся с утра пораньше в рощу по грибы. Слегка оробевшие ребята подошли, восхищенно косясь на изогнувшего шею огромного жеребца.

– А скажите-ка, добры молодцы, – весело спросил Алёша, – скоро я до Асилакова топора доберусь?

– Куды? – растерялся белоголовый малец с самой большой корзинкой.

– «Куды-куды», – передразнил рыжий, курносый и конопатый. – Чё не ясно-то? Аксаков топор боярину нужен.

– Угу, – и не подумал спорить Алёша, – он самый. Имечко непростое, вот и напутал.

– Так все нездешние путают, – утешил рыжий. – Езжай прямо до опушки, там и тракт Всеславский будет, к закату, глядишь, и доедешь. Только остерегся бы ты, боярин, с Балуйкиным лесом шутки плохи.

– Ночами там не ездиют…

– А ты еще и один!

– Доля моя такая, – пожал плечами китежанин, с трудом подавив смешок. – Благодарствую, добры молодцы. Бывайте.

Махнув на прощание рукой, он тронул коленом хрюкнувшего – кони порой тоже смеются – Буланко. Оно ведь и правда смешно: жили себе великаны-асилаки, огромные, злые, страшные, да повывелись. Только и осталось от них, что записи в архивах и странные названия, но и те местные перевирают, чтоб понятней было. Алёша в бытность свою богатырем тоже перевирал, величая сгинувших злодеев то асилками, то силаками. В Китеже малость подучился, но толку с тех наук, если в первом же серьезном деле оплошал!

О своих старошумских промахах молодой Охотник задумался, едва выехав с Рогатого Двора. Поначалу богатырь честно пытался разобраться, кто же кого выручил: он братца с сестрицей или же они его. Перебрав по мгновению приснопамятный бой, китежанин твердо уверился, что справился бы и один, только веселей от этого не стало. Потому что, окажись вместо патлатого бахвала кто побашковитей, до новой охоты они бы с Буланышем просто не дожили; как и балбес Иванушка со своей вечно хмурой сестрицей, и никакая змея тут бы не помогла. Их, всех троих, спасла вражья глупость. Воину признавать такое всегда досадно, но досада порой неплохо прочищает мозги, к тому же к ней лепилась смутная тревога.

Засевший в Древнеместе колдун наплодил целую свору упырей, однако и гули-рабы, и стриги, обряженные в доспехи, явно не сельским ковалем сработанные, были для патлатого слишком уж хороши. Напрашивался вывод, что захожему колдунчику их кто-то да подчинил и явно не просто так. Недотепа-черно-книжник, к ведунье не ходи, выполнял чужой приказ, и только ли он один? Русь велика, где-то вполне могли отыскаться и другие засланцы, и другие полные нежити гнездилища, никому до поры, времени не ведомые. Спасибо закурганским хитрецам, что сумели так наврать, что посадник аж в Великоград отписал, а будь они попростодушней или поравнодушней… Люди часто пропадают, а если пришлые колдуны догадаются на ярмарках пошуровать или бражников да бобылей ловить примутся? Для соседей такие что есть, что нету, тревоги никто поднимать не станет, а в дикие гули любые сгодятся.

«Плохо? – забеспокоился понимавший куда больше, чем порой хотелось, Буланко. – Тошно? Поскачем?»

– Поскачем, – согласился Алёша, который и прежде топтал дурные мысли конскими копытами. Буланыш хозяйскую привычку ведал, да и сам был не прочь пробежаться. Как, впрочем, и всегда.

Богатырский конь прянул вперед лихой золотистой молнией. Замелькали, сливаясь в стену, зеленые с желтизной деревья, запел, загудел под копытами сухой суглинок, мелькнуло что-то праздничное, ало-рыжее. Вековая рябина стерегла опушку, за которой тянулась испятнанная серыми и красноватыми валунами чуть холмистая равнина. Отсюда рукой подать и до Валунной степи, где и сошлись лютые асилаки с вступившимися за людей волотами. Века прошли, а камни, что метали друг в друга разъяренные великаны, так вдоль Сажих гор и лежат. Памятью и предостереженьем.

За очередным, не то девятым, не то десятым, поворотом тракт опустел. Ни крестьянских телег, ни соляных обозов, ни купеческих караванов. Только выбитая тысячами копыт земля, высокое ясное небо да пологие неотличимые друг от друга холмы по правую руку. Вроде и скачешь, а вроде и на месте стоишь.

– Рысью, – велел Алёша разогнавшемуся приятелю. – Подумать надо.

«Думай… – смилостивился Буланко. – Только на месте мы уже. Видишь?»

Замаячившая справа одинокая плоская скала и впрямь напоминала обтесанное лезвие каменного топора, но была слишком велика даже для асилака. За каменной громадой синел знаменитый Балуйкин лес. Вглубь его по доброй воле никто не совался, но Всеславским трактом народ ездил исправно, и припомнить, чтоб из чащобы вылезало что-то непотребное, китежанин не мог. Тих был Балуйкин лес до глухоты, только тишина подчас страшит сильней рева и грохота.

Богатырь глянул на небо и на жмущуюся к ногам Буланыша полуденную тень. Мальчишки-грибники, суля, что до места он доберется в сумерках, не врали и не путали. Просто дивокони куда резвей и выносливей обычных.

Сбоку противно загудело, и Алёша не глядя, на лету, сбил изготовившуюся угоститься лошадиной кровушкой кощейку[34], после чего взялся за успевшую отощать суму. Горячего китежанин не пробовал аж с Закурганья, и винить в том было некого. Поиски огнедышащего рогача затянулись до безобразия, а опоздание грозило сорвать встречу с братом, о котором Охотник знал лишь, что тот в урочный час объявится возле Асилакова топора. Разминешься – потом ищи-свищи. Время поджимало, и Алёша гнал, как мог, почти не спал, ел на ходу и в итоге остался с вообще-то любимой, но все равно обрыдшей вяленой зайчатиной да сухарями.

Заявиться первым и обождать всяко лучше, чем завалить порученное, а княжий венец с башки не свалится, нету того венца… И всё же Алёша задним числом пожалел, что перед переправой через Топырь-реку не завернул на постоялый двор, с которого так вкусно пахло свежим хлебом. Ставить растосковавшееся по щам да каше брюхо вперед долга Охотника не годится, но ведь при известной сноровке можно успеть и то, и это.

«Попастись пустишь?»

– Потом. Наперед – дело.

«Экий ты дельный стал…»

Уж каков есть.

Был бы дельный, не сунулся б в эти худовы развалины, не стал бы дразнить прежде времени нечисть, не позволил бы Аленке спалить поганую книгу. И откуда только в Старошумье взялась эдакая дрянь? Рубить гулей не штука, а коли б у берези засел не патлатый недоучка, а вошедший в полную силу опир?

«Едут. От леса. Близко. Всадник свой, зато конь у него… Кобыла не кобыла, мерин не мерин…»

– Спасибо, дружок. Давай-ка за скалу.

Явил бы он такую осторожность, если б отправился на встречу прямиком из Великограда, минуя Старошумье? Вряд ли. Предусмотрительность на ровном месте впору не Охотнику, а воеводе или князю, да не простому, а великому. Мелькнувшая мысль показалась забавной, но времени обдумать ее не хватило – из леса выехал кто-то крупный и тяжелый в китежанском распашне и на в самом деле странном коне. До громадин, возивших тех же Добрыню с Чурилой, этому пего-крапчатому было далеко, ростом он уступал даже Буланышу, но казался куда кряжистей, а под блестящей шкурой проступало что-то вроде лоз, словно бы оплетавших могучее тело. Ни опасным, ни мерзким это не казалось, но удивление вызывало.

«Не жеребец, – подтвердил свой прежний вывод Буланыш, – не кобыла, не мерин».

– Вот и ладно, что не жеребец. Не подеретесь. Поехали знакомиться.

Сближались шагом, пристально разглядывая друг друга. По виду незнакомец запросто сошел бы за богатыря, как их представляют крестьяне, ни разу настоящего не видевшие. Мощный, широкоплечий, с толстыми, что колоды, ногами и огромными ручищами Охотник, а это был именно Охотник – лежавший поперек седла посох-чаробой Алёша распознал сразу – держался спокойно и уверенно, да и как бы иначе? Чаробои в Китеже были наперечет, и владели ими лишь самые умелые да удачливые. Новичок об эдаком счастье мог разве что мечтать, и Алёша мечтал бы, если б загадывал вперед дальше чем на год-другой.

Когда меж конскими мордами осталась лишь пара аршин, богатырь остановил Буланыша и отбросил капюшон. Обладатель чаробоя ответил тем же.

На вид ему можно было дать лет сорок, но Охотники стареют медленней обычных людей, и к сорока следовало прибавить еще полстолька, если не больше. Русоволосый, румяный, с короткой окладистой уже седеющей бородой и выбритыми на китежский манер висками, незнакомец сошел бы за красавца, если бы не неприглядный толстый рубец, протянувшийся от лба до левого уха и напоминающий руну боевой волшбы. Похоже, залатали брата впопыхах и уж точно не в лечебных палатах, а потом и не подумали подправить, а ведь отнюдь не сложная волшба превратила бы уродливый валик в едва заметную полоску.

– Брат. – Меченый неторопливо изобразил рукой китежанское приветствие, но изуродованное лицо осталось хмурым, чтобы не сказать злым.

– Брат, – откликнулся Алёша, тоже сгибая локоть и распрямляя ладонь.

– Откуда путь держишь, брат? И куда?

– Из Великограда, – не стал вдаваться в подробности богатырь. – А ищу, похоже, тебя. Можешь меня Алёшей звать.

– Алёша, значит… – Меченый не то поморщился, не то просто моргнул, меряя Алёшу взглядом. – Богатырь-Охотник. И один… Ну и выручку мне прислали… Умники великоградские.

«На себя бы глянул! – взъярился верный Буланко. – Бочка криворожая».

– Выручку? – отчего-то совершенно не обидевшийся Алёша с силой сжал конские бока, унимая возмущенного жеребца. – Вячеслав, советник наш при Великом Князе, только и сказал, что важные сведения везешь, встретить надо да выслушать.

– Ты ж, худова тарелка! – аж рыкнул незнакомец, но тотчас взял себя в руки и почти спокойно объяснил. – Сведения есть, да. Но до Китежа с ними уже не добраться… Ладно, что есть, то есть, могло быть и хуже. Меня можешь Стояном звать.

– А по батюшке?

– Стоян, и довольно, чай, не боярин. – Меченый усмехнулся, но словно бы через силу. – Ладно, поехали, хоть поедим на дорожку по-людски.

* * *

На узенькой лесной тропке не поговоришь, особенно если не тянет, а Стояна не тянуло. Угрюмый здоровяк, не оглядываясь, ехал впереди, и Алёша мог вдосталь любоваться как широченной человеческой спиной, так и внушительным крупом в самом деле причудливого коня. Таких безвольно висящих хвостов у лошадей богатырю прежде видеть не приводилось – казалось, в нем, как в девичьей косе, нет кости, один лишь длинный волос, рыжий вперемешку с белым. Странный конь, странный всадник, странная дорога… Не мертвая, как было в Старошумье, а непонятная.

Где тут меченый Охотник собрался перекусывать, зачем вызывал подмогу, чего вообще хочет? Почему на месте встречи вести свои не передал, куда ведет, зачем? О том, что китежане от своих трудов порой лишаются рассудка, наставник хоть и с неохотой, но предупредил, а Стояна, судя по шраму, еще и по голове неплохо так приложили… Неутешительные выводы напрашивались сами собой, но Алёше новоявленный напарник свихнувшимся не казался, да и Буланыш безумие бы опознал, богатырские кони многое чуют.

«Кабаниха, – как нарочно предупредил «чуявший многое» конь. – С выводком».

– И только?

«Секач еще неподалеку, а так тихо».

Тихо, это значит ничего чужого, лес как лес. С шумом ветвей, птичьими криками, кабаньим да лосиным треском.

– Брат, – внезапно окликнул Стоян, – ты яг видал уже?

– Нет.

– Ясно.

И снова мерная конская поступь, первые желтые листья, любопытные непуганые белки. Важно выступает из чащи замшелый пень, у похожих на щупальца корней алеет ягодная россыпь, словно дура-девка бусы потеряла. За пнем меж кустов застыл учуянный Буланко кабан. Рыло опущено к самой земле, щетина дыбом. Буланыш в ответ зло прижимает уши: ишь, всякая свинья грозить удумала, ну пусть попробует! Стоянов толстяк продолжает шагать вперед, хоть бы хрюкнул. И что за конь такой?

«Тупой».

– Может просто к зверью лесному привык?

«Нет. Тупой».

Вепрь остается позади, его не тронули, и он не тронул… А вот с чего это Меченый про яг вдруг заговорил? Перекус посулил, в глушь поволок, а яги как раз по чащобам таятся, потому и известно о них немного. Вроде бы все они бабы, берутся непонятно откуда, селятся в самой глухомани, к людям не лезут, а с теми, кто сам на них набредет, выходит по-разному. Бывает, что и помогают, но чаще от незадачливых путников костей и то не остается – тут главное, на кого нарвешься. С теми, кого зовут добытчицами, порой удается договориться, воительниц следует обходить десятой дорогой, как и яг-отступниц, самых опасных из всех. Эти злодействуют не хуже вештиц, но коварней и много сильней, выследить и убить их куда труднее. Хорошо хоть мерзавок ненавидят сами яги и истребляют нещадно. Если находят, конечно, а нет – приходится это делать Охотникам да чародеям.

Пожалуй, сходится… Набрел Меченый на пряничную избушку с красоткой-хозяйкой, послал весточку советнику в Великоград, его толком не поняли, а дело делать надо. Вообще-то китежанам выходить на ягу-отступницу меньше чем втроем запрещено, но Стоян опытен и у него чаробой-двуручник, такой вояка может и рискнуть.

«Вода. Трава, хорошая… Попастись бы».

Напоить и накормить коня и впрямь не мешало, и Алёша решил это сделать, даже если Стоян наладился ехать без остановок. Охотник, пусть и заслуженный, собратьям не воевода: приказывать не вправе, а заставить не выйдет. Заставить Алёшу мог только сам Алёша.

Деревья расступились, позволяя рассмотреть зажатую между лесом и зеленым лесным озерцом большую поляну, почти луг. Стоян придержал своего Тупого и обернулся.

– Коней здесь оставим. И воды вдосталь, и трава хороша.

– С какой это радости оставим? – запоздало вскинулся богатырь, как раз собиравшийся поить коня.

– Дальше овраг на овраге, да и недалече уже, на своих двоих дойдем.

– О как! Может, скажешь, к какой яге ты собрался и зачем?

– Скажу. – Стоян не торопясь спешился и принялся ослаблять подпругу. – Иди, Хлопуша, погуляй… А ты, братец, догадлив, всё верно понял, к яге-добытчице идем. Опасаться нечего, я Марфу не первый год знаю, посидим, потолкуем. Впереди у нас веселья мало, так что лучше тебе всё знать.

– Всё? – не удержался от шутки богатырь. – Как бы голова не лопнула.

– Всё, что сейчас знаю я. Ты имя такое, Огнегор, часом, не слышал?

– Нет вроде. – И горазд братец на расспросы! – Кто это и откель?

– Колдун. Чернобог его знает, откель он на наши головы взялся. Марфа сумела прознать, что этот Огнегор в глубь Руси надумал идти и войско собирает. Где-то в Соколиных горах. Ничего особенного, худы, упыри, может, кочевников каких купит… Отбиться Великий Князь отобьется, не впервой, только грош цена такой победе будет, если мы Лукоморье прохлопаем. Колдун на него нацелился, остальное для отвода глаз.

– Лукоморье? – опешил Алёша. – Так оно и впрямь есть, выходит? Я-то думал, сказки…

– Не ты один, но иначе и нельзя. Яроместо это, тайное и заветное, великую волшбу хранит да землю русскую ею питает. Если туда Тьма или хотя бы приспешники ее проникнут, сам понимаешь, что будет.

– Ничего хорошего. – Алёша по примеру спутника спрыгнул наземь и занялся конем. Войско, значит? На Русь, значит? А если патлатый для этого Огнегора и старался? – Я по дороге сюда чернокнижника-опира положил. Никак в толк не мог взять, зачем он с весны нежить собирал.

– Один к одному! – Стоян явно привычно закинул свой чаробой на плечо, будь у Алёши такой, он бы тоже его коню не доверил. Тем более – тупому.

«Не ходи с ним, – вдруг велел Буланко. – Без меня не ходи, а с этим на одном лугу я есть не стану».

– Не хочешь, не ешь. – Алёша оглядел свои пожитки и решил, что шлем ему в таких гостях не помешает. И кольчуга. – Жди меня тут.

«Не ходи».

– Не пускает? – Спутник подхватил небольшой кожаный мешок и впервые широко улыбнулся, обнажив крепкие, чуть желтоватые зубы. – Я бы сам себя не пустил, если б не дело и не дружба. Марфа нас и сама не тронет, и мурканам своим не даст, а вот что дальше, то никому не ведомо. Женат?

– Нет.

– Вот и я нет. – Стоян шлепнул оказавшегося Хлопушей Тупого по лоснящемуся крупу. – Смотри не обпейся, ночью работенка будет…

– И какая? – полюбопытствовал, добывая из вьюка кольчугу, Алёша.

– Конская точно, потом и до нас дело дойдет. – Меченый окинул взглядом лежавшие в траве переметные сумы и теперь глядел на напарника. Неодобрительно глядел. – Зря ты щитом да доспехом брезгуешь.

– Щит был, упыри разбили, – нехотя объяснил богатырь, – а новый в здешних лесах с ходу не добыть.

– И то. Но броню не снимал бы. – Стоян неторопливо распахнул плащ, показав стальной китежанский нагрудник с символом защиты души. Такой же, новенький, еще ни разу не бывавший в деле, Алёша честно возил с собой вместе с прочим снаряжением. – Наше дело – нечисть, а с ней ухо лучше востро держать. Поздно лезть во вьюки, когда тебе на спину прыгнут.

– Ну спасибо, брат, за науку, а то б я… – начал, было, Алёша и осекся, припомнив свой разговор с Аленушкой и ее отповедь.

Зловредная сестрица непрошеных советчиков не терпела просто потому, что они непрошеные, не уподобляться же! Меченый знает, что говорит. Недаром же в Китеже каждого идущего в дозор Охотника доспехом снабжают, да только за год странствий Алёше он так и не пригодился, хватало кольчуги с шлемом.

– Ты вот что пойми, – нарушил молчание Стоян, на лице которого отчетливо читалось «молодо-зелено». – Если Марфа не ошиблась, у нас времени ни на что не остается. Двое нас тут только, а дел невпроворот, помощь из Китежа, зови не зови, раньше чем через месяц не поспеет, так что сам видишь…

– Пока нет, но разгляжу.

* * *

Едва приметная тропка упиралась в будто бы предупреждающую о чем-то широкую полосу огромных и ярких мухоморов; леший Боровлад точно б прихватил парочку, отпугивать любвеобильных кикимор – видно было бы издалека. Богатырь вообразил ворующего у яги грибы лешего и не выдержал, фыркнул в кулак. Смеяться перед знакомством с добытчицей и после новостей об этом… Огнегоре не подобало, но Алёша в предчувствии драки вечно веселился, что не мешало ему поглядывать по сторонам, замечая не только лезущие в глаза мухоморы, но и седые по низу ели, и пожухлую, но отнюдь не мертвую траву, буро-зеленым ковром устилавшую причудливую поляну, к которой вышли Охотники.

На ней стояла изба, большая и бревенчатая, с высокой трубой и какой-то надстройкой, в свою очередь увенчанной доселе не виданным знаком. Вроде и лунница, да только рога отчего-то вверх повернуты. Изба таращилась на гостей узкими слюдяными оконцами и чуть слышно гудела – казалось, рядом кружит огромный невидимый шмель. Ни двери, ни крыльца видно не было, зато тесовую крышу украшал здоровенный резной филин.

– Слыхал я про ягушкины избушки, – за неимением Буланыша шепнул спутнику Алёша, – да не думал, что увижу. Выходит, врали про курьи ноги-то?

– Отчего же врали? – Меченый жестом велел оставаться на месте, а сам, переступив через мухоморы, вышел на поляну и развел руками, словно в самом деле собрался схватить курицу. – Избуша Марфушина, а ну-ка вглядись-приглядись, а признаешь – поворотись. К лесу задом, к Стояну передом.

Гуденье затихло, деревянная филинова башка на крыше вдруг повернулась и шевельнула «ушками», нацелив их на Охотников, коротко и ярко сверкнули ослепляюще зеленым круглые глазища.

– А ну-ка вглядись-приглядись, – вновь громко потребовал Меченый, – как признаешь, поворотись.

Голова не то ухнула, не то чихнула, свет в ее глазах погас, а изба заколыхалась, заскрипела и неспешно взгромоздилась на пару чешуйчатых свай. Потом ухнула еще раз и стала неспешно поворачиваться, позволяя разглядеть словно бы прилипшие к стенам огромные бочки и начертанные на них символы, ничем не похожие ни на буквы, ни на руны, хоть китежанские, хоть те, которыми пользуются черные колдуны. Завершив поворот, жилище пока неведомой Марфы с прежним кряхтением чуть присело, нависнув порогом высоко над землей. Ушастый филин, точное подобие первого, громко щелкнул железным клювом, и тут же распахнулся странный ставень в порожке, а изнутри языком уставшей собаки вывалился эдакий мосток с набитыми поперек брусьями, на вид – тоже железными.

– Идем, – бросил Стоян и, подавая пример, пошел первым.

Алёша не отстал, только удивился молчанию мурашей. Выходит, тут нет никакого колдовства, но тогда что это гудит, ухает, узнает, открывает двери? Что за чудеса?

Сенцы были тесными и темными, только у самого потолка словно разноцветные светлячки расселись. За спиной протяжно и хрипло зашипело, затем неприятно клацнуло и сразу же померк свет – изба захлопнула дверь. В полумраке что-то шумело, казалось, поблизости закипает немалый котел, и еще здесь веяло свежестью, бодрящей и тревожной, будто после грозы. А вот человечьим жильем не пахло вовсе, и Алёша не выдержал, положил руку на рукоять меча. Точно в ответ впереди зарычал кто-то живой, почти наверняка опасный, но это было всяко лучше непонятного полуживого дома.

– Тихо, – велел кому-то спутник, – тихо. Свои.

Рычание перешло в шипение и прервалось чем-то вроде смешанного с поскуливаньем фырканья.

– Молодцы, – чуть ли не проворковал Стоян и отступил вбок, давая товарищу возможность войти. – Умницы…

Молодцами и умницами оказалась пара оскаленных тварей, похоже, те самые, которых новый напарник давеча назвал мурканами. Первая зверюга, размером поболе цепного кобеля, морщила нос, показывая отменные волчьи клыки. Местами рыжая и кудлатая, местами короткошерстная, черная и лоснящаяся, она стояла на кошачий лад боком. Уши, слишком большие для кошки и слишком острые для пса, прижались к круглой усатой башке, длинный хвост мотался из стороны в сторону, а когтистая передняя лапа была занесена для удара. Вторая, чуть поменьше, серо-полосатая с большими черными подпалинами, молча припала к полу. Она была готова к прыжку.

– Алёша – свой, – твердо сказал Стоян. – Лежать и чтоб тихо мне…

Первый муркан зыркнул раскосыми желтыми глазами, но послушно пристроился рядом со вторым, позволив гостю разглядеть горницу и… видимо, хозяйку. Марфа лежала в глубине избы на причудливой скошенной лежанке, сплошь усеянной разноцветными светлячками, и, кажется, спала.

Страшная, лохматая, в пышной неожиданно яркой цветастой юбке, из-под которой виднелось что-то вроде костяного костыля, яга вызывала оторопь, и хуже всего был вросший в потолок бледный нос. Чудом не присвистнув, Алёша заставил себя вглядеться и понял, что все ровно наоборот. Носище, хоть и был огромен, почти до темени, никуда не врастал, наоборот, это к нему с потолка тянулось что-то вроде толстой полупрозрачной кишки. Еще несколько не то «кишок» поменьше, не то пиявиц вылезали из рук и позади ушей, в которых виднелись серьги с зелено-голубыми камешками, похоже, бирюзой. Такие Алёша не раз видел у зажиточных деревенских красоток.

– Она спит? – шепотом спросил богатырь, чтоб хоть как-то перебить доносящееся из угла хриплое сипение.

– Вроде как… – туманно объяснил Стоян. – Давай пока перекусим, что ли.

Перекусить Алёша был бы рад. Во дворе. И собственных харчей, пусть и поднадоевших.

– Я не голоден.

– Ну да, ну да. Хорош врать. – Стоян, старательно пристроив свой драгоценный чаробой, уселся на лавку, надо отдать ей должное, чистую, после чего громко, совершенно не страшась разбудить хозяйку, потребовал: – Верные мои слуги, сердечные други, накормите-ка напоите-ка двоих добрых молодцев!

Алёша завертел головой в поисках слуг, но никого не заметил. Яга так и сипела на своей лежанке, свернувшиеся клубками мурканы молчали и кормить-поить гостей явно не собирались. Ничуть этим не смущенный Меченый подмигнул напарнику и крутанул стоявшее на столе одинокое большое блюдо. Пустое. Блюдо завертелось, да так, что резьба превратилась в размазанные полоски, и тоненько заныло, после чего начались чудеса.

Про скатерти-самобранки Алёша, само собой, слыхал и даже допускал, что какой-нибудь особо тороватый волшебник способен такую сработать, но скатерти как таковой у Марфы не водилось. Самобранкой, вернее самобраном, оказался сам стол, из которого высунулись три пары гибких, как змеи, рук с суставчатыми железными пальцами, по шести на каждой. Для начала змееруки смахнули на пол нечто невидимое, а потом принялись таскать из-под подскочившего на длинной ножке блюда утварь и снедь. Самую, на первый взгляд, обычную. Миски казались мисками, ложки – ложками, хлеб – хлебом, квашеная капуста – квашеной капустой. С морковью и брусникой. Мало того, она еще и пахла, как положено, слюнки во всяком случае от капустного запаха у богатыря потекли.

– Не ломался бы ты, – весело посоветовал Стоян. – С добытчицами дело, если умеючи, иметь можно, а Марфу я лет тридцать знаю… Ешь давай, короче.

Хлеб Алёша брал, сам не зная, чего опасается, однако ржаной, еще теплый ломоть казался самым что ни на есть настоящим, голод же, как совершенно справедливо кто-то подметил, не тетка. Китежанин хоть и с опаской, но куснул, слегка успокоился и решился отведать прочей снеди. Та оказалась съедобной, но не более того, и Алёша окончательно успокоился. Зачарованная еда была бы умопомрачительно вкусной, а выставленные на стол яства из десятка баб три сготовили бы лучше Марфы, две – хуже, а пять вровень. Значит, никакого колдовства нет, а на хозяйку в углу можно и не глядеть.

Богатырь и не глядел, под разговор наворачивая кашу с мясом. Оказалось, что возмутивший Буланыша конь достался Стояну от Марфы, которую коренастый Охотник однажды крепко выручил.

– Воительницы – заводчицы хоть куда, – напарник с явным удовольствием даже не положил, возложил на хлеб кусок белого, в розоватых прожилках сала, а сверху еще и зеленый лучок приладил. – Дивоконей растят, да таких, с которыми хлопот не знаешь. Всё понимают, делают, что велено, и никакой дурью не маются. Одна беда, чужим яги своих лошадок продают неохотно, но Марфа как-то добыла.

– Подарок, значит? – переспросил Алёша, которому даже для вида не хотелось соглашаться, что безотказный конь с вислым хвостом – это хорошо.

– Подарок, – подтвердил Стоян, извлекая из своей торбы расписную тарелку, к которой словно бы липло маленькое ярко-красное яблоко. – Хорошо, что напомнил…

Попроси напарник Алёшу отвернуться, тот бы, конечно, отвернулся, но Меченый не просил, и молодой Охотник не отказал себе в удовольствии понаблюдать за опытным. Стоян отодвинул пустую миску и, водрузив на освободившееся место тарелку с яблоком, протянул над ней раскрытые ладони. Будь яблоко огнем, было бы впору подумать, что китежанин греется. Просидев в таком положении пару минут, Стоян начал медленно, по волоску, опускать руки, беззвучно шевеля губами. Кажется, он повторял одно и то же слово, кажется, он начинал злиться. Широкая раскрытая ладонь почти коснулась плода, когда тот вздрогнул, лягушонком отпрыгнул к краю тарелки, дернулся еще раз, прополз с четверть круга вдоль широкой узорчатой каймы и замер.

– Худова тарелка, – повторил уже слышанное Алёшей Стоян и объяснил. – Это из-за нее всё… Я Вячеславу-советнику всё честь по чести доложил и под конец попросил сотню воинов прислать, а он, видать, лишь начало самое разобрал.

– А ты не понял?

– Поймешь тут… Меня узнал, ответил, ждать велел. Ну я тебя и дождался… Ладно, яги во всяких хитрых штуковинах разбираются, может, еще починит.

– Может, – согласился Алёша, которого куда больше злосчастной тарелки занимал прислоненный к лавке Стоянов чаробой. Двуручный, а значит, Меченый был не просто опытен, а относился к лучшим из лучших. Иначе бы не рискнул связаться с оружием, чьи несомненные достоинства уравновешивались громоздкостью и сложностью в обращении.

– Любуешься? – заметив жадный молодой взгляд, Стоян с пониманием усмехнулся. – Я тоже, было дело, любовался, а теперь вот кряхчу да таскаю.

– А… глянуть поближе не позволишь?

– Только глянуть? – проницательно подмигнул Охотник. – Не мало ли?

– Мало, – и не подумал врать Алёша.

– Как назад пойдем, покажу, наука нехитрая. Ладно, давай, брат, о деле, то бишь о Лукоморье. Должны мы место это оборонить, хоть бы нам костьми лечь пришлось, уж больно важное оно. И не только для Руси, но и для всего Белосветья. Счастье наше, что Огнегор, судя по всему, пока не ведает, где именно Лукоморье расположено.

– А сам-то ты там бывал?

– Один разок довелось. – Стоян отодвинул горемычную тарелку к середине стола и вновь взялся за хлеб с салом. – Письмо отвозил. Китеж туда за заслуги посылает, отдохнуть, сил набраться, а заодно и Яроместо охранить от случайной нечисти. Сам знаешь, эта дрянь куда только не пролезает.

– Ну и сколько Охотников там… сил набирается?

И в самом деле, почему бы заслуженным да именитым не отдохнуть? Устали же! И плевать, что во всяких Копытнях ведьмы бесчинствуют и управы на них нет. Вот и остается Аленушкам да Иванушкам самим злодеев выслеживать да истреблять. И все бы ничего, только спервоначалу нужно сердце свое змее скормить.

– Охотник в Лукоморье один. – Стоян злости в голосе товарища вроде как и не замечал, продолжая безмятежно жевать. – Как и богатырь с обертуном, ну и кот Баюн с ними, байками тоску разгоняет. Как ни крути, скучно на одном месте сидеть, особенно если всю жизнь странствуешь. О, а вот и хозяйка наша… проснулась.

Яга и впрямь очнулась и теперь сосредоточенно высвобождала свой носище от присосавшейся к нему «кишки». Еще одну, толстенную, отпрянувшую от русого затылка, Алёша толком не разглядел, уж больно быстрой оказалась, да и пялиться было неудобно. Хозяйка деловито расправила свои юбки, глухо стукнула об пол костяная нога.

– Вернулся, значит? – Яга улыбнулась отнюдь не старыми глазами, один из которых был каким-то мутным. Бельмо? – И дружка-приятеля привел? А я-то думаю, с чего русским духом запахло.

– Чего дивиться, – хмыкнул Стоян, – если ты на Руси.

– И точно! Забыла спросонья, – призналась хозяйка, не глядя завязывая на затылке светлый платок и надевая кожаный шнурок-очелье с рядками височных колец. Если б не чудовищный нос, она бы сошла за обычную селянку средних лет. – Дождался подмоги, выходит?

– Ну да, ну да, – спокойно подтвердил Стоян. – Алёшей подмогу ту зовут.

– Молоденький какой, – пригорюнилась Марфа, – когда еще с твое надурит. Ну, вы тут ешьте, пейте, раз уж начали, а я пока делами займусь.

Дела у хозяйки были в углу избы за перегородкой, где почти сразу же загремело, будто там перекидывали с места на место старые доспехи. По стене встревоженными тараканами заметались яркие зеленые пятнышки и тут же об пол шлепнуло что-то тяжелое и мягкое. Рука Алёши невольно дернулась к мечу, но это всего лишь спрыгнула с печи одна из сторожевых тварей, причем теперь она казалась еще больше. Вторая так и осталась лежать, эдакий черно-рыжий иногда вздрагивающий клубок.

– Мясо учуял, – объяснил Стоян. – А ну, мурканчик, давай, служи!

Зверюга заоблизывалась, умильно завиляла лохматым серым хвостом и встала на задние лапы. Оказавшаяся заметно выше столешницы усатая башка издала нечто похожее сразу на всхлип и взрык. Напарник подмигнул Алёше, и вожделенное мясо перекочевало с блюда в похожую на волчий капкан пасть. Мурканчик опустился на четвереньки и поволок добычу в угол, откуда как раз выходила яга, тащившая что-то вроде расписанного рунами прозрачного самовара, наполненного малахитово-зеленым светящимся киселем.

– Ешьте-пейте, – вновь велела она, исчезая в сенях. – Я скоро.

– Это что у нее за штуковина? – не выдержав, позволил себе полюбопытствовать Алёша. – И из чего? Горный хрусталь, что ли?

– Ох… – вздохнул Стоян и, немного подумав, поднялся. – Ладно, пойдем-ка, глянем.

– На что?

– Долго рассказывать, увидишь – поймешь.

* * *

Изба предусмотрительно втянула за хозяйкой железный «язык», по которому можно было бы спуститься, но Алёшу подобная высота не смущала. Богатырю случалось прыгать и с крыш, и с обрывов, однако сейчас это не имело смысла: и за самой ягой, и за двором наблюдать сверху было сподручней. Окинув привычным взглядом дозорного тропинку, которой пришли они со Стояном, яркую грибную полосу и хозяйку с ее «самоваром», Алёша по примеру спутника стал глядеть вверх. Ничего особенного. Солнечная синева, еловые верхушки, бегущие куда-то вдаль редкие белоснежные облака в вышине…

Звонкий трубный клич ненамного опередил вырвавшееся из-за елового гребня огромное крылатое тело, вот ничего еще нет, а вот к ним, прямо сюда несется… змей?! Нет, все же лебедь, только не белый, а серо-серебристый. Именно так блестят на солнце крытые осиновыми чешуйками маковки северных теремов.

Богатырь невольно потряс головой, гоня наваждение, и Стоян довольно хмыкнул.

– Я как эдакую дуру впервой увидел, тоже никак проморгаться не мог. Зато потом поверил сказам, где гуси-лебеди детей таскают.

– А они таскают?

– Если отступницам служат, случается. Скажи, хорош ведь?

– Хорош, – отчего-то шепотом подтвердил Алёша, с оторопью следя за огромной птицей.

То ли гусь-лебедь зачуял тот самый «русский дух» и не пожелал поворачиваться к чужакам спиной, то ли ему так было удобнее, но спустился он точнехонько против крыльца, взметнув могучими крыльями целую тучу пыли, листьев и еловых иголок. Переступив с одной чешуйчатой ноги на другую, крылатый гость вытянул мощную, с хорошую березку, шею и, широко разинув алый клюв, показал длинный зубастый язык. Очень похоже, что с намеком.

– Чего ему надо? – злить крылатое чудище, проверяя, как ходит в ножнах меч, богатырь все же не стал, хотя руки чесались.

– Ты смотри давай…

Небесный гость, словно лихой плясун руками, взмахнул крыльями и вновь издал жуткий крик, прерывистый и угрожающий, отдаленно напоминающий гогот. До сего дня лебединые вопли Алёша полагал громкими и на редкость противными, но в сравнении с огласившим лесную поляну кличем они сошли бы за ласкающий слух щебет.

– И чего орать? – Яга со своим «самоваром» уже была тут как тут. – Петухам завидуешь? Так они, кукарекай не кукарекай, в горшке кончают.

Гусь-лебедь обиженно гоготнул и словно бы отшатнулся; изогнув шею и повернув голову вбок, он таращился на Марфу серо-голубым глазом. Теперь Алёша разглядел, что на макушке чудо-птицы торчит кривой черный гребень, а кончик черно-алого клюва напоминает лезвие окровавленного топора с задранными и чуть изогнутыми носком и пяткой[35]. Стала видна и покрытая светлыми перьями широкая грудь, а на ней – что-то вроде сплетенной из ремней корзины, в которую яга как раз приладила «самовар». Умело и быстро, надо думать, проделывала она это не первый раз. Птица вновь коротко проорала и изящно склонила к яге клювастую башку.

– Ну-ну. – Марфа похлопала великана по макушке возле самого гребня. – Не серчай, сам виноват. Чего орать-то на весь лес было? Ладно, милок, лети давай.

Еще один вскрик, короткий разбег, вроде бы тяжелый подскок, кружащая в солнечном свете пыль… Огромная серебристая тень, постепенно уменьшаясь, взмывает всё выше, делает круг и исчезает в набежавшем облаке.

– На закат вроде, – прикинул Алёша и покосился на напарника. – Что там у них?

– Не спрашивал. Да что бы ни было, в чужие дела лезть – беду накликать. Захочет – сама расскажет, не захочет – не лезь, бери, что есть, а есть, поверь, немало. Без Марфы мы б досель знать ни про какого Огнегора не знали бы.

– А сейчас знаем? – усомнился богатырь. – Нет, может, Марфа твоя про него и впрямь слыхала, только правда ли оно?

– Правда, – резко бросил Стоян, и они вернулись в избу, слегка опередив хозяйку.

Не заметить подглядывавших гостей она не могла, но, похоже, смотреть на гусей-лебедей здесь не запрещалось. Марфа со смешком шлепнула Стояна по спине и, крутанув свое блюдо, велела убирать со стола. Уже знакомые змееруки за дело взялись ретиво, причем одна, самое шустрая, потянулась к Стояновой тарелке с яблочком. Меченый отмахнулся, нахалка отпрянула, а Стоян сунул спасенную вещицу Марфе.

– Не глянешь, что с ней случилось? Барахлит, проклятая… только яблоко не съешь ненароком, а то вовсе чудо-вещь загубим.

– Как бы уже не загубили. – Хозяйка мало не ткнулась в тарелку своим носищем, шумно принюхиваясь. – А в чем беда-то?

– Знал бы, сказал. Как месяц назад уронил, так, похоже, и задурила. Нет, я проверил, само собой, было и видно и слышно. Я успокоился, думал, обошлось, а тут на́ тебе! То ли слышно по ту сторону не так, то ли не до конца, да и самого меня что-то никто не выкликает. Думал, отвлекать не хотят, чего дергаться, если все ясно? Ага! Вместо сотни ратников одного Охотника-богатыря прислали, и того за новостями. И смех и грех!

– Уронил, значит? – Яга, что-то глухо бормоча, повертела злосчастную штуковину, но скоро решительно поставила ее на стол. – Нет, не смогу тебе помочь. Не наша волшба.

– А вообще починить-то можно?

– Кто ж его знает? Добудь лучше новую.

– Легко сказать. – Стоян расстроенно скривился, аж дернулась рассеченная хвостиком шрама левая бровь. – Я и эту-то насилу раздобыл.

– Тогда ищи чародея знающего, авось поможет.

– Где искать, Марфуша, и когда? Ладно, сам виноват…

– Вот чтоб все твои вины такие были. – Марфа поднялась и неторопливо направилась в тот угол, где прежде раскапывала «самовар». Раздался уже знакомый грохот, почти сразу сменившийся шелестением. Дрыхнувший на лежанке черно-рыжий муркан подскочил и ринулся на звук, но опоздал. Марфа уже вернулась, причем с самым довольным видом.

– Выбирай, – велела она, вытряхивая из кожаного мешочка пару перстней вроде бы с малахитом. – Один твой, второй – мой, только чур носить не снимая. Коль загорится камень красным – к уху поднеси, голос мой услышишь, вести тебе сообщу. А как сам захочешь мне что передать, нажми на камень и говори в него. Скажешь, что хотел – нажми еще раз, и всего делов. Просто и надежно, не то что блюдца всякие.

– Спасибо тебе, Марфуша, – немного поколебавшись, Меченый взял перстень с утопленным в золото плоским треугольным камнем и сунул в кошель на поясе. – Раньше бы такое…

– Раньше такого у меня не водилось. Ладно. – Марфа звонко хлопнула в ладоши. – Поели-попили, дело сделали, до ночи далеко, можно и потешиться.

Потеха началась с развернутой на столе все теми же змеями карты, но не простой, хоть бы и разукрашенной разными цветами, а словно бы живой. Гусь-лебедь, кружа над лесами и полями, надо думать, видит что-то подобное. Взлетишь повыше, увидишь больше, спустишься, многое скроется из глаз, зато оставшееся сможешь разглядеть в подробностях до тропочки, до родничка, до горелого пня с муравейником. Разве что развернувшийся на Марфином столе Балуйкин лес оказался полупрозрачным, и сквозь него проглядывали доски.

– Вот моя изба. – Яга ткнула костлявым пальцем в тут же засветившуюся зеленым точку. – А вот эти две, красные которые, – мои сестрицы.

– Воительницы, – шепотом объяснил Стоян, хотя Алёша и сам догадался. – Они чужих не любят, и нам с ними не совладать. Не беспокойся, Марфуша, у них нам делать нечего.

– Разве что голову сложить. – Яга оторвалась от карты и нехорошо улыбнулась. – Места здесь для нас богатые, без сторожей никак не обойтись…

– Куда нам не надо, мы уже поняли, – перебил Стоян, – скажи лучше, как нам до скрипунов добраться. Все лучше, чем глаза тебе до ночи мозолить.

– Ох и вежлив ты стал… – покачала головой яга. – Нет бы прямо сказать, что у дружка твоего молоденького веры мне нет и вам потолковать с глазу на глаз надобно. Ладно уж, глядите. – Марфа уставилась на карту, и от изображавшего избу зеленого огонька отделилось совсем уже маленькая искорка и побежала в сторону, почти противоположную той, откуда они пришли и где остался Буланыш.

Как он там? И где? Конечно, богатырский конь за себя не хуже самого богатыря постоять может, но что если верный друг рассорится с Тупым и отправится к хозяину? Что если нарвется на «сестриц», которые, если верить красным огонькам, окажутся на пути?

– Спасибо, Марфуша. – Стоян будто клещами сжал Алёшино запястье. – Туда и пойдем. К ужину жди.

– А куда я от тебя денусь? – Хозяйка не глядя махнула рукой, и путеводные огоньки разом погасли. – Прихватите и на мою долю сучок-другой, хоть какая польза от вас будет.

* * *

Из избы Алёша вышел без разговоров, по склону у поляны поднимался молча, его даже хватило на то, чтоб отойти от Марфиного двора на полверсты, но без объяснений идти за Меченым и дальше богатырь не собирался. Не Хлопуша. Приметив подходящую прогалину, молодой Охотник обогнал спутника и заступил ему путь. Стоян в ответ только усмехнулся.

– Долго же ты терпел.

– Верно, брат, но дальше не пойду, пока все толком не объяснишь. Если объяснишь.

– Попробую. – Меченый кивнул на вывороченную ель. – Может, сядем? В ногах правды нет.

– А в Марфе твоей есть? – огрызнулся Алёша, однако сел. Разговор, если только он завяжется, обещал стать долгим.

– В ней много чего есть. Ладно, давай спрашивай, смогу – отвечу.

– Лады… – Алёша задумался. Вопросы роились как мошкара, каждый сам по себе был ерундовым, но вместе могли и заесть. – Зачем к Марфе меня потащил, если ты у нее был уже? Чего, пока подмоги ждал, не отписал, кому надо, ведь у переправы в Бродах княжьи люди стоят, и голубятня там есть. Почему говоришь, что времени у нас нет, а сам тут сидишь и меня держишь? Ну и главное – с чего ты взял, что все так, как яга говорит?

– Ох ты ж, – Стоян невесело усмехнулся. – Охотник из тебя дельный будет. Когда-нибудь… В то, что я тебя просто накормить решил, поэтому и к Марфе повел, не поверишь?

– В то и Буланко, конь мой, не поверит.

– Ну да, ну да… Марфе я доверяю и буду верить еще год или два, почему – позже объясню. Ждал и посейчас жду вестей от Марфина прознатчика, удалось ей к Огнегору соглядатая подо-слать. Если сегодня он не объявится с новостями, уедем… Что там еще? А, про «отписал». Не отписал, потому что на тарелку эту худову понадеялся, то, признаюсь, моя глупость и ничья больше. Рассудил – чего писать, если советнику во всем доложился? Думал дождаться подмоги и уже отрядом двигать к Лукоморью. Приехал ты, стало ясно, что в Великограде про Огнегора и слыхом не слыхивали. Времени, чтоб пергамент марать, а тем паче ехать, нет. Вдвоем мы тем, кто Лукоморье стережет, особо не подсобим, остается гнать на ближайшую заставу, Тригорскую, и с их же голубятни вести посылать уже обо всем. По Всеславскому туда махнем, глядишь, дня в три уложимся. Главное – нам воительниц проскочить, тех, что Марфу охраняют. Сейчас одна из них как раз неподалеку от лужка, где мы коней оставили, а к ночи дальше пойдет, путь и откроет.

– Коней-то не тронет?

– Стражницы за границу свою не выходят, а лужок ровнехонько за ней. Хлопушу я там оставлял уже не раз, так что не боись.

– Лады. – Что ж, на некоторые вопросы ответы получены, но… – А сейчас-то, что? Куда идем? Что за «скрипуны» такие?

– Скрипуны, потому что ветер не ветер, скрипят, хоть уши затыкай. Деревья это особые… В Балуйкин лес мало кто суется, вот они и стоят нетронутые, ягам-то много не нужно. Тут Тригорская пуща рядом, а в ее окрестностях чего только не растет. Нет, нарочно б я за сучьями не полез, но поблизости оказаться и с пустыми руками вернуться? Это и мне глупо, а уж тебе… Хочешь ведь чаробой, а для убойной снасти лучше скрипуновой древесины, пожалуй, и не сыскать. И сухая, и прочная, что железо, и не вовсе мертвая, хоть и не живая уже. Если с Лукоморьем не сплохуем, добудем каменьев волшебных, и будет тебе чаробой, ну а сплохуем… и мне мой больше не понадобится.

– Ты так говоришь, будто драка с этим Огнегором дело решенное, а вдруг всё не так?

– Будет не так – обрадуемся, а готовиться всегда надо к худшему.

В этом брат был прав.

– Не передумал с чаробоем знакомиться? – прищурился Стоян.

– Если ты не передумал, то и я.

– Тогда бери. – Они поднялись, и Меченый спокойно протянул Алёше свое сокровище. – Нет, погоди, левой рукой за переднюю рукоять, правой – за заднюю.

Рукоятями Стоян называл кривой, толстый сук, торчащий перекладиной над древком, и навершие посоха, плотно обмотанное ремешками. Под суком-перекладиной в толстом древке поблескивали два крупных сине-голубых камня, которые, похоже, вросли в дерево.

– Так?

– Так. Чуешь вес?

– Еще бы! – Посох, как и рассказывали, оказался тяжеленным даже для богатыря. Меченый Охотник урожденным богатырем не был, но таскал и не кряхтел, а ведь на нем еще и полный доспех, включая кирасу… Силен, ничего не скажешь. – Этакой булдыгой и без волшбы всякого упокоишь, особенно по голове…

– Не для того он, разве что камни иссякнут. – Напарник то ли не понял шутки, то ли не захотел понять. – А теперь заднюю рукоять прижимай к правому боку, у бедра. К правому. Так, а теперь оконечник поднимай…

Алёша послушно потянул на себя левую руку, поднимая обугленное основание посоха вверх.

– Это боевое положение, – пояснил Стоян и внезапно подмигнул. – Нравится?

Окажись вдруг сейчас у Алёши царство, он бы, не задумавшись, отдал половину за право попробовать чудесное оружие в деле, но чаробои слушались лишь хозяев.

– А как им управлять-то? – охрипшим голосом пробормотал китежанин, водя концом посоха из стороны в сторону.

– Давай покажу. – Стоян неторопливо высвободил из цепких молодых рук свою собственность, встав в теперь знакомую стойку, и, что-то едва слышно прошептав, коротко встряхнул чаробой.

Сей же миг два магических камня меж рукоятями налились ясно-голубым цветом, а зачарованное дерево тихо загудело. Вокруг древка возле передней рукояти возникло что-то вроде призрачного полупрозрачного колеса, по ободку которого заискрились боевые руны.

– Это чтобы заклятие нужное выбирать, – объяснил Меченый, делая короткое движение указательным пальцем левой руки слева направо. Колесо, провернувшись на одно деление, замерло, коротко и ярко вспыхнула оказавшаяся наверху руна. – Какое заклятие в чаробой вложить – то на усмотрение Охотника, сам знаешь. Некоторые так наполняют, что одного рунного списка не хватает. Но я только надежные использую, проверенные, мне достаточно. Это вот оглушающее…

– Гром-руна?

– Она. А теперь поставлю «град огненных стрел». – Новое, столь же точное и короткое движение, проворот колеса, короткая вспышка. Три повторяющие друг друга молнии.

– Кажется, понял.

– Говорил же, дело нехитрое. Выбрал нужное, наметил цель – и всё, готово. Можно бить.

– Покажешь? – с надеждой спросил, то есть попросил Алёша.

– Не сегодня. Запас волшбы в камнях иссякает, заново наполнять долго, а на ходу и вовсе не выйдет. Мы, брат, не на гулянку едем.

– Ты говорил уже. А как камни наполняют?

– Вот так. – Стоян погасил чаробой и воткнул обугленным концом в землю. – Матушка-земля силой наполнит. Тебе в Китеже разве не объясняли?

– Объясняли, – не стал врать Алёша, при виде вожделенного оружия разом позабывший и нудные рассказы про свойства волшебных камней, и правила обращения с оными. – Знатная вещь, хорошо такую иметь.

– Да и у тебя, смотрю, тоже неплоха. – Стоян кивнул на рукоять Алёшиного меча. – Звездная сталь?

– Она самая.

– Хорош. – Стоян вновь закинул посох-чаробой на плечо. – Пошли, что ли. О Марфе можно и на ходу…

* * *

Они были разные. Очень. Несмышленыш Иванушка и матерый Охотник, но от молчания устали оба. Нет, разумеется, Стоян не хвастался и цены себе не набивал, да и говорил больше не о себе, а о яге, и… всё равно получалось, что о себе. Молодом, немногим старше нынешнего Алёши, Охотнике, забравшемся далеко на север и в одном из тамошних королевств выручившем молодую знахарку. Обычное дело, китежане вечно кого-то выручают. Необычным было то, что тогда еще не Меченый и не носивший чаробоя Стоян прихватил спасенную в Славию. Не потому, что ретивое заговорило, просто та попросилась в одно из тридевятых царств, вот и поехали. Вышло промеж них в дороге что-то или нет, Алёша так и не понял.

Марфа осела на западе Золотой Цепи, Стоян поехал дальше, не оглядываясь и, похоже, не вспоминая, но лет через пять заглянул, благо по соседству дела сыскались. Встретились, выпили зелена вина, повспоминали, и Охотник двинулся дальше, чтобы снова вернуться. Так и пошло, Стоян странствовал, гостевал и опять странствовал, Марфа знахарствовала, годы шли, и в одну дождливую осень китежанин понял, что нечисти с него хватит. Надоело вечно куда-то торопиться, маяться по постоялым дворам, захотелось тепла и своего дома.

Решение пришло вечером, на мокрой дороге. Стоян заворотил коня и отправился, как ему думалось, к тихой пристани. Пристань в самом деле оказалась тише не придумаешь: заколоченный дом всегда тих.

Марфа тоже устала от подступающей старости, вечных жалоб окрестных крестьянок, а всего больше – от ожидания. Яги, которым вечно не хватает добытчиц, это как-то почуяли. Посулили одинокой стареющей женщине покой и почти бессмертие, и она приняла. Как Стояну удалось разыскать забившуюся в Балуйкину чащу ягу, он не рассказал, сумел, и всё.

Тогда Марфа еще напоминала себя прежнюю, настолько напоминала, что расплакалась, но сделанного не воротишь. Яги не преследуют тех, кто им сразу отказал, но вошедшим хозяйкой в чудо-избу обратной дороги нет. Кто раньше, кто позже, но обязательно станет одной из загадочных Сестер, которым до людей не больше дела, чем камню или ветру.

– И сколько Марфе… осталось? – зачем он спросил, Алёша и сам не понял. – То есть сколько она тебе помогать будет?

– Поживем – увидим. С год, думаю, ей верить еще будет можно, а дальше, как выйдет… Эх, ладно. Спускаемся тут, оврагом сподручнее.

После приступа откровенности зачастую тянет если не уйти, то хотя бы помолчать, так что спуск подвернулся как нельзя кстати. Выбирая, куда бы поставить ногу, особо не поболтаешь, да и сказано уже всё и даже больше. Убедить собрата в честности Марфы можно было бы и проще, но Меченый слишком долго молчал, вот и разговорился – на лесной тропке и не выпив ни капли. Теперь, хочешь не хочешь, веди напарника дальше, сперва за скрипучими деревяшками, потом назад, к так и не ставшей женой подруге, на заставу и, наконец, к Лукоморью, где всем станет не до прошлого.

В том, что бою с загадочным Огнегором быть, Алёша уже не сомневался – уж больно лихо всё сходилось. Наглеющая год от года нечисть, тревога в глазах китежских наставников, патлатый чернокнижник со своими упырями и, наконец, добытые ягой вести. Самой драки молодой Охотник не боялся, его тревожило объяснение на Тригорской заставе. Стерегущие рубежи богатыри слушают лишь Князя и своего воеводу, а воеводы случаются всякие. Многие горды сверх меры, таким признать верховенство Охотника, пусть и опытного, что из дому без шапки выйти. А каков воевода, такова и рать…

– Стоян, – окликнул напарника Алёша, когда они достигли дна, усыпанного толстым ковром сухой палой листвы. – Что делать будем, если тебя на заставе слушать не захотят?

– Выслушают, куда денутся… – Меченый закинул голову, словно разглядывая вцепившиеся в склоны коряжистые старые деревья. – Я воеводу тамошнего неплохо знаю. Деляга еще тот, договоримся.

– Выходит, ты что-то надумал уже?

– Зачем мне думать, если со мной брат-богатырь да на богатырском коне. Тебе бывших соратников и вразумлять. Не выйдет словами, в круг позовешь, силушкой померитесь. Только, чур, побеждать – причем не обижая.

– Лады, – коротко согласился Алёша, потому что Стоян рассчитал сразу и верно и нет.

Бывшего товарища воин всегда выслушает, если только этот товарищ не успел учудить чего непотребного. То, что у Алёши вышло с женой Добрыни, в столице приняли по-разному, были и те, кто позору старшего богатыря радовался. А вот то, что «разлучник» уехал, отдав в Княжий Арсенал шит с мечом, многие, не разобравшись, сочли трусостью. Конечно, где Великоград, а где приграничные заставы, тамошние ратники могли об Алёше и не слышать никогда… только добрая слава лежит, а худая бежит. С другой стороны, попробуют позубоскалить, так вызов на бой бросить будет проще, а дальше поглядим.

– Лады, – повторил богатырь, хотя Меченый ни о чем не спрашивал. – Уговорю. Не в кругу, так после, за чаркой.

– Ну да, ну да, – уже знакомо откликнулся занятый своими мыслями Стоян и опять замолчал.

Наверху в ветвях прошелестел ветер, роем золотых бабочек закружились, слетая на дно оврага, мертвые листья. Это было красиво, осень вообще хороша. Прежде Алёша об этом как-то не задумывался, но нынешняя поездка ровно что-то разбудила. Началось с путевого булыжника, вернее, с того, как освобожденный полыхнул алым вечерним солнцем.

«Ты смотришь, но не видишь», – учил в Китеже мастер-следопыт. Читать следы мало, нужно еще и летучие паутинки замечать, и серебристые отблески на лебединых крыльях… Любопытно, Марфа-то сама на своего крылатого приятеля любуется или уже привыкла, а может, яги вообще всё видят по-другому? И ноги у них костяные, и носы жуткие, и бельмо на глазу… При такой волшебной сноровке могли б и исправить, однако не исправляют. Выходит, им так лучше?

От лезущих в голову глупостей Алёша избавился обычным для Охотника способом: заставил себя смотреть по сторонам и слушать лес. Овраг, которым они пробирались, мало отличался от любого другого, разве что был слишком уж длинным и извилистым, а кое-где еще и сужался, будто мнил себя горным ущельем. И еще он становился чем дальше, тем суше, а скрипящую на зубах пыль богатырь любил не больше чавкающей под ногами грязи. Сколь веревочка не вьется, а конец всегда найдется – и крутые глинистые склоны начали расступаться и потихоньку оплывать, становясь более пологими. Древесные кроны расступились, над головой засветилась синяя полоса, которую ровно стежками прошивала отлетающая гусиная стая.

– Теперь близко уже, – обрадовал Стоян, – еще немного – и услышишь.

– Что услышу-то?

– Скрипуны они не просто так скрипуны, – усмехнулся Меченый, упорно поглядывая наверх, похоже выискивал ведомые лишь ему приметы, – сами землю сушат, а потом ровно жалуются.

Овраг слегка вильнул, и впереди что-то и впрямь заскрипело. Сперва тихонько, потом все отчетливей и настырней. Сухостой вечно скрепит и трещит, но для этого нужна буря, а буря – это еще и стук дождя, и шум живых ветвей, и удары грома, а тут ровно кто наверху по рассохшимся половицам ходит туда-сюда множеством ног и всё никак не остановится. Шумно ходит. Очень. В таком месте и оглохнуть недолго.

– Здесь. – Напарник кивком указал на росший на самом краю склона золотистый ясень. – Глянь, какие ступени.

– Да, удобно.

Могучие узловатые корни позволяли без особого труда подниматься даже Стояну. Более легкий и не обремененный громоздким чаробоем Алёша и вовсе б взлетел наверх в два счета, но не хотелось показаться бахвалом. Богатырь приноровился к напарнику и даже слегка приотстал, так что первым на краю оврага оказался Меченый. Он стряхнул с портов землю и вдруг замер… Что-то пошло не так! Алёша это понял как-то сразу, прежде чем сквозь скрип прорвался странный короткий звук: кто-то не то икнул, не то всхлипнул. Гадать было некогда, и китежанин бросился наверх. Чтобы догнать словно окаменевшего брата, хватило пары больше похожих на прыжки шагов, чтобы поверить своим глазам – яростного Стоянова шепота:

– Твою же… Эдакую толпу из-за скрипа проворонили!

* * *

Большая поляна за ясенем прямо-таки кишела худами. У страха глаза велики, человек неопытный наверняка завопил бы про сотню нечистых. И промахнулся бы раза в три, только и тех, что были, хватало с избытком. Одинокому Охотнику для пары с чаробоем – в самый раз, но повертеться придется.

Алёша торопливо развернулся боком, хватаясь за рукоять меча. Теперь отшагнуть от обрыва, пока ближайший худ – текря с уродливой кривой мордой – подергивая единственной ноздрей, ошалело таращится красноватыми глазенками на появившихся из оврага чужаков. Лежа таращится, похоже, дрых в тенечке и пробудился, лишь когда Стоян оказался наверху, вот и раззявил от изумления широкий зубастый рот. И не он один: чуть дальше хлопают зенками еще несколько рогатых вояк. Стоят удобно, но начинать придется с того, что под ясенем, и лучше не медлить.

– Там… – одними губами шепнул Стоян, указывая взглядом вглубь поляны.

Алёша глянул и едва не выругался. «Там», то есть у серых корявых стволов, сложив за спиной могучие кожистые крылья, стояло с полдюжины копитаров. Сейчас всё их внимание занимали качающиеся без ветра сучья, чей скрип до поры глушил прочие звуки, но шума драки он не забьет. Копитары в корне меняли дело, и рвавшийся в бой богатырь малость охолонул. Чаробой вертким летунам не особо и страшен, что уж говорить про меч – им до крылатых не дотянешься, как ни прыгай! И с мозгами у копитаров в порядке, это текри у нас хоть и смелые, но тупые.

Текри, словно подтверждая свою тупость, топтались на месте, надо думать, соображали. Замерший на краю оврага Стоян, видать, тоже решал, что делать, а глядя на него, сдержал себя и Алёша. На короткое мгновение поляну словно льдом сковало… затем кто-то громко лязгнул оружием, и тут же текря у ясеня схватил лежавший в траве топор и попытался вскочить на ноги.

Алёша не дал. Прыгнул вбок и со всего маху саданул сапогом прямо в незащищенную шлемом безухую голову – точно мыском под подбородок. Худа аж подбросило и унесло в сторону. Шага на три, не меньше. Рухнув в клочковатую пыльную траву, он больше не поднялся – богатырский удар сломал недотепе шею. Зато завопил другой текря – длинный, костлявый и с лазоревым бабьим ожерельем поверх кольчуги. Это послужило сигналом. Нечисть заметалась, гремя доспехами, торопливо надевая шлемы и подхватывая оружие, самое разное – от привычных топоров и шипастых палиц до каких-то дурацкого вида трезубов.

– Готов? – Меченый неторопливо направил основание посоха на ближайшую кучку худов.

– Готов. – Ты хотел увидеть чаробой в деле, сейчас увидишь. Если будет время глядеть.

Волшебные камни меж рукоятями налились тревожной синевой; и тут же не то запело, не то застонало наполненное чарами дерево, солнечным осколком вспыхнула руна. Так и есть, «огненные стрелы»! Одна за другой они срывались с почерневшего за множество боев оконечника, пламенными росчерками устремляясь в самую гущу вопящей нечисти.

Доспехи не спасали, китежанские чары пробивали железо, будто холстину, оставляя в броне опаленные дыры. Никто и понять ничего толком не успел, а с пяток худов уже валялись на земле. Трое смирно, двое бились в предсмертных корчах. Начало вышло отличным, оставалось продолжить, но Стоян отрывисто бросил:

– Вниз! Живо!

Богатырь Алёша счел бы подобный приказ трусостью и полез бы в драку. Неважно, что один! Удаль молодецкая с вражьей силой совладает, а нет, так мертвые сраму не имут! Алёша-Охотник, хоть кровь и кипела, а душа горела, послушно рванул в овраг. Потом спросим, а может, и поругаемся, если ответ дурным будет, но сейчас кто старший, тот и прав.

Лестница из корней услужливо подставила словно бы щупальцами оплетенные «ступени», над головой вновь закружила ясная осенняя листва, и тем неуместней и омерзительней показался ударивший в спину похабный вой, разом перекрывший отдаляющийся древесный скрип.

Прикрывавший отступление Стоян задержался на краю обрыва, припал на колено, водя зачем-то левой рукой по земле, и, дважды выстрелив в уже невидимых врагов, турьими прыжками ринулся вниз.

– Бегом! – велел он, подавая пример, и Алёша вновь послушался.

До поворота они домчались под крепнущий шум и лязг – при таком численном преимуществе худы просто не могли не броситься в погоню. Кто-то полетел с обрыва вниз башкой, но большинство как-то спустилось, только вот считать их, да и вообще оглядываться, было некогда.

* * *

Удирали по своим же следам, причем Стоян несся первым, да так, что более молодой и легкий Охотник еле поспевал за разогнавшимся напарником.

– Засаду… в узости… устроим… – на бегу отрывисто объяснял Меченый. – Оторвемся… и в чащу… копитарам сверху не разглядеть… … нам… главное… за собой… вражин… не притащить.

– Лады… – выкрикнул в ответ Алёша.

Затеряться в лесу нетрудно: из текрей следопыты, что из собачьего хвоста сито, а их крылатым вожакам помешает все еще густая листва. Придется, конечно, побегать, ну и пусть.

Поворот. Под Стояновой ногой с хрустом переламывается толстенный сук. Напарник мчится по иссохшему дну оврага и не оглядывается: то ли не считает нужным, то ли оставил эту заботу младшему, да вот беда – предупредить забыл. Вертеть на бегу головой еще то удовольствие, но деваться некуда, и Алёша вертит.

Пока и на земле, и в мелькающем сквозь еще не сомкнувшиеся кроны небе спокойно. Текри, спускаясь, приотстали, а умные копитары то ли опасаются чаробоя и не лезут на глаза, то ли сочли, что с пары трусов хватит кого попроще, но что они вообще тут забыли? Если худы объявились в Балуйкином лесу не просто так, а по каким-то своим поганым делишкам, тогда еще и это разведать нужно… Или всё совсем просто? Пригодное для волшбы дерево чернобоговым колдунам тоже лишним не будет; узнали как-то про скрипунов и послали сборщиков. Многовато, правда, послали… А вдруг они с ягами снюхались? Пусть не с Марфой, но ведь в Балуйкином лесу и другие «сестры» болтаются.

Становится темней. Склоны оврага сошлись уже так, что древесные кроны окончательно закрывают небо от беглецов и беглецов от копитаров, если твари собрались-таки полетать. Стоян не останавливается, бежит дальше. Овраг здесь почти прямой, последний поворот был сотни полторы шагов назад, вот сейчас из-за него и выскакивают преследователи.

– Текри! – кричит в спину напарнику Алёша. – Трое пока… Остальные, надо думать… здорово отстают!

– Отлично… – одобряет Меченый, еще прибавляя ходу, хотя куда уж больше. – Наддай!

Удирать и противно и непривычно, но куда денешься, наддадим. Проскочив самую «узость», Стоян внезапно шарахается к склону, вернее, к свалившемуся в овраг обломку толстенной сосны.

– Здесь, – отдуваясь, решает он и пристраивается со своим посохом за поваленным стволом. – Первые – твои.

– Лады.

Меченый вглядывается во вспыхнувшие руны; передовая троица худов, не сбавляя прыти, несется вперед, а из-за поворота, глотая поднявшуюся пыль, вываливает целая орава нечисти. Бей не хочу.

Уроды торопятся, несутся со всех ног, но время вытащить меч и перевести дух все же есть. Алёша успел и лицо утереть и даже китежскую науку вспомнить. Пока всё сходилось: сильные, бесстрашные, неутомимые, но не шибко умные текри, размахивая оружием, мчались прямо на ждущих их людей. Мало того, при виде вставшего на их пути богатыря они еще и завопили. Обрадовались.

Ни сбавить ход, ни пойти на противника с трех сторон в рогатые головы, само собой, не пришло, так и бежали кто во что горазд, закономерно растянувшись в цепочку. Утруждать себя уловками и ухватками? Вот ещё! А вот Алёша начало схватки прикинуть успел. Самого быстрого богатырь решил класть сразу, второго – пропустить мимо себя и заняться последним, ну а дальше… будет дальше.

Передовой худ был уже рядом. Размерами паршивец вышел поменьше прочих, видать, потому и спустился быстрей, и на ногу оказался легче, но топор у него был не хуже, чем у приятелей. Хороший топор, острый, на длинной черной рукояти. Им текря-недомерок и замахнулся – обеими лапами, норовя прямо с ходу располовинить глупого человечка. Но «человечек», пригнувшись, шагнул влево и вперед, под удар, и встретил опускающиеся худовы руки мечом. Не выдерживают толстые наручи, не выдерживает плоть нечисти, и отсеченные чуть ниже локтя лапы валятся на землю вместе с зажатым в них топором. В последнее, тщательно рассчитанное мгновение Алёша успевает проскользнуть мимо еще не понявшего, что произошло, текри, тем самым избегая столкновения грудь в грудь.

Низко и протяжно, не так, как в первый раз, урчит за спиной чаробой. Взглянуть бы, но некогда: у нас тут в двух шагах новый худ. Этот просто не успевает свернуть; пробует тыкнуть своим трезубцем Алёше в лицо – не выходит. Китежанин ныряет под острие, кувыркается вперед, и текря проскакивает мимо. Результат – лучше не придумать: разогнавшийся второй неловко поворачивается, пытаясь уследить за Алёшей, и с налета врезается в спину ошалевшего первого. Оба валятся с ног, а богатырь, не вставая с колен, колющим ударом снизу вверх пробивает подоспевшему третьему худу нагрудник вместе с сердцем.

Теперь вскочить, ударом ноги сбрасывая обмякшее тело с клинка, и повернуться. Вскинуть меч над головой и одним махом снести башку успевшему встать, но не защититься второму. Столб вскипевшей черной крови отбрасывает рогатую голову в сторону, и сразу же – новый удар. Обезрученный текря, так и не сумев подняться, подыхает с разрубленным затылком.

Снова низко стонет чаробой, и это явно не те «огненные стрелы», которыми Стоян поджаривал нечисть на поляне. Можно бы и глянуть, благо своя часть дела выполнена, но сперва понять бы, что творится с основной погоней.

А с погоней не творилось ничего. Толпа в полтора десятка харь как показалась из-за поворота, так и продолжала бежать, как бежала, и теперь была в самой узкой части оврага. Перестроиться рвущиеся в бой текри и не подумали, неслись кучей, да так, что крайние плечами задевали глинистые стены. Богатырю даже показалось, что крутой склон как-то задрожал, затрясся. Сзади опять простонало, и мимо Алёшиного плеча пролетело нечто серо-дымное и лохматое, наподобие гигантской гусеницы. Пролетело и врезалось в склон, шагах в десяти перед бегущими худами. Неужто Стоян промахнулся? Да нет, не может быть: заклятие, направленное в цель, бьет без промаха, если только его не отразить другой волшбой. Текрям такое не под силу, значит стрелял Меченый не по ним.

«Гусеница» вздулась и лопнула серо-синим всполохом, и тут овраг затрясся уже всерьез. Затрещало, ухнуло, и здоровенный глиняный пласт, отделившись от стены, рухнул вниз, погребая под собой успевших разве что взвыть худов и подняв чудовищную пыльную тучу. Густые желтоватые клубы расползались во все стороны, заволакивая овраг и скрывая небо. Что-то разглядеть в поднявшемся мареве не смог бы и ясный сокол, чего говорить о каких-то копитарах.

– Уф-ф, получилось, – Стоян был откровенно доволен, даже, пожалуй, горд. – Пришлось потратиться, но вышло отменно. Давай наверх, пока пыль стоит.

* * *

Карабкаться по крутому склону с тяжеленным посохом в руке нужно уметь, Стоян умел. Алёша старался держаться рядом, но поддерживать Меченого так и не потребовалось, тот справился сам, хотя земля под сапогами то и дело осыпалась, добавляя к повисшему над оврагом серо-желтому облаку еще чуток пыли. Выбраться наверх удалось на удивление просто, и Охотники, пригнувшись, шмыгнули под защиту ближайших деревьев. Зеленая с рыжиной листва неплохо прикрывала от возможных взглядов сверху, так что можно было отдышаться, оглядеться и решить, что делать дальше.

– И откуда они только взялись, твари эдакие? – Алёша наскоро обтер лицо и сплюнул, избавляясь от скрипевшей на зубах пыли.

– Откуда б ни взялись, в овраге мы хорошо если половину прикопали… И то вряд ли, текри они живучие, кто-то да вылезет. Меня, брат, больше копитары занимают, полдюжины – это необычно и, пожалуй, многовато для такого отряда. Если, конечно, мы видели всех.

– Слушай, а не могли они с ягами сговориться?

– Это худы, что ли?

– Ну, или те, кто их прислал, не сами ж они сюда заявились!

– Могли и сами. Худы вечно выискивают места, чтоб обустроиться, владения Лысой горы расширить. Услыхали про Балуйкин лес, вот и приперлись проверить. – Меченый внимательно оглядел чаробой и нахмурился. – На одну сшибку еще хватит, ну или на пару, если вприглядку… А что до яг, то они в свои владения такую ораву нипочем не пустят. С чародеями «сестры» дела вести еще могут, тех же коней или амулеты продавать, но только в условленном месте и чтоб покупатель не больше, чем с полудюжиной служек был. Другое дело, что колдун, если дурной, и впрямь мог дюжину-другую худов за здешними сучьями отправить, хоть и рискованно оно. Воительницы, если заметят, разбираться не станут.

– Так не заметили же!

– От добытчицы далеко, говорю же, что…

Шевеление в ветвях разлапистого дуплистого дерева они почуяли одновременно. Странное такое шевеление, словно бы вороватое. Не птица, не рысь, и уж точно не медведь за медом лезет, нет тут никакого меда.

Разом подобравшийся Стоян толкнул напарника плечом, указав глазами: «Смотри, мол», но Алёша и без того заметил, как из-за ствола осторожно высунулась мохнатая остроконечная головенка с широко расставленными глазами. Шишко! И не один… Ну поганцы мелкие!

Одними взглядами зловредные бедаки не ограничились, но чутье и опыт Охотников выручили. Стоян с Алёшей, не сговариваясь, прыгнули в стороны, а в ствол как раз между ними впилась стрела – короткая и толстая, пущенная из ручного стреломета.

– Справа… Справа обходят!

– Вижу, – буркнул уже запустивший рунное колесико Меченый. – Давай-ка за ту коряжину.

Попасть в мелкую нечисть, что тенью перелетает с ветки на ветку, то и дело скрываясь в листве, очень непросто, но Стоян показал младшему собрату, на что способен чаробой в руках истинного мастера. Оконечник посоха выписал в воздухе подобие сужающейся воронки, и с него одна за другой сорвались три «огненные стрелы». Есть! Пара хвостатых тушек, с хрустом проламывая сучья, полетела вниз, одна молча, вторая – с пронзительным, донельзя гнусным визгом.

Своих раненых ни худы, ни бедаки не вытаскивают, а мертвецов и подавно. Подбитый шишко, не переставая вопить, бился в траве, но древесные кроны хранили молчание. Уцелевшие поганцы или разбежались кто куда, укрывшись за стволами, или, как и положено лесным лазутчикам и соглядатаям, затаились.

– Тьфу ты, – в сердцах мотнул головой Алёша. – Вот ведь не повезло! Теперь не отстанут и остальных наведут. А ведь у скрипунов их, проклятых, не было…

– Может, и были, просто схоронились; а когда в погоню ввязались, видать, поначалу верхами шли, по своему обыкновению прыгая по ветвям, как белки. Сейчас спустились пониже, вот и стало их видно.

– Да еще «крылатые», – угрюмо напомнил богатырь. – Слушай, Стоян, вот как хочешь, а нам надо за конями – и на тракт! За дивоконями худам не угнаться. Если, конечно, твой Ту… Хлопуша…

– Не угонятся, – досадливо перебил Меченый. – Только не в этом дело.

– В чаще нам не затеряться, – напомнил Алёша, – шишко на след встали, не сойдут, а всю худовскую братию вдвоем не изведешь, особенно – копитаров, тем паче я сейчас без лука. Марфе ты потом все объяснишь… Ох и удачно она тебе колечко подарила!

– Это точно. – Стоян озабоченно оглядел свой посох, видать вновь прикидывая, на сколько его еще хватит. – С копитарами, брат, нам не управиться, это верно, но и отпускать гадов негоже. Кто его знает, кому они служат и с чем сюда заявились. Если погань эту Огнегор прислал, а она сгинет с концами, колдун призадумается, а мы всяко время выгадаем.

– А если не Огнегор?

– То на Руси нечисти поубавится. – Напарник вытащил дареное кольцо и, нажав на зачарованный камень, поднес к губам. Подслушивать Алёша не стал, отошел, и тут же, словно торопя Охотников, рядом просвистела одна стрела, и тут же за ней другая.

– Жди! – закончив говорить, Меченый торопливо сунул перстень обратно в кошель и, подняв чаробой, полоснул лес десятком огненных росчерков. – Эх, жаль заряда, ну да ладно… Бежим!

– А… Марфа?

– Ждет.

* * *

Убегали с умом, так чтоб мелким бедакам было труднее скакать по деревьям, но и на прогалинах особо не красовались: летучая нечисть была заметно опасней и прыгающей по веткам, и той, что мчалась по земле на своих двоих. Охотники рывком опережали текрей, останавливались, вроде как дух перевести, поджидали, давали себя разглядеть и неслись дальше. В последний раз Алёша аж испугался, что глупые худы сбились со следа, но нет, кусты на дальнем конце заросшей какими-то ржавыми колючками поляны знакомо зашевелились, и из них высыпали долгожданные преследователи. Пара дюжин, не меньше, причем шкуры некоторых изрядно посветлели от въевшейся в них пыли. Выбрались из-под завала и сразу же за прежнее взялись, придурки рогатые…

– Всё, – решил Стоян, оценив не то текрей, не то что-то ведомое лишь ему, – теперь и впрямь быстро!

Дальше мчались галопом, волоча на хвосте все сильнее входящую в раж нечисть. Меченый, как и прежде в овраге, не оборачивался, а вот Алёша нет-нет да и кидал взгляд через плечо. Пока все шло как по писаному: текри, десятка два-три, дружно бухали своими копытами, а вверху, чуть поодаль, кружили ждавшие своего часа копитары. Явно больше трех, точнее сосчитать не получалось. Осторожничали крылатые гады не зря: ведь еще на поляне Стоян вроде бы одного летуна таки зацепил. Копитары намек поняли и пустили вперед безотказных и отважных до одури текрей. Дескать, ваше дело догнать и втянуть в схватку, тут-то мы сверху и налетим.

Текри старались, пыхтели, им казалось, вот еще чуть-чуть – и беглецам будет не оторваться, но Охотники всякий раз оказывались шустрее, хотя лицо Стояна успело стать даже не красным – багровым, а по коже крупными дождевыми каплями струился пот. Напарник был на пределе: то ли годы свое брали, то ли тяжесть, которую приходилось тащить на себе.

– Чаробой… – крикнул на бегу Алёша. – Давай… Мне… Понесу…

– Нет… – почти прокашлял Меченый. – Уже близко… совсем.

Алёша кивнул, но на всякий случай чуть сбавил шаг, прикрывая брата. За спиной раздался радостный предвкушающий вой, но тропа, напоследок вильнув, уже выводила к знакомой поляне. Их ждали: дверь Марфиной избушки была распахнута, «язык» высунут, а филиновы «уши» на крыше нацелены вперед, причем их кончики светились той же зеленью, что и глаза. Сама хозяйка встречать гостей на пороге нужным не сочла, видать, были дела поважнее.

Стоян, отдуваясь, влетел в сени, Алёша с порога бросил взгляд на как раз вываливающуюся из леса погоню. Раззадоренные текри, заметив избушку, завопили пуще прежнего и принялись скакать на месте, размахивая своим оружием. Они не сомневались: глупая добыча сама себя загнала в ловушку. Подумаешь, избенка! Да они ее сейчас по бревнышку раскатают, по щепочке раздерут!

Проорав что-то малопонятное, но наверняка оскорбительное, один из них, долговязый и желтовато-седой от овражной пыли, поднял боевой трезуб. Видимо, это было знаком, и вся толпа, заорав, дружно рванула на приступ. Первым, не переставая вопить, мчался пыльный вожак, и так и стоявший в дверях Алёша выхватил меч. Он верил, что Стоян с Марфой знают, что делают, однако глядеть не приближающуюся нечисть без оружия в руке не привык.

* * *

Все началось как-то сразу. Возле копыт разогнавшегося худа словно солнечные зайчики заметались, Стоян, о котором Алёша почти забыл, ухватил так и торчащего на пороге напарника за плечи и втянул в избу, а сама изба… выбросила вперед свой «язык». Будто охотящаяся жаба.

Богатырь успел заметить брызнувшие из-под ребристого железного мостка ошметки и падающий трезубец, а потом пол резко покачнулся, и земля ушла вниз. «Язык» отшвырнул изломанную рогатую тушу и, на лету складываясь в гармошку, пошел назад, но не втянулся под порог, а, изогнувшись, запечатал снаружи дверь, которая, мгновение спустя, и сама с глухим шипением захлопнулась. Стало темно, раздался тошнотворный хлюпающий звук, а по стенам, ослепляя и не давая сосредоточиться, заметались разноцветные светлячки. Пол качнулся в другую сторону, в нос шибануло какой-то дрянью, заклацало, и тут же вонь ровно слизало. В мигающей зеленым и красным тьме запахло прибитой дождем пылью и уже знакомой грозовой свежестью.

– Убрал бы ты, милок, меч, – посоветовала бабьим голосом изба. – А то порежешься еще ненароком.

– Убери, – подтвердил слегка отдышавшийся Стоян. – Тьфу ты! Никак не привыкну, когда пол под ногами ходит…

– Марфа-то где?

– Где надо. Где сейчас надо.

– Эй, гости дорогие, – долетело оттуда, где, как Алёша очень надеялся, по-прежнему была горница, – заходите не споткнитесь.

Скрипнуло, очередной раз тряхануло, «светлячки» ярко вспыхнули и погасли, зато отворилась внутренняя дверь. Из нее вылетел муркан и, злобно взвыв, выгнул черно-рыжую спину.

– Цыц! – прикрикнул Стоян.

Муркан коротко гавкнул и принялся охаживать себя по бокам хвостом. Зверюге очень хотелось к текрям, так хотелось, что она принялась яростно скрести место, где прежде был выход. Алёша тоже не отказался б взглянуть, что творится снаружи, но смотреть сквозь стены не учат даже в Китеже, а на месте двери теперь была именно стена. Всё, что мог богатырь, это коснуться сырых и холодных, как в стылую осень, бревен, а затем наклониться и пощупать половицы. Прошлый раз здесь лежали половики, сейчас доски были голыми и столь же холодными, что и бревна, и еще они странно, еле заметно, подрагивали. Больше делать в сенях было нечего, разве что, уподобившись черно-рыжему, царапать стену, и Алёша с некоторой опаской шагнул в горницу вслед за усмехнувшимся чему-то Стояном.

Марфа, хмурая и задумчивая, таращилась на свой стол, который умудрился стать раза в два меньше. Возле ног хозяйки беспокойно вертелся серый муркан. Было светло, хотя окна исчезли, однако других перемен Алёша не обнаружил.

– Садитесь, – не глядя велела яга, – ставни открывать не буду, обойдетесь.

– Ну да, ну да… – Меченый опустился на лавку и тут же уставился на слегка светящуюся столешницу.

Алёша было решил, что хозяйка с гостем высматривают сестер-воительниц, но, приглядевшись, понял, что все куда любопытней. Когда яга объясняла дорогу, они с братом словно бы летели над Балуйкиным лесом, сейчас же Марфу занимала окружившая избу нечисть. Ее-то стол и показывал, причем по своему обыкновению сверху.

Топтавшиеся на поляне враги были полупрозрачными, мелкими и какими-то зеленоватыми, как если б на них глядели сквозь цветное стекло, но понять, чем они заняты, труда не составляло. Усевшись рядом с напарником, Алёша ясно видел, как к передовой стае присоединяются всё новые и новые текри. Всего их собралось никак не меньше полусотни. Рогатая толпа, не дойдя пару десятков шагов до прибитого избой вожака, дальше не лезла, явно ожидая приказа.

И приказ пришел – здоровенный копитар в похожей на бахтерец броне вынырнул откуда-то сверху и, зависнув над пешими худами, деловито ткнул боевыми вилами в сторону избы. Наверняка он еще и что-то проорал, но звуки внутрь Марфиного жилища не проникали, впрочем, все было ясно и так. Встрепенувшиеся текри затрясли своим оружием и, растянувшись в некое подобие цепи, начали окружать вражеское убежище, причем у них под ногами Алёша приметил нескольких шишко. Развоевались, пакостники, аж на открытое место вылезли…

– Не по зубам кусок, – насмешливый голос Марфы не предвещал рогатым воякам ничего хорошего, а те, выстроившись в два ряда, остановились и теперь пялились не то в небо, не то на крышу.

Яга недобро хмыкнула и перевернула простертую над столом руку ладонью вверх – мигнуло и вместо топчущихся текри стали видны легкие перистые облака и пара темных еловых верхушек.

– Ну, – прошипела Марфа, – где же вы, родимые?

«Родимые» ждать себя не заставили. Мерно взмахивая мощными крыльями, копитары словно бы всплывали ногами вверх из превратившегося в колодец стола. Алёша от невиданного зрелища малость обалдел, но потом сообразил, что твари садятся на крышу. Сейчас или чердак взламывать примутся, или кровлю рубить.

Самый спорый из летунов был уже совсем близко, еще мгновение – и вооруженные острыми лезвиями копыта коснутся дранки.

– Хозяйка, – окликнул Алёша, – может, мне на чердак подняться? Ну, чтобы…

– Нет нужды. – Яга пренебрежительно махнула рукой, на мгновение стали видны лохматые худовы голени в черных поножах. – Вас тут не было, а их – не будет.

– А внизу-то что? – Стояна безобразие на крыше тоже не особо заботило.

Яга поморщилась, однако ладонь повернула.

Текри на поляне времени зря не теряли, мало того, они пытались соображать. Добыча внутри, крыльца у избы нет, двери нет, зато есть длинные ноги – что делать? Алёша бы попытался эти самые ноги подсечь, но текри были не таковы и собрались брать Марфино обиталище приступом. Умники догадались взгромоздиться друг другу на плечи и теперь усиленно тянулись, вот только куда? Окон-то нет, хотя были же обманки… и еще вросшие в стены бочки. С них, похоже, и начали. Богатырь успел увидеть грязные когтистые лапищи, но во что они вцепились, разобрать не вышло.

Вокруг загудело, гудение перешло в скрип, пол встал дыбом, и Алёша едва не слетел со скамьи, но вовремя вцепился в какую-то непонятную деревяшку. Уж не для того ли она тут и торчала? Качнуло снова, уже в другую сторону, в сенях взвыл муркан, из-под стола ему ответил второй, верхние текри посыпались вниз вместе с вцепившимися в них шишко.

И пошло-поехало.

Избушка со всем своим содержимым будто трепака отплясывала… Нет, не просто отплясывала, стряхивая незваных гостей, она еще и лягалась, как норовистый конь! Когда Алёше удавалось вглядеться в то, что металось в столешнице, он видел, как разлетаются в стороны незадачливые худы, кто целый, а кто и не совсем. Вон из-под избы вышвырнуло тело с разорванной едва ли не пополам грудью… Безжизненная груда мяса шлепнулась в траву, на мгновение показалась часть здоровенной чешуйчатой лапы с острым когтем, пол опять вздыбился, богатырь вцепился в спасительную деревяшку, пытаясь понять, что же не так, и понял.

Вещи! Вещи, которым следовало скакать по пляшущей избе, словно липли к своим местам. Утварь на полках и поставцах, подушки на лежанке, какие-то свитки и склянки на самом столе и не думали двигаться, да и сама Марфа сидела спокойно, будто срослась с лавкой. Сидела и глядела, как на дворе прибавляется искореженных тел: вот срубленным капустным кочаном запрыгала рогатая голова… вот мелькнули сломанные вилы, и тут по столешнице будто радужная волна прокатилась…

– Ах ты ж стервец!.. – прошипела Марфа всё загородившей полупрозрачной морде, что, казалось, сейчас вылезет из столешницы. Раззявленная в неслышном вопле пасть, вывернутые ноздри, два загнутых назад здоровенных рога и стремительно приближающаяся толстая темная черта, разом смахнувшая со стола и землю, и небо с облаками и летучими худами. Нет, изба свою пляску не прекращала, только они внутри будто ослепли.

Трясти и болтать продолжало пуще прежнего, но теперь Алёша чувствовал себя соленым огурцом в катящейся бочке. Кто ее катит, куда – не разобрать, а может, она сама катится. Свалилась с телеги и летит под откос со всем своим содержимым.

– Окно, – попросил Стоян, – окно открой.

– Сейчас. – Хозяйка опять взмахнула рукой, и столешница ожила, однако теперь это был видимый сверху лес. – Ага, вот оно…

Изба продолжает буянить, заходится в лае серый муркан, неистово воет рыжий. По столу вместо прежних светляков ползают размытые пятна, Стоян прижимает к себе чаробой, ноздри щекочет странный, незнакомый запах. А в стене прорезается окошко, и тут же слышится резкий сухой стук.

Возраст надо уважать, но Алёша оказывается у окна первым. Чем оно затянуто, не понять, но уж точно не бычьим пузырем – летящие стрелы с уже знакомым стуком отлетают назад, как и здоровенное кем-то пущенное копье. Сверху рушится крылатая тень, и огромный копитар, разогнавшись в вышине и «нырнув» вниз, старается с налета высадить окно боевыми вилами. Гром, звон, треск… и ничего. Копитар неуклюже взмывает вверх, едва не врезавшись в словно бы подставившую плечо избу, за спиной слышится смешок Марфы.

– Ну вот вы сейчас за наглость и получите, дуроломы, – сулит она. – И за совушек моих… А будет еще больнее!

Совушек? Это она про филинов на крыше, что ли? В голове слегка звенит, или это гудит изба? Серый муркан подскакивает к хозяйке, бодает ее под локоть башкой и принимается, подвывая, царапать пол, будто нору роет. В сенях тоже скребут, там рвется в бой его приятель, а вот в окно больше никто не рвется, да и дом успокоился, слегка накренившись. Значит, возня у избушечьих ног прекратилась, значит, у худов сыскались дела поважнее.

– Так, – хрипло произносит Стоян, – пора нам и честь знать, верно?

– Верно, – кивает хозяйка. – И чем быстрей, тем лучше.

– Тогда прощай, Марфуша. Спасибо, что прикрыла.

– Куда б я делась? – Яга словно бы вздрогнула, но осталась стоять на месте, только прикрыла рукой глаза, а в полу возле ее ног, как до того в стене, раскрылась дыра, в этот раз ничем не затянутая.

– Прощай, Стояша, о перстеньке не забывай… И не вздумай там со своим чаробоем красоваться.

– Не вздумаю. – Голос Меченого прозвучал как-то глухо. – Ночью позову. Ответишь?

– Коли смогу. Ну, проваливайте.

То, что их нужно оставить одних, пусть на мгновение, но одних, Алёша понял сразу и, не оглядываясь, скользнул к дыре. Охотник торопился, но первым, оглашая окрестности боевым кличем, наземь свалился серый муркан.

* * *

До того, что Стоян задумал стравить худов с ягами-воительницами, додуматься было не сложней, чем сообразить, почему напарнику приспичило убираться именно сейчас и с чего нечисть оставила Марфино жилище в покое.

Оставить-то оставила, но не убралась. Ломившиеся на чердак копитары бросили свое занятие и теперь кружили в небе, беспокойно перекрикиваясь и указывая куда-то на запад. Заглядывать избе под брюхо им было недосуг, как и торопливо сбивавшимся в стаю посреди поляны текрям. Разве что валявшийся на земле покалеченный худ что-то завопил, тыкая единственной рукой в сторону выбравшихся наружу Охотников. Алёша выхватил меч, но муркан оказался проворнее. Молниеносный прыжок, визгливый, тут же оборвавшийся вопль, и серый зверь, словно размазавшись в рысьем скачке, несется дальше. Однорукий текря больше не кричит, с вырванным горлом не больно поорешь.

Зато заходится лаем подоспевший черно-рыжий муркан – наконец-то ему удастся порезвиться! Он несется за братцем добивать полудохлых худов, а Алёша невольно замирает, наконец-то разглядев ноги, торчащие из брюха чудо-избы. Они и впрямь на куриные похожи, да только здоровенные, толстые, жилистые, с чешуей крупной и зеленоватой, как у змеев. Чудеса!..

– К дубу, – деловито велит спрыгнувший вниз Стоян, – поодиночке.

– Лады!

От подходящих воительниц закрывает избушка Марфы, нечисти не до них, так что можно рискнуть.

– Давай первым.

Алёша не спорил со старшим собратом весь этот сумасшедший день, не стал спорить и сейчас. Прикинуть расстояние, пригнуться, на мгновение замереть – и вперед. Несколько прыжков и столько же ударов сердца, хлестнувшая по лицу желтая ветка. Готово, дело за Стояном. Меченый не мешкает, хотя с готовым к бою чаробоем бежать непросто. Им везет, копитары и в самом деле заняты, текри тоже, а шишко… Дорвавшиеся до дела мурканы, покончив с недобитками, взялись за них всерьез. Одна остроголовая тушка уже валялась подле избушки, второго гаденыша, бросившегося наутек, рыжий догнал на полпути к лесу. Меч, которым шишко пробовал отбиваться, не помог – «котопес» опередил удар нечисти, врезавшись лапами в грудь, а руку перехватив пастью.

– Наземь, кому говорят! – благополучно перебравшийся к Алёше Меченый тяжело плюхается в кусты возле самого ствола и вдруг хлопает себя ладонью по лбу. – Забыл совсем… теперь синяк будет.

– Корень? – «пугается» богатырь, с улыбкой опускаясь рядом. – Али, того хуже, шишка?

– Лучше. – Напарник переворачивается набок и, покопавшись в распашне, выуживает обломок дерева, короткий, толстый и светлый, словно кость. – На, держи!

– Что это? – не понимает Алёша, но берет. – Тяжеленный какой!

– Скрипунина, – объясняет Стоян и подмигивает, – под руку попалась, когда в овраг убегали. Обработаешь потом, зачаруешь, камни вставишь – и будет тебе ручной чаробой. Было б время, подобрали б и побольше, и поудобней, но и то хлеб.

– Вот спасибо, брат… – договорить мало не прослезившемуся богатырю не дал жуткий трубный рев, от которого посыпались с ветвей листья.

Чудовищный звук напоминал одновременно рык разъяренного медведя и тарахтение дятла в бору – если бы дятел был великаном и долбил огромное дерево медленно и основательно.

– Та итить, – прошипел Алёша. – Что ж так громко-то? Это что, воительница так орет?

– Кто ж еще? – хмыкнул Стоян, прилаживая поудобнее чаробой. – Смотри, как раз подходит.

Рухнула одна ель, вторая, и, величаво перешагнув через поваленные стволы, из лесу выступила изба воительницы. Алёша чего-то подобного и ожидал, и все же при виде бревенчатого чудища, что вышагивало аж на трех высоченных ногах, не выдержал, тихонько охнул. Новая изба была заметно больше Марфиной и сплошь окована железом – даже длинные ноги с диковинно вывернутыми коленями защищали пластины брони. Тут и там торчали лезвия и шипы, причелины[36] напоминали скрещенные волнистые мечи, а вместо конька скалилась устрашающая морда с раззявленным круглым ртом и горящими красными глазами – такие же огни горели и посреди похожей на острожные ворота двери. Выбравшись на поляну, ходячее диво остановилось, слегка повернулось туда-сюда, будто оглядываясь, и вновь испустило трубный рев, столь громкий, что ругающийся на чем свет стоит Алёша зажал уши руками и вжался в землю.

Снизу, впрочем, видно было неплохо, особенно Марфину избушку. Бедняге досталось, и здорово: надстройка на крыше была проломлена, оба филина лишились голов, и, похоже, что-то случилась с ногой, иначе с чего было ее то и дело поджимать?

– Всё. – Стоян тоже глядел на покалеченную куриную лапу. – Теперь худам конец, такого свинства воительницы точно не простят.

– Ну и худы с этими худами, – откликнулся Алёша. – Мы-то сейчас от кого больше прячемся?

– От яг, вестимо. Нельзя, чтоб они Марфу заподозрили.

– В чем? Сам же говоришь, добытчицы с людьми дело ведут.

– Не все люди Охотники… А ну, тише! Вовремя мы…

Еще одна изба, родимая сестра первой трехногой, выломилась из леса совсем рядом. Вышагивала она двумя ногами, но Алёша, кажется, понял, зачем ей третья. Так было быстрей поворачивать и отводить в сторону мешающие стволы. Эта изба не орала, потому и заметили ее позже. Сверху, где кружили копитары, раздался резкий свист, и уцелевшие текри, подчиняясь приказу старших худов, сбились под ними в подобие строя, ощетинившегося в обе стороны топорами, мечами и трезубами. Точно будут драться, дурачьё.

– Отсутствие страха иногда тоже плохо, братишка, – словно прочитал Алёшину мысль Стоян. – Ну, теперь гляди в оба.

– Как же, разглядишь отсель!

– Нам хватит.

Первой начала та воительница, что объявилась раньше. Изба, не переставая орать, по-старушечьи медленно склонилась вперед, будто желая разглядеть упрямых худов, а из ее боковых стен выдвинулись два здоровенных отливающих темной сталью бруса. Подобного Алёша еще не видал, но оружие, даже самое причудливое, он распознавал всегда. Это могло быть чем-то вроде стрелометов…

Китежанин ошибся, вернее, он недооценил яг. Изба издала очередной хриплый клич, будто петух размером с гору заорал, и «стрелометы» плюнули сгустками чего-то сверкающего, напоминающего разнесшую стену оврага Стоянову «гусеницу», только тоньше и краснее. Алые пламенеющие черви с воем врезались в строй текрей – по ушам ударил грохот, взметнулись и тут же опали земляные снопы вперемешку с обрывками тел и оружием. Неведомым оружием выкосило никак не менее трети худов, раненые забились в пыли, а уцелевшие рассыпались по поляне. Ни бежать, ни сдаваться рогатые придурки не собирались, но воительниц было две, и на какую кидаться, текри сообразить не могли, а командовать ими стало некому: копитарам тоже пришлось солоно. Вторая изба выбрала своей целью именно их – уперла третью ногу в землю позади себя, задрала «огнеметы» вверх и принялась метать в летучих худов красные пламенные копья.

Копитары у худов считаются лучшими воинами – и за дело. Поганые летуны не растерялись: разогнавшись и то взлетая, то падая, они уворачивались от огненных копий, явно выискивая, куда нанести удар. Может, и сыскали б, если б не новая напасть, пришедшая, откуда крылатые худы ее не ждали и ждать не могли – сверху. Да еще как коварно, прячась до последнего в ярких лучах дневного солнца. Чем и что крылатую нечисть в спину приложило, разглядеть не выходило, но грохнуло в небе неслабо, и тот, кто попал под удар первым, полетел вниз без всяких признаков жизни. Басовитое гудение и белая, быстро тающая дымная в воздухе полоска подсказали, куда смотреть. Ба, да это же ступа!

Крылья крыльями, но летать, оказывается, можно и без них. Если ты яга.

Сбитый копитар еще не грохнулся оземь, а рассекающая небесную синь воительница выписала в воздухе косую петлю и уже догоняла следующего – Алёша видел, как отчаянно работают гигантские крылья в попытке унести хозяина от настигающей смерти… Работали. Ступа проносится рядом, почти вплотную, взмах засветившимся копьем-помелом, мгновенная вспышка – и одной ноги как не бывало, а истекающий черной кровью копитар кувыркается вслед за первым. Ступа с рычанием взмывает вверх, разгоняясь для следующего броска, это дает время следующей твари развернуться навстречу яге. Зависнув на месте, худ принимается забрасывать врагиню дротиками. Мечет он ловко – не отнять, да толку-то! Ступа со свистом проносится мимо метателя, они почти сталкиваются… или не почти, в общем, еще одно изломанное тело несется к земле.

Столь необычная и стремительная расправа вызывала восхищение, чтобы не сказать зависть. Сам Алёша с крылатыми худами оружие еще не скрещивал, так что мысль «а как у меня самого вышло бы» в голове закрутилась. Уцелевшие до поры до времени трое копитаров мастерство воительницы тоже оценили и дальше пытать судьбу не стали, благоразумно рванув в разные стороны. Один, на свое несчастье, развернулся в сторону второй «боевой избы», что упрямо одно за другим посылала в небо огненные копья. Сверкнуло, бухнуло, и бешено махавший крыльями худ разлетелся по небу мелкими брызгами, зато его более удачливые или умные приятели, сложив крылья, камнем повалились вниз и исчезли за деревьями. Ступа с ягой, описав над поляной круг, тут же метнулась следом.

– Не уйдут, поганцы, – удовлетворенно произнес Стоян. – Ну и мы пока пойдем себе подобру-поздорову. И потихоньку… Пока все заняты.

* * *

Молчать можно по-разному. Несколько часов назад, разглядывая широченную спину новоявленного напарника, Алёша прикидывал, в порядке ли у того с головой и не послать ли меченого брата с его недомолвками к худам. И вот они со Стояном опять идут и опять молчат, но это молчание уставших соратников, которых ждут долгие доверительные разговоры, споры, погони, бои… только не сейчас. Сейчас бы до коней добраться и лицо в озерце ополоснуть, дальше Алёша не загадывал; думать тоже не тянуло, но тело воина и Охотника остается настороже, даже если разум дает слабину.

Влажные темные пятна на утоптанной земле и явно только что надломленные ветви дуплистого старого дерева заставили богатыря сперва замереть, а затем прыгнуть в сторону от тропы, потянув за собой в этот раз державшегося сзади напарника. Свист стрелы над самым ухом подтвердил, что тело не ошиблось и новая драка будет не «когда-нибудь», а сейчас, у вот этого вяза. За которым затаился подбитый копитар и при нем, самое малое, шишко со стрелометом.

Подавив проклятие, Алёша потащил из ножен меч, и вовремя. Вышедший из-за ствола здоровенный, на голову выше богатыря, худ угрюмо оскалился. Свои вилы, как и кинжал, он потерял при падении, одно из перепончатых крыльев превратилось в лохмотья, броня была исцарапана, один наплечник сорван, но в остальном гад был в порядке. Как и его высыпавшие следом соратнички-текри. То ли удиравшие и остановленные, то ли напротив – искавшие и нашедшие подпорченного ягами вожака, сейчас это было неважно.

Однокрылый копитар дернул лапищами в когтистых железных перчатках, и по ним побежали фиолетовые искры. Зачарованные, кто бы сомневался!

– Отвлеки, – шепотом велел Стоян. – Мелочь отвлеки.

Алёша молча кивнул и, хоронясь за стволами, двинулся вправо, выказывая явные намерения обойти худову свиту и ударить в спину. С вяза предупреждающе завопил бдительный шишко, и крайний текря, занеся над рогатой башкой топор, ринулся на перехват, увлекая за собой двоих приятелей. Еще двое осталось при копитаре, но тут уж ничего не поделать, то есть поделать, но позже. Сделав вид, что споткнулся, Алёша поспешно отступил, уводя худов от дерева, и тут же грозно и низко зазвучал чаробой, взвизгнул шишко и завоняло паленой шерстью.

Следить сразу и за сунувшимися вперед врагами, и за напарником богатырь не мог, но примеченная краем глаза вспышка вышла короткой, непохожей на предыдущие, и грозное рычание оборвалось стонущим кашлем. Как Алёша догадался, что иссякли волшебные камни, ведь он чаробой сегодня в первый раз в руках держал? Но ведь догадался же! Дурить головы текрям больше не требовалось, нужно было мчаться к Стояну, но худы так завелись, что нипочем не желали отцепиться. Проще и быстрей было убить – чем Алёша и занялся, при каждом удобном случае косясь на напарника.

Меченый уже ждал врагов на тропе, держа чаробой как дубину. Копитар, то и дело подрагивая раненым крылом, надвигался на Охотника вместе с двумя оставшимися текрями, у одного из которых отобрал топор на длинном древке.

Мощный, но бесхитростный удар сверху вниз Стоян с силой отбил посохом, удачно попав по топорищу, и оно не выдержало, переломилось. Копитар отшвырнул никчемный обломок и пошел врукопашную, широко разведя руки в зачарованных перчатках. Нужно было спешить, и тут Алёше повезло. Текря с обвитым золотой проволокой рогом высунулся чуть дальше, чем следовало, открылся и получил мечом в грудь. Зато второй, пока богатырь высвобождал клинок, попытался подсечь врагу ноги. Пришлось прыгать, и китежанин прыгнул, почти столкнувшись в полете с выскочившим из кустов серым мурканом. Марфин питомец долго раздумывать не стал и сразу же ринулся на копитара. Будь гад здоров и как следует вооружен, тут бы зверю и конец, но сейчас…

Серый взлетел худу на спину, походя полоснув когтями и так изувеченное крыло. Раздался чудовищный рев, полный боли и недоумения – к тому, что его, будто крысу, станут хватать за шкирку, копитар явно готов не был. Ни рога, ни тем паче копыта с лезвиями, болтавшегося на плечах «котопса», достать не могли. Оставались руки, но стоило худу отвлечься, потянуться за спину, чтобы содрать с себя негаданного врага, как Стоянов посох едва не врезался в перекошенную от ярости морду. Муркан же, почуяв угрозу, немедленно спрыгнул… чтобы вскочить опять, стоило стальным когтям обратиться против Охотника. Это однокрылого взбесило окончательно, он завертелся на месте, как безумный, но зверь не просто держался на косматой черной спине, он раздирал кожистые перепонки все сильнее.

Алёша тоже мешкать не стал, прикончил второго рогатого противника, а последнего развернул спиной к драке и на пару шагов потеснил. Текря попятился, оказался на дороге… и тут на него налетел ошалевший копитар, сбил с ног и сверху свалился сам. Встать ему уже не удалось. Сперва Алёша оставил врага без боевых перчаток, отрубив их вместе с лапами, а потом нанес и третий, смертельный удар – в мохнатое горло. Благополучно спрыгнувший с заваливающейся туши муркан мявкнул, помотал башкой и скрылся в кустах так же быстро, как появился.

Лишившихся грозного вожака и от того растерявшихся текрей Охотники положили быстро и легко, не получив и царапины.

– Ну, – выдохнул, вытирая меч, Алёша, – кончились они наконец или еще вылезут? Видеть их больше не могу!

– Ну да, ну да. – Стоян с досадой глядел на подведший его посох. – Просчитался… Думал, как раз хватит. Вот же денек выдался, не припомню такого!

– Денек дивный, – сам не зная с чего засмеялся богатырь. – Мне недавно с ночкой так же повезло, но упыри как-то попроще. Идем?

– Идем. – Стоян тяжело оперся на чаробой, точно на обычный посох. – Вроде и недалече лошадушек оставили, а как подумаю, сколько до них идти, кажется, что я в Великограде.

– Может, к Марфе вернешься?

– Нельзя. Ей сейчас отвираться, только меня там не хватало. Ничего, дойду, хоть и не богатырь…

– Зачем Марфе оправдываться? – не очень уверенно возразил Алёша. – Это ведь худы на нее напали, она дома сидела, никого не трогала, подмоги ждала.

– А мы, стало быть, ни при чем? – устало усмехнулся Меченый. – Воительницы осмотрятся, поймут, что был здесь кто-то еще, так что придется Марфе загнуть им что-нибудь эдакое, да она справится, не впервой.

– Тебе виднее… Слушай, выходит, их трое было? Воительниц? – всё же задал свой вопрос Алёша. – Две по избам и та, что в ступе?

– Яга в ступе из той избы, что по летунам стрелы пускала. Может, заметил дыру в крыше? Оттуда она и вылетела.

– Надо же, – зевнул Алёша, смутно припоминая, что и в охлупне и в самой крыше будто середки не хватало, а по тесовым скатам при движениях что-то хлопало. – Выходит, там окно было? Да нет, великовато для окошка-то, прямо ворота какие-то! Ладно, их дело, ты мне вот что скажи, кто стрелял, если хозяйка улетела?

– Изба и стреляла, они с ягами даже не связаны, они… Муркаша, ну это-то еще на кой ляд?!

Выбравшийся из кустов зверь ничего не ответил – не умел говорить, да и пасть была занята. Сперва Алёше показалось, что здоровенным зайцем, но вглядевшись, богатырь понял, что Марфин питомец ухватил шишко, которого Охотники второпях проглядели. Жрать эдакую дрянь «котопес» не собирался, не для того ловил, а потому выплюнул гостинец на землю возле ног Стояна и, широко улыбнувшись зубастой пастью и шумно дыша, забил не по-собачьи длинным хвостом.

Меченый со вздохом потрепал добытчика по макушке.

– Так, Муркаша, спасибо, а теперь домой давай… Домой, кому сказано!

Серый с не то полосами, не то пятнами зверь заурчал и улегся на живот, всем своим видом давая понять, что никуда не пойдет, а если и пойдет, то уж никак не назад. Взгляд желто-зеленых глаз был какой-то… упрямый и с грустинкой. Дескать, я решил уже всё.

– Он… с нами хочет? – растерялся Алёша.

– Похоже на то… Ладно, упрямец. – Меченый носком сапога отбросил пятнистую тушку в кусты. – Хочешь, пошли. Марфуше расскажу про тебя… когда можно будет. Эх, ну почему на тебя верхом не сесть?

Муркан радостно вскочил на ноги, и тут же вверху закаркало – падальщики новости быстро узнают, только станут ли они жрать нечисть? Тела худов к утру растекутся ядовитой смолистой жижей, а вот дохлыми шишко воронье может и соблазниться…

Алёша поднял голову: небо наливалось глубокой синевой, близящийся вечер уже давало себе знать, нужно было торопиться – и они пошли так быстро, как только могли. Через пару сотен шагов их встретили.

«Опять? – обиженно проворчал появившийся из-за поворота Буланко. – Опять без меня дрался? Обещал ведь…»

– Так вышло, – не стал вдаваться в подробности Алёша. – А Хлопуша где?

«Тупой, – то ли поправил, то ли обозвался богатырский конь. – Пасется, как хозяином велено. Вы хоть сдохни все, он пастись будет».

– А ты почуял что-то?

«Почуял. Я всегда чую. Терпел, не вытерпел. Искал долго. Садись, ты устал».

– Стояна повезешь, – шепнул в конское ухо Алёша. – Он больше устал.

«Он не богатырь, ему хуже, – согласился Буланыш. – Все трое поедете. Довезу до воды, довезу до чистого места».

– Трое? – не сразу сообразил Алёша.

Муркан оказался догадливей и без всякой опаски подошел к богатырскому коню, который неторопливо обнюхал клыкастую всклокоченную тварь.

«Этот не тупой, – со знанием дела объявил Буланыш. – Он брату твоему пригодится. Нельзя, когда только слушают. Плохо от этого, холодно. Поехали».

Богатырские кони много чего на себе волочь могут; если шагом, то и троих свезут, да еще с вьюками и броней. Серьезной брони у Алёши не было, а у муркана… муркаши и подавно, так что Буланко не очень-то и тяжело пришлось. Стоян сел за спиной Алёши, а серая полусобака-полукошка повисла на конской шее перед всадником – со стороны впору за меховой горный плащ принять.

– Да уж, – пробормотал себе под нос богатырь, запуская руку в карман и нащупывая основу будущего чаробоя, – сходили к скрипунам… Хорошо так сходили.

По лицу скользнула паутинка, ветер стряхнул с деревьев очередные листья, заходящее солнце делало их золотыми. Странный день кончался тихо и спокойно, а новый день придет лишь завтра. Каким он будет?

Алёша не исключал, что снова – дивным.

Споро дело делается, да не скоро сказка сказывается

Продолжение следует

Дополнительные материалы

Карты

Славия. Русь. Аргуновская долина

Славия. Русь. Соколиные горы и области

Славия. Русь. Рогатые горы и области

Славия. Русь. Западные государства Золотой Цепи

Краткий словарь

А

Алконо́ст – амбивалентное существо. Иномирная дивоптица, способная петь волшебным голосом, которым может навредить. Считается, что в Белосветье прилетает из Ирия, чтобы высидеть птенцов, после чего возвращается с потомством обратно в свой мир.

Амбарники – амбивалентные существа. Амбарник – домашний дух, хозяин амбара. Самый спокойный и тихий из домашних духов. Поддерживает в амбаре чистоту и порядок, прогоняет мышей и прочих гадов, покушающихся на зерно.

Амуле́ты (другое название – обере́ги) – общее название предметов, обладающих всевозможными волшебными свойствами. Обычно используются для защиты от нечистой силы или демонов с Той-Стороны. Главным оберегом-амулетом у русичей считается знак защиты души – крест-секирка, носимый на шее с детства.

Анчипы́ри – злонравы, бедаки, иномирные чудища. Крупные и самые разумные среди бедаков. Подчиняются худам по собственной воле, во всем им подражают и желают угодить. Военачальники бедаков, часто возглавляют шайки разбойников.

Асила́ки (другие названия – аси́лки, оси́лки) – племя злонравных, сильных и удалых великанов, живших на территории современной Славии. Во время Нисхождения Тьмы перешли на сторону Чернобога. Развязали Войну Великанов, в результате которой были практически полностью истреблены.

Б

Банники – амбивалентные существа. Банник – домашний дух, хозяин бани. Характером строгий и грозный. Слушается только домового, может игнорировать приказы даже хозяина-человека. Следит за исполнением всех правил и запретов, применимых к бане. Не позволяет над собой шутить. По ночам позволяет париться в своей бане другим домашним духам и даже нечистикам – в это время в баню ходить строжайше запрещено. Банник может предсказывать будущее и считается главным ведуном среди хроможителей, помогает и с гаданиями.

Бебо́ки – злонравная магическая нежить-нави. Бебоки – очень тихие, ловкие и быстрые, им не страшны никакие обереги, но они панически боятся «теплого» света, огня и материнского гнева.

Бедаки́ – общее название отдельного вида иномирных чудищ (фольклорный аналог – бесы). Бедаки либо амбивалентны, либо злонравны. Некоторые ассимилировались в Белосветье и считаются частью группы нечистиков. Те, что появились в Белосветье недавно – как правило злонравны, воинственны и часто подчиняются худам.

Белобо́г – создатель Карколиста, творец всего сущего, добрый и справедливый бог.

Белосве́тье – мир, где расположена Русь в структуре Иномирья.

Белоя́р – обитель Белобога на Той-Стороне.

Береги́ни – добронравные духи-нечистики, живущие на берегу водоема. Берегини обычно имеют внешность молодых красивых девушек, благожелательно настроены к людям, помогают тонущим, защищают от нечисти. Недолюбливают русалок и мавок-навок. Формально подчиняются водяным, однако обычно действуют самостоятельно.

Бе́резь (другое название – ху́дова бе́резь) – диворастение. Иномирное дерево, семена которого были занесены худами из своего мира. Ствол черно-белый, как у обычной березы, однако у берези кора черная, а полосы – белые и не частые. Цвет листвы круглый год – гнойно-желтый. Особенности: ствол мелко дрожит, дерево испускает вокруг себя волны негативной энергии, отпугивая в том числе местных нечистиков. Рядом с березью злонравная нечистая сила чувствует себя превосходно.

Бирюки́ – злонравные иномирные бедаки. Бирюк – самый крупный из известных бедаков, величиной с медведя. Охотится по ночам, но если потревожить, то может напасть и днем. Живет в заброшенных постройках и покинутых медвежьих берлогах. Бирюкам не страшны никакие обереги, и навредить может только железо.

Босо́рки – сельские ведьмы, обычно злонравные. Есть три типа – с одной чужой душой, с двумя чужими душами и с тремя чужими душами. Босорка с одной чужой душой – способности как у любой ведьмы, но силы ограничены территорией. Одна душа своя, вторая – чужая, с Той-Стороны и природная душа находится у чужой в подчинении. Босорка с двумя чужими душами – способна призывать иномирных демонов, договариваться с местной нечистью, особенно – бохинками и другими злонравами. Им часто прислуживают мелкие злобные духи с Той-Стороны или местные мелкие нечистики-пакостники. Силы ограничены территорией. Босорка с тремя чужими душами – самые сильные из босорок. Получают способность управлять мертвой материей и поднимать мертвецов. Силы ограничены территорией.

Босо́ркин плющ – диворастение. Ползучий, колючий, вьющийся, живучий кустарник, способный покрывать большие области, цепляясь за деревья, камни и т. п. Плотнокожистые листья покрыты волосками, которые жгут незащищенную кожу сильнее крапивы.

Бохи́нки (другое название – боги́нки) – злонравная нечисть-мара. Бохинки промышляют похищением и подменой детей, а потому чрезвычайно опасны для младенцев и маленьких детей. Обитают в лесах, возле водоемов и болот.

Бу́ки – злонравные демоны с Той-Стороны. Бука наполовину материален, может принимать как физическую, так и призрачную форму. Очень опасен для детей.

В

Вана́ры – амбивалентное племя диволюдов. Ванары обитают в тропических лесах на юге, в Индее Богатой.

Ведуны и ведуньи – добронравные чародеи. Прорицатели, способны видеть будущее, обычно при помощи магических предметов – кристаллов, зачарованных тарелок или зеркал и т. п.

Ведьмы – общее название злонравных чародеек. Способности слабее, чем у колдунов, больше завязаны на природной магии, на зельях. Свободолюбивы, социальны, устраивают шабаши, выбирают главу шабаша, которым может стать как ведьма, так и сильный колдун. Чаще, чем колдуны, селятся близко к людским поселениям. Окружают себя массой слуг и фамильяров. Сильные ведьмы творят высшую черную магию, способны создавать мощные зачарованные предметы и впитывать в себя большое количество магической энергии, по силам приближаясь к колдунам.

Великаны – общее название разумных племен, живших в Эру Гармонии и изредка встречающихся в наше время. Считаются наследниками исполинов-оберинов, которые были созданы для обустройства мира Белосветья. Их сила напрямую связана с землей – они способны постоянно качать в свои тела Сок Карколиста, при этом трансформируя полученную энергию в немыслимую силу.

Великоград – нынешняя столица Руси. Крупный город в Белогорье, расположен на девяти холмах.

Ве́леты — см. «Волоты».

Верго́и – опасные злонравы. Природа до конца не изучена, предположительно – худы.

Ве́штицы – злонравные ведьмы. Вештицы – либо одержимые демоном безумные ведьмы, либо сошедшие с ума босорки-троедушницы. Живут подальше от людей. Существуют «обычные» и «дикие» вештицы. Дикие – кочуют, обычные – обустраивают логово. Магия демоническая, исходит от чужой души. Магическими инструментами практически не пользуются – только накопленной в теле силой. Способна летать по воздуху самостоятельно, без зачарованных предметов. Обычная вештица часто заводит змору, дикие же живут в одиночку.

Виро́вники – племя диволюдов-нечистиков. Вировники амбивалентны, но воинственны. Обитают только на очень больших болотах, где есть внутренние озера. Самые разумные из болотных жителей.

Водя́ники – амбивалентные мелкие водяные духи-нечистики. Водяники живут группками, охраняют малые водоемы, ручейки, речки, источники. Дружат с берегинями, формально подчиняются водяным.

Водяно́й – амбивалентный дух-нечистик, управляющий крупными водоемами – реками и озерами. У русичей считается, что в каждом большом водоеме – свой водяной.

Война Великанов – легендарная война между волотами и асилаками в начале Смутных времен. Закончилась поражением и изгнанием асилаков.

Волкола́ки – оборотни. Злонравные люди-колдуны и ведьмы, через сложный ритуал становящиеся волкоподобными прямоходящими чудовищами. Ключевой магический предмет – кинжал Волчий Клык, с помощью которого волколаки оборачиваются. Людоеды. Промышляют войной и грабежом. Долго на одном месте никогда не сидят, кочуют с места на место. Живут по одиночке или в стаях от 3 до 30 особей. Очень сильны, очень быстры на коротких дистанциях, крайне выносливы и обладают человеческим разумом. Единожды ступив на путь зла, волколаки с него уже не сворачивают. Умелые, относительно дисциплинированные воины, очень ценятся злодеями-нанимателями, поскольку среди наемников очень сложно найти равных им по свирепости и кровожадности.

Во́лоты (другое название – ве́леты) – добронравные великаны, жившие на территории современной Славии. Во время Нисхождения Тьмы волоты не поддались уловкам Чернобога и сохранили верность Белобогу. В ходе Войны Великанов сумели одолеть злых асилаков, навсегда изгнав их со своих земель.

Волхвы – первые чародеи, появившиеся в Белосветье. Волхвы – Первые люди, владеющие очень сильной волшбой и призванные бороться с кознями Чернобога. Нынешние чародеи считаются наследниками волхвов.

Волшебная палочка – чародейский инструмент. Используется в момент сотворения заклятия, когда чародей произносит нужную голосовую формулу и направляет через нее свою силу. Обычно изготавливается из особых пород дерева, особенно часто – из «громобоя».

Волшебники и волшебницы – добронравные – обычно прирожденные – чародеи. Ремеслами практически не отличаются от колдунов, но обычно используют магию во благо, а не во вред и крайне редко практикуют «пограничные» или «серые» виды волшебства – например, некромантию. Живут в гармонии с окружающим миром, преумножают благо, людям не вредят, в отличие от колдунов и ведьм.

Волшебство, волшба, чародейство, колдовство, магия (белая и черная) – искусство владения сверхъестественными силами, управление которыми позволяет вызывать явления, недоступные обычному человеку, т. е. творить чудеса.

Вунтери́хи – злонравные иномирные чудища. Вунтериха убивает жертву на месте и сразу пожирает душу. Сильная способность морока. Может оборачиваться красивой девушкой, заманивает в лес, нападает и убивает. Может атаковать и взрослых людей, морочить голову женщинам, и те сами отдают ей ребенка. По осени охотится на младенцев.

Г

Гирифте́ны – драконоподобные дивоптицы, обитающие в горах на юге. Амбивалентны. Живут в симбиозе с фригалами.

Громобо́й – древесина, опаленная молнией. Если в дерево ударила молния, считается, что пострадавшая часть дерева получает особые волшебные качества, и при проведении нужных ритуалов может использоваться для изготовления волшебных палочек.

Гули (другое название – упи́ры) – злонравная нежить-упырь. Гули – обращенные упыри, создаются опирами из людей. Размером меньше, чем стриги и укодлаки, но намного быстрее. Довольно трусливы, обычно неразумны, говорить не способны, только шипят. Трупоеды, обитают на кладбищах, откапывают мертвецов и пьют мертвую кровь. Сильно оголодав, могут напасть на человека. Очень опасны для детей. Во рту – клыки с парализующим ядом, а на зубах – ядовитый трупный налёт, который может вызвать смертельную инфекцию. Различают «диких гулей» и «гулей-рабов». Дикие – беззаветно преданы хозяину, но крайне глупы и ведут себя как дикие звери. Рабы – сохраняют зачатки разума, носят в себе частицу души опира, действуют умнее и потому много опаснее. Если гули долго не питаются кровью, они разлагаются и слабеют, начинают напоминать мертвяков. Однако обычно они не голодают, всегда находят себе пропитание, потому что не брезгают кровью трупов. Солнечный свет для них смертелен.

Гуси-лебеди – дивоптицы неизвестной природы. Считаются иномирными. Питомцы яг.

Д

Дворовые – амбивалентные, но строгие существа. Дворовой – домашний дух, помощник домового, смотритель двора. Считается хозяином всех хозяйственных построек. Его власть не распространяется только на избу и баню.

Демоны – злобные и очень опасные создания Чернояра. Демон – порождение Чернобога, бесплотная сущность с Той-Стороны, никогда не знавшая физического воплощения. Демоны могут обретать плоть посредством вселения в физическое тело (одержимость) или же через магическую манифестацию, происходящую во время особых обрядов черной волшбы.

Диволюди (другое название – диволюды) – общее название племен человекоподобных существ, но не причисляющихся к людскому роду. Обычно разумны и умеют разговаривать.

Дивокони – общее название чудесных волшебных коней. Обычно разумны и умеют разговаривать с человеком с помощью телепатии. Свойствами и способностями разительно отличаются.

Дивоптицы – общее название чудесных волшебных птиц. Обладают самым разнообразным набором чудесных свойств, некоторые умеют разговаривать, в том числе и с помощью телепатии.

Домовые – амбивалентные существа. Домовой – домашний дух, главный из хроможителей, контролирующий всё хозяйство.

Доможилы – см. «Хроможители».

Древнеместо – заброшенное место силы, хранящее в себе остатки могучей магии. Привлекает к себе нечисть как источник дармовой волшбы.

Дух – общее название для сверхъестественных существ, обычно – бесплотных или невидимых.

Душа – суть человека, бесценное и бессмертное человеческое естество, вместилище всей личности, остающееся после смерти тела человека. Дар Белобога всякому, рожденному в мире Карколиста. Посмертное существование души обуславливается поступками человека при жизни. После смерти душа может отправиться в Белояр или Чернояр, а может и уйти в небытие, растворившись без следа. При определенных условиях душа может быть возвращена в мертвое тело владельца, умерший оживает и продолжает жить как человек. В других обстоятельствах в мертвое тело может быть помещена чужая душа, тогда умерший становится нежитью.

Е

Еретники́ – опиры-воины, посвятившие свою долгую жизнь не только изучению волшбы, но и ратному искусству. Считаются среди опиров особо опасными, поскольку могут в равной степени противостоять и богатырям и Охотникам.

З

Змеевичи – общее название, обозначающее как разумных змей в целом, так и потомство Старшего Змея, пришедшего в Белосветье из Ужемирья.

Змо́ры – злонравные ведьмы. Дочери оседлых вештиц. Могут быть приемными и родными. Родные зачаты от связи с нечистой силой, с рождения – двоедушницы. Способны душить людей по ночам. Приемные дочери – украденные у людей дети, околдованные вештицами. И приемные, и родные выполняют всю черную работу по хозяйству и практически не колдуют. Живут на положении рабов. Со временем и те и другие могут стать вештицами, если в них вселится демоническая душа матери.

Знахари и знахарки – добронравные чародеи или (чаще всего) знающие люди. Способности наиболее тесно связаны с природой, знают свойства растений, минералов и животных. Основное ремесло – врачевание, искусные целители. Чародеи-знахари помимо базовых знаний о свойствах природы обладают еще и врожденными магическими способностями управлять волшбой, поэтому могут заключать союзы с природными духами, могут влиять на погоду и т. п.

Знающие люди – общее название всех людей, так или иначе связанных с волшебством или хорошо его изучивших. В эту категорию попадают все чародеи, а также те люди, что не способны управлять волшбой напрямую, но обладают о ней исключительными знаниями, что помогает им творить чудеса опосредованно, через свое ремесло. К таким относятся знахари, некоторые мастера-ремесленники (например, кузнецы), ученые люди, архивариусы, старейшины, повивальные бабки и т. п.

Золотая Цепь – общее название государств, имеющих общую границу с Русью и являющихся ее протекторатом. В народе называются «тридевятыми царствами». Отличаются большим количеством чудесных аномалий, которые встречаются в этих землях. Де-юре – независимые, де-факто – сильно зависят от Руси и ее военной поддержки, поскольку своими размерами царства невелики и не могут обеспечить собственную защиту сами.

И

Иномирье – совокупность миров, составляющих Мировое Древо Карколист.

И́рий – по традиционным представлениям русичей – небосвод над головой, населенный некими сверхъестественными сущностями. Расположен между миром земным и Той-Стороной, там живут Отец-Солнце и его чадо – Месяц-Луна. Отношение русичей к этому царству – как к светлому, чистому, красивому, недоступному. Ученые Китеж-града, в отличие от обывателей, полагают, что Ирий – один из миров в кроне Карколиста (мир, расположенный выше Белосветья в структуре Мирового Древа), а не мифическое небесное царство.

К

Карколи́ст – Мировое Древо, гигантская структура, состоящая из бесчисленного числа миров.

Ке́гри – злонравы, худы, иномирные чудища. Управленцы и военачальники. Способны оборачиваться в людей и животных. Считаются охотниками за людскими душами.

Кики́моры (другое название – шишимо́ры) – злонравные бедаки-нечистики. Условно кикимора может считаться хроможителем. Появляется в неблагополучном доме сама или насылается злонравными знающими людьми. В доме кикимора только безобразничает и пакостит, нанося урон хозяйству, мучает животных, особенно кур и овец. Пытается «жить, как люди», но у нее ничего не получается и за что ни возьмется, всё выходит не так, как надо. Нервная, обидчивая и склочная. Основным своим занятием считает пряжу и шитье, но и там всё только портит. Кикимора способна причинять столько неудобств, что может выгнать из дома семью.

Китежская (китежанская) вязь – волшебные татуировки, секрет которых известен лишь в Китеж-граде. Наносятся на тело Охотников, главным образом на спину, плечи и грудь, защищают от простых враждебных заклятий, а также способствуют обострению чувств, прежде всего зрения и слуха, и предупреждают о творящейся поблизости чужеродной или враждебной волшбе. В сочетании с кровью Первых людей позволяют видеть в темноте, как в сумерках, и облегчают общение с нечистиками.

Книги зачарованные (черные книги и волшебные книги) – чародейские инструменты. Черные книги содержат в себе списки рун, заклятия, формулы, символы, схемы, описания обрядов и ритуалов, проводимых чародеями-злонравами для достижения нужных им целей. Обычно заряжены страшной волшбой и сами источают чары, а чернокнижнику остается лишь направлять заклятия, указывая цель. Различаются и по свойствам, и по наполнению и могут быть опасны для тех, кто не владеет волшебством или же недостаточно подготовлен для обуздания темных сил, скрытых в подобных книгах. Обычные же волшебные книги для чародея смертельной опасности не представляют.

Колдуны – злонравные чародеи. Способности – как у любого чародея. Обычно очень амбициозны, жаждут власти и богатства, подчиняются Тьме. Некоторые способны стремительно перемещаться с места на место в виде черного вихря. В зависимости от того, где черпают силы, могут быть обычными людьми (но тогда упираются в «потолок» своих магических возможностей), а могут продавать душу в обмен на знания или силы (тогда чаще всего становятся опирами). Некоторые могут быть и многодушниками, но подобное случается крайне редко.

Копита́ры – злонравы, худы, иномирные чудища. Гвардия ярона. Обладают невероятной физической силой, могут летать, владеют примитивной магией, с ее помощью способны на время парализовать противника. Оборачиваться не умеют. За душами не охотятся.

Костома́хи – злонравы. Магическая нежить-нави, ожившие скелеты. Способности практически идентичны мертвякам, но плоть по большей части отсутствует. В черепе горит «Огонь Таната», потребностей нет, высокая выносливость (см. также «Мертвяки»).

Кузу́тики – злонравные иномирные бедаки. Мелкая нечистая сила, которая выдается колдуну при заключении договора по продаже души. Их постоянно нужно занимать делом, иначе они буду мучить своего хозяина. Магически не сильны, в основном помогают по хозяйству, на кухне (кухарики), но могут и колдовать, и выполнять всевозможные поручения колдуна. Свирепы и безрассудны в бою, нападают большим числом.

Кусти́ны – лесные духи-нечистики слабой силы, покровители всех кустов в лесу.

Л

Леса́вки – мелкие лесные духи-нечистики, детёныши лешего и кикиморы. Проказливый добронрав, способен передвигаться клубочком с огромной скоростью, поэтому часто используется лесожителями в качестве гонца.

Лесовики́ – лесные духи-нечистики. Лесовик – хозяин леса, самый сильный из лесожителей. Амбивалентен.

Лесожители – общее название лесных нечистиков.

Ле́шие (другое название – лешаки́) – лесной дух-нечистик, хранитель леса, подчиняющийся только лесовику. Амбивалентен, но обладает дурным нравом, строг к нарушителям покоя в лесу.

М

Ма́вки-на́вки – злонравные духи-нечистики. Обитают на берегу водоемов, отличаются дурным нравом. Могут атаковать и убивать людей. Дружат с русалками.

Мамки-няньки – порождения волшбы. Служки ведьм и волшебниц. По отдельности магические способности малы, но когда колдуют вместе – могут составлять сложные заклинания и аккумулировать общую силу. Незаменимые помощники и в хозяйственных, и в волшебных делах.

Ма́ры – порченая нежить из эндемиков. Мара владеет магией и имеет либо полную, либо частичную физическую оболочку. Не обладает свободой воли, подчиняется Тьме.

Мертвяки (другое название – не́кросы) – злонравная магическая нежить-нави. От других ходячих мертвецов отличаются полным отсутствием души. Трупы людей, оживляемые с помощью черного волшебства. Волшебство связывает тела мертвяков с разумом некроманта, через него мертвяки получают от него приказы, знания или умения. Сгусток волшебной энергии, располагающийся в голове мертвяка и контролирующий его тело, называется «Огнём Таната». Убить мертвяка можно, только разрушив этот сгусток, т. е. раскроив, пробив или размозжив голову. Со временем их плоть распадается, и когда мертвяки сгнивают до костей, автоматически становятся костомахами (см. также «Костомахи»).

Мировое Древо – см. «Карколист».

Мо́рок – здесь – волшебное заклятие, одуряющее, очаровывающее, помрачающее рассудок человека. По своему эффекту может расцениваться как гипноз, иллюзия или мираж.

Мури́ны – злонравы, бедаки, иномирные чудища. Летающие шпионы бедаков и худов, могут долго планировать в воздухе, но обычно боятся хищных птиц, поэтому летают только, когда хищников в небе нет, обычно – ночью. Живут в предгорьях, холмах, возле курганов, на возвышенностях. Превосходно видят в темноте. Могут убить человека, если успеют впрыснуть через длинный ядовитый язык достаточно яда. Достаточно разумные, могут говорить на своем наречии и сообщать владельцам о том, что видели. Падальщики. Вместо зубов – костяные крепкие пластины, которыми могут дробить кости. Используются главарями преступников в качестве питомцев, чтобы избавляться от трупов. Зимой спят.

Н

На́ви – общее название нежити, оживленной с помощью некромантии. Нави не обладают душой.

Не́жить – общее название всех ходячих мертвецов.

Некромантия – колдовское ремесло, практикующееся чародеями-злонравами, в крайне редких случаях – чародеями-добронравами. Включает в себя волшебные манипуляции с покойниками, всевозможные способы общения с духами мертвых, а также оживление мертвецов разными способами и для всевозможных целей.

Не́кросы – см. «Мертвяк».

Неприто́мники – неупокоенные духи-привидения, не способные перейти на Ту-Сторону, пока не закончат незавершенное при жизни дело.

Нечистая сила (не́чисть) – общее название всех потусторонних и сверхъестественных существ, злокозненных по отношению к людям.

Нечи́стики – эндемики, собирательное название сверхъестественных существ, обычно природных духов, живущих в данном мире испокон веков. Считаются частью нечисти, однако обычно не являются злокозненными.

Нисхождение Тьмы – первое появление Тьмы в Белосветье, ознаменовавшее наступление Смутных Времён. С Тьмой в Белосветье проникло зло Чернобога.

О

Обая́нники и обая́нницы – добронравные чародеи. Прямые наследники волхвов – чародеев Первых людей. Способны понимать речь всех живых существ, кроме рыб (потому как рыбы – немые). Способны управлять животными, часто – даже дивными и иномирными, но их силы не действуют на волколаков, поскольку волколаки – не животные, а колдуны-оборотни.

Обере́ги – см. «Амулеты».

Обережные журавли – дивоптицы, вид журавлей. От прочих журавлей отличаются большими размерами, исключительно белым оперением и голубыми глазами. Обладают способностью чуять злую волшбу на большом расстоянии.

Обери́ны – мифические неразумные гигантские исполины, служащие богам. Дети Матушки-Земли и Отца-Солнца, созданные ими для помощи в обустройстве мира Белосветья. Размерами выше гор. Были распространены повсюду. Меняли ландшафты, двигали горы, меняли русла рек. В какой-то момент ушли обратно в землю, а их волшебная суть дала жизнь великанам.

Обертуны́ (другое название – «перевёртыш») – оборотень. Оберту́н – добронравный волшебник и волшебница, способный обращаться в крупное, звероподобное создание. Ипостась для оборота обычно: волк, медведь, рысь. Носят прозвища «белые», «бурые» и «крапчатые» соответственно.

Обменыши – см. «Подменыши».

Оборотни – общее название всякого существа, что без наведения морока способно существенно менять свой телесный облик. Оборотни встречаются и среди обычных людей, и среди чародеев, и среди диволюдей, и среди змеев, и среди духов, и среди Первозверей. Обстоятельства оборотничества, его свойства, его влияние на сознание оборотня могут разительно отличаться.

Опи́ры – злонравные колдуны-упыри. Нежить, считаются высшими упырями. Колдуны заключают сделку с Тьмой, чтобы добиться силы и бессмертия, и становятся опирами. Становятся двоедушниками – в них заселяется демоническая душа с Той-Стороны, которая подчиняет себе душу человеческую. Выучившись, опиры получают доступ к черной магии Чернояра, способны черпать оттуда чародейские силы, призывать из корневых миров Карколиста демонов и страшных иномирных чудовищ. Будучи сильной в волшебном плане нежитью, способны создавать других упырей – гулей и укодлаков. Солнечный свет для опиров не смертелен, хотя доставляет неудобства. Опиры, посвятившие свою долгую жизнь не только изучению волшбы, но и ратному искусству, называются еретника́ми (см. «Еретники»). Ведьмы-опиры называются «опи́рьями» или «опи́ршами».

Орисницы (другие названия – судженицы, рожаницы) – мифические существа женского пола, определяющие судьбу ребенка при рождении. Считается, что их трое. Реальное их существование в Белосветье не подтверждено.

Охотники Китеж-града – добронравные чародеи и воины, призванные бороться с отродьями Чернобога. Способности – самые разнообразные. Разведчики – изучают окружающий мир, помогают, где могут, докладывают о наблюдениях архивариусам. Ведьмары – специализируются на истреблении ведьм, колдунов и прочей нечисти. Звероловы – ловят или истребляют необычных или иномирных тварей. Архивариусы – изучают древние знания, вносят новые сведения и систематизируют данные. У Охотников много зачарованного оружия, одно из самых эффективных – чаробой (см. «Чаробой»).

П

Первозвери – волшебные животные, обитающие в Белосветье с начала времен, обладающие разумом, способностью говорить и оборачиваться. В своем истинном облике отличаются огромными размерами.

Первые люди (другое название – Ушедшие) – люди, жившие в Белосветье с начала времен, создания Белобога. Им была дарована неестественно долгая жизнь, но не бессмертие. Умели превращаться в животных и птиц. Их кровь пропитана природной магией, позволяет владеть сверхъестественными способностями. Из Первых людей вышли Старшие богатыри и волхвы – первые чародеи. Считается, что кровь с каждым новым поколением слабеет, уменьшаются волшебные способности, но в любом обычном человека есть частичка крови Первых людей. В ком эта кровь сильнее – тот лучше понимает волшебство и владеет магией, при этом не обязательно может быть чародеем. Первые люди почитаются обычными людьми как предки. Заветы предков – заветы Первых людей.

Переворо́тни – оборотни. Люди, превращенные в животных или птиц против воли. Переворотень – обычный человек, ставший подневольным оборотнем на определенный срок или до выполнения определенного обряда обратного оборота. Сохраняет разум человека, будучи в шкуре животного. Волшебными особенностями обычно не владеет, не считая того, что это фактически животное с человеческим разумом. Добронравность или злонравность определяется характером человека. Если человек злой, то он использует свое положение, нападая на людей. «Наговоренные переворотни» – люди, попавшие в магические ловушки и обращенные в человекоподобных животных.

Перекидыши – см. «Обертуны».

Подкидыши – см. «Подменыши».

Подменыши (другие названия – обменыши, подкидыши) – детёныши нечистой силы, подброшенные людям взамен похищенного младенца. Часто подменыш неотличим от человеческого ребенка, но может и выделяться какими-то внешними уродствами. Все подменыши ведут себя странно и необычно, не как обычные дети, могут обладать сверхъестественными способностями.

Порча – «кровь Чернобога», в общем понимании – волшебная зараза, отравляющая Сок Карколиста. В более узком понимании – магическая болезнь, которой Тьма заражает различных существ. Увеличивает волшебную силу, но при этом лишает воли и часто разрушает тело. Сама Тьма считается «рожденной из крови Чернобога», т. е. может называться «порождением Порчи».

Посмертие – общее название загробной жизни.

Посох магический – чародейский инструмент. Основной инструмент любого сильного колдуна или волшебника. Каждый чародей-мужчина, будь он злонравом или добронравом, в определенный момент обучения набирается достаточно опыта и силы, чтобы создать собственный магический посох, с которым впоследствии уже не расстанется никогда. Этот инструмент становится частью самого чародея, самым важным и значимым его орудием, с помощью которого он может творить сильную волшбу. Нет двух одинаковых посохов, и каждый обладает определенными свойствами, присущими только ему.

Псоглавцы – плотоядные диволюди с собачьими головами. Их разнообразные племена населяют далекие юго-восточные острова, в частности – Ангаманский архипелаг. Некоторые племена весьма развиты цивилизационно. Считаются отважными воинами, искусными охотниками, умелыми мореходами и любознательными исследователями.

Р

Распаше́нь (другое название – китежанский распашень) – верхняя дорожная одежда Охотников Китеж-града. Представляет собой длиннополый разрезной плащ с рукавами, пелериной длиной до локтей и с глубоким капюшоном, который украшен знаком защиты души и рунами. Края могут плотно застегиваться на крючки, но обычно распашни носятся внаброс, скрепляясь либо завязкой у ворота, либо застежкой от плеча к плечу. Материалами и фасонами могут отличаться друг от друга, но непременными атрибутами являются пелерина и капюшон. Различают летние, осенние и зимние распашни.

Рубежные государства – страны, граничащие со Славией.

Руны – магические начертания и символы, помогающие творить волшбу. При начертании чародей наполняет их волшбой, и они нуждаются в постоянной подпитке, поскольку со временем заряд иссякает. Активные руны способны существенно упростить проведение обрядов, обеспечивают защиту от нежелательных гостей в людских поселениях, оберегают начертавшего их чародея, а в некоторых случаях могут усиливать чародейские способности. Различают «добрые» и «злые» руны.

Русалки – духи-нечистики, обитающие на берегу водоемов. Считается, что русалками становятся утопленницы-самоубийцы. Обладают дурным нравом, завистливы и могут утопить тех, кто не соблюдает правила поведения на воде. Дружат с мавками-навками. Враждуют с берегинями.

С

Сла́вия – общее название Руси и ее протектората – сопредельных государств Золотой Цепи.

Смутные времена – в летописях – временной отрезок, переходный период от Споконной эры (Эра Первых) к Золотой (Эра людей). Знаменуются пришествием Тьмы в Белосветье – это событие названо «Нисхождением Тьмы» и привело к появлению зла Чернобога в Белосветье.

Сок Карколиста – источник природной волшбы, магическая сила, питающая мироздание и, подчерпнув которую, чародеи способны творить волшбу. Пропитывает всё сущее.

Стри́ги (другое название – стриго́и) – злонравные стихийные упыри. Появляются сами по себе из людей, которые вели неправедную жизнь или покончили жизнь самоубийством. Считается, что происходит обмен душ – человечья душа отправляется к Чернобогу, а вместо нее в мертвое тело вселяется душа демоническая с Той-Стороны. Неразумные, медлительные, но кровожадные, свирепые, очень сильные и опасные упыри. Говорить не способны, только издают булькающие звуки. Солнечный свет для них смертелен. Если долго не питаются кровью, разлагаются и слабеют, начинают напоминать мертвяков. Мертвую кровь не пьют. Сами умереть не могут – не дает вселившаяся в них демоническая душа, но совсем оголодав, становятся беспомощными и их можно легко убить. Погибая, лопаются и растекаются склизкой лужей.

Стриго́и – см. «Стриги».

Т

Та-Сторона – загробный, посмертный мир, другая и тонкая реальность, куда уходят души после смерти физических тел. В представлениях русичей Та-Сторона связана с землей, небом и звездами. Мир богов и демонов, где ведется вечная борьба Добра и Зла. Обитель богов. В Чернояре на Той-Стороне живут темные боги, демоны и души неправедных людей, служащие Чернобогу. В Белояре – души праведных людей и светлые боги, верные Белобогу.

Те́кри – злонравные худы, иномирные чудища. Воины худов, костяк войска, занимаются только военным делом. Магией не владеют, сильно развиты физически, но не очень умные. Оборачиваться не умеют, за душами не охотятся.

Тра́вники – лесные духи-нечистики слабой силы, покровители всех трав в лесу.

Трию́ды – злонравные худы, иномирные чудища. Воинственны и умны, могут управлять армией. Владеют черной магией, способны стремительно перемещаться в виде черных вихрей. Могут оборачиваться и могут ловить души, заключая сделки.

Турхау́ды – воинское звание среди степных змеевичей. Лучшие воины орды, гвардия Тугарина Змея.

Тьма – порождение Порчи, могущественная магическая сущность, глас Чернобога, его манифестация в структуре Карколиста. Практически вся нечистая сила считается ее слугами.

У

Ужеми́рье – один из корневых миров Карколиста, родина всех змеевичей.

Укодла́ки – злонравные упыри. Обращенные упыри, создаваемые опирами из тел воинов и богатырей. Воинская элита. Создаются только с помощью особого магического ритуала. Солнечный свет им не страшен.

Упи́ры – см. «Гули».

Упыри́ – общее название нежити, пьющей кровь живых существ, будь то человек, скотина или дикий зверь. Кровь для них – основная пища и главный источник сил, как телесных, так и волшебных.

Ушку́йники – речные разбойники.

Ф

Фрига́лы – южное племя диволюдов, живущих в симбиозе с драконоподобными птицами – гирифтенами.

Х

Хроможители (другое название – хороможители, доможилы) – общее название домашних духов.

Ху́ды – общее название отдельного вида иномирных чудищ (фольклорный аналог – черти). Способности разнообразны и зависят от чина. Непримиримые враги человека, ловцы и осквернители человеческих душ, верные слуги Чернобога из корневых миров Карколиста.

Ч

Чаробой – оружие Охотников Китеж-града, внутри которого помещены списки заклятий, которые можно активировать, не прибегая к сложным устным формам и проведению ритуалов. Мощь чаробоя зависит от волшебных способностей Охотника. Различаются размерами, изготавливаются из всевозможных материалов: дерева особых пород, магических камней, зачарованных костей и т. п. Это оружие есть только у Охотников, и каждый чаробой служит только своему владельцу.

Чародеи – общее название тех, кто владеет и напрямую управляет волшбой. Чародеями называют как добронравов, так и злонравов.

Чернобог – враг Белобога, отец зависти, лжи и всего зла в мироздании. Злобный поверженный бог, манифестацией которого считается Тьма.

Чернокнижники – злонравные колдуны среднего ранга. Могут творить магию только с помощью черных книг. Учат их наизусть, вбирая в себя и знания, и черную волшбу, что хранится в книгах. Считаются недоучками, а потому стремятся выучиться достаточно, чтобы создать себе колдовской посох и стать полноценными колдунами. Чернокнижником считается любой колдун без посоха – будь то человек или опир.

Черноя́р – обитель Чернобога на Той-Стороне.

Чуды-юды – общее название иномирных чудовищ из породы змеев. Могут быть многоглавы (до 12 голов), с разным количеством конечностей. Некоторые виды могут жить в воде, другие – летать, некоторые обладают разумом, другие – только зачатками. Считается, что все чуды-юды – потомки Старшего Змея.

Ш

Шишимо́ры – см. «Кикиморы».

Шишко́ – злонравные бедаки, иномирные чудища. Воинственные бедаки, мелкие, не очень умные, но быстрые, юркие и коварные. Длинные хвосты являются пятыми конечностями, позволяют ловко скакать по ветвям. Сильные для своего роста. Хорошие следопыты. Используют партизанскую тактику, на честный бой никогда не выходят, устраивают засады, ловушки, атакуют большим числом. Анчипыри выставляют шишко в армии худов, когда нужна дополнительная поддержка. Из шишко составляются отличные диверсионные отряды.

Шу́тики – злонравные порождения черной волшбы. Надзиратели (надзорники) и домоправители. Создаются в качестве главных помощников и распорядителей колдуна. Управляют всей мелкой нечистой силой в доме. Весьма сильны в магии и могут приструнить любого мелкого служку. Могут оборачиваться в животных и в виде оборотня следить за людскими поселениями.

Я

Яги – общее название существ, природа которых до конца не изучена. Некоторые полагают их диволюдьми, другие считают, что они – иномирные чудища. Таинственный Орден яг считается иномирным, однако доказательств этому нет. Состоит целиком из женщин (зовут себя либо Бабы, либо Сестры). Известно, что яги бывают трех видов – добытчицы, воительницы и отступницы. Добытчицы – наполовину люди, наполовину яги. Наиболее приветливы к людям. Воительницы – истинные яги, агрессивны и людей не жалуют, хотя иногда и с ними можно договориться. Отступницы – самый страшный вид – людоедки, которых не любят даже яги и при возможности сами же истребляют. Все яги связаны со своими ходячими избушками, которые, благодаря ногам, способны перемещаться с места на место.

Яроместо – ключевое сакральное место силы, местонахождение которого тщательно скрывается, чтобы к нему не получила доступ нечисть. Питает волшбой обширные области, наполняя землю Соком Карколиста.

Яро́ны – злонравы, худы, иномирные чудища. Ярон – старший среди худов, очень сильные магические способности. Способен открывать порталы в иные миры. Способен оборачиваться и ловить души. Подчиняется только Тьме. На один мир – один ярон.

Если хотите узнать больше о мире Белосветья, рекомендуем почитать энциклопедию-бестиарий «Диво Чудное», в котором чудесные существа описываются более подробно.

Примечания

1

Для лучшего понимания текста рекомендуем ознакомиться с кратким словарем в конце книги.

2

Локоть – единица измерения длины, не имеющая определенного значения и примерно соответствующая расстоянию от локтевого сустава до конца вытянутого среднего пальца руки. Примерно 50 см.

3

Саадак – кожаный или бархатный изукрашенный чехол на лук. Встарь называли так и весь прибор вооружения: лук с налучником и колчан со стрелами.

4

Кружало (устар.) – питейный дом, кабак.

5

Погост – здесь – кладбище рядом с поселением.

6

Китежская (китежанская) вязь – волшебные татуировки, секрет которых известен лишь в Китеж-граде. Наносятся на тело Охотников, главным образом на спину, плечи и грудь, защищают от простых враждебных заклятий, а также способствуют обострению чувств, прежде всего зрения и слуха, и предупреждают о творящейся поблизости чужеродной волшбе. В сочетании с кровью Первых людей позволяют видеть в темноте, как в сумерках, и облегчают общение с нечистиками.

7

Хроможители (другое название – хороможители, доможилы) – общее название домашних духов.

8

Фуфыра – привередливый, чванливый.

9

Ба́рмица – кольчужный элемент шлема, обрамляющий его по нижнему краю. Бармицы могут быть разных видов.

10

Пуд – единица измерения массы, равен примерно 16,5 кг.

11

Аксами́т – устаревшее название плотной ворсистой, часто узорчатой ткани из шёлка и золотой или серебряной нити, напоминающей бархат.

12

Перси – женская грудь.

13

Смарагд – минерал, похожий на изумруд.

14

Заплечных дел мастер (разг.) – палач, в обязанности которого входят не только казнь, но и пытки, дознания и истязания.

15

Балахвост – волокита, бабник.

16

Жирник – светильник, работающий на основе сгорания жира.

17

Верша – рыболовная снасть из ивовых прутьев. Имеет вид каркасной конструкции, сходящейся на конус, чтобы рыба, заплыв, не могла развернуться.

18

Росстань (разг. нар.) – перекресток двух или нескольких дорог; распутье.

19

Непритомники – неупокоенные духи-привидения, не способные перейти на Ту-Сторону, пока не закончат незавершенное при жизни дело.

20

На́ви – общее название нежити, не обладающей душой, оживленной с помощью некромантии.

21

Жальник – кладбище.

22

О́хлупень – деталь крыши на избе. Изготовлялся из целого бревна, укладывался на вершину тесаной крыши, прижимал ее верхние концы.

23

Конёк, князёк – декоративные окончания охлупня.

24

Парубок – здесь – юноша, относящийся к низшему разряду княжеской, «младшей» дружины. При богатыре служба парубком – служба оруженосца и пажа. Младшая дружина обычно состоит из княжеских и боярских детей, а также детей старших дружинников.

25

Гридины (гридь, гриди) – княжеские дружинники, телохранители Великого Князя. Войско ратников, живущих при дворе и выполняющих высочайшие повеления.

26

Красный угол – самое важное, лучше всего освещенное и наиболее почетное место в избе, располагающееся по диагонали от печи и предлагаемое только самым дорогим гостям.

27

Бохи́нки (боги́нки) – злонравная нечисть. Промышляют похищением и подменой детей, а потому чрезвычайно опасны для младенцев и маленьких детей. Обитают в лесах, возле водоемов и болот.

28

Голбец – в деревянных избах конструкция при печи для всхода на печь и полати, а также спуска в подклет. Может быть оформлен в виде загородки или чуланчика с дверцами, лазом и ступеньками.

29

Орисницы (судженицы, рожаницы) – мифические существа женского пола, определяющие судьбу ребенка при рождении. Считается, что их трое. Реальное их существование в Белосветье не подтверждено.

30

Третья смена – последняя смена-очередь для мытья людей в бане. Четвертая смена для человека очень опасна, поскольку считается, будто четвертый пар принадлежит баннику.

31

Искепище – древко рогатины.

32

Гость – здесь – богатый купец. Гости имели право торговать с другими городами и странами и вели только оптовую торговлю.

33

Водич – лоцман.

34

Кощейка – крупное кровососущее насекомое, особо докучающее лошадям.

35

Носок – верхняя часть лезвия топора. Пятка – нижняя часть.

36

Причелины – доски, закрывающие торцы бревен, удерживающих кровлю и расходящиеся от конька.

Content

Роман Папсуев, Вера Каллша, Татьяна Андрущенко, Александра Злотницкая, Елена Толоконникова
Битва за Лукоморье. Книга I

Долг

Охота на Охотника

Милость владыки

Премудрые дела

Синий камень в рукояти

Хлопот полон рот

Сила есть, ума не надо?

Пять десятков и еще двое

Зверь

Чужая сторона

Дар Иномирья

Худовы вести

Дивный новый день

Дополнительные материалы

Карты

Краткий словарь

Примечания