Манон Фаржеттон

Десять дней до конца света

© Gallimard Jeunesse, 2018

© Перевод на русский язык, издание на русском языке. ООО «Издательский дом «Тинбук», 2021

* * *

Самое важное – воспринять то немногое, что оно успеет вобрать в себя от мира, прежде чем настанет тьма, выверить его впечатления и елико возможно исправить его ошибки. В каком-то смысле глаз уравновешивал бездну.

Маргерит Юрсенар. Философский камень[1]

Нет в жизни ни будущего, ни прошлого.

Есть лишь настоящее, вечно истекающее кровью настоящее.

Кристиан Бобен. Цветок воздуха (из «Недостающей части»)

Другая, не ты, никогда на заре не приветствует море,

Когда я, скитаться устав, выйду из темных лесов,

Из зарослей жгучей крапивы к пене морской.

Робер Деснос. Другая, не ты, никогда (из сборника «Тело и добро»)

Об авторе

Манон Фаржеттон (родилась в 1987 году) переизобретает антиутопию с учётом того пути, который этот жанр преодолел в XXI веке: её текст очень кинематографичен, и сцены, изображающие саму катастрофу, опустевшие города и перемещения героев живо рисуются в воображении читателя. Ключевую роль в происходящем (и в многочисленных попытках предотвратить трагедию) играют технологии – но не только они. Когда на достижения техники положиться нельзя, остаётся надеяться на силу человеческих характеров – и у персонажей Манон Фаржеттон с этим всё в полном порядке.

На русский язык книгу перевела Нина Хотинская, которую российские читатели знают по многочисленным книгам Анны Гавальда, Амели Нотомб, Патрика Модиано и других французских авторов. В издательстве «КомпасГид» в её переводе выходили «Узник Двенадцати провинций» Франсуа Пласа и «Мечтатели Бродвея» Малики Ферджух.

Немного о книге

Коллекция антиутопий издательства «КомпасГид» пополняется. На этот раз о том, как может погибнуть мир и что мы в состоянии сделать, чтобы это предотвратить, размышляет в своей книге «Десять дней до конца света» французская писательница Манон Фаржеттон.

Как и во всякой хорошей антиутопии, действие в этом романе развивается молниеносно: из первых же абзацев мы узнаём о грандиозной катастрофе где-то в районе Тихого океана. И наблюдаем, как на эти страшные новости реагируют герои, с которыми нам предстоит провести более 200 страниц. Землю, судя по всему, буквально разрывает на части: серия взрывов от северного полюса до южного сначала «разрезала» планету в районе 180-го меридиана, а затем эти неведомые взрывы стали расходиться на запад и восток со скоростью 25 км/ч (на экваторе). Таким образом, каждый час исчезают в небытие очередные 25 километров человеческой цивилизации: не вполне даже ясно, что остаётся на месте, пройденном взрывной волной.

Герои книги живут во Франции, и каждый из них принимает собственное решение, как быть дальше. Правительства и журналисты быстро подсчитали: до Парижа смертоносная канонада доберётся примерно через 10 суток. Что делать, если известен финальный час как твоей собственной жизни, так и жизни всего человечества? Ответов может быть много, и неизвестно, какой из них – верный.

Писатель Гвенаэль, долгое время переживавший творческий кризис, фанатично стремится завершить начатую книгу. Его жена Сара цепляется за последнюю соломинку – талантливейших подчинённых, готовых бросить все силы и разработать какое-то средство, способное остановить трагедию. Майор полиции Беатрис Бланш понимает, что на ней в экстремальных условиях – особая миссия защищать людей друг от друга. Лили-Анн думает не о себе, а о родителях, застрявших в Японии, и поражается тому, как резко изменился привычный мир. А вот Валентин, напротив, изо всех сил делает вид, будто всё осталось по-прежнему, – ради тяжело больной матери.

Судьбы героев, поначалу совершенно не похожие, по закону жанра пересекутся – и тот же жанр диктует какое-то спасение. Но каким оно будет и будет ли? Читателя на пути к финалу этой книги ждёт немало сюрпризов.

Часть первая

1

Ч – 239

Никто не мог предвидеть этого.

Предвидеть могли торнадо, цунами, извержения вулканов, метеоритные дожди, ядерные катастрофы, наводнения, планету, задохнувшуюся от загрязнения окружающей среды, перенаселение, эпидемии, генетические манипуляции, которые всегда кончаются плохо. Могли предвидеть, что земля взбунтуется против глупости людей. Могли предвидеть самоуничтожение человечества. Но это – нет, это было нам невдомек. Да и как мы, в самом деле, могли? Даже сегодня, когда апокалипсис уже навис над нами, никто не имеет ни малейшего понятия, что же всё-таки происходит.

Пальцы Гвенаэля замирают на клавиатуре.

Морщинка залегает между бровей, когда он перечитывает только что написанное. Никто не мог предвидеть этого. Да, и он тоже не мог. Никогда еще текст не давался ему так трудно. А ведь это далеко не первый его роман. Но персонажи как будто бы норовят, воспользовавшись малейшей его рассеянностью, проделать брешь в пикселях между строк и разрушить весь его замысел. Они будто тащат Гвенаэля к книге, которую он писать не хочет. Персонажи – как чертов вирус, троянский конь в его мозгу. И коль скоро он не в состоянии от него избавиться, можно хотя бы минимизировать потери.

Недолго думая, Гвенаэль удаляет абзац.

Он с такой силой бьет по клавише, что Сара на другом конце гостиной отрывается от компьютера. Она приподнимает бровь.

– Всё хорошо? – выговаривают ее губы.

Он снимает наушник.

– Да. Поначалу текст сопротивляется. Ничего критичного.

Она кивает. Сколько лет уже они не говорят всерьез о его романах. В начале их отношений Гвенаэль хотел, чтобы Сара была его первой читательницей, но быстро ощутил ее неохоту. Она всегда находила предлог, чтобы уклониться от чтения, а когда всё же наконец читала, было слишком поздно: Гвенаэль к тому времени успевал несколько раз выправить текст, и Сарино возвращение к первому варианту теряло смысл и больше раздражало его, чем помогало. После нескольких семейных сцен он перестал настаивать. А она перестала читать. Что ж, он любил ее и за независимость тоже и мало-помалу простился с придуманным им образом семьи, в которой двое едины и в большом и в малом, вплоть до самого интимного, самого сокровенного: писательства.

– Пойду сварю кофе, – говорит она. – Ты будешь?

– У меня еще есть. Спасибо.

– Перерыв тебе не поможет?

Нет. Перерыв не поможет. И этот разговор, отвлекающий от работы, тем более.

– А то могли бы сделать ребенка.

Он смотрит на нее и улыбается. Дипломатической улыбкой. Он хотел бы сейчас быть в комнате один. Не гнать от себя призрак последних пятнадцати месяцев, не чувствовать своей вины за то, что мало трахался, что не ведет безупречный образ жизни, что в доме три роутера и волны вайфая бомбят их организмы, что ему не под силу обуздать свой трудоголизм. Не чувствовать своей вины попросту за то, что не получается ребенок, в то время как столько друзей без труда обзаводятся восхитительно белокурым потомством – иной раз даже сами того не желая, паршивцы.

Но Гвенаэль не один, Сара здесь, рядом и смотрит на него, чуть ли не облизываясь. И он не может ей ответить, что ему хочется просто писать, не прерываясь, весь остаток дня, что его ум сейчас занят, что лучше отложить всё до вечера. Это, не дай бог, вызовет домашнюю атомную войну.

Пятнадцать месяцев – не так много. Врачи уверяют, что нет причин для беспокойства, пока не пройдет два года. Но когда семейный проект принят, а воплотиться не может, когда Сара убеждает себя, что неспособна дать жизнь, когда ожидание подпитывает тревогу и Гвенаэль слышит рыдания каждый месяц по графику, пятнадцать месяцев – вечность. На это врачам, разумеется, плевать. Они придерживаются своей статистики и своих улыбок, которые никого не успокаивают.

– Знаете, чем сильнее вы напряжены, тем меньше шансов на благополучный исход, так что расслабьтесь-ка, ну, не знаю, поезжайте в отпуск, забудьте на несколько дней о работе, вы молоды, здоровы, всё непременно будет в порядке!

Ан нет, всё не в порядке.

И потом, забыть о работе ни он, ни Сара не способны. У нее в разгаре запуск проекта, половину недели она в Париже со своей командой, половину здесь, в сонной глуши близ Рамбуйе, вкалывает как проклятая. А он бьется с началом романа, вымотавшим все нервы.

– А что, хорошая идея, – через силу отвечает он. – Как я сам не подумал?

Она морщится, подходит к нему, на ходу стягивая футболку, разворачивает его в кресле лицом к себе и садится к нему на колени. Ее грудь у самого его рта. Гвенаэль ловит сосок и чувствует, как он твердеет под его губами. Улыбка просится сама собой.

В конечном счете, перерыв – и впрямь не такая уж плохая идея.

Когда вдруг звонит телефон, он отключает его и забывается под ласками Сары.

2

Ч – 239

Это один из первых весенних дней, когда солнышко пригревает бледную кожу. Лили-Анн выходит из метро. Ноутбук в сумке через плечо бьется о бедро при каждом шаге, словно напоминая, что ее магистерская работа не движется с места. Она копирует страницы и страницы документов, но не написала еще ни строчки. А между тем после трех с половиной семестров пора бы уже и начать. Лили-Анн вздыхает. Ей бы хотелось в кои-то веки не работать впопыхах, взвешивать каждое слово. Но она от природы спринтер, а не марафонец: на будущий год, в последний момент, ей предстоят несколько бессонных ночей за клавиатурой, чтобы сдать работу вовремя.

В кармане вибрирует телефон. Она не достает его. Ей отвратительна мысль, что она доступна двадцать четыре часа в сутки.

Направляясь к своему дому, Лили-Анн поднимает голову. Мир вокруг кажется ей четче в этом прозрачном воздухе. И проще, чем вчера.

Незнакомец с взъерошенной шевелюрой, облокотившись на подоконник в окне третьего этажа, курит электронную сигарету и смотрит, как снуют внизу прохожие. Он встречает ее взгляд. Ловит его. Солнечный луч отражается в стекле прямо за ним, окружая незнакомца диковинным сиянием. Лили-Анн расчехляет фотоаппарат. Следует обмен взглядами, она молча спрашивает разрешения его снять. Он так же молча разрешает взмахом руки, надменно выдохнув облачко пара. Кадр красивый и забавный одновременно, напоминает закулисные снимки рок-групп восьмидесятых годов в вольной современной интерпретации. Лили-Анн наводит резкость, кадрирует, запечатлевает незнакомца на века.

Она уже готова продолжить путь, только вот он жестом просит ее подождать и скрывается внутри. Ей становится страшно, вдруг спустится – никакого желания завязывать разговор, в ходе которого придется измышлять призрак несуществующего мужчины, чтобы он оставил ее в покое, – но он вскоре возвращается к окну и, убедившись, что она на месте, что-то быстро пишет на листке. Бумажный самолетик летит в теплом предвечернем свете. Лили-Анн следит, улыбаясь, за его беспорядочной траекторией над бульваром. Когда он врезается в фасад дома напротив и заканчивает свой полет в руках обрадованного мальчугана, она переходит улицу.

– Кажется, это мне…

Мальчишка внимательно смотрит на нее. Ему лет шесть, не больше. Как моей племяннице, думает Лили-Анн.

– Тебе кажется или ты уверена? – выпаливает он.

– Адриен! – одергивает его отец.

Мальчик по имени Адриен нехотя отдает самолетик. Под одним крылом незнакомец написал: «Я дал бы тебе свой телефон, но ты не позвонишь». А под другим: «Ладно, чем черт не шутит…» – и десять цифр. Лили-Анн смеется, машет мужчине в окне. Он поднимает брови, как бы призывая ее позвонить.

– Эй, Адриен!

Мальчик и его отец, в нескольких метрах от нее, оборачиваются. Лили-Анн подходит к ним.

– Хочешь? – спрашивает она, протягивая малышу самолетик.

Детское личико сияет. Мальчик идет за отцом к метро, рассматривая подарок со всех сторон.

– Ты крута! – сетует незнакомец в окне, перекрикивая рев машин.

Голос у него ниже, чем ей казалось. Лили-Анн пожимает плечами и, повернувшись, бежит домой с болтающимся на шее фотоаппаратом.

Крута? Да. Тяжелые камни, оттягивающие нутро, носить порой круто. И, чтобы обрести былую легкость, она бросается в непредвиденное, в счастливый случай… Выстраивает события из предзнаменований. Если она вновь встретит незнакомца, это будет знак, и тогда придется прислушаться. Но звонить ему – нет, это было бы слишком банально.

Лили-Анн добирается до своего дома, входит с черного хода, поднимается на шесть этажей, сворачивает в коридор. Дверь заперта.

Раф, ее сосед, еще не вернулся. Наверно, развозит на велосипеде посылки по всей столице в своей смешной светящейся униформе.

Запыхавшаяся Лили-Анн кладет ноутбук на письменный стол, хватает на ходу кусок сладкой булки и устало опускается на диван, не сняв с шеи фотоаппарат. Смотрит на снимок незнакомца в окне. Ее губы расползаются в улыбке при воспоминании о бумажном самолетике, парящем над машинами.

Она протягивает руку к стоящей на этажерке банке, постукивает ногтем по стеклу.

– Привет, Лоум. Как день прошел?

Золотая рыбка приближается к пальцу, следует за его движениями, потом всплывает на поверхность и разевает рот. Лили-Анн сыплет в воду разноцветные блестки, и Лоум с жадностью их глотает.

Щелкает замок. Лили-Анн оборачивается, готовая встретить Рафа одной из тухлых шуточек, лишь им двоим понятных. При виде его она осекается. Белое как мел лицо соседа являет разительный контраст с его кричащей униформой.

– Ты в курсе?! – выпаливает он.

Вопрос настолько абстрактный, что речь может идти только о серьезном событии. Новый теракт – первое, что приходит в голову Лили-Анн.

– В курсе чего? – напрягшись, спрашивает она.

3

Ч – 239

Валентин закрывает окно и бросает электронную сигарету на диван. Что увидела в нем эта девушка, чтобы его сфотографировать? Ему часто хочется увидеть себя глазами других людей. Подталкиваемый этим любопытством, этой потребностью знать, что о нем думают, он научился расшифровывать поведение окружающих и угадывать их ожидания. Встраиваясь в исходящие от них образы и желания, он успокаивается. И успокаивает их. Всем спокойно. Так зачем же себе в этом отказывать?

За окном завывает сирена. Валентин ее знает. Она звучит в полдень каждую первую среду месяца. Вот только сегодня не среда, понимает он с некоторым опозданием. И сейчас не полдень.

Заинтригованный, он вновь открывает окно, высовывается на улицу. Большинство прохожих на бульваре остановились и прислушиваются с тревожным видом. Сами собой образуются группки, люди переговариваются. Валентин достает смартфон из заднего кармана джинсов, одним касанием открывает поисковик, ищет «сирена париж». Гугл предлагает ему ряд газетных статей онлайн и экстренное сообщение агентства «Франс Пресс», заголовок которого сразу бросается в глаза. «Стихийные взрывы в Новой Зеландии и на востоке России». При чём тут Париж? Новая Зеландия далеко. Пока смартфон загружает сообщение полностью, Валентин включает телевизор. Текст экстренного сообщения ползет внизу экрана, а над ним крупным планом говорит президент республики:

– … решение включить для оповещения населения во всех городах Франции сирены, обычно используемые в случае непосредственной угрозы, так как нам неизвестна природа этого феномена. В данный момент он проявился на другом конце земного шара. Но этому не предшествовали никакие признаки, и он распространяется. Он может проявиться у нас так же неожиданно или продолжать наступление в течение нескольких дней и достичь нашей страны. Мы делаем всё, что в наших силах, чтобы предотвратить катастрофу. Мобилизованы вооруженные силы, а также…

– Что за феномен, черт побери? – злится Валентин.

Он опускает глаза, смотрит на экран смартфона. В сообщении агентства «Франс Пресс» говорится о бомбардировках, о взрывах, но всё очень расплывчато. Война? Какая-то страна напала на Новую Зеландию, и все боятся третьей мировой войны? Какая страна? По какой причине она атакует? И Новую Зеландию, серьезно? А почему президент называет эту войну «феноменом»?

Валентин чувствует, как ускоряется его пульс, а мыслям становится тесно в голове.

– Пока наши эксперты готовят подробный анализ ситуации, – продолжает президент, – мы просим население не покидать своих домов. Мы будем держать вас в курсе развития событий.

– Никто ничего не знает, – переводит Валентин, – но, главное, сидите дома, так будет проще. Тупицы безмозглые!

– Что происходит, милый?

Валентин оборачивается. Мать – потертый халат, глубокие круги под глазами, спутанные волосы – стоит, покачиваясь, в дверях гостиной, словно не решается войти. Гнев Валентина как рукой сняло. В присутствии матери ему ничего не остается, как засунуть подальше свои тревоги и тысячи вопросов, терзающих мозг. Он выключает телевизор.

– Ничего, мама. Всё хорошо. Тебе что-нибудь нужно?

Она хмурит брови. Ничего не отвечает.

– Идем, я отведу тебя в твою комнату.

Он берет ее за руку и бережно ведет по темному коридору.

Сколько уже он не был у себя? Дней десять, не меньше. А ведь он любит свою квартирку-студию, которую снял, как только удалось найти организацию, выступившую поручителем. Вот только мать одна не может. В таком состоянии – никак.

Когда он укрывает одеялом исхудавшее тело, в памяти вдруг встает образ девушки с фотоаппаратом. Последнее воспоминание перед тем, как рухнул мир?

Надо было спуститься и поговорить с ней, жалеет он.

4

Ч – 238

Побледнев, Лили-Анн всматривается в проплывающие на экране ноутбука кадры, временами косясь на монитор Рафа, который зашел на другой сайт. Подключиться к интернету – это был ее первый порыв, когда сосед сообщил ей новость. Потом она кинулась к телефону, хотела дозвониться родителям и увидела пропущенный звонок от мамы. Они уехали в отпуск в Японию. Их телефон не отвечает.

Лили-Анн лихорадочно включает голосовую почту.

– Дорогая, это мама. Я точно не знаю почему, но… С нами связались из посольства, чтобы срочно отправить нас во Францию. По идее, мы прилетим в Париж через сорок восемь часов. Я люблю тебя, папа тебя целует, позвони, пожалуйста, сестре. Хотела бы я знать, что происходит… Увидимся через два дня. Если всё будет в порядке.

Если всё будет в порядке. От этих слов Лили-Анн не может сдержать слез. Она тоже хочет понять, что происходит. Но этого не знает никто. Журналисты и специальные корреспонденты, сменяя друг друга на экране, повторяют всё те же крохи информации, подкрепленные наспех смонтированными 3D-изображениями: взрывы – все употребляют именно это слово, уточняя, что причины феномена неизвестны, – начались в 16:42 одновременно на условной линии, протянувшейся от Северного полюса до Южного, в четырехстах километрах западнее 180-го меридиана. Условная линия проходит через Антарктику, Новую Зеландию и восточную оконечность России.

Говорят, что эта линия взрывов вскоре разделилась надвое, и обе теперь самостоятельно мигрируют, одна к востоку, другая к западу, с постоянной скоростью, составляющей около двадцати пяти километров в час на уровне экватора и снижающейся по мере приближения к полюсам.

Таким образом, через два часа взрывы докатились до суши и затронули по обе стороны экватора область протяженностью в сотню километров. С живущими там людьми потеряна всякая связь.

То немногое, что осталось от Новой Зеландии, охвачено паникой. На видео из Окленда, выложенных в интернет до того, как связь прервалась, видно, как дрожит земля, разламываются дороги и трескаются фасады домов. На одном из роликов, снятых со смартфона, можно разглядеть линию взрывов. Жуткую стену пыли высотой в несколько десятков метров в бледном свете зари.

Что остается после нее?

Продолжаются ли взрывы или они ограничиваются этими двумя симметричными линиями, поглощающими Землю метр за метром?

Есть ли выжившие в разрушенной зоне?

Выяснить это невозможно. Ни с одного спутника не удается ее заснять, а посланные туда самолеты, как беспилотные, так и управляемые, взрываются.

Лили-Анн терзает телефон, в который раз пытаясь дозвониться сестре – тщетно, сеть перегружена. Она просматривает статусы на фейсбуке. Ей кажется, что она существует отдельно от себя, от своих эмоций. Она в шоке.

– Если феномен будет продолжать распространяться с той же скоростью, – сообщает очередной журналист, – взрывы достигнут восточного побережья Австралии через тридцать восемь часов, западного побережья Аляски через сорок пять часов, Японии через шестьдесят часов…

Япония. Шестьдесят часов. В животе Лили-Анн набухает ком. Успеют ли вовремя эвакуировать ее родителей? Аэропорты, наверно, уже берут приступом.

– …востока Франции через девять с половиной дней, а через десять дней две линии фронта встретятся в сорока пяти километрах западнее нулевого меридиана в Гринвиче.

Линии фронта. Журналисты уже перешли от медицинского лексикона к военному. Есть ли у них новая информация, которую они не имеют права разглашать? – ломает голову Лили-Анн. Или это просто болезненная потребность найти козла отпущения?

Место, где встретятся через десять дней две линии фронта, появляется на обоих мониторах с интервалом в секунду. Длинный шрам пересекает Англию, отрезает Бретань от Франции, тянется через Испанию, отделяет западный выступ Африки и, теряясь в океане, возникает вновь в Антарктике. В ту же минуту Лили-Анн понимает. Все понимают.

– Это будет граница последних выживших, – шепчет Раф.

Лили-Анн кивает. Вот-вот начнется исход. Все устремятся туда. Не все доберутся.

А она? Она не знает. Она словно в столбняке и неспособна думать.

Вдруг телефон вибрирует в ее руке.

Сообщение от старшей сестры.

Если это не прекратится, мы будем у родителей через три дня. Приезжай.

У родителей… Ловко. Они живут на атлантическом побережье, совсем рядом с границей выживших. Как это похоже на Лору, всего две фразы. Лаконичные, емкие, разумные, без пафоса. Полная противоположность младшей сестренке. Та, потрясенная, еще переваривает новость, а Лора уже действует. По щекам Лили-Анн текут слезы. Она поспешно набирает: Приеду. Люблю тебя. Получила сообщение от родителей, посольство пытается вернуть их во Францию, – и посылает эсэмэску, молясь, чтобы она дошла до адресата, несмотря на слабый сигнал и перегруженную сеть.

Раф нырнул в твиттер. В волне полных ужаса комментариев некоторые задаются вопросом о причине взрывов. На сей раз никто не позволяет себе шутить. От иных твитов тошнит. Принять всех мы не сможем, и не мечтайте… Чужакам должно хватить достоинства умереть дома, понимает Лили-Анн. Уже просыпается и Америка: It’s judgment day! I pray for us all![2]

И еще комментарий, трезвый и жуткий: Если ничто не выживает не выживает после этих взрывов, нам остается десять дней до конца света.

Лили-Анн закрывает глаза. Открывает вновь.

Ей хочется заткнуть экстренный выпуск, яростно стукнув по экрану компьютера, как будто, заглушив голоса журналистов, можно смягчить ужас действительности. Но, загипнотизированная танцем пикселей на мониторе, она ничего не может сделать и, подобно миллиардам других людей во всём мире, не сводит глаз со стены взрывов, в сотый раз сметающей Окленд с лица земли под чудовищный грохот.

А где-то в мире люди спят, с завистью думает она.

Эти люди еще не знают.

5

Ч – 237

Мобильный телефон Беатрис вибрирует на ночном столике. Она вытягивает руку, ощупью отвечает. Голос начальника окончательно вырывает ее из дремоты:

– Бебе́! Сколько можно ждать? Где тебя носит?

– Сиеста… – бурчит она. – Я на отдыхе, Жэ Бэ, ты же сам настоял, чтобы…

– Включи телевизор и шевели булками! Нам нужны все!

Тон комиссара Лезажа такой тревожный, что Беатрис глотает просящийся на язык резкий ответ. Она косится на будильник. Девятнадцать часов. Ну она и придавила.

– Что случилось, босс?

– Давай живо.

– Уже еду.

– Ты бы лучше…

Связь прерывается. Беатрис пытается перезвонить, но соединения нет; ее телефон пищит и отключается сам собой.

Она откладывает аппарат на вторую подушку, делает глубокий вдох и встает. Направляясь в кухню, совмещенную с гостиной, берет на ходу джинсы, рубашку и лифчик, брошенные в кресло, и, нажав кнопку кофеварки, торопливо одевается. В стеклянной дверце духовки она видит отражение своих голых ног. Морщится. Беатрис никогда не любила свое тело. Подростком она внимательно его рассматривала и делала тысячу упражнений в надежде, что оно улучшится. После тридцати решила, что будет только хуже, и махнула рукой. Как бы то ни было, она никогда не позволяла мужчине задержаться у нее достаточно долго, чтобы он мог обратить внимание на объем ее бедер или дурацкие складки, образующиеся у паха, когда она садится. Беатрис замужем за своей работой и прекрасно себя чувствует.

Взяв дымящийся эспрессо, она идет в гостиную. С минуту, чертыхаясь, роется между диванными подушками и наконец находит пульт на круглом столике, служащем ей письменным столом. Включает телевизор. При виде появившихся на экране картин она едва не роняет чашку.

– Твою мать… – вырывается у нее.

Не медля больше, она надевает пальто, скручивает свою рыжую гриву в узел на затылке, хватает шлем, ключи и выбегает из дома. Мотоцикл мчит ее сквозь сумерки в сторону комиссариата.

– Майор, – приветствует ее Карен за стойкой ресепшена.

Беатрис нравится эта девчонка. Она напоминает ей ее самое двадцать лет назад, когда она, свежеиспеченная выпускница школы полиции, считала, что ей нипочем грязь и жестокость, с которыми приходится сталкиваться ежедневно. Вот только сегодня действительность далеко превзошла себя. Лицо Карен бледно, губы дрожат. Беатрис кладет руку ей на плечо.

– Где Лезаж?

– Наверху, в комнате для совещаний.

– Спасибо.

Беатрис поднимается, прыгая через две ступеньки, и входит в комнату для совещаний, не дав себе труда постучать. Она застает там десяток коллег, все стоят с опрокинутыми лицами. Некоторые плакали. Почему же она не плачет? Как давно она вообще плакала?

– Ты не торопишься, – ворчит комиссар Жан-Батист Лезаж.

– Отгулы мне никогда не удаются.

Ее попытка разрядить атмосферу повисает, никем не поддержанная.

– Садись, Бебе.

Как и все, она остается стоять.

В начале своей карьеры она ненавидела это детское прозвище, которым наградил ее Жан-Батист. Бебе – не младенец, а просто инициалы Беатрис Бланш. Теперь она привыкла, и в ее сорок с хвостиком кличка вызывает у нее лишь улыбку.

– Итак, – продолжает Жан-Батист Лезаж менее уверенным, чем обычно, голосом, – телевизоры всего мира показывают одну и ту же карту с последней границей жизни на Земле, которая проходит аккурат у нас. Те, кто хочет прожить несколько лишних дней, уже в пути. Местный аэродром переполнен боингами. На данный момент движение на главных дорожных артериях еще не затруднено, но чудовищные пробки образуются повсюду в Европе, и эти машины направляются к нам.

– Не только к нам, – уточняет Беатрис. – Эта граница пересекает Бретань сверху донизу. И еще край Испании, Великобритании, западный выступ Африки…

– Конечно. Но люди, что устремились сюда, почему-то предпочитают берег моря чистому полю. Поди знай, почему.

– У тебя есть информация о взрывах? – спрашивает Манюэль.

Манюэль пришел в комиссариат всего через год после Беатрис, и они вместе поднимались по ступеням служебной лестницы. После ЖБ они самые старые в группе. ЖБ качает головой, проводит ладонью по своему угловатому лицу.

– Я звонил разным людям, и никто не знает ни причины, ни происхождения этих взрывов – или, по крайней мере, никто не готов мне сказать. Невозможно предвидеть, как будут развиваться события в ближайшие дни. Надо готовиться ко всему, потому что наверняка придется иметь дело с худшим, чем мы можем себе представить. Наша работа – обуздывать панику, поддерживать подобие общественного порядка… Просто быть рядом. Успокаивать. Показывать наши рожи, наши формы, наши бейджи. А вот наше оружие – как можно меньше. Каждый волен остаться или уйти. Я буду на посту до конца.

Разумеется, будет. ЖБ, как капитан, не покинет тонущий корабль. Беатрис и ее коллеги переглядываются. Серьезно, растерянно, испуганно.

– Не можем же мы вот так смыться, – тихо говорит одна из лейтенантов.

– Это было бы всё равно что дезертировать, – соглашается другой.

ЖБ весь подбирается, гневно сверкнув глазами.

– Это не дезертирство. Здесь вам не диспут о морали, кончайте вашу хрень.

– Зря ты так, – возражает Манюэль. – Все мы выбрали эту работу не случайно. Pro patria vigilant. «Они неусыпно охраняют родину». Мы приносили присягу, расписывались.

– Если бы речь шла о сверхурочных часах при разруливании кризисной ситуации, я бы согласился с тобой, Маню. В этом вы и расписывались. Но это не кризисная ситуация. А чертов конец света. Никто вас не осудит, никто не будет в обиде, никто не упрекнет зато, что вы предпочтете провести оставшееся время с вашими близкими. Вы не станете фиговыми полицейскими или плохими людьми, если выйдете сейчас в эту дверь. И не заморачивайтесь всякой хренью типа угрызений совести! Ясно?

Ответить никто не решается, наверняка потому, что именно это большинство из них хотели услышать, чтобы легче было уйти. Пять лейтенантов и два капитана, обнявшись со всеми, покидают комнату.

– Держитесь, – говорит один, уходя.

Темно-синие глаза комиссара внимательно изучают тех, кто не двинулся с места. Два майора – Манюэль и Беатрис, один капитан, один лейтенант.

– А Карен? – спрашивает Беатрис.

– Я только что говорил с ней, – отвечает Жан-Батист. – Она хочет остаться.

Значит, два лейтенанта. Могло быть хуже.

– Стефан, Орельен, – продолжает комиссар, – возьмите машину и поезжайте по городу. Я хочу знать, как реагируют люди. Отчитывайтесь мне по рации каждый час. – Капитан и лейтенант тотчас выходят. – Беатрис, ты будешь патрулировать ночью большой пляж. Я хочу быть в курсе малейших инцидентов.

– Думаешь, будет горячо уже сегодня ночью?

– Надеюсь, что нет. Возьми с собой Карен. А ты, Манюэль, кончай страдать хренью и марш к детишкам.

– Комиссар, я…

– Это приказ. Вон отсюда, и чтобы я тебя больше не видел.

Челюсти Манюэля ходят сжимаются, пока он выдерживает взгляд начальника. Через несколько секунд он сдается. Молча кладет на стол полицейское удостоверение, служебное оружие оставляет при себе, с отчаянной силой обнимает Беатрис и выходит за дверь.

Она уже готова выйти следом, как вдруг комиссар Лезаж окликает ее:

– Как ты, дочка?

У него встревоженный вид. Он всегда вел себя с ней покровительственно. И вдруг, когда пронзительные глаза начальника всматриваются в ее лицо, Беатрис чувствует, что слабеет. Она не успела привести в порядок свои мысли и переварить шок от новости о взрывах. Кинулась сюда, чтобы ни о чём не думать. Облачилась в наряд суперполицейского, засунув подальше свои личные переживания. А ведь в глубине души она в ужасе.

– Я справлюсь, – отвечает она каким-то тонким голосом.

– Родителей навестишь?

Она пожимает плечами.

– Они не знают, кто я. К чему это?

– Тебе видней.

– Да, мне видней.

– Так я могу на тебя рассчитывать?

– Как всегда, босс.

Беатрис вымучивает улыбку и, отвернувшись, уходит.

6

Ч – 232

Полночь.

Сара в сотый раз за вечер вешает трубку стационарного телефона, косится на Гвенаэля, который яростно, как заведенный, барабанит по клавиатуре, и вновь садится перед двумя экранами, разделенными на десяток прямоугольников. На них – знакомые лица членов ее команды. Она надевает наушники, чтобы продолжить прерванный разговор.

– Ну КОНЕЧНО, это пришельцы, кто же еще! – убеждает на повышенных тонах Бартелеми, ее программист.

– Я проанализировала только что вышедшие видео, – вступает Ориана. – Никакого монтажа. Они выглядят реальными, эти люди. И чертова стена обломков вполне реальна.

– Она высотой метров двадцать пять, не меньше…

– Вдвое больше. Посмотри на высоту небоскребов.

– Значит, мощность взрывов сумасшедшая, – замечает Лила, инженер по сопротивлению материалов.

Сара некоторое время молча слушает их технические гипотезы. Ее рука снова и снова ныряет в пакет с чипсами. Их хруст на зубах помогает ей думать.

– Ребята, – перебивает она их.

Все тотчас умолкают. Она инициатор их проекта спасательных дронов-беспилотников и руководит группой, они привыкли ее слушаться.

– Анализ – это хорошо, – продолжает она, – и я знаю, что для всех нас это как рефлекс. Но у нас нет ни данных, ни времени, которые так нужны. Значит… что мы делаем?

– Взломаем базы нужных данных.

– Сорганизуемся, чтобы выиграть время.

У Сары вырывается короткий смешок. Эти ботаны – ее братья и сестры, которых у нее никогда не было; оттого, что они так верны себе сейчас, когда рушится мир, у нее теплеет на сердце.

– О каких данных вы думаете?

– Ученые наверняка сейчас вкалывают вовсю вместе с разными правительствами. Достаточно найти с какими и взломать их железо.

– Ок. Хакерство – скорее ваша область, чем моя. А вот что касается организации… Бартелеми, Мариам, Альдо, даю вам время до завтрашнего полудня, чтобы раздобыть для нас достоверную информацию. После этого вы забираете наших деток, грузите их в багажник машины и рвете на побережье. Вы видели, где проходит граница выживших. Времени у нас больше всего будет там.

Детки – это дроны, которых они разрабатывают уже три года. Их цель – помочь спасателям разыскивать выживших в труднодоступных зонах, например после природных катастроф. И каждый из членов команды захочет взять их с собой.

За ее словами следует короткая пауза. Она знает, что ехать ее друзьям не к кому, родных у них нет, это и сблизило их в докторантуре помимо страсти к высоким технологиям.

– Но, Сара, – шепчет Лила, – если это… если это вправду конец света, то какой смысл?

– Если это то, о чём говорят СМИ, – высказывается Бартелеми, – остается только уйти красиво. Я беру на себя раздобыть ром.

– Праздник?

– Не просто праздник, дорогуша… Праздник из праздников.

Мозаика лиц расцветает робкими улыбками. На экранах вдруг открывается карта со стрелкой и спутниковыми координатами.

– На случай, если потеряем связь, – поясняет Бартелеми. – Встречаемся там, ждем опоздавших каждый день в полдень, пока не будем в полном составе.

Раздается пронзительный звонок стационарного телефона. Сара, извинившись, встает. Это Магали, подруга детства, интересуется, как она и что думает делать. Телефон сегодня вечером звонит не умолкая. Сара только сейчас оценила, сколько у нее друзей, за которых она беспокоится и которые беспокоятся за нее в такой момент. Она всегда была общительной. В детстве, даже еще до того, как она потеряла родителей, центром ее мироздания были друзья. В дальнейшем их только прибывало. Она создала вокруг себя частую и крепкую сеть, чтобы держаться в этом мире. Чувствовать, как ее петли стягиваются в этот вечер, – несказанное облегчение.

Вот Гвенаэль – он не такой. У него три спутника жизни. Его книги, одиночество и Сара. Первые два дополняют и подпитывают друг друга в замкнутой цепи. Сара же всегда чувствовала себя источником помех. Она другая, она извне. Но такова плата за любовь к Гвенаэлю.

Она целует в трубку Магали, которая на том конце провода вот-вот расплачется, идет к Гвену, проводит рукой по его щеке. Он на миг прижимается лицом к ладони, поднимает на нее глаза. На языке у Сары вертится тысяча вопросов. Почему ты продолжаешь писать этот чертов роман? Зачем? Кто его прочтет, твою мать? Тебе не кажется, что лучше в последние дни побыть вдвоем? Но она молчит. Боится, что ответов ей не вынести.

Вместо этого она спрашивает:

– Ты слышал, о чём мы говорили?

– Нет, – признается Гвен, нахмурив брови.

– Завтра утром мы отправляемся на встречу со всей компанией на побережье.

– Зачем?

– Чтобы пожить подольше. Поискать выход. Просто прожить по полной время, которое нам осталось, если выхода нет. Ты ведь можешь писать где угодно…

– Нет, если не буду заряжать комп.

– Бумага. Карандаш.

– Это ты хочешь увезти меня от высоких технологий? – усмехается он. – Ты здорова?

Сара улыбается. Она видит его колебание за попыткой иронизировать, как видит и всё, что рушат в нем эти взрывы.

– Поедем, пожалуйста, – настаивает она.

7

Ч – 232

Гвенаэль сдерживает вздох.

Книги всегда были его коконом. Вот уже десять лет, как они стали и его ремеслом. Он выдумывает монстров, диковинные миры, космические корабли, устрашающих инопланетян и возвышенных эфирных созданий, выстраивает будущее, утопическое или кошмарное, и мало того, что ему за это платят, – раскошеливаются и читатели, чтобы посетить мир его грез.

Много людей только об этом и мечтают.

А он просто не умеет делать ничего другого. И каждый день благодарит всех богов, придуманных людьми, – впрочем, как знать? – за то, что дали ему возможность жить своим пером, пусть и трудно.

Вот только в последние семь часов всё встало с ног на голову. Реальность стучится в двери его воображения, вторгается в него, проникает ядом в его кокон. Взрывы и тянущийся за ними шлейф ужаса повсюду, стоит ему прекратить писать. Но и когда он приникает к клавиатуре, они не оставляют его в покое. Они хотят, чтобы он рассказал о них. И история, которую он замыслил, отступает под их натиском. Ее персонажи деформируются. Трансформируются. Гвенаэль не может вновь вдохнуть в них жизнь.

Быть может, смена обстановки и вправду пойдет ему на пользу? Он возьмет с собой распечатанный черновик текста, чистую бумагу и полный пенал. Вернется к сути, к руке, записывающей мысли. И потом, на побережье он выиграет несколько лишних часов, чтобы закончить историю; это не роскошь, а необходимость.

Потому что эту историю он твердо решил дописать, даже если никто ее не прочтет, даже если это будет последнее, что он сделает перед смертью, всё равно он пойдет до конца. Он должен пойти до конца. Он не может оставить своих персонажей, бросить их на произвол судьбы, предоставить самим себе, не зная, что с ними станется.

Начать книгу – значит взять на себя ответственность ее закончить.

Так он всегда видел свое ремесло. Его единственное требование. Рассказать лучшую историю, на какую только он способен, и завершить ее во что бы то ни стало, какие бы трудности ни пришлось для этого преодолеть. Это неписаное правило он никогда не нарушал. И перспектива собственной смерти тоже не заставит его это сделать. За минувшие годы он не раз убивал персонажей, и в каждом из них была частица его «я». Он освоился с мыслью о смерти. Она его не пугает – или совсем чуть-чуть. Его страшит другое: что он не узнает, чем кончится его роман, какая тайна кроется в конце пути – тайна, которую он уже знает, но должен сам открыть заново. Это куда более невыносимо, чем лишиться жизни.

– Конечно, я поеду, – тихо говорит он. – Я поеду с тобой.

При этих словах плечи Сары неуловимым движением расслабляются.

– Хорошо, – только и говорит она.

8

Ч – 229

Три часа утра.

Стоя в дверях погруженной в темноту спальни, Валентин смотрит на лицо спящей матери. Такое спокойное. Такое исхудавшее. Он не понимает причин ее медленного умирания. Она всегда была хрупкой. Депрессия, говорили врачи и прописывали ей кучу лекарств, от которых она только тупела и мало-помалу переставала быть собой. Но вот уже год, как она их больше не принимает.

Она часто говорила ему, что он – ее сокровище и единственная связь с жизнью, что только ради него ей хочется держаться. Ребенком он гордился, что имеет для нее такое значение. Потом постепенно начал чувствовать, как груз этой ответственности давит на плечи. Без него она умрет, понял он. И остался с ней. Роль любящего и внимательного сына далась ему легко. Роль его жизни. Даже в первые годы учебы, когда череда друзей и подруг призывала его к независимости, он устоял.

Мать между тем уговаривала его отделиться: «Сколько можно держаться за свою старуху мать, ступай, живи своей жизнью, дай мне вздохнуть спокойно! Ты до седых волос намерен оставаться со мной? В мое время мужчины покидали семью в восемнадцать лет. Максимум. Тебе уже за двадцать, Валентин!»

Он нашел компромисс. Снял квартирку на другой стороне бульвара, на паях с двумя сокурсниками. Но жить с чужими ему было тягостно. И подвернулся случай: один друг как раз освобождал просторную светлую студию, в которую Валентин просто влюбился, с большой мансардой и стеклянным потолком, наклонным, как крыша теплицы. Он нашел компанию, готовую выступать поручителем для таких, как он, не имевших родственников со стабильным финансовым положением. Собственника его досье устроило. И он с тяжелым сердцем переехал на другой конец Парижа.

Мать была счастлива и стала позволять себе новые удовольствия. Даже записалась в хор, о чём давно мечтала. Она чувствовала себя хорошо. Или притворялась, играла роль. Валентину хотелось ей верить, он принял ее игру и уверял, что счастлив, как будто это было первым шагом к тому, чтобы стать счастливым на самом деле. Крепко в это поверив, он убедил себя, что черные годы остались позади.

Звонок из больницы Сент-Антуан будто душем смыл его иллюзии. Три леденящие фразы: «Месье Валентин Анисе? Ваша мать в больнице, она вне опасности. Вы можете приехать?»

Он приехал.

Мать пыталась покончить с собой. Сосед нашел ее без сознания, когда принес ей покупки.

Два дня Валентин был при ней в больнице, потом привез ее домой. Они не разговаривали. Он не знал, что сказать. Судя по всему, Валентин больше не был ее связующим звеном с жизнью. Его было уже недостаточно. Сам не зная как, он предал мать, не смог соответствовать, и она сделала выбор – решила покинуть его.

– Ты не собиралась оставить мне письмо? – спросил он в лоб несколько недель спустя.

Она ничего не ответила, только посмотрела на него с невыносимо грустной улыбкой. Разумеется нет, она не написала никакой записки. Она ничего ему не оставила, кроме молчания в форме знака вопроса и леденящей пустоты, которую, хоть и еще живая, не могла заполнить. Потому что на вопросы Валентина не было ответа. Была только хроническая неспособность жить, несовместимость с окружающим миром, нутряная, глубинная невозможность столкновения с повседневностью своих мыслей.

Прислонившись к дверному косяку, Валентин потирает нос кончиком пальца. В десятитысячный, наверно, раз ему хочется проникнуть под мамину черепную коробку, чтобы понять, о чём она молчит. У Валентина-то нет депрессии. Он любит жизнь. Отчаянно. Хоть и чувствует в глубине души, что никогда не жил на всю катушку. А теперь, когда к ним катятся взрывы, ему уже не успеть, потому что он останется здесь, с ней, до самого конца. Не сможет иначе. Это закономерный конец их истории – ее, решившейся дать жизнь ничьему ребенку, и его, никогда не имевшего никого, кроме нее, на всём белом свете. Он не скажет ей о взрывах. Защитит ее самого до конца от этой слишком жестокой действительности, которую она больше не хочет знать. И они покинут ее вместе, в едином последнем вдохе. Такую перспективу он себе рисует.

Валентин встряхнулся. Он идет в гостиную и опускается на диван. Он вымотан. Ему не уснуть. Мигалка скорой помощи ненадолго освещает царящий в комнате хаос и удаляется. Валентин собирался вчера вечером навести порядок. Сил не хватило. Да и зачем?

Он просматривает новостные сайты на экране смартфона. Новая Зеландия целиком в серой зоне, как называют журналисты часть мира, уже разрушенную взрывами. Под каждой статьей сотни комментариев. А спутники? – спрашивают пользователи. Почему нельзя получить спутниковые снимки затронутой зоны? Связь потеряна, отвечают журналисты, завуалированно давая понять, что взрывы затрагивают не только поверхность земли, что они происходят и много выше. Откуда они взялись? Любимая гипотеза в сетях – вторжение инопланетян. Впрочем, что еще это может быть? У взрывов нет никакого видимого источника, что предполагает неизвестную науке технологию, и они поражают упорядоченно, методично, не оставляя места случайности.

Тысячи людей пытаются укрыться в противоатомных бомбоубежищах. Во Франции их немного – под Елисейским дворцом, под Домом Радио… – но гораздо больше в Швейцарии, и эту маленькую страну уже берут штурмом толпы беженцев. Надо сказать, что свидетельства тех, кто приближается к стене взрывов – волею обстоятельств они не могут бежать или поддаются самоубийственным порывам, – ошеломляют.

Валентин запускает видео в прямом эфире. Со вчерашнего дня миллионы людей выкладывают их в сеть, чтобы поделиться своими страхами, молитвами, техникой выживания – или смертью. Эти последние видео и ищет Валентин. Они завораживают его. Вибрации пола, передающиеся руке, отчего дрожит изображение, облако пыли, предшествующее оглушительной волне, крики – и резкий, мгновенный обрыв передачи, чернота, ничего, никого.

Как раз начинается видео такого плана.

На вершине холма стоят двое, парень и девушка. Им не больше двадцати пяти лет, оба в слезах. Внизу виднеется море – наверняка это какой-то остров недалеко от Новой Зеландии, если скорость продвижения двух стен взрывов постоянна. Девушка держит телефон, направляет объектив к горизонту, где вода как будто превращается в радужный пар, поднимающийся клубами в ярких лучах солнца. Видны предвестники взрывов – гигантские волны. Двое вновь появляются в кадре. Они целуются. Говорят по-английски, хотя большая часть слов неразличима в вое ветра. Надо читать по губам.

– I love you, I love you, – выговаривает молодой человек, прижимаясь лбом ко лбу подруги.

– I love you too[3].

В любых других обстоятельствах Валентин выключил бы эту сцену, такую сиропную и банальную. Клише фильма-катастрофы, которые он с упоением ненавидит. Вот только эта сцена – она реальна, и глаза наполняются слезами. И нет рядом лба, чтобы прижаться, нет руки, чтобы стиснуть, кроме безжизненной руки матери.

Десять тысяч пользователей интернета просматривают видео одновременно с Валентином и комментируют его. «OMG OMG»[4] соседствуют с обещаниями молиться и смайликами с раскрытым в застывшем виртуальном крике ртом. Ссылкой на ролик делятся, и вскоре уже сто тысяч человек смотрят его в прямом эфире.

С пугающей медлительностью взрывы приближаются, откусывают край острова. Молодой человек едва не теряет равновесие. Подруга успевает его поддержать, на минуту забыв о кадре, изображение вздрагивает. Как можно снимать в такой момент? Валентин на их месте не упустил бы последних мгновений близости. Или такая связь с остальным человечеством дает им ободряющую иллюзию, что они не так одиноки перед лицом неминуемой смерти?

Стена пыли и обломков всё плотнее. Ветер крепчает. Теперь Валентин видит, что эти двое на холме не одни, еще пять-десять человек стоят в двадцати метрах от них, тесно прижавшись друг к другу, с застывшим в глазах выражением неподдельного ужаса. Камера движется, показывая то быстро приближающиеся взрывы, то лица, мокрые от слез.

Вдруг девушка кричит. Телефон выскальзывает из ее рук и улетает. Валентин угадывает движение, попытку его подхватить, но рука молодого человека тотчас пресекает его, привлекая подругу к себе, следует еще пара кадров полегшей от ветра травы, и ролик обрывается, экран чернеет.

В комментариях сыплются «RIP»[5].

С комом в горле Валентин возвращается на стартовую страницу. Прокручивает картинки, кликает на лицо девочки-подростка с фиолетовыми волосами. Она сидит на заднем сиденье машины, где-то на шоссе в пробке, освещенная желтым сиянием фар в ночи. Девочка говорит… по-чешски? По-венгерски? Валентин не понимает ни слова. Она улыбается. Широкой лучезарной улыбкой. Сознает ли она, что на другом конце света умирают люди? Девочка берет гитару, перебирает струны, бросая зазывные взгляды в объектив. Телефон, должно быть, держит ее брат – или сестра – справа на сиденье, и она делает ему знак подвинуться, чтобы снять ее анфас. Несколько ученических аккордов, потом, устремив взгляд своих светлых глаз через экран прямо в глаза Валентина, она начинает петь. У нее низкий, чуть хрипловатый чувственный голос. Валентин не знает этой песни и слов не понимает. Но это не важно. Она поет, он слушает. Он как будто с ней, там, в ночи, в пробке. На короткое время припева он ушел от себя. Он улыбается.

– Почему столько сирен? – спрашивает мать.

Оторваться от видео мучительно. Валентин оборачивается. Мать стоит, сжимая на груди халат.

– Авария на перекрестке, – лжет он. – Грузовик столкнулся с автобусом.

– Это ужасно.

– Да.

– Что ты смотришь?

Уже много дней ей было всё равно, что он делает. Она подходит ближе, склоняется через его плечо.

– Девочка поет, – отвечает он.

– Твоя подружка?

– Нет. Я ее не знаю.

– У нее фиолетовые волосы…

– Красиво, правда?

– В некотором роде.

Валентин накрывает ладонью руку матери, и она улыбается ему. Теперь, когда благодаря видео он представляет себе взрывы, ему легче допустить, что, если их скорость останется постоянной, меньше чем через десять дней они поразят Париж. Он сжимает руку матери. Меньше десяти дней им осталось провести вместе. Будут ли это хорошие десять дней? Больше ему ничего не нужно. Только десять дней с матерью, чтобы она не уходила в себя, где ему до нее не достучаться.

– Наверно, неслабая авария, – замечает она, когда свет новой мигалки озаряет гостиную.

9

Ч – 227

– Я завтра утром уезжаю к моим, – говорит Раф.

Лили-Анн кивает. Семья ее соседа живет в Лотарингии. Он отправляется навстречу взрывам.

– А Марен? – спрашивает она, удивившись, что Раф не упомянул своего бойфренда.

– Он едет к своим на юг.

Лили-Анн снова кивает. Сколько хрупких пар вот так разбилось сейчас? Сколько решений принято в долю секунды: умереть я хочу с ними – с ним – с ней?

Как будто читая ее мысли, Раф обнимает ее за плечи и прижимает к себе.

– Лучше уезжай из Парижа, пока еще не поздно, Лили… Если твои родители не вернутся…

– Может быть, они уже в самолете.

– Надеюсь. Но обещай мне, что, если их не будет пару дней, ты поедешь к сестре, в родительский дом.

Лили-Анн не отвечает, только склоняет голову к голове Рафа. Она не хочет ничего обещать. Ей сейчас не удается даже ясно мыслить.

Уже просачивается в окна тусклый рассвет. Раф мягко высвобождает руку, приложившись поцелуем к щеке Лили-Анн; свой компьютер он оставляет на журнальном столике. Бросает вещи в рюкзак. Она смотрит на него, не говоря ни слова. Через несколько минут он останавливается возле нее и, положив рюкзак у ног, смотрит на нее оценивающим взглядом.

– Вставай, – тихо приказывает он. – Если ты не встанешь сейчас, не встанешь больше никогда.

Она протестующе хмурится и, глубоко вдохнув, встает перед ним во весь рост. Затекшее после тревожной ночи тело плохо слушается, и она едва не падает обратно на диван. Раф успевает подхватить ее, привлекает к себе.

– Постарайся выжить, – шепчет Лили-Анн, борясь с подступающими слезами.

– Ты тоже, моя красавица… Найдите блокгауз, чтобы укрыться, на побережье их полно. И встретимся через две недели.

Такой исход представляется столь маловероятным, что у Лили-Анн вырывается нервный взвизг, полусмех, полурыдание.

Раф последний раз целует ее в челку, закидывает на плечо рюкзак и уходит. Лили-Анн не оборачивается. Слушает знакомый щелчок открывшейся и вновь закрывшейся двери. Он звучит как финальная точка в романе.

Некоторое время она так и стоит, застыв посреди гостиной. Ватное одиночество, окутавшее ее теперь, невыносимо. Лили-Анн чувствует себя парализованной, обреченной на гибель в машине, которая, кувыркаясь на ухабах, летит к пропасти. Она никогда не умела справляться с кризисными ситуациями; эмоции захлестывают ее, увлекают в жуткие глубины собственного воображения, где всё кажется еще хуже. Только Лоре всегда удавалось вытащить ее из этого состояния, когда они были детьми. И Лора же брала на себя разруливание всех семейных бурь. Лора всегда знает, что делать.

Что сделала бы Лора? – спрашивает себя Лили-Анн. И этот простой вопрос проникает сквозь плотную оболочку ее страха, разбивает ее на мелкие осколки. Вот. Лили-Анн поступит в точности так же, как поступила бы ее сестра. Лора сразу поехала к родителям; но будь она здесь, в Париже, как бы она действовала на ее месте?

Родители. Надо узнать хоть что-нибудь о них.

Лили-Анн кидается к компьютеру, ищет на официальном сайте правительства, на сайте посольства Франции в Японии. Самолеты, возвращающие на родину французских граждан, вылетели из Осаки час назад. Прибытие в аэропорт Шарля де Голля во второй половине дня, терминал 2Е. Списка пассажиров нигде нет.

Когда она встает, у нее урчит в животе. Тело напоминает о себе, и это ее успокаивает. Она еще жива.

Она идет в тесную кухоньку, заглядывает в холодильник. С полки на нее смотрят кусочек сыра и три помидора. Лили-Анн морщится. Выйти всё равно надо, она хочет добраться до аэропорта как можно скорее, на всякий случай, вдруг информация ждет ее там; ничего, перекусит что-нибудь по дороге.

– Пока, – шепчет она золотой рыбке, засыпав в банку корма на несколько дней.

Тоже на всякий случай. Так сделает Лора.

В прихожей она косится на свое отражение в зеркале, вытирает пальцем потекшую по щекам тушь и надевает куртку. Выходит из квартиры, бегом спускается с шестого этажа, толкает тяжелую дверь подъезда. Дневной свет сразу бьет в глаза. Небо над головой ослепительной белизны. Сощурившись, Лили-Анн выходит на пустой тротуар.

Выбравшись на бульвар, она понимает, что на улице тоже всё изменилось. Это лишь смутное ощущение, которое она несколько секунд анализирует. На первый взгляд, если не считать чудовищной для этого раннего часа пробки, присутствия повсюду военных и опущенных металлических жалюзи на большинстве магазинов, сегодняшний Париж ничем не отличается от вчерашнего. Но прохожие ведут себя иначе. Одни бегут и ругаются, сталкиваясь в толпе, другие движутся со странной медлительностью, как будто вычисляют точное место отпечатка своей ноги, прежде чем ее поставить. На этой улице в данный конкретный момент было бы неуместно идти в обычном ритме, ибо каждый в глубине души знает, что нормальная жизнь кончилась.

Лили-Анн, повинуясь инстинкту, идет быстро.

Она минует супермаркет. Решетка взломана, десятки человек уже проникли внутрь и грабят магазин. Она замечает мужчину, выходящего с ежиком для унитазов и чистящими средствами. Маньяк, не желающий, чтобы его обвинили в нечистоплотности, прежде чем его дом разлетится вдребезги? Другой бежит с плоским монитором под мышкой. Лили-Анн посмеялась бы, не чувствуй она ледяного холода внутри.

Она спускается в метро. Пробираясь подземными коридорами к перрону, замечает теснящиеся на станции семьи.

– Что вы здесь делаете? – спрашивает она семейную пару лет тридцати с младенцем.

– Резервируем место, – отвечает мужчина.

– Место?

– Снаружи не выжить. Противоатомные убежища под Домом Радио берут штурмом, до них не добраться. Поэтому мы здесь. Через несколько дней будет столпотворение, мы хотим заранее занять место.

Неглупо.

– Вы не знаете, поезда ходят?

– На автоматических линиях – да. На остальных – раз в два часа.

– Спасибо.

Банальность этого разговора – как удар в лицо. Ей почти кажется, что речь идет просто о забастовке. Лили-Анн вдруг понимает, что в обычный день она бы сейчас ехала в университет. Кто-то из ее сокурсников наверняка приедет туда, чтобы обсудить ситуацию. А она об этом и не подумала.

Что сделала бы Лора? – снова спрашивает она себя.

Лили-Анн выходит на воздух, чтобы пройти пешком до станции RER[6].ее взгляд задерживается на витрине первого открытого ресторана, который она увидела с тех пор, как вышла из дома. Японский. От совпадения перехватывает горло.

Они наверняка в этом самолете, – успокаивает она себя, толкнув дверь ресторана.

10

Ч – 225

Гвенаэль просыпается. Протягивает руку.

Сары в постели нет. Вместо нее под руку попадается ноутбук. Гвен протирает глаза, смотрит на часы. 08:00. Он рухнул под утро на мягкий матрас, чтобы побыть немного в одиночестве и тишине, уверенный, что не сможет уснуть. Ошибся. Потерял два рабочих часа. Гвенаэль открывает компьютер, перечитывает последнюю написанную фразу.

– Гвен?

– Гм?

– Гвен!

Он поднимает глаза. Сара стоит, прислонившись к дверному косяку, щеки мокры от слез, глаза злые.

– Есть новости? – мягко спрашивает он.

Она мотает головой.

– В чём тогда дело?

– Ты мог бы хоть пальцем пошевелить, черт побери! Помочь мне всё приготовить!

– Что приготовить?

– В полдень самое позднее мы отсюда сваливаем. И не вернемся. Наверно, есть вещи, которые ты бы хотел взять с собой, я же не знаю, я не могу всё делать за тебя, ты мог бы в кои-то веки проявить интерес к реальному миру!

У Сары случаются порой вспышки ярости, погасить которые Гвенаэль неспособен. Она как будто находит в гневе успокоение, разрядку от невыносимого напряжения, ощущает себя более живой или более уверенной в себе. Да, выходя из себя, Сара чувствует в себе жизнь.

Чтобы противостоять ее срывам, Гвенаэлю приходится повторять мантры. Не принимать в себя эмоции Сары, расслабить мускулы, дышать медленно. Несмотря на все усилия, это удается ему лишь наполовину.

– Я не хочу справляться с этим кошмаром без тебя, – шепчет она, глотая слезы. – А ты не со мной, не совсем.

Он откладывает компьютер, садится.

– Я знаю, что это трудно понять. Несмотря на то что происходит, я пишу, и это еще имеет для меня смысл. Я ничего не могу поделать. Это не остановит взрывы, не спасет мир. Но это в каком-то смысле спасает меня, спасает давно, с отрочества, и сегодня тоже, и завтра. Это моя суть. Я никогда от тебя этого не скрывал, Сара, я предупреждал тебя тысячу раз, что это не изменится, что я не изменюсь, в этом – никогда. И каждый раз ты улыбалась, закатывала глаза, называла меня глупым. Ты говорила, что любишь меня таким, какой я есть.

Она утирает лицо.

– Я лгала.

– Знаю.

– Я всё равно тебя люблю.

– Знаю.

Теперь она спокойна. Гвенаэль же с трудом сдерживается, чтобы не дрожать. Сарин гнев еще бежит по его жилам.

– Если ты со мной, я не хочу брать с собой ничего, кроме моего романа, – говорит он.

Сара уходит, но он знает, что этот разговор не закончен.

И никогда не будет закончен.

11

Ч – 225

– А что, если мы пойдем где-нибудь пообедаем? – предлагает мать Валентину, складывая колоду карт. – Так давно…

Она не покидала квартиру три недели, и вдруг сегодня, когда начался конец света, хочет выйти… Умеет же она выбрать время.

– На улице, знаешь, такая суматоха из-за аварии… Может, лучше приготовим что-нибудь вместе?

– Я не могу больше сидеть взаперти. Пойду оденусь.

Валентин знает, что настаивать бесполезно.

Она возвращается через несколько минут в великоватых ей джинсах и яблочно-зеленой блузке с отложным воротником. Полный диссонанс с остальным миром. Сейчас она такая, какой он обожал ее ребенком. Восхитительная. Взволнованный, он натягивает свитер и церемонно подает ей руку, которую она принимает с улыбкой.

– Надо же, всё закрыто! – удивляется она, пройдя метров сто по запруженному машинами бульвару.

– Праздник, – говорит Валентин.

– Да? Какой?

– Гм… Вознесение? Успение? Ох, ты же знаешь, я всегда путаюсь в религиозных праздниках…

Она его уже не слушает. Поднимает глаза к небу, с наслаждением впитывает весеннее солнце, пригревающее ее бледную кожу.

– Вот! – радостно тычет она пальцем в витрину японского ресторана.

– Не рановато ли для суши? Еще нет девяти…

– Это будет как наши воскресные завтраки!

У Валентина щемит сердце. Их домашние ритуалы давным-давно растворились в ее депрессии, и завтраки остались лишь далеким воспоминанием.

Толкнув дверь, он делает шаг в сторону, пропуская девушку с длинными темными волосами. Выбирая столик как можно дальше от экрана телевизора и усаживая мать спиной к нему, он вдруг, как при вспышке, видит лицо девушки. Маленький вздернутый нос, густая темная челка… Та девушка, которой он вчера бросил бумажный самолетик! Это была она! Валентин смотрит на дверь, сгорая от желания кинуться вдогонку. Он колеблется – сердце пропускает удар, – но с сожалением машет рукой: она, наверно, уже далеко, а у него есть дела поважнее.

Валентин идет к стойке, за которой мужчина и женщина режут рыбу на тонкие полоски и наполняют ими лотки. Для них взрывов как будто не существует.

– Могли бы вы его выключить? – просит он.

– А?

– Телевизор. Выключить. Это возможно?

Женщина что-то говорит девочке-подростку, и та нажимает кнопку. Экран чернеет.

– Спасибо, – выдыхает Валентин.

Он заказывает гигантский набор суши, их здесь подают разложенными в деревянной лодочке. Штука такая же китчевая, как цветные светодиодные ленты, освещающие потолок, и пластмассовая зелень, – усмехается про себя Валентин, возвращаясь к матери.

Он ест мало. Она уплетает с небывалым аппетитом, и это его радует.

– Я сейчас, – говорит она, кивая в сторону туалета.

Валентин тем временем расплачивается по счету. В ту минуту, когда появляется мать, он замечает еще один телевизор, возле туалета, включенный на новостном канале. Он узнает то самое видео пары, которое смотрел этой ночью, и встревоженно косится на мать. Дай бог, чтобы она не обратила внимания.

– Там карнавал? – спрашивает она, когда он забирает кассовый чек.

Он оборачивается к стеклянной двери. Странная процессия заполонила тротуар. Мужчины и женщины в балахонах, отдаленно напоминающих тоги, медленно идут, оглашая округу пронзительными криками. Впереди несут тяжелое распятие. Военные пытаются разогнать группу, применяя силу, отчего вопли и стоны становятся прямо-таки оглушительными. Недоумки, думает Валентин, – как и тысячи религиозных фанатиков, чьи тошнотворные речи выплескиваются в социальные сети со вчерашнего дня. «Бог карает нас, мы должны принять волю Его». Ну, знаете, если это Его воля, пусть валит на хер со своими присными!

Шоковое состояние Валентина растворяется в яростном гневе, который рвется из жил табуном взбесившихся лошадей, дрожит в руках. Почему? Почему, черт побери? Почему тысячи людей умирают, почему миллиарды других готовятся к смерти и смирились? С этим мириться нельзя. Всеобщий дух обреченности пугает. Он ведь и сам несколько часов назад свыкся с мыслью, что жизни впереди нет. Нет, Валентин не хочет больше мириться. Он отвергает разом фатализм журналистов и церковников, вынесенный приговор, незыблемый рок. Он будет драться за себя и за нее, за мать, сияющую в своей яблочно-зеленой блузке. У него остается девять дней, чтобы найти выход. Девять дней, чтобы выжить.

– Карнавал? – переспрашивает он. – Понятия не имею. Как бы тебе хотелось провести день, мама?

– Мне так хочется увидеть Сену, – мечтательно шепчет она.

12

Ч – 225

Майор Беатрис Бланш стоит, прислонившись к лестнице домика спасателей. Ее взгляд теряется в волнах, кудрявящихся вдали. День едва забрезжил, но Беатрис уже представляет себе его конец, и конец следующего, до тех пор, пока еще неслышный грохот взрывов не наполнит ее действительность.

Она встряхивает головой.

Главное – чтобы ум был занят конкретикой. Об остальном не думать.

Карен возвращается к ней, поговорив с группой молодых людей, прибывших два часа назад.

– Они из Бреста, – сообщает она.

Беатрис кивает. Окидывает взглядом бесконечный пляж. Обычно в этот ранний час здесь увидишь только муниципальных уборщиков да стариков, выгуливающих собак. Но сегодня уже толпятся сотни людей, ждут, переговариваются, плачут. Это прагматики, те, что быстро среагировали на сообщение о взрывах. Они знают, зачем они здесь, – чтобы прожить как можно дольше. Эти не опасны. Беатрис боится эксцессов от следующей волны, тех, что пока парализованы ужасом; они приедут позже и могут дать волю своим инстинктам, чтобы не бояться так сильно. Ситуация небывалая, трудно предвидеть, что случится, как поведут себя люди. И Беатрис представляет себе худшее, чтобы быть готовой ко всему. Алкоголь, наркотики, стирание рамок морали и законности и чувство участия в небывалом социальном эксперименте могут создать взрывоопасный коктейль. Это не дурная игра слов.

К ним подходят трое жандармов в форме. Беатрис узнает на погонах якоря береговой охраны и вдруг понимает, кто перед ней.

– Майор Беатрис Бланш, – тихо говорит лейтенант Виржиль Гилем.

Виржиль – давний друг. Они регулярно ныряют вместе в заливе, пользуясь «зодиаками» береговой охраны, чтобы осваивать новые места. Она не целует его. ее приветствие военное, а не дружеское.

– Лейтенант, – говорит она. – Что ты здесь делаешь?

– Мы приехали сменить вас. Коллеги патрулируют на воде, здесь, рядом. Наше и ваше начальство решило, что в связи с потерями личного состава лучше работать вместе.

– Что-то новенькое…

Виржиль улыбается.

– Как говорится, лучше поздно, чем никогда.

– Чувствую, мы еще не раз услышим эти слова в ближайшие дни. Держись.

Беатрис отходит на несколько шагов вместе с Карен, достает спутниковый телефон, доверенный ей комиссаром.

– Лезаж, – отвечает в трубке ЖБ.

– Беа. Нас сменяют военные, это нормально?

– Угум. Моряки. Мы в одной лодке.

– Дурак ты…

Она в двух словах рассказывает, как прошла ночь, – постоянно прибывающая толпа, сдержанное возбуждение, атмосфера, пока больше напоминающая лагерь скаутов, чем оргию тысячелетия.

– Две-три стычки удалось быстро разнять, больше ничего примечательного, шеф.

– Хорошо. Иди отдыхай, Бебе.

– Не уверена, что смогу.

– Сделай хотя бы перерыв. Поешь чего-нибудь. Я хочу видеть вас с Карен в тринадцать часов.

– Договорились.

Беатрис отключается, оборачивается. Карен шутит с тремя молодыми людьми ненамного старше ее. Как они могут смеяться? Беатрис чувствует, до чего она далека от них. Далека и от самой себя. Ее кожа превратилась в твердый чешуйчатый панцирь, который видит она одна, и сквозь него не пробивается ничего, что бы ни творилось у нее внутри. Так лучше. Без этой оболочки она бы визжала и не могла остановиться.

– Майор? – Карен подходит к ней.

– Помаши ручкой шутникам в беретах и пойдем.

Она сообщает ей, в котором часу надо быть у начальства. Карен с непривычной фамильярностью целует ее в щеку и идет к своей машине без опознавательных знаков. Беатрис направляется к своему мотоциклу. Надо убить четыре часа. Убить в буквальном смысле. Четыре часа подлежат уничтожению, секунда за секундой, чтобы не дать воли поднимающемуся в животе первобытному ужасу.

Вместо того чтобы отправиться домой, Беатрис едет несколько километров по побережью. Быстрая езда помогает опустошить голову. Она вдруг узнает въезд на проселок и тормозит. Дорога, кажется, в хорошем состоянии. Беатрис сворачивает и вскоре негодует из-за брызг грязи, пачкающих ее мотоцикл. Она останавливается, выехав из-под деревьев, снимает шлем и идет дальше пешком.

Отсюда ей видно море с высоты добрых тридцати метров. Она столько раз ныряла в этой бухте, что знает ее под водой так же хорошо, как и снаружи. Может мысленно нарисовать карту подводных скал и мест, богатых рыбой. Эти чудесные уголки тоже скоро исчезнут.

Свежий ветер треплет рыжие пряди, выбившиеся из тугого хвоста. Слева тропинка, заросшая густой травой, спускается по склону утеса к пустынной бухточке. Только местные знают, как до нее добраться. Карие глаза Беатрис смотрят на дом, прилепившийся к вершине, потом опускаются, скользят по роще на краю пляжа. В тот день, когда она открыла это место, ей не давал покоя вопрос, как эта горстка деревьев ухитряется выживать на крошечном клочке сухой просоленной земли у подножия скал. Это было двадцать лет назад. Ее первое расследование.

В свисте ветра Беатрис вдруг различает звук легких шагов. Она оглядывается. Замирает. Беатрис никогда не забывает лиц, и, хоть это лицо она не видела очень давно, узнает его. Мужчина хорошо за шестьдесят поднимает на нее голубые, поразительно прозрачные глаза.

– Месье Шарпантье? Не уверена, что вы меня узнаете, я…

– Лейтенант Беатрис Бланш.

– Уже майор.

– Мои поздравления.

Он поправляет ремешок старенького футляра с виолончелью на плече и ставит на землю свисающую с руки потертую пляжную сумку. Время его не пощадило, он движется по-старчески осторожно, хоть и не совсем еще старик.

– Вы спускаетесь? – спрашивает Беатрис. – Я могу вам помочь?

Ни слова не говоря, он протягивает ей сумку и, оставив инструмент на плече, шагает по тропе. Заинтригованная, она идет за ним.

– Почему вы здесь, майор? – спрашивает он, ступив на песок.

– Я просто ехала, чтобы проветрить голову, и вот… остановилась. Захотелось вернуться к началу, понимаете?

Он смотрит ей в лицо.

– Больше вам делать нечего?

Она откашливается, отводит глаза. Метров двадцать они проходят молча, потом он продолжает:

– Чем хороша старость – не надо выбирать слова. А если ты к тому же болен, еще лучше. Что на уме, то и на языке, и никто не одернет.

Беатрис улыбается.

– На ближайшие два часа мне действительно больше нечего делать, кроме как вернуться сюда, месье Шарпантье.

– Я вам не верю.

– Ваше право. Как вы сами говорите, вы старый и больной человек, так что у вас все права. Но и я имею право предаться ностальгии, потому что, хоть я немного моложе вас и вполне здорова, это не помешает мне умереть через девять дней. Понимаете, сегодня мы как будто все стары и больны. Этот окаянный мир стар и болен.

– Мне вдруг стало не так одиноко.

– А мне наоборот.

– Вы правы, это не обнадеживает. Положите мои вещи сюда, будьте добры.

Они находятся в самом центре бухточки, у подножия головокружительной лестницы, выбитой прямо в скале, которая, извиваясь, поднимается к дому. В памяти всплывает фамилия хозяев: Соваж. Муж, жена и две дочери, одна была тогда подростком, другая совсем малышкой. Славные люди.

Старик кладет футляр с виолончелью на песок, одна рука так и лежит на нем, точно ладонь любовника на женском бедре.

– Вы часто приходите на этот пляж, месье Шарпантье?

– Никогда здесь не был с тех пор.

– Почему же вы здесь сегодня?

Старик пожимает плечами с видом фаталиста.

– По той же причине, что и вы, майор. Куда мне еще идти?

Беатрис кивает. Отворачивается и молча удаляется к деревьям, оставив старика Шарпантье наедине с его воспоминаниями.

13

Ч – 221

– Мы не сумели взломать правительственные базы данных! – рвет и мечет Бартелеми. – Но другим это, говорят, удалось. Информация среди хакеров крутится скверная. Никто не знает, откуда взялись взрывы. Они происходят на десятках километров, от поверхности земли до озонового слоя и выше. Так что спутники вряд ли продержатся долго. Всякая связь с Международной космической станцией была потеряна сегодня ночью, НАСА опасается, что она уничтожена.

– На немногих достоверных кадрах из серой зоны видны одни руины, – добавляет Ориана. – Жуть. Никакого присутствия человека не обнаружено.

– Всё это пахнет жареным, – комментирует Мариам.

Сара смотрит на мозаику лиц. Ее друзья, как всегда, цепляются за рациональное, но она не может не заметить осунувшиеся черты, искусанные до крови губы, ногти, нервно почесывающие нос и щеки в попытке снять тревожность. Все ждут ее слов. Она бросает взгляд на маленькие часы наверху экрана.

– Будем придерживаться плана. Сваливаем отсюда и встречаемся по координатам, которые дал нам Бартелеми. У вас достаточно машин, чтобы увезти всех?

– Угу.

– Я догоню вас с Гвеном. Барт… боюсь, что нам понадобится тот ром, о котором ты говорил.

– Он уже в багажнике, дорогуша. Последний праздник перед концом света… Если уж уходить, то уходить красиво, верно?

– И с вами.

– Дрим тим.

Последняя улыбка, напряженная, но искренняя, – и они отключаются.

Сара не спеша доедает тарелку макарон, потом укутывает новейший образец их дрона в одеяло, идет в кухню за сумкой с заранее подготовленными в холодильнике продуктами и складывает всё в багажник их старенького «фиата уно». Вернувшись, она замирает на пороге, смотрит на гостиную и никак не может войти в дом. Горло сжимается, закупоренное сладко-горьким комом, слепленным из воспоминаний и всего, что она мечтала построить в этих стенах. Сара сглатывает, глубоко вдыхает прохладный воздух.

– Гвен! Поехали!

Она садится на водительское место. Гвен появляется минуту спустя, в руках пачка отпечатанных листков, из кармана джинсовой куртки торчит десяток шариковых ручек. Он садится, хлопнув дверцей. Мотор чихает, артачится. Глохнет.

– Черт!

Она снова и снова жмет на кнопку стартера и педаль газа. Тщетно. После девяти лет почти безупречной службы именно сегодня «фиат» решил отдать богу душу. Кстати, когда-то, купив его за гроши, Сара думала, что он и пяти лет не протянет. Но именно сегодня! Мог бы потерпеть еще немного!

Ее глаза наполняются слезами.

Взрывы, одержимость Гвена романом, а теперь еще и машина – сломавшаяся именно в тот момент, когда она ей нужна больше всего на свете! Сара чувствует, что сама готова взорваться.

– Твою мать, твою мать, твою мать! – кричит она и что есть силы бьет по рулю.

Потом пытается снова.

– Заводись! Ну заводись же!

– Сара…

– Что?

Гвен показывает на капот «фиата». На полуденном солнце клубится дым. Снова выругавшись, она ощупью открывает капот и выходит, чтобы осмотреть повреждение. Гвен идет следом, но на дымящийся мотор лишь бросает озадаченный взгляд. Они оба в курсе, что его поддержка в данном случае только психологическая. Сара осматривает детали, которые знает. Будь здесь ее команда, они бы мигом выявили проблему и решили ее. Но она, специалист по системам навигации, с автомобильными двигателями знакома лишь поверхностно и, повозившись четверть часа, опускает руки.

Сара дает себе еще минуту ярости, после чего рациональные шестеренки ее мозга берут верх над эмоциями. Она достает телефон, набирает сообщение коллегам. Сломалась машина, я задержусь. Они поймают сеть где-нибудь по дороге. Потом она поворачивается к Гвену.

– Я схожу в автосервис и вернусь.

– Ок. Береги себя.

Он обнимает ее, целует в лоб. Сара прижимается к нему, словно желая набраться сил. Берет бутылку воды, сандвич и идет к шоссе. Автосервис в двадцати пяти километрах, на въезде в городок. Поход займет несколько часов, если ее кто-нибудь не подвезет, но здесь, в глуши, движение такое редкое, что это маловероятно.

Надо было надеть шляпу, думает она через несколько минут, но повернуть назад не хватает духу. Она идет дальше. Мало-помалу мысли подлаживаются к шагам. Не в первый раз у нее случается авария, эта машина всегда капризничала и иной раз заводилась без проблем, стоило лишь механику сесть за руль.

Сара всегда улыбается уголком рта, когда ей рассказывают, что при первой поломке автоматически звонили родителям, чтобы те связались с автосервисом, вместо того чтобы сделать это самим. Такое поведение кажется ей ребяческим. Однако она слышала этот анекдот из уст десятка разных людей. Неужели мы до старости остаемся детьми, пока живы наши родители? Или, потеряв их, взрослеем быстрее других?

Родители Сары, биологи, погибли, когда ей было шестнадцать лет, во время землетрясения в Андах, где они изучали горную флору. Выжили бы они, будь у спасателей дроны, которые она и ее команда разработали теперь?

На момент их гибели Сара жила в Париже у тети; она обожала эту женщину, и всё бы хорошо, если бы не один недостаток: она – не ее родители. Сара жила у нее несколько лет, до тех пор, пока, поступив в университет и получив стипендию, не перебралась в кампус. Там она встретила Гвена, сначала он был близким другом, а вскоре стал и любовником.

А потом, шесть лет назад, тетя тоже скончалась. Рак.

Гвен в этот тяжелый период стал для Сары настоящим спасательным кругом. Он взял на себя оформление бумаг, держал ее за руку на похоронах, помог вновь сосредоточиться на начатых исследованиях. Это испытание сделало их спаянной командой, партнерами по жизни, всегда готовыми поддержать друг друга, а если нужно, и дать пинка.

Но она чувствует, что сегодня и в оставшиеся дни ей придется поддерживать Гвена, не надеясь на взаимность. Почему он бежит от собственной смерти в книгу? А она? Способна ли она принять мысль о смерти?

Нет. Она не хочет об этом думать.

Шаг, еще шаг.

Добраться до этого чертова сервиса.

14

Ч – 221

Уже почти половина первого, когда поезд RER наконец привозит Лили-Анн в аэропорт Шарля де Голля. Она ехала среди других пассажиров с такими же встревоженными лицами, и вот все выплескиваются на платформу, кидаются к эскалатору, теснятся на выходе. К справочным стойкам тянется длиннющая очередь.

Что сделала бы Лора?

Она пошла бы напрямую к цели.

Лили-Анн бежит к автобусу до терминала 2Е.

Задрав голову, она изучает табло расписания: вылеты – пусто, прибытие – полно. Лили-Анн находит три рейса «Эйр Франс» из Осаки, ожидаемое время посадки первого – 17:00.

Три самолета.

Пассажиров, должно быть, много, успокаивает она себя, родители наверняка среди них…

Она высматривает стойку «Эйр Франс», где народу поменьше, и пристраивается в очередь. Три четверти часа спустя она возле стойки.

– Чем могу вам помочь? – спрашивает сотрудница нейтральным тоном.

– Мои родители в отпуске в Японии, я хотела бы знать, находятся ли они в самолетах, которые…

– Их имена? – перебивает ее сотрудница, кликая мышкой компьютера.

– Паскаль Соваж и Натали Лауэн-Соваж.

Следуют несколько секунд напряженной тишины. Лили-Анн хочется перепрыгнуть через стойку и самой посмотреть на экран. Она силится расшифровать каждое движение лица сотрудницы «Эйр Франс». Вот нахмурились брови, вот язык облизнул губы.

– Мне очень жаль, – говорит наконец девушка, – их нет в списке, который нам передали.

Лили-Анн едва не оседает на пол.

– Вы уверены?

– Да. Они, правда, могут быть в самолете, всё делалось в такой спешке… Дождитесь посадки, чтобы удостовериться.

– А не могут они быть в другом самолете? Который вылетел позже?

– Эти три борта из Осаки – последние вылетевшие во Францию. Япония уже закрыла все аэропорты. Руасси-Шарль-де-Голль тоже закроется завтра вечером. Мне очень жаль.

«Мне очень жаль…» Сколько раз сотрудница авиакомпании повторяла сегодня эту фразу?

Лили-Анн кивает, благодарит, отходит. Некоторое время бесцельно слоняется по терминалу. Бутики закрыты, но она набредает на один, металлические жалюзи которого опущены лишь наполовину. Секции в беспорядке. Товары валяются на полу, на кассе никого. Лили-Анн присваивает бутылку холодного чая, огромный пакет драже M&M’s и уходит.

На рядах металлических стульев в зоне ожидания полно народу. Атмосфера наэлектризована, тревога прямо-таки осязаема. Лили-Анн присоединяется к ожидающим.

День тянется бесконечно. Время от времени раздаются возгласы, в которых угадывается облегчение; на них оборачиваются, наблюдая встречи супругов, родных и друзей, и каждый надеется, что скоро придет и его очередь. Тревога у всех общая, однако разговоры не завязываются. Люди слишком боятся пропустить объявления, что разносятся по аэропорту хрипящими громкоговорителями.

К половине пятого Лили-Анн не выдерживает. Она отдает оставшиеся драже двум подросткам, которые давно на него поглядывали, встает и делает несколько шагов. Сердце так колотится в груди, что стук отдается в висках. Она лихорадочно всматривается в табло прилета, пробирается в первый ряд, к самому ограждению, не сводит глаз с автоматических дверей, из которых выплескивается поток пассажиров. Первый самолет из Осаки только что приземлился, его пассажиры появятся здесь не раньше чем через четверть часа. Но она невольно ощупывает взглядом каждую выходящую фигуру, в то время как ее соседи, узнавшие своих близких, во всё горло выкрикивают их имена.

Пусть они будут здесь, пожалуйста…

Она сама не знает, к кому или к чему обращены ее молитвы и скрещенные пальцы.

Прошло уже двадцать минут. Лили-Анн протягивает руку поверх ограждения и дотрагивается до локтя пассажирки азиатской внешности.

– Осака? – спрашивает она.

Женщина кивает и идет своей дорогой. Сердце Лили-Анн подпрыгивает в груди.

Полчаса.

Час.

Что сделала бы Лора? Осталась бы здесь, пока не удостоверилась бы. И Лили-Анн упорствует. Ее усталые глаза смотрят еще внимательнее. Постоянный приток пассажиров внушает ей надежду; их так много. Ее родители, возможно, застряли где-то в толпе и не могут пройти?

Два часа.

Три.

В кармане Лили-Анн вибрирует телефон. Она смотрит на экран. Сразу несколько сообщений от Лоры.

Родители застряли в Японии.

Мы ждем тебя у них.

Нинон зовет тебя. Мы пытаемся оградить ее, но она всё понимает.

Я люблю тебя, сестренка.

Лили-Анн вдруг чувствует, что падает, пол уходит из-под ног. Чья-то рука поддерживает ее. Ей нечем дышать в этой толпе влажных тел. Она разворачивается, орудуя локтями, выбирается из толпы, идет к двум широким окнам, выходящим налетное поле. Прижимается лбом к стеклу. Воздух никак не может пробиться в ее легкие.

Родители не вернутся.

Они остались там, в Японии, берега которой будут уничтожены взрывами через тридцать часов.

Лили-Анн оседает на пол.

В этом мире, охваченном хаосом, ничто больше не имеет смысла. Кроме одного: быть с Лорой и прижать к себе маленькое тельце племянницы-непоседы.

Лили-Анн встает. По дороге к шаттлу она набирает и отправляет нажатием большого пальца сообщение, которое, может быть, дойдет до ее сестры: Скажи Нинон, что я уже еду.

На станции RER вот-вот вспыхнет бунт.

– Что происходит? – спрашивает Лили-Анн у какой-то женщины.

– Поездов больше нет. Совсем.

Лили-Анн выходит, ищет остановку автобуса. Толпа готова разорвать служащего Управления городского транспорта.

– Автобусов на Париж нет! – кричит он. – Сообщение прервано!

– А как мы вернемся? – протестует кто-то.

Не выдержав, служащий срывает с себя красную форменную куртку, швыряет наземь.

– А я? – орет он. – Как я вернусь? Я в том же дерьме, что и вы!

Лили-Анн отворачивается. Стоянка такси тоже пуста. Остается автостоп. Она идет на гостевой паркинг. Умей она водить, угнала бы машину без колебаний. В сгущающихся сумерках она ждет, когда кто-нибудь придет за своим авто.

Никого.

Темень уже непроглядная.

Что сделала бы Лора? Не отступилась бы, до последнего держалась бы за свою цель, пока не исполнит задуманное, чего бы ей это ни стоило.

Лили-Анн обреченно вздыхает: придется идти пешком.

15

Ч – 213

Гвенаэль вскакивает, заслышав у дома шум мотора. Он откладывает листки, идет к входной двери. В его объятия падает измученная Сара. За ее спиной виден припаркованный в полутьме сумерек рядом с «фиатом уно» незнакомый белый автомобиль.

– В сервисе никого не оказалось, – выдыхает Сара ему в шею. – Было открыто. Я нашла ключи от отремонтированной машины и приехала на ней. Только по дороге была жуткая пробка. Сколько времени я добиралась?.. Я хочу есть, – добавляет она после паузы.

Он увлекает ее внутрь, разогревает готовый суп, приносит ей в гостиную. С жалостью смотрит на темные круги, появившиеся под глазами Сары, проводит рукой по ее коротким светлым прядям.

– Что, если ты немного поспишь перед отъездом? Сейчас восемь, я могу разбудить тебя, скажем, в два или в три часа ночи. Может, дороги будут свободнее.

Сара не протестует. Поставив пустую тарелку на журнальный столик, она идет за ним в спальню. Гвенаэль ложится рядом с ней, гасит верхний свет, собирает листки – начало романа, распечатанное утром, и всё написанное за день.

Он потерял привычку писать от руки. Шишечка на среднем пальце, которую он нажил подростком, появилась снова. С ней вернулись воспоминания, без которых Гвенаэль предпочел бы обойтись. В начале карьеры выбор писательского пути не был для него очевидным. Гвенаэль родом из рабочей среды, где работать – значит вкалывать до седьмого пота. Родители никогда не понимали его потребности марать бумагу и тем более желания посвятить этому занятию жизнь. Но чем больше они пытались его отговорить, тем сильнее он упорствовал. Гвенаэль держался до выпускных экзаменов с помощью учителей, которые поняли, как важна для него школа. Он добился стипендии, чтобы учиться чему угодно, где угодно, лишь бы подальше. Ему надо было уехать. Выбраться из этой семьи, пропитанной гневом, из семьи, не знавшей нормальных слов, семьи упрямцев, которой он восхищался и которую ненавидел. Которую любил. От которой бежал.

Он приезжал на Рождество и на свадьбы. Каждый раз видел, как ширится между ними пропасть. И чувствовал стыд за их полные ненависти разговоры, стыд за их выбор крайне правых, стыд за их безграмотную речь и грубые манеры. Стыд за то, что он один из них. Что он сам знает эту горькую правду и ему не отодрать ее от себя до конца жизни.

Семь, восемь лет он терпел их насмешки над своим положением привилегированного студента, потом над ремеслом «лодыря, просиживающего штаны». Терпел реплики типа «Когда же мы увидим тебя в телевизоре?» и «Тебе хоть за это платят?». Терпел, потому что не хотел забывать, кто он и откуда. Но он так и не решился познакомить с ними Сару. Выкручивался, говорил ей, что больше не видится с семьей, хотя тайком продолжал ездить к ним. Она убеждала его помириться с родными. Он вспылил, наговорил о них чудовищных вещей, не столь уж далеких от реальности. И действительно перестал с ними общаться.

За шесть лет они ни разу не позвонили, не пытались узнать, как он живет. Однажды, подписывая книги в магазине, он, кажется, увидел мать. Она тотчас скрылась.

В повседневности он о них даже не думает. Или редко. Только когда голос матери шепчет ему на ухо: «Надо заканчивать то, что начал, Гвен».

В повседневности он пишет, просиживает штаны. И тщится извлечь из своего мозга самую лучшую историю, какая только может быть. Чтобы хоть не думать, что он попусту с мясом оторвался от них.

Гвенаэль поправляет лампу у изголовья, потирает шишечку на среднем пальце и вновь погружается в роман.

16

Ч – 212

– День был чудесный, мой ангел. Спасибо.

Валентин улыбается, целует мать в лоб, поворачивает выключатель.

– Не за что. Хороших снов, мама.

Он поворачивается, чтобы уйти, и тут она его окликает:

– Знаешь, я ведь вижу, сколько ты для меня делаешь. Не надо грустить из-за моего состояния и из-за того, что я бываю не с тобой. Я горжусь мужчиной, которым ты стал, тем более, что я тут в общем-то ни при чём.

Валентин смущенно ерошит волосы. Мужчина, которым он стал. Каким же именно? Идеальным сыном, идеальным стажером или еще десятком других личин, которые он надевает в зависимости от того, к кому обращается?

– Это неправда, – только и говорит он, – ты очень даже при чём.

Пятясь, он выходит из комнаты, закрывает за собой дверь. Не сколько секунд стоит неподвижно, держась за ручку, прижавшись лбом к деревянной створке, не в силах сдержать волнения, которое всколыхнули в нем последние слова матери. Этот день был таким удивительно легким. Избегая по возможности запруженных проспектов с экранами и толпами людей, они спустились к пустынным набережным Сены, полежали на травке в парке, он смешил мать, гоняясь за голубями, как в детстве, а она рассказывала ему десятки забытых историй из прошлого. Они следовали лишь своим сиюминутным желаниям, экспромтом прошли через Париж, полный любви, оставаясь недосягаемыми для действительности. Валентин даже расслабился и перестал беспокоиться, что она вычислит правду по сиренам, тревожным сообщениям на бегущих строках и крупным заголовкам газет. Его гнев не исчез, просто отступил на второй план. Но в эту минуту он вновь охватывает его целиком. Ему хочется еще дней, похожих на этот. Не девять, больше. Решив порыться в интернете в поисках выхода, Валентин идет в гостиную.

Диван принимает его с мягким вздохом. Валентин ложится головой на подлокотник. Открывает ноутбук, входит в твиттер, вбивает в поисковую строку хэштег #мирвзрывы. Тысячи твитов о взрывах появляются на экране. Восточное побережье Австралии готовится к удару, правительство Соединенных Штатов планирует ответ силами армии – кому, собственно, ответ? – чтобы попытаться пробить разрушительную стену, приближающуюся к оконечности Аляски, доступны для просмотра сотни видеозаписей взрывов, опубликованы данные о местоположении всех бомбоубежищ, а вопли о неминуемой гибели человечества несутся со всех клавиатур…

Официальные СМИ мало что сообщают, но интернет пестрит теориями о природе взрывов и их последствиях. Инопланетная технология, силовые поля, ударное волновое оружие, всевозможные невидимые лучи…

Серверы Новой Зеландии уничтожены, и ссылки на их интернет-сайты выдают ошибку на стартовой странице. Стерта с лица земли целая страна на другом краю глобуса, и это непосредственно и конкретно отразилось на его жизни, думает Валентин. Взрывы становятся всё более осязаемыми.

Распространяются хэштеги #интернеткрышка и #глобальнаякрышка. Если будут затронуты Япония, Соединенные Штаты и, в меньшей мере, Китай, это станет концом Всемирной паутины, какой он ее знает. Остается совсем мало времени, чтобы найти выход, потому что потом будет сложнее искать информацию и обмениваться идеями.

Валентин сосредотачивает поиски на Париже и его окрестностях. Немногочисленные противоатомные убежища переполнены, нет смысла пытать счастья в этом направлении. Остаются глубокие линии метро, например 14-я, и катакомбы. Мощность взрывов неизвестна, может быть, они затрагивают только поверхность?

Может быть.

Эта неизвестность невыносима.

Вдруг появляется кадр, которым тут же делятся сотни пользователей. Валентин кликает на источник и увеличивает изображение. Это спутниковый снимок – значит, спутники там, наверху, еще остались. Ракурс неудачный, потому что невозможно проникнуть в зону разрушений, даже из космоса, но ясно видна выжженная земля. Реальное ли это фото? Или монтаж? Старый военный снимок, выложенный на злобу дня каким-то шутником? Трудно сказать. Но если это действительно, как утверждает автор поста, спутниковый снимок нынешней Новой Зеландии, от этого пейзажа пробирает озноб. No man’s land, лунный и пыльный ландшафт, на котором не осталось следов ничего созданного рукой человека.

Валентин продолжает бродить по сети в поисках малейшей полезной информации. Через несколько часов глаза начинают сами собой закрываться. Лошадиные дозы кофе больше не могут прогнать сон, в который он медленно погружается. Экран компьютера гаснет одновременно с его мыслями.

17

Ч – 208

Не пройдя и километра к скоростному шоссе, Лили-Анн вдруг видит едущую ей навстречу черную машину. На крыше светится зеленый огонек. Такси! Лили-Анн кидается на дорогу, чтобы остановить автомобиль, который уже тормозит. Опускается стекло. За рулем сидит мужчина лет пятидесяти, волосы с проседью, клетчатая рубашка застегнута до ворота.

– Я… Вы свободны?

– Свободнее вряд ли найдете.

– У меня нет при себе денег…

– Не важно. Садитесь.

Лили-Анн не заставляет просить себя дважды и ныряет на заднее сиденье.

– Большинство ваших коллег прекратили работу, – замечает она, когда такси разворачивается.

Шофер пожимает плечами.

– У меня, знаете ли, нет семьи, ехать мне не к кому. Так что если я могу помочь встретиться людям, которые любят друг друга, то хоть проживу последние дни с пользой.

Он изложил ситуацию с такой очевидностью, что Лили-Анн расплакалась. Шофер смущенно морщится, повернувшись к ней.

– Ну полно, полно…

Он протягивает ей носовой платок.

– И… извините, – лепечет она.

– Всё будет хорошо, дочка…

– Мои родители скоро умрут.

– Ох… Мне очень жаль это слышать. Меня зовут Браим.

Лили-Анн силится дышать животом, и ей удается мало-мальски взять себя в руки.

– Лили, – отвечает она.

– Очень приятно. Куда едем?

Она колеблется, оценивающе смотрит на шофера, вытирая мокрые щеки.

– Мне надо добраться к сестре и ее семье в Бретань. Как давно вы не видели моря, Браим?

Он улыбается.

– На дорогах наверняка жуткие пробки, но попытаться стоит, верно?

– Можно сначала заехать ко мне домой?

– Где вы живете?

– В Пятнадцатом округе. У метро «Дюрок».

Шофер забивает адрес в навигатор и, бросив взгляд на Лили-Анн в зеркало заднего вида, говорит:

– По навигатору три четверти часа, но с таким движением я бы заложил скорее два часа, может быть, три. У вас измученный вид, вы бы поспали.

Браим выруливает на скоростное шоссе и сразу попадает в пробку.

– Да, – вздыхает он, – пожалуй, даже часа четыре… Какую музыку вы любите?

– Всё, что нравится вам. Я и без того так благодарна, что вы меня везете.

Он включает радио и ловит музыкальную волну вместо бесконечных монологов журналистов, рассуждающих о взрывах. Покрутив ручку, останавливается на «Ностальжи». Лили-Анн не может удержаться от улыбки, узнав хрипловатый голос Рено[7].

– Ничего другого нет, – извиняется Браим.

– Это мне очень нравится.

Несколько минут они едут со скоростью черепахи, потом пробка вдруг рассасывается. Машина рвется вперед. Лили-Анн хмурит брови, заметив какое-то движение в полутьме. По обочине шоссе идет пара с ребенком в коляске. Мужчина поднимает большой палец. Браим без колебаний включает аварийку, тормозит, опускает стекло с пассажирской стороны.

– Вы в Париж? – с надеждой спрашивает отец семейства.

– Да, садитесь! – приглашает его Браим. – Коляску поставьте в багажник!

Облегчение мужчины так очевидно, что в глазах Лили-Анн снова закипают слезы. Есть люди человечнее всех других, вот такой Браим.

Она пересаживается вперед, освобождая заднее сиденье семье. Прижавшись лбом к стеклу, убаюканная знакомыми мелодиями из радио и негромким урчанием мотора, отчего-то вдруг чувствует себя в безопасности. Эта машина – кокон, в котором ничему плохому до нее не добраться. Она может на время попытаться забыть свои тревоги и горе.

Ее охватывает сладкое оцепенение.

Не сводя глаз с убегающего за окном асфальта, она забывается и даже не думает сопротивляться, когда глаза начинают слипаться.

18

Ч – 204

Валентин просыпается, как будто его пихнули.

Он часто моргает, садится рывком, будто жертва кораблекрушения, вынырнувшая из воды. Успевает подхватить на лету забытый на коленях ноутбук, глубоко вдыхает. Часы на DVD-плеере показывают 5:12. От дурного предчувствия сводит живот. Он встает, идет в спальню матери, открывает дверь.

Ее фигурка скорчилась на боку, одеяло отброшено, хотя она всегда мерзнет.

Что-то тут не так.

Валентин стоит в дверях на ватных ногах, не в силах шагнуть в комнату. Видит пустую бутылку из-под воды на ночном столике, угадывает по металлическому блеску блистеры от таблеток, разбросанные по ковру. В ушах звенит, прошибает ледяной пот. Он делает шаг. Второй. Не решаясь дотронуться до матери, обходит кровать, чтобы увидеть ее лицо. В пробивающемся сквозь ставни свете уличного фонаря он может разглядеть закрытые глаза и приоткрытый рот. На простыне следы рвоты.

– Мама! Мама?

Он кидается к кровати, схватив мать за плечо, переворачивает ее на спину. Лихорадочно ищет пульс, дыхание, биение сердца.

Ничего.

Кожа уже холодная. Мать умерла несколько часов назад.

Валентин пятится. Непроницаемый кокон окутывает его тело, он словно под наркозом.

И вдруг оболочка прорывается.

Он падает ничком на слишком мягкий ковер, извивается, рыдает, кричит, прижав колени к животу.

Как она могла оставить его после этого идеального дня? Как могла оставить его одного теперь, когда конец света надвигается на него с устрашающей медлительностью? Как могла уйти, когда он сделал всё, чтобы она была счастлива? Как…

Его взгляд цепляется за расплывчатое светлое пятно в руке матери. Носовой платок? Бумажка? Не в состоянии подняться, он ползет к кровати, разжимает холодные пальцы, разглаживает зажатый в них листок. Он исписан наклонным почерком матери.

Валентин,

неужели ты вправду думал скрыть от меня истинное положение вещей? Я понимаю, почему ты попытался, милый. Но, хоть я и больна, не держи меня за дуру.

В последние годы я часто злилась на себя за то, что стала камнем у тебя на шее. Я знаю, насколько мое состояние мешает тебе жить, и понимаю, чем ты пожертвовал, – возможно, понимаю лучше, чем ты сам. Лично мне десятью днями больше ничего не даст, а десятью днями меньше будет облегчением. Для тебя же, наоборот, это вопиющая несправедливость.

Если это последние дни, которые тебе остались, ничего дороже этой отсрочки у тебя в жизни нет.

Не может быть и речи, чтобы ты провел ее, поддерживая меня и тетешкая. Ты свободен, Валентин. Это мой тебе последний подарок: я освобождаю тебя от себя, хочешь ты этого или нет. Пусть каждая оставшаяся секунда будет для тебя драгоценностью, хрупкой, как полевой цветок Помнишь, как в то лето ты наотрез отказался собирать маки, потому что я сказала тебе, что в руке они умирают быстрее, чем если оставить их в земле? И как безутешен ты был назавтра, когда они завяли за ночь? Бывают обстоятельства, с которыми невозможно бороться. Отголоски прошлого и темная пелена, накрывшая мои мысли, именно таковы. Не давай горю отнять у тебя то, чего ты заслуживаешь больше, чем кто-либо. Живи и люби что есть сил, Валентин, чтобы никакие сожаления не мучили тебя, если эти взрывы станут концом твоего пути.

Спасибо тебе, что озарил эти тридцать два года нежностью, о существовании которой я и не знала, пока в моей жизни не появился ты. И спасибо за наш незабываемый последний день.

Тебе необходимо подумать о себе.

Я люблю тебя.

Ты не представляешь, как я тебя люблю.

Мама

Не в силах сдержать сотрясающие его рыдания, Валентин снова и снова перечитывает письмо матери; он цепляется за него в отчаянии, как будто, проговаривая нараспев эти слова, может вернуть ее к жизни, отменить ее поступок. Мой тебе последний подарок. Как ей могло в голову прийти, что ее смерть будет ему подарком? Абсурд. Абсолютный нонсенс. Валентин никогда еще не чувствовал себя таким одиноким в этом мире. У него больше никого нет. Он скоро умрет, и у него никого нет.

Он не знает, сколько прошло времени, постепенно свыкаясь с бездной, которую разверзла в нем утрата матери, но, когда его глаза в тысячный раз устремляются на безжизненное тело, слезы иссякают. Он долго смотрит на нее. Потом поднимается, садится у изголовья и бережно накрывает ее белой простыней. После этого он покидает комнату, покидает квартиру, покидает дом, покидает свою жизнь без нее.

Он больше не вернется.

19

Ч – 204

Сара запирает входную дверь.

Когда Гвен будил ее ночью, она не смогла подняться и вновь провалилась в сон без сновидений до пяти утра. Она садится в машину, где он уже ждет ее. Смотрит в навигатор в своем телефоне, ищет маршрут посвободнее. Таких нет, быстро убеждается она. Им не избежать колоссальных пробок, образующихся в западном направлении. Со вздохом она заводит «рено клио», зажигает фары, включает первую передачу.

Их взгляды встречаются. Она читает в глазах Гвена ту же боль, которую чувствует сама. Они знают, что умрут через несколько дней; покинуть дом значит смириться с этим, как и с тем фактом, что семьи, о которой они мечтали, никогда не будет. Что остается у них без этого замысла, который скреплял их чету, даже когда они были еще не готовы воплотить его в жизнь?

Мы.

Остаемся мы.

И несказанная сила, которую они черпают друг в друге.

Сара жмет на газ и выезжает на шоссе. Десять минут спустя она встраивается в длинную вереницу машин, еле-еле ползущих вперед.

20

Ч – 204

Лили-Анн смотрит на свою пустую квартиру. Браим забросил домой пару с ребенком и привез ее сюда. Он сказал, что подождет внизу, пока она соберет вещи. Что же ей надо взять? Что берут с собой, пересекая полстраны за девять дней до конца света? Практичное и необходимое. Или, наоборот, всё остальное?

Она достает из стенного шкафа рюкзак, запихивает в него толстый вязаный свитер, две футболки, белье, легчайший спальник, жестяную фляжку, две пачки печенья, семейную фотографию, сделанную прошлым летом, карманный фонарик, зарядник для смартфона, упаковку парацетамола, несколько тампонов, миниатюрный альбом комиксов «Кальвин и Хоббс», зубную щетку.

Перед тем как уйти, она роется на полках в кухне, отыскивает мешочки для льда и наполняет один чистой водой. Подходит к банке с золотой рыбкой.

– Едем на прогулку, Лоум.

Она вылавливает его сачком, осторожно кладет в мешочек, добавляет водоросли и цветные камешки, закрывает и аккуратно укладывает в пластиковый контейнер.

К багажу прибавляется баночка корма для Лоума, Лили-Анн застегивает рюкзак и закидывает его на плечо. Фотоаппарат, оставленный на журнальном столике, она опускает в чехол и вешает на шею, как будто одним этим жестом уносит с собой всех и вся, кого и что сфотографировала за последние годы. Наконец она берет под мышку контейнер, в котором лежит мешочек для льда с золотой рыбкой, и, ни разу не оглянувшись, спускается к Браиму.

Он так и сидит за рулем. Лили-Анн кладет свои вещи в багажник и усаживается на пассажирское сиденье. Ночь озарена сотнями автомобильных фар, на многих машинах иностранные номера – немецкие, бельгийские, люксембургские и голландские. Те парижане, что хотели уехать, столицу уже покинули, другие еще не до конца осознали происходящее или надеются, что кто-нибудь найдет выход, прежде чем взрывы доберутся до них. Лили-Анн и Браиму понадобятся часы, чтобы выехать из Парижа, а если эта бесконечная вереница машин тянется до самого побережья, то доедут они нескоро.

– Ты говорил, что у тебя нет родных? – спрашивает она Браима, когда он вклинивается между двумя автомобилями.

– Как же, есть, сестры на родине, и кузены, и племянники. Но во Франции никого. Я был женат, а потом… А!

Он машет рукой, как будто его история не заслуживает отдельного рассказа. Лили-Анн не настаивает. У них долгая дорога впереди, время откровений еще придет.

Выехав на запруженный машинами бульвар, они говорят обо всём и ни о чём, лишь бы избежать того, что не поворачивается язык произнести.

Они не проехали и пятисот метров, как такси вздрогнуло и, чихнув в последний раз, остановилось. У Браима вырывается ругательство. Ночь разрывают автомобильные гудки.

– Сейчас, сейчас, – бормочет он со злостью.

Вдвоем они доталкивают машину до автобусной остановки. Лили-Анн делает несколько шагов в ночной прохладе.

– Ничего не понимаю, – извиняется Браим, возясь над капотом. – Всё в порядке…

Он на чём свет стоит проклинает электронику. Она машет рукой, мол, ничего страшного, но внутри нее всё кипит и мозг напряженно работает. Как она поедет к сестре, если такси Браима откажет? Впервые она говорит себе, что, возможно, не доберется до родительского дома вовремя, что взрывы поглотят ее раньше. Невыносимая мысль.

– Я что-нибудь придумаю, сестренка, – шепчет она сквозь зубы.

Браим копается в моторе. Лили-Анн смотрит на машины, которые еле тащатся по бульвару. Внезапно ее взгляд задерживается на мужской фигуре, склонившейся над багажником открытого автомобиля, припаркованного поперек тротуара. Без малейшего стыда мужчина одну за другой снимает с себя одежки. Лили-Анн не отводит глаз, рассматривая жилистое тело незнакомца. Хочет достать фотоаппарат, но, пока добирается до дверцы машины, мужчина уже успевает переодеться.

Внезапно выпрямившись, он впивается лихорадочно горящим взглядом в глаза Лили-Анн.

21

Ч – 203

Валентин роется в багажнике открытой машины.

Хозяин бросил ее, ключи торчат в замке зажигания. За клюшками для гольфа Валентин находит костюм, белую рубашку и вязаный пуловер, всё только что из химчистки, две пары носков, боксеры из микрофибры и светлые кожаные ботинки. Отлично. Как раз то, что ему нужно. Он снимает свой поношенный свитер, футболку, джинсы и облачается в найденную в багажнике одежду. Это единственное, что пришло ему в голову, чтобы не захлебнуться болью. Перестать быть собой. Покинуть свою личность и свою жизнь, сменив кожу. Надеть костюм незнакомца и стать тем, что он угадывает о нем.

Только ботинки ему маловаты.

Ничего, он останется в кроссовках.

Смазав пальцы гелем, он приглаживает волосы, зачесывает их назад, заправляет самые длинные пряди за уши. Смотрит на свое отражение в кузове, оценивает результат. Аккуратный, ухоженный. Идеальный юноша из хорошей семьи, готовый подцепить подружку в ночном клубе.

Треск мотора внезапно привлекает его внимание. Это забарахлило такси на другой стороне бульвара. Рядом топчется фигурка, стягивая куртку на груди. Валентин замирает.

Она.

Он никогда не верил в знаки.

Но коль скоро он решил перестать быть собой…

22

Ч – 203

Мужчина отошел от своей новенькой открытой машины.

Лили-Анн смотрит, как он приближается, с некоторой опаской. Слишком прилизанные волосы итальянского волокиты, тонкое лицо с ямочками балованного мальчишки, ирландский свитер ручной вязки, коротковатые брюки, полосатые носки за бешеные деньги. В вертикальную полоску, не как-нибудь. У Лили-Анн на этот счет есть теория. Горизонтальные полоски говорят об оригинальности, антиконформизме, желании выделиться и привнести немного фантазии в навязанное обществом классическое обмундирование. Вертикальные же, напротив, похвала амбициям, встроенность в иерархические ценности предприятия. Это генеральная линия, поднимающаяся от пыльной подошвы к непременно мускулистой и мужественной икре.

Итак, вот он, парень, – облегающий ирландский свитер, полосатые носки, нарочно перекрученные на лодыжках, такие тонкие, что под ними угадываются волоски. Он переходит улицу, ступает на тротуар, где стоит Лили-Анн, улыбается ей – странной, чуть кривоватой улыбкой. Темные круги под глазами придают ему болезненный вид.

– Нужно новое такси? – спрашивает он хрипло.

– Нет, – лжет она. – Нужны горизонтальные полоски.

– Что?

– Ничего. Проехали.

– Вы уверены, что вас не надо подвезти? Куда вы едете?

– Проехали, говорю.

– Если учесть, что свалится на нас через несколько дней, лучше не отталкивать протянутую руку…

Решительно, этот тип ей не нравится. В его повадке есть что-то от скользкого угря. Язвительный ответ вырывается у Лили-Анн почти невольно:

– Я не проведу ни минуты оставшегося мне времени с болваном в носках в вертикальную полоску, до которого еще не доехало, что количество бабок на его банковском счету больше никому на хрен не интересно.

Он поднимает брови, искренне удивленный. Лили-Анн уже сама не знает, что говорит, она просто хочет, чтобы он ушел и оставил ее в покое.

– Что вам сделали мои носки?

– Что тебе непонятно в слове «проехали»?

– Ты сама не знаешь, от чего отказываешься…

А этот тип самоуверен.

– Да ну? Хоть одна девушка передумала после этой реплики?

Парень смеется.

– Нет, – признается он. – Но ведь никогда не знаешь, ты могла бы быть первой!

– Забудь меня.

– Ок, – тихо роняет он через несколько секунд. – Такая у меня сейчас планида.

Голос дрогнул. Он поворачивается, уходит. Лили-Анн провожает глазами его удаляющуюся спину, спрашивая себя, как такому надутому индюку удалось ее тронуть. Она вся на нервах, измотана, зачем-то нагрубила ему, а ведь они в одном и том же дерьме и он предложил ей помощь. Мы должны быть добры друг к другу, – вдруг понимает она. Если и есть еще что разделить в оставшиеся им дни, это именно доброта, упоение добротой, как броня против ужаса.

– Эй!

Парень оборачивается и смотрит на нее. Она колеблется. Он поднимает брови в немом вопросе.

– Я еду в Бретань, – говорит она.

– Мне подходит.

Он возвращается к своей машине, выруливает с тротуара, разворачивается, навлекая на себя громы и молнии от водителей вокруг, и наконец подъезжает к ним на автобусную остановку. Лили-Анн с облегчением отмечает, что у открытой машины есть заднее сиденье. Она поворачивается к Браиму.

– Поедешь с нами?

– Эти спортивные машины такие неудобные…

– Если будете хорошо себя вести, – улыбается Вертикальная Полоска, – я потом уступлю вам руль.

Лицо Браима озаряется, как у ребенка, которому пообещали мороженое.

– Договорились!

Лили-Анн забирает свой рюкзак, с трудом запихивает его в крошечный багажник спортивной машины и садится впереди с золотой рыбкой на коленях и фотоаппаратом у ног. Браим усаживается на заднем сиденье.

– Что у тебя в контейнере? – интересуется Вертикальная Полоска.

Она снимает крышку, осторожно достает мешочек для льда и поднимает на уровень его глаз.

– Лоум.

– Твой… твоя рыбка, ясно. Привет, Лоум, я Вэл. А ты… – добавляет он, подняв глаза.

– Лили.

– Лили. Это хорошо, Лили.

В его голосе звучит такая убежденность, что Лили-Анн даже не пытается понять, что он хотел этим сказать. Она поудобнее устраивается на кожаном сиденье, надеясь покинуть Париж до рассвета.

Она быстро замечает: Вэл плюет на правила дорожного движения, встраивается в малейший просвет, сворачивает на узенькие параллельные улочки, обгоняет в правом ряду, заезжая на тротуар… Таких водителей Лили-Анн обычно терпеть не может. Но в нынешней ситуации о лучшем и мечтать нельзя. Два часа спустя, когда хрустальная заря брезжит на востоке, Булонь-Бийанкур остается позади.

Часть вторая

23

Ч – 202

Сара ведет машину, а Гвенаэль пишет и пишет.

Несмотря на музыку, которую сквозь треск передает радио, он почти слышит, как звенит напряжение, повисшее в салоне. Сегодня утром беды не избежать. Сара сорвется.

– Для кого ты пишешь эту книжку? А?

– Для себя.

Он лжет. Писать для себя всегда было ему недостаточно. На сей раз, однако, придется этим удовольствоваться.

– Ты много лет убеждал меня, что писательство – это профессия, – пытается урезонить его Сара. – После сообщения о взрывах все бросили работать, кроме горстки болванов, отказывающихся принимать реальное положение вещей, ну, еще военных, воздушных диспетчеров, врачей и медсестер, да и те скоро бросят, потому что продолжать нет никакого смысла!

– Это и есть профессия. И этим я живу. В полном смысле слова – я сейчас не о деньгах.

Визг тормозов. Гвенаэль поднимает голову от своих записей, удивленно косится на Сару. Позади концерт автомобильных гудков.

– Ты живешь в полном смысле слова, потому что твое чертово сердце бьется в груди и работает вся фантастическая машинерия этого любимого тела, которое я съесть готова, так мне хочется его поцеловать.

Она подкрепляет слова делом. Гвенаэль улыбается, отвечает на поцелуй.

– Ты знаешь, что я хочу сказать, – шепчет он.

– Знаю. И ты не представляешь, до какой степени мне это влом, любимый. Мало того, что мне осталось девять дней, так еще приходится делить тебя со всеми, кто здесь…

Она тычет пальцем в лоб Гвенаэля. Кончик ногтя глубоко врезается в кожу. За ними бушует хаос криков и пронзительных гудков, на которые они не обращают никакого внимания. Рука Сары скользит по его бедру.

– Я хочу тебя.

– Я тебя тоже.

Сара включает первую скорость, проезжает расчистившийся перед ними десяток метров, сворачивает на раскисший проселок в полях, выключает двигатель. Их взгляды ввинчиваются друг в друга. Они раздеваются в жадном танце, неловком из-за тесноты салона, и, смеясь, приземляются на заднее сиденье. Как давно они не занимались любовью просто потому, что им хочется?

Их соитие короткое, спешное, настоящее.

Запыхавшиеся, они еще некоторое время лежат, прижавшись друг к другу, кожа к коже, как одно тело. Гвенаэль расчесывает кончиками пальцев короткие волосы Сары. Сомнение проникает в него, как яд. А что, если она права? Смысл для них имеет только их незримая связь и эта тяга друг к другу, почти забытая и вновь вернувшаяся теперь, когда нет больше цели создать полноценную семью.

– Я всё выброшу, – выпаливает он, рывком садясь.

Разыскивает трусы, натягивает джинсы, сует ноги в кроссовки, забыв надеть носки.

– Что-что? – тревожится Сара.

– Мой текст. Я выброшу его, и едем дальше.

Он торопливо хватает стопку бумаги под ветровым стеклом. Теперь, когда он принял решение поставить крест, надо действовать быстро, пока не передумал. Вот уже восемь лет Сара – его опора, его дом. Он должен отплатить ей хотя бы этим. Быть целиком с ней. Себе же на благо. Прожить эти девять дней сполна. Решительным шагом он идет на соседнее поле. Мирно пасущиеся коровы не поднимают головы.

– Подожди меня! – кричит Сара.

В одних трусиках в проеме дверцы она нащупывает первую попавшуюся одежду – футболку Гвенаэля – и надевает ее. Футболка висит на ней, как платье, едва прикрывая ягодицы. Она кричит ему вслед, бежит вдогонку, босиком по раскисшей земле.

– Что ты творишь? Гвен!

Он уже бросает первые страницы, и они падают, как осенние листья, на траву. Ему нравится этот образ. Он чувствует себя деревом, стволом, корнем.

Сара сначала ловит листки, пытается вырвать у него рукопись. Потом опускает руки, только кричит на него в ярости, и шквал слов улетает вместе с его романом. Гвенаэль входит во вкус, бросает еще и еще, один и тот же жест, пальцы хватают, рука замахивается, шуршит бумага, белеет прямоугольник на фоне синего неба.

Волна страниц вяло катится по полю и удаляется диковинной процессией.

Гвенаэль ликует. До сегодняшнего утра он писал и так освобождался от текста. Он не знал, что можно иначе. Просто уничтожить его. Отпустить от себя, листок за листком.

24

Ч – 201

Майор Беатрис Бланш глушит мотор своего мотоцикла и втыкает подножку в гравий аллеи.

Она клялась, что никогда сюда не придет.

Но после сообщения о взрывах одна мысль, раздражающе неотвязная, крутится в ее голове, ибо Беатрис невольно видит связь между этим феноменом и болезнью Альцгеймера, поразившей ее родителей: неуклонное и несправедливое стирание личности, прежде беда отдельных людей, действует теперь в масштабе всего человечества. С той разницей, что априори люди, затронутые взрывами, умирают на самом деле. В отличие от ее родителей, которых Беатрис как будто теряет вновь при каждом посещении.

Да, она поклялась больше не приходить. Она знает, что скоро уйдет еще более подавленной. Но она возненавидит себя, если не попытается в последний раз найти в их глазах хоть какой-то отклик, капельку узнавания, короткий миг, когда они вновь станут ее папой и мамой, а она – их дочерью.

Беатрис оставляет мотоцикл, пересекает сад, поднимается по ступенькам к строению из светлого камня.

У двери она медлит. Сейчас не время посещений, ночь едва рассеялась, и большинство здешних обитателей наверняка еще спят. Перегнувшись через каменные перила, она заглядывает в окно. В гостиной на первом этаже снуют какие-то фигуры. Охваченная отчасти любопытством, отчасти тревогой, она пытается войти. Дверь заперта. Когда Беатрис нажимает кнопку звонка, в ответ слышится что-то вроде визга, и ручка несколько раз опускается, как будто кто-то пытается открыть дверь изнутри, но не может. По ту сторону деревянной створки звучат голоса на повышенных тонах. Беатрис звонит еще раз. Через несколько минут из-за двери слышится звонкий женский голос:

– Иду! Разойдитесь. Да пропустите же меня!

В интонации ни малейшего гнева. Только веселая поспешность. Наконец дверь открывается.

– Да?

На Беатрис смотрит высокая брюнетка в веснушках. Лет тридцать пять – сорок, на ногах кроссовки, грязный передник поверх джинсов. Она, похоже, не понимает, что здесь нужно Беатрис.

– Я дочь месье и мадам Бланш, – представляется та. – Приехала их навестить.

– О! Понятно. Входите, если осмелитесь, – шутит она, посторонившись. – Мы с вами, кажется, никогда не виделись? Я Мари-Анник. Работаю здесь медсестрой три месяца.

– Я редко приезжаю, – подтверждает Беатрис.

Ее захлестывает чувство вины, которое она с трудом подавляет.

Беатрис идет к дверям первой гостиной. Останавливается на пороге. Она слышит, как Мари-Анник запирает дверь за ее спиной, но не может оторвать глаз от зрелища, внезапно открывшегося перед ней. В доме престарелых царит полнейший хаос. Двое еще вполне сохранившихся мужчин дерутся, вырывая друг у друга свитер, а пара постарше смотрит на них с дивана и заливается смехом. У окна стоит женщина и поет дребезжащим голосом, пронзительно и совершенно фальшиво.

– Заткнись, корова! – кричит ей другая.

Все одеты в пижамы, многие чем-то перемазаны. Подушки, одежда и разнообразные вещи разбросаны по комнате. Внезапно выкатывается на всех парах инвалидное кресло, сидящий в нем старик кричит от страха, а другой, который его катит, широко улыбается.

– Месье Ледюк! – кричит Мари-Анник. – Вы же видите, что вашему другу не нравится эта игра, прекратите!

Она останавливает кресло, ласковыми жестами и парой слов успокаивает обоих.

– Вы одна, – понимает Беатрис.

– Остальные не вышли на работу.

– И посетителей не было с тех пор, как?..

– Приходил супруг одной больной. Больше никто. Я, знаете ли, никого не сужу. С Альцгеймером на этой стадии куда труднее жить близким, чем самому больному, я понимаю, что теперь, когда эти взрывы… Ладно. Каждый живет, как может, правда? По идее, ваши родители наверху, идемте со мной.

Беатрис следует за ней на лестницу.

– А вы, значит… остались, – говорит она.

– Я совершенно не справляюсь, – улыбается медсестра. – Не могу заниматься ими, как было, когда мы делали это вдесятером! И знаете что? Это не имеет никакого значения. Пытаться бороться с последствиями болезни больше ни к чему. Теперь и моя роль незначительна, я только слежу, чтобы они не выходили за ограду, потому что за пределами учреждения могут напугаться. Я запираю все двери на ночь и калитку парка днем. Помимо этого только оказываю им помощь, если они ушибутся или поранятся, отыскиваю чистые пижамы, когда испачкаются, и кормлю их оставшимися запасами. Сегодня у всех на обед пюре. Как бы то ни было, через полсуток они уже забудут, что ели вчера.

– Вы остались, это мужественный поступок, но… могу я вас спросить почему?

В коридоре второго этажа два пациента трутся друг о друга. Беатрис, смутившись, отводит глаза. А Мари-Анник как ни в чём не бывало идет прямо к ним.

– Вам будет спокойнее в комнате, вы же знаете, – мягко говорит она и уводит их в ближайшую палату.

Чуть подальше Беатрис узнает палату матери. Дверь, обычно закрытая, распахнута настежь. Внутри пять человек, довольно молодых в сравнении с теми, кого она видела внизу, задрав головы, рассматривают потолок. А ее родители сидят рядом на матрасе.

– Всё хорошо? – спрашивает Мари-Анник.

– Да, да, – отвечает отец Беатрис, не шелохнувшись.

– Что вы там смотрите?

– Задницу на потолке.

Губы Беатрис трогает улыбка, когда она видит на белой поверхности влажное пятно.

– Действительно, – соглашается Мари-Анник, – похоже.

– Как две капли воды, – подхватывает отец Беатрис.

Едва он произносит эти слова, с пятна начинает капать, и вскоре на палату обрушивается настоящий дождь. Одна женщина испуганно сторонится, но остальные четверо пациентов заливаются смехом.

– Черт, черт, черт! – вырывается у медсестры.

Она бежит прочь из палаты, чтобы посмотреть, что происходит этажом выше. Беатрис завороженно смотрит на сияющее лицо матери в обрамлении таких же рыжих, как у нее самой, прядей. Оно выражает безграничное удовольствие. Сияет восторгом, неподдельной радостью. Но пятно на потолке уже выросло до огромных размеров. Надо уводить стариков.

– Мы должны уйти, – говорит она и берет мать за руку.

– Конечно, – отвечает та, гладя ее по щеке. – Я и не знала, что ты здесь, Франсуаза!

Франсуаза. Она принимает Беатрис за свою сестру, скончавшуюся десять лет назад.

– Я здесь. Идемте, – говорит она остальным старикам.

– Как Жан, – хихикает отец Беатрис, направляясь к двери.

Беатрис понадобилось две секунды, чтобы понять, что он сказал.

Жан Алези. Гонщик «Формулы-1», которого отец обожал. Умилиться она не успевает: поток воды обрушивается на кровать матери, уже пустую. Все оборачиваются, чтобы посмотреть на потоп. Потом начинают хохотать еще пуще, и Беатрис вслед за ними.

Вскоре появляется Мари-Анник с полотенцами в руках.

– Санитарную комнату забыли запереть, – объясняет она. – Кто-то из больных, должно быть, воспользовался душем, а это единственный, который не выключается автоматически… – Она заглядывает в палату. – Ну вот, как минимум четверых не придется мыть!

Беатрис помогает ей вытереть их и отвести в палату на первом этаже.

– Я чувствую себя няней, которая пытается справиться с целой оравой пятилетних детишек, – смеется Мари-Анник. – Только эти не такие резвые, как малышня.

– Вы мне не ответили. Вы останетесь здесь до конца?

– А много вы знаете мест в нынешние времена, где можно два-три раза в день от души посмеяться? Ни за что на свете я не оставлю моих пациентов.

Беатрис кивает. Она понимает ее. Она не смогла бы занять место этой женщины, но хорошо ее понимает.

– Вы не боитесь, что кто-нибудь станет… агрессивным? Или серьезно поранится?

– Пока всё хорошо. Там будет видно. Я постараюсь справиться.

Взгляд Беатрис устремляется на родителей.

– Я не видела их такими счастливыми много лет, – шепчет она.

– Хотите с ними проститься?

– Уже простилась.

25

Ч – 201

Валентин не щадит свою машину. В салоне воцарилось какое-то странное молчание, ставшее еще более странным, когда солнечные лучи вдребезги разбили ночное ощущение интимности. Выпрямившись за рулем, Валентин различает в зеркале заднего вида спящее лицо Браима, прижатое к окну. Он косится вправо. Лили смотрит на него.

– Вэл – это Валентин или Валер? – спрашивает она через пару секунд.

– Вариант первый, – морщится он.

– Тебе не нравится твое имя?

– Нет, нравится. А вот Валер…

– Обещание блестящего образования.

Он улыбается. Думает, не напомнить ли ей о сцене с бумажным самолетиком, но решает не откровенничать. Перестать быть собой оказалось не так просто, как он себе представлял.

– Опустим верх? – предлагает Лили.

– Будем дышать выхлопными газами…

– Забавно, но рак легких в последние два дня мало кого пугает.

Черт, сильна эта девушка. Валентин чувствует себя листом, разорванным на мелкие клочки, но ей всё же удалось его рассмешить.

– Разбудим Браима…

– За меня не волнуйтесь, – вмешивается тот, не открывая глаз. – Я ничего не имею против свежего воздуха!

Ладно. Валентин ищет кнопку, которая опускает верх. Может быть, вот эта, помеченная причудливым зигзагом? Он нажимает ее. Щелчок. Урчание миниатюрного мотора. Ничего не происходит. Лили смотрит ему в лицо.

– Эта верх поднимает, – тихо говорит она. – Я бы попробовала вон ту, рядом.

– А, да.

– Это не твоя машина.

Он нажимает кнопку, не отвечая, и верх складывается назад изящной дугой.

– Это не твоя машина, – повторяет она.

– В самом деле, я…

– Это не твои носки!

Он оборачивается к ней, опешив. Она кусает губы, сдерживая разбирающий ее смех, не справляется и звонко хохочет, откинувшись на сиденье. Ее длинные темные волосы подрагивают, открывая лицо всякий раз, когда она отбрасывает пряди за спину, откуда они тотчас выбиваются снова. Валентин смотрит на нее, завороженный этой внезапной радостью жизни – радостью, которую ему так хочется разделить.

– Серьезно, что не так с моими носками?

– Это просто… теория, – сквозь смех выговаривает она.

– Какая теория?

Она излагает в двух словах свои выкладки насчет вертикальных и горизонтальных полосок и спрашивает:

– Зачем ты украл эти шмотки?

Внезапно к ветровому стеклу прилипает белый листок.

– Вау!

От неожиданности Валентин вдруг виляет в сторону. К счастью, из-за пробок скорость не превышает десяти километров в час. Лили-Анн приподнимается и, дотянувшись через верх, берет листок.

На нем отпечатанный текст.

26

Ева идет, как всегда, по границе миров. Ее мира, невредимого, и мира других, уже разбитого вдребезги. Она несет на плече старый пустой рюкзак. В нем вся ее жизнь.

Ева идет, как всегда, не зная, куда направляется. Можно подумать, что она ничего не видит вокруг себя, настолько взгляд ее устремлен вперед. Это не так. Она просто смотрит на другое. Ева не видит ни дорог, ни машин, ни домов. В ее голове есть только понтон, его она и видит: бесконечно длинный деревянный понтон, плывущий в дымке небытия. Ее шаги отпечатываются на нем, как чернила на листке бумаги. А за ее спиной дерево рассыпается на тысячи щепок, разлетающихся во все стороны; ей нельзя повернуть назад, она должна идти только вперед. И глаза ее устремлены на край понтона, которого ей никогда не достичь, потому что каждый раз появляется другой край, еще дальше, пока не видный ей, скрытый за линией горизонта.

И вот Ева идет со своим вечным пустым рюкзаком, покачивающимся на плече. Она идет к краю понтона, чтобы не сгинуть.

Внезапно Ева замедляет шаг. Она чувствует осязаемое присутствие рядом, присутствие чего-то огромного, оно такое явственное, что аж воздух дрожит. Сосредоточившись, чтобы сложить свой понтон и мир других, она смотрит по сторонам. Ева находится на узкой улочке, домики здесь низкие, с садиками, окруженными изгородями, наверно, это окраина маленького городка. Да, должно быть, так и есть. Она так часто перебиралась из города в город…

Ева поворачивается на сто восемьдесят градусов, но никого не видит. Однако ей не почудилось, она это знает. Она на миг закрывает глаза. Присутствие здесь, огромное, чудесное, ясное, как восход солнца над морем. И до смерти перепуганное.

Подняв веки, она наконец видит его. Маленького черного человечка с блестящими глазами, скорчившегося под изгородью. Она делает шаг к нему, садится прямо на дорогу.

27

Ч – 201

Лили-Анн останавливается.

Она дошла до конца страницы, помеченной маленькой цифрой 10. Десятая страница. Значит, есть и другие, девять до и наверняка еще множество после. Заинтригованная, она высовывается наружу. Десятки листков вяло колышутся на обочине, гонимые ветром.

Лили-Анн выскакивает из машины.

– Куда ты? – кричит Валентин, вдавив педаль тормоза.

Она поднимает листки один за другим, ищет номер 11. Этот текст обращается напрямую к ней. Она идет к краю понтона, чтобы не сгинуть. В точности так чувствует себя Лили-Анн. Край ее понтона – это Лора, это Нинон, это дом ее детства.

Есть! Страница 11. Лили-Анн хватает ее и продолжает читать.

Мальчонка смотрит на Еву и дрожит. У него невероятные глаза, такие темные, что зрачок сливается с радужкой. Эти глаза видят всё. Как такое маленькое существо может так много заполнить своим присутствием?

По телу Евы разливается тепло. Она чувствует себя ответственной за него. Никто никогда не нуждался в ней прежде, и она никогда ни в ком не нуждалась. Так разве теперь, когда в кои-то веки она нужна, можно слинять? Чего Ева еще не знает, так это того, что не она ему, а он ей уже нужен.

Забыв о понтоне, Ева смотрит, смотрит на него…

Проходит целая жизнь.

Он перестал дрожать и присел в двух шагах от нее. Они не спеша узнают друг друга. И в это же время Ева идет. Есть Ева-Сидящая-Перед-Ребенком, а в ее голове есть другая, Ева-Идущая. Ребенок всё понимает, он видит это вечное движение, что живет в теле Евы. Ни слова не говоря, он встает, устремленные на нее глаза горят, как два фонаря. Он ждет. Оба они обладают терпением тех, кто искони потерян, и спешностью тех, кто страдает от боли, не осознавая этого. Она тоже встает, оправляет великоватый свитер и тихо говорит своим низким голосом: «Скажи мне, куда нам теперь идти?»

Ребенок запрокидывает голову к небу. Показывает пальцем на птицу, летящую высоко среди облаков.

Понтон снова тянется перед ней – да он никуда и не девался, – теперь он шире, и рядом с ней хватает места Ребенку. И Еве кажется, что так было всегда.

Маленькая ручонка сжимает ее ладонь, увлекая вперед.

Оглянись она теперь, Ева увидела бы, что понтон больше не рассыпается, доски за ней целы и хранят следы их шагов.

Но она не оглядывается.

Не оглядывается, потому что иначе она не была бы Евой.

Конец страницы 11.

Сглатывая ком в горле, Лили-Анн подбирает еще листок подальше, потом еще один. Этот текст – словно голос, что-то нашептывающий забытой части ее «я», погребенной под слоями повседневности, но, наверно, главной.

– Лили! – кричит Валентин. – Куда ты?

– Я сейчас!

Ничего, они продвигаются в таком темпе, что потерять их ей не грозит.

Лили-Анн следует за листками, которые ветер прибивает к ее ботинкам. Откуда они взялись? Кто их потерял? Продвигаясь по обочине, она находит всё больше листков, всё больше слов, выброшенных на ветер. Ее дыхание становится чаще по мере того, как она приближается к истоку. Прижимая к груди три десятка страниц, Лили-Анн прислушивается. Сквозь рев моторов она различает женский голос. Там, в поле! Среди стада равнодушных коров стоят двое. Одна фигурка, с короткими светлыми волосами, в трусиках и слишком широкой для хрупкого тела футболке, сердится на другую – полуголого мужчину, высокого и нескладного, который бросает перед собой один за другим белые листки. Лили-Анн подбирает их, мало-помалу приближаясь. Оба не замечают ее присутствия.

– Да прекрати же! – кричит женщина. – Гвен, прекрати немедленно, ты ведешь себя как пятилетний ребенок, это смешно!

Мужчина продолжает делать свое дело с полнейшим спокойствием, широкими жестами, словно дирижируя полем, как оркестром. Его губы шевелятся.

– … Всё равно права, – слышит Лили-Анн. – Продолжать роман за девять дней до конца света – абсурд. Лучше всё уничтожить.

Ты ведь этого хотела, разве нет? Чтобы я обратил внимание на реальных людей, а не на тех, что рождаются у меня в голове? Вот видишь, ты говоришь, что я тебя не слушаю, а я слушаю, еще как. Я бросаю это дело. Вот, нет больше романа, нечего писать, ничего больше нет, ты довольна? Теперь я весь твой…

Внезапно взгляд мужчины падает на Лили-Анн, которая остановилась, смутившись, в десятке метров от них. Блондинка, проследив за его взглядом, видит стопку листков в руках у Лили-Анн, которая приближается к ним механическим шагом. Она непрошеная гостья и понимает это.

– Лучше было их не подбирать, да?

Мужчина – перекошенное лицо под копной волос, трехдневная щетина и светло-зеленые глаза – смотрит на нее так пристально, что захватывает дух. Женщина, с тонким лицом, которое гнев окрасил багрянцем, скрестив руки на груди, испепеляет своего спутника взглядом.

– Почему ты подобрала эти листки? – спрашивает он.

– Десятая страница нашла меня сама. Я хотела прочесть продолжение.

Он выпрямляется, перенеся вес тела на пятки: едва уловимое движение удивления, смешанного с надеждой. Протягивает руки. Лили-Анн торжественным жестом вручает ему кое-как собранную кипу листков. Незримая нить, связавшая их взгляды, рвется, когда он опускает глаза на свой текст, запачканный землей. Некоторое время он так и стоит, перечитывая попавшиеся на глаза строчки.

– Спасибо, – говорит он наконец сдавленным голосом, подняв глаза.

Его волнение так осязаемо, так плотно, что Лили-Анн словно ощущает удар в лицо.

28

Ч – 201

Гвенаэль снова стал собой.

Эта девушка с большими темными глазами, едва виднеющимися из-под слишком длинной черной челки, со спутанными волосами, в заляпанных грязью ботинках – эта девушка собрала частицы его «я», разметавшиеся по ветру.

Чувство невероятного облегчения захлестывает его.

– Спасибо, – выдыхает он.

Незнакомка молча кивает.

Он поворачивается к Саре.

Весь ее гнев улетучился. Во взгляде осталась только боль, которую он давно научился распознавать в глазах близких. Отчаянная уверенность, что она всегда будет на втором месте. Что нечто другое, больше ее, больше даже самого Гвенаэля, будет впереди, как бы сильно он ее ни любил.

– Мне очень жаль, – шепчет он.

– А мне-то как, – отвечает Сара.

Она подходит, крепко обнимает его, зажав рукопись между их животами. Он зарывается лицом в ее волосы.

– Это ваша машина? – спрашивает незнакомка, показывая на «клио», брошенную на проселке метрах в пятидесяти.

– Да, а что?

– Вам трудно будет выехать.

Сара понимает первой.

– Черт, – вырывается у нее. – Мы увязли.

Она бежит к машине. Гвенаэль следует за ней, прежде подобрав последние валяющиеся у его ног страницы. Размокшая земля засосала колеса по обода.

– Черт, черт, черт, – бранится Сара, раз за разом нажимая на педаль газа.

29

Ч – 200

– Браим, можно уступить тебе руль? – спрашивает Валентин.

– Конечно!

Браим поспешно пересаживается вперед. Таксист чувствует себя неловко на заднем сиденье после того, как тридцать лет возил пассажиров из конца в конец столицы. Он с радостью ощущает кожаное покрытие под рукой, достает из кармана темные очки и нацепляет их на нос.

Валентин встает на переднее сиденье. Браим следит за его взглядом. Они уже миновали поле, куда убежала Лили-Анн. Она с двумя незнакомцами толкает маленький белый автомобиль. Валентин морщится.

– Пойду помогу им. Не уезжай далеко, Браим…

– Если бы и хотел, не уехал бы…

Движение застопорилось. Валентин спрыгивает через дверцу на землю. Браим смотрит, как он лавирует между машинами, выбираясь на обочину, потом поднимает глаза к редким облакам, медленно плывущим в лазурном небе.

Хороший денек, – думает он.

Погода стоит чудесная, и Браим ведет спортивную машину впервые в жизни. Было бы глупо умереть, не попробовав этого, правда же?

Странная штука жизнь. Когда ты молод, ты уверен, что избежишь ее ловушек, справишься лучше, чем твои родители, лучше всех на свете. Кажется, будто всё предусмотрел. Думать не думаешь, что на тебя могут обрушиться невзгоды – это случается только с другими, – и ждешь, чтобы мир подчинился твоим желаниям. Пока не поймешь, что ты ничем не отличаешься от других. И тогда всё меняется. Браим убеждался в этом тысячу раз, и прямо, и косвенно. Взять хоть типа, которого он вез на днях от Бастилии на Монпарнас. В тридцать два года, рассказывал тот, он заболел раком. Выздоровел, а после этого бросил всё, чтобы объехать вокруг света, и в конце концов осел в Бирме. Вот только через пять лет, уже совершенно не собираясь покидать Азию, он вдруг влюбился. В туристку. Француженку. И вернулся с ней сюда. Браим высадил его на Монпарнасе, где у типа была встреча с матерью и тещей для примерки свадебных костюмов. Всего не предусмотришь. Или надо жить одному в пещере, да и то…

Бирма… Браим даже не знает, где это.

Зато прихотливые извивы приязни, соединяющей людей, скачки ее траектории и неожиданные развилки он знает хорошо. И, как хороший таксист, любит окольные пути.

Это путешествие готовит ему сюрпризы – они всегда есть для того, кто хочет их видеть. Как бы то ни было, отпустив поводья и перестав желать всё держать под контролем, он не портит себе кровь, тревожась о будущем, и принимает жизнь такой, как есть, со всеми ее случайностями и встречами.

Браим выпрастывается из сиденья, постанывая от боли в пояснице.

Там, на размытом проселке, ведущем в поля, Валентин уже добрался до увязшей машины.

30

Ч – 200

– Я могу помочь?

Лили знакомит всех. Валентин присоединяется, толкает машину, в то время как та, кого представили Сарой, с ревом запускает мотор.

Через пять минут они все в грязи с головы до ног, кроссовки Валентина погублены безвозвратно, а «клио» не сдвинулась ни на пядь.

– В нашей машине есть два свободных места, – предлагает Валентин. – Не знаю, куда вы едете, но если нам по пути…

Сара и Гвенаэль переглядываются и, покосившись в последний раз на увязшие колеса, решаются.

– Спасибо, очень мило с вашей стороны. Не везет нам с машинами в последнее время… Мы только возьмем вещи и пойдем за вами.

Без малейшего стыда Сара снимает футболку и, отдав ее Гвенаэлю, надевает свою. Валентин опускает глаза. Молодая женщина босиком, а ее спутник в кроссовках, но без носков.

– Я нахожу твою теорию далеко не полной, – говорит он Лили.

– Горизонтальные полоски, – выносит она категоричное суждение, проследив за взглядом Валентина.

– У него?

– Да.

– А у нее?

– Я думаю, однотонные черные носки.

– И это значит?..

– …что ее лучше не трогать.

– Спасибо, что предупредила.

Сара в это время как раз усаживается на сиденье, болтая ногами на весу и потирая ступни друг о друга, чтобы максимально отряхнуть их от земли. Потом, не заботясь об оставшихся пятнах, надевает носки. Черные. Однотонные.

– В точку, – сдается Валентин. – Эй, а кстати, у тебя какие носки?

Лили улыбается, приподнимает штанину.

Черные. Однотонные. Вот так-то.

Саре и Гвенаэлю не требуется много времени, вещи они собирают за пару минут. Она держит в руках плед в крупную клетку, сумку с продуктами и какой-то упакованный предмет – Валентин не может понять, что это. Он несет только стопку листков, всё еще силясь привести их в порядок. Тот самый текст, что давеча прочла Лили, догадывается Валентин.

Они подходят к машине, и он открывает крошечный багажник, уже забитый до отказа. Достает клюшки для гольфа и хочет бросить их на обочине.

– Э-э, оставьте-ка одну, – вмешивается Сара. – Вот эту, с круглым концом.

– Зачем?

– Это отличное оружие.

– А ты крута.

– Нет, я предусмотрительна.

Черные носки, – вспоминает Валентин. С черными носками лучше не спорить. Он оставляет клюшку с круглым концом, пристраивает ее под вещами, запихивает сверху остальное. К счастью, все путешествуют налегке.

Валентин усаживается на пассажирское сиденье. Сара сидит посередине. Она тотчас просовывает голову вперед.

– Чем вы занимаетесь? Я понимаю, что сейчас это не…

Фраза повисает, недоговоренная.

– Я шофер такси, – отвечает Браим, похлопывая по рулю.

– Студентка, – представляется Лили, – и лектор на младших курсах.

– Студентка, а на каком факультете?

– На театральном. Я была в магистратуре.

Валентин делает стойку. Он-то думал, что она учится фотографии.

– На какую тему ты писала диплом? – интересуется Сара.

Лили, глубоко вдохнув, выпаливает без пауз:

– Практика китайских боевых искусств в современном западном театре.

Слышится восхищенный свист.

– И преподы дали тебе выбрать такую тему?

– Видела бы ты, какие темы у остальных…

– Значит, ты актриса.

– И да и нет. Я много играю, но предпочитаю режиссерскую работу.

– А какие боевые искусства практикуешь?

– Вин-чун, немного. Это разновидность кунг-фу. И еще тайцзицюань и цигун.

Брови Валентина ползут вверх. Черные носки, лучше не трогать, всё объясняется.

– А ты? – спрашивает Лили Сару.

– Я три года назад создала компанию с друзьями. Благодаря нашим дронам мы помогаем определить масштабы землетрясений в самых труднодоступных зонах. Особенно в горах.

– Я видел, что дронов пытались запустить через стену взрывов, – говорит Валентин.

– Да. Запуск ничего не дал.

– Это дрон ты держишь в одеяле на коленях?

– Да. А ты чем занимаешься?

Скорее, придумать себе жизнь!

Валентин чувствует себя бомбой замедленного действия, которая вот-вот взорвется. Можно на время запрятать боль в дальний уголок своего существа. Но удерживать ее там – это постоянная борьба, и она рано или поздно прорвется, выйдет наружу, разнесет его в клочья; он это знает.

– Коммерцией, – врет он. – Ничего особо интересного. А о чём ты пишешь? – меняет он тему, повернувшись к Гвену, который продолжает работать и не слушает их.

– Я сам еще не уверен. Поэтому и должен писать.

Сара закатывает глаза. Лили-Анн, Валентин и Браим от комментариев воздерживаются.

– Что ж, я, – нарушает молчание последний с широкой улыбкой, – очень рад, что я с вами! И то правда, могло быть хуже!

– Хуже, чем знать, что через девять дней мы умрем, и стоять в пробках? – смеется Валентин.

– Да. Знать, что через девять дней мы умрем, и стоять в пробках с придурками.

– И то правда.

Машина за десять минут не продвинулась и на сантиметр. Валентин слышит, как изводится на заднем сиденье Лили. Он вдруг вспоминает, что она хочет добраться до своих родных. Конечно, эта неподвижность ей невыносима. Он открывает бардачок, роется внутри, отодвигает коробки с дисками. Замирает.

– А не поднять ли нам паруса? – предлагает он.

– Я бы рад, – отзывается Браим, – но как?

– Есть идея.

Он поднимает над головой синий проблесковый маячок, найденный в бардачке, включает его в прикуриватель, вскакивает на сиденье. Звучит сирена.

– Полиция! – орет он. – Дорогу! Освободите дорогу!

Водители впереди колеблются, но через несколько секунд машины сторонятся – что непросто в такой пробке.

– В сторонку, в сторонку, – подгоняет их Валентин, размахивая маячком.

В открытой машине все давятся от смеха, но надо держать лицо перед водителями, которых они обгоняют. Лили прикрывается шарфом. Она похожа на туарега, и глаза ее смеются. Даже Гвенаэль поднимает голову от листков, наслаждаясь абсурдностью момента. Вряд ли это надолго. Через десять минут или через сто кто-нибудь выйдет из машины и наорет на них, чтобы прекратили дурить, в этом Валентин уверен. Но пока он от души забавляется.

– Я всегда об этом мечтал! – как ребенок, радуется Браим.

– Я тоже, – вполголоса признается Валентин и снова заводит: – Дорогу, дорогу!

И пока они лавируют, оставляя позади еще больший хаос, Валентин чувствует, как боль отступает, забиваясь в дальний уголок его рассудка.

Он не сомневается, что еще нахлынет волна слез.

Но позже.

Слишком поздно, надеется он.

31

Ч – 195

Склонившись над рукописью, Гвенаэль борется с собой, чтобы не прекратить писать. Не сейчас, когда время летит с бешеной скоростью, а конец истории еще так далеко.

Он правильно сделал, что распечатал перед отъездом первые страницы романа. Возьми он с собой ноутбук вместо бумажной версии, быстро села бы батарея, но даже не в этом дело: сегодня утром он бы разбил его одним ударом и уже не мог бы передумать. Не оставил бы шанса ангелу-хранителю со спутанными волосами и глазами цвета осени вернуть ему текст.

Вот только теперь она тоже входит в его историю. Помимо его воли Лили-Анн сливается с рассказчицей, Лу. Постепенно, страница за страницей, Лу стала Лу-Анн. И хотя он с самого начала писал обо всех персонажах в третьем лице, теперь для нее, для нее одной, напрашивается «я». Гвенаэлю приходится всё менять, возвращаться назад, зачеркивать, переписывать, испещрять тысячей чернильных шрамов кожу своего воображения.

Он переписывает несколько страниц. А потом говорит себе «стоп». Ничего не поделаешь, времени нет. Пусть будет «я» с этого места, вот и всё.

Я.

Лу-Анн.

Взрывы.

Дорога, вымощенная листками, которые кружат на ветру.

Да, вот что он должен написать.

Я иду по пустынной улице. Десятки листов бумаги кружат там и сям. Больше никакого движения. Нет, вон бежит пара, в руках чемоданы. Куда они надеются уехать?

Один лист липнет к моим ногам. Я беру его в руки. На нем несколько слов, написанных маркером. СКЛОНЯЮЩИЕСЯ ТЕНИ. ЧЕРНЫЕ СИЛУЭТЫ. Эти слова крутятся в моей голове, ищут образ, но не находят. Кто их написал?

Новый листок летит мне навстречу. Он исписан тем же отрывистым почерком. ПОМНИШЬ ЛИ ТЫ? Это ко мне обращаются? Кто обращается? Мое дыхание становится чаще, я бегу к другому листку, читаю: БУМАЖНАЯ ПТИЦА. Мелькает смутная мысль, даже не воспоминание, так, отголосок.

Что же это?

Я сжимаю голову руками, пытаясь удержать ощущение, поймать его, но оно ускользает. Внутри моего мозга преграда, словно вставшая не на место кость, скрывающая тайну от моих глаз стена.

Я поднимаю как можно больше листков, чтобы собрать этот пазл. Одни и те же надписи маркером снова и снова, как наваждение. Я иду навстречу ветру в поисках их источника. Мои беспорядочные шаги звучат в тишине. Сворачиваю на одну улицу, потом на другую. Листков всё больше, всё больше слов, выброшенных в небеса, как песчинки в бурю. Кажется, они что-то говорят мне, как будто в них зашифровано послание, предназначенное мне одной. Они хотят помочь мне вспомнить. Но что?

Я останавливаюсь на краю города, там, где асфальт сменяется землей и бесконечные деревья тянутся к небу.

Вот и он. Сидит по-турецки посреди поля, обширная лысина и странное угловатое лицо, долговязая фигура, склоненная над стопкой листков, которые он исписывает словами и, широко размахнувшись, швыряет на ветер. Слова-ключи, слова-замки и слова-воспоминания, которые бомбят мою память, чтобы она наконец открылась. Я делаю шаг. Еще один.

Когда я уже всего в нескольких метрах от него, он поднимает голову и смотрит на меня. Я невольно представляю себе, на что я похожа. Запыхавшаяся ведьма с красными щеками и блестящими от возбуждения голубыми глазами, лицо в обрамлении всклокоченных и грязных светлых волос. Помолчав, он говорит:

– Меня зовут Зефир.

– Лу-Анн.

Я тоже сажусь, не слишком далеко от него, но и не слишком близко, ровно настолько, чтобы не пришлось повышать голос.

– Ты давно здесь? – спрашиваю я.

– С тех пор, как начались взрывы.

– Что ты здесь делаешь? Почему бросаешь эти листки? Что значат слова, которые ты на них пишешь?

– Это обрывки воспоминаний.

Я хмурю брови.

– Твоих воспоминаний?

– Думаю, да.

– Они мне знакомы.

Зефир смотрит мне в лицо так пристально, что становится почти неловко. Я нарушаю повисшее молчание:

– Ты мне не ответил: что ты здесь делаешь?

– Я ждал. Ждал, когда кто-нибудь придет.

Гвенаэль поднимает кончик ручки. Зефир. Этот персонаж тоже не был запланирован. Этот текст не дается ему, живет своей жизнью, как никакой другой. Это я тот долговязый тип с обширной лысиной и заковыристым имечком, вдруг понимает он. Это слишком я. Автофикшн парализует его. Он не способен говорить о себе, своей семье, своем прошлом, хотя всё это подспудно звучит в его книгах. Он должен создать зазор, ввести переменную величину, дать Зефиру другую, не свою историю.

Гвенаэль выпрямляется. Валентин стоит на переднем сиденье и что-то выкрикивает, размахивая проблесковым маячком. Под воротником рубашки виднеется начало татуировки, и можно догадаться, что она обширна.

А что, если у Зефира тоже есть татуировка? Что, если он весь покрыт чернилами? Что, если эти чернила особые? Что, если…

Гвенаэль улыбается и, уткнувшись в свои бумаги, продолжает исписывать листок за листком.

32

Ч – 194

Сара вытягивает кончиками пальцев мини-сосиску и, пряча ее в рукаве, украдкой отправляет в рот. Остальные видели, что при ней была сумка с продуктами, которые она сочла своим долгом разделить на всех, но часть приберегла для себя и подъедает их потихоньку.

Ей хочется есть.

Ей всё время хочется есть.

Она ест не переставая с самого начала взрывов. Чувство полного желудка успокаивает ее, помогает увидеть во всём хорошие стороны. Несмотря на трудности этого странного путешествия, она едет, и Гвен с ней. Скоро они встретятся с остальной компанией. От них нет никаких вестей, но она знает, что они приедут. Она верит в них.

А дальше? Вчера Бартелеми и Мариам говорили о взрывах очень осторожно, но, отыщи они хоть какую-нибудь положительную или полезную информацию, конечно, поспешили бы поделиться ею с командой. Сара, наверно, единственная в этой машине уже поняла и приняла, что поделать с этими взрывами ничего нельзя, только бежать от них, пока можно, и максимально пользоваться всем, что еще может дать жизнь.

Вероятно, поэтому она так много ест.

Еда – примитивное удовольствие, в отличие от секса, не требующее физических усилий и, в отличие от наркотиков, не бьющее по шарам – что она испытывала на себе всякий раз, когда принимала дурь.

Еде равных нет.

33

Ч – 193

– Печенье? – предлагает Валентин.

Лили-Анн морщится. Ей хочется чего-то соленого, но в желудке урчит так громко, что она берет одно из протянутой пачки.

– Спасибо.

За восемь часов они с трудом преодолели пятьдесят километров. Быстро оставили в покое маячок, навлекавший на них гнев других водителей, и снова встроились в общую вереницу. Желудок Лили-Анн крутит всё сильнее. Восемь часов, пятьдесят километров. До побережья осталось больше трехсот пятидесяти. Пятьдесят шесть часов непрерывной езды? Двое с лишним суток чудовищных пробок? Да еще заторы становятся всё плотнее. Лили-Анн чувствует, что близок момент, когда они вообще не смогут больше двигаться. Многие водители уже бросают свои автомобили и пытают счастья пешком или на велосипеде, привязав вещи к багажнику.

– Готово дело, рвануло на Аляске, – сообщает Валентин, склонившийся над смартфоном.

Лили-Анн, не удержавшись, косится на экран. Над шапкой статьи фотография взрыва – желто-оранжевого атомного гриба. Она тотчас отводит глаза. Свой телефон она убрала в карман на дверце и не хочет его доставать. Она боится знать. Боится своими глазами увидеть неотвратимое: ее родители скоро умрут, если уже не мертвы.

– Американская армия запустила в стену ракету с ядерной боеголовкой, – продолжает Валентин.

– Что это дало? – спрашивает Сара.

– Судя по всему, ничего. А взрывы на поверхности Тихого океана образовали цунами, которое движется к берегам Японии.

– Валентин! – перебивает его Браим с неожиданным металлом в голосе.

Тот поднимает нос от телефона.

– Что?

– Я думаю, не всем хочется слышать эти новости.

– Тебе неинтересно, не нашли ли способ остановить или отсрочить катастрофу? – удивляется Валентин.

– Я не о себе.

Валентин хмурит брови, поворачивается к Лили-Анн, видит ее застывший профиль.

– Мои родители в Японии, – шепчет она, не глядя на него.

Повисает молчание. Она чувствует, что он внимательно смотрит на нее.

– Я понял, – говорит Валентин через несколько секунд.

И, подкрепив слова делом, прячет телефон в карман. Лили-Анн улыбается. Короткой улыбкой, это и не улыбка даже, просто дань вежливости. Чем дальше, тем труднее становится обуздывать свое отчаяние, чтобы соответствовать социальным условностям. И она уже не знает, от голода или от горя так болит живот.

Лора, сестренка, скорей бы к тебе.

– Эй, в двухстах метрах супермаркет! – кричит Сара, выставив палец, точно впередсмотрящий на носу корабля, завидевший на горизонте землю. – Кто чего хочет?

– Ты думаешь, в магазине что-нибудь осталось? – сомневается Валентин.

– Вот и проверим…

Валентин накрывает ладонью руку Лили-Анн.

– Ты идешь?

Она кивает, вешает на шею фотоаппарат, открывает дверцу. Что угодно, лишь бы не сидеть зажатой в угол на этом миниатюрном сиденье и воображать себе сценарии один другого хуже.

Она удаляется с Валентином в сторону супермаркета, присоединившись к длинной веренице людей – тут целые семьи с чемоданами на колесиках, Лили-Анн замечает даже женщину, толкающую перед собой тачку, полную пластиковых пакетов, так тщательно запакованных, что их содержимое не угадать. «Война, – думает Лили-Анн. – Или очень похоже. Исход, паническое бегство от надвигающегося монстра до тех пор, пока будет некуда больше бежать, и тогда…» Мысль о собственном конце еще слишком призрачна и уже слишком невыносима, чтобы ее додумать. Она подходит ближе к Валентину, почти касается его, отчаянно желая почувствовать в нем жизнь. Он не отстраняется.

– Эту спортивную машину, – спрашивает она, – ты украл?

– Думаю, да.

– Зачем?

– Чтобы увезти тебя.

– Ты и шмотки свистнул…

– Тогда я еще не свистнул машину. Это было потом. Когда ты посмотрела на меня. Когда я заметил, что ты на меня смотришь.

Они пересекают паркинг супермаркета; она косится на него, невольно рассматривает пробивающуюся на щеках щетину. Ей так и непонятно, что он за фрукт. Ирландский свитер сидит на нем как влитой. Разве может так идти чужая одежда? И потом, этот огонек в его глазах, далекое пламя свечи под порывами ветра, которое готово погаснуть, но держится. Лили-Анн не знает, как это истолковать.

– Тебе не к кому ехать, семьи нет? – спрашивает она.

– Нет.

Ни секунды колебания.

– Ни друзей, ни близких?

– Приятели. Никого, с кем бы мне хотелось провести эту неделю.

– Ты предпочитаешь провести ее с незнакомыми людьми?

– Да.

– Почему?

– Так проще. Нечего терять. И потом, я ведь не сказал, что останусь с тобой до конца. Я предложил отвезти тебя на побережье, и только.

Внезапная резкость Валентина задевает ее. Но она не подает виду.

– Конечно, – кивает она. – Спасибо.

– Что?

– Спасибо, что взял меня в твою машину, которая на самом деле не твоя, – улыбается она.

– Не за что, – бросает он тем же тоном. – Я ли, другой ли, я уверен, что ты нашла бы выход. Черт…

Лили-Анн поднимает глаза. Стеклянные двери магазина разбиты, и уже десятки человек выходят с пустыми руками, что не останавливает множество других, которые всё равно ломятся туда. Валентин и Лили-Анн следуют за ними, переступая через обломки.

Внутри – хаос.

В продовольственных секциях не осталось ничего, полки опрокинуты, словно гигантские костяшки домино, по плиточному полу растекаются всевозможные жидкости: очевидно, кто-то из грабителей – от ярости? – перебил всё, что попалось под руку, а это много. В желудке Лили-Анн урчит громче.

– Здесь мы ничего не найдем поесть, – говорит она.

Что сделала бы Лора?

Лора взяла бы с собой достаточно еды на десять дней. Лора никогда не оказалась бы в таком дерьме. Если Лили-Анн хочет есть, она должна справиться с помощью своей собственной логики, своего собственного мозга, затуманенного страхом. В конце концов, из двух сестер она – креативный элемент, а ее воображение всегда работает лучше под давлением.

Что сделала бы я? Что я сделаю?

Ее взгляд блуждает по разоренному магазину.

– Есть идея! – говорит она Валентину.

34

Ч – 192

Валентин входит в помещение склада следом за Лили.

– Это твоя идея? Поживиться на складе? Это уже сделали до тебя.

– Нет, я думала не об этом.

Коробки вскрыты и опустошены. Чипсы, сухарики, печенье, банки – всё смели подчистую, и нет никаких следов свежих продуктов.

Лили ложится на бетонный пол, отыскивает шесть яблок, закатившихся под стеллажи, упаковку шоколадных круассанов, две банки, с консервированными артишоками и кукурузой.

– Неплохо для начала, – одобряет Валентин, запихивая всё в сумку. – А твоя великая идея, где она?

– Идем!

Лили тащит его вглубь склада. Задняя дверь не выломана, на ней замок-антипаника, и достаточно нажать на ручку, чтобы выйти. Снаружи стоит большой белый кузов с мусором и высится гора пустых ящиков. Лили карабкается на кузов, спрыгивает внутрь, не обращая внимания на вонь. Валентин подходит ближе, заглядывает через борт. Среди отбросов есть вполне годные продукты.

– Давай! – кричит Лили.

– Сама давай!

– Балда! Давай пустые ящики.

Он повинуется. Когда он подходит с ящиком, она сует ему две упаковки чипсов с паприкой. Валентин рассматривает их со всех сторон.

– Они просроченные, Лили.

– Позавчера. Еще съедобны.

Через десять минут у них уже достаточно припасов на несколько дней. Содовая, пиво, тостовый хлеб, рисовые галеты, чуть подпорченные фрукты и овощи, в том числе нетронутый ящик апельсинов… Лили выпрыгивает из кузова, сияя улыбкой.

– Отлично придумано! – хвалит ее Валентин.

Когда они огибают супермаркет, навстречу попадается пара лет по тридцать, смотрит на их добычу с завистью. Ясно, они голодны.

– Где вы это нашли? – спрашивает женщина.

Напряжение прямо-таки осязаемо. Еще немного – и встреча перейдет в стычку, но Лили указывает на кузов, и пара спешит туда.

– Не будем задерживаться, – выдыхает Валентин.

Он снимает свитер и накрывает им свой ящик, чтобы не видно было еды. Стоило взять с собой клюшку для гольфа на всякий случай. Он клянет себя за то, что не подумал об этом.

Следующие же минуты подтверждают его правоту.

Они еще не добрались до паркинга, как вдруг из-за угла вылетает человек и мчится прямо на них, как разъяренный бык, лицо перекошено, тяжелые кулачищи сжаты.

Лили замирает. Поставив ящик с апельсинами на землю, она поднимает руки на уровень груди и чуть сгибает колени. Если не знать, что она практикует боевые искусства, вполне безобидный жест. Валентин же узнает оборонительную стойку. Она готова отразить удар. Даже такого здоровяка? Она сказала про вин-чун «немного», вряд ли в совершенстве владеет этим искусством… Валентин встает рядом с ней, чуть позади, чтобы не мешать.

Драться – это не его. В фильмах насилие завораживает его и отталкивает одновременно. В жизни он боится насилия и физически не приемлет. Не возвышенное искусством и не огороженное правилами спорта или канатами ринга, оно всегда кажется ему крахом, потерей человеческого облика, отрицанием разума. А человек, который несется на них, явно забыл, что способен мыслить.

– Добрый день! – громко окликает его Валентин, улыбаясь через силу.

Тот, опешив, останавливается. Оценивающе смотрит на них.

– Отдайте мне жратву, – говорит он через несколько секунд приказным тоном.

– Там, в кузове, есть еще, – отвечает Лили.

Ее тон агрессивен – ошибка, сразу понимает Валентин, но на подобную угрозу каждый реагирует, как может.

– Отдай, твою мать! – выходит из себя мужчина, сделав шаг к Валентину.

– Не надо кричать, месье. Успокойтесь.

– Отдай по-хорошему, или я сам возьму, сопляк! Выбирай.

Если за два дня мы уже дошли до таких крайностей, – думает про себя Валентин, – что же будет через неделю, когда угроза взрывов станет ближе?

– Полно, послушайте… Вам нужна еда? Нам тоже! – Валентин ставит свой ящик за спиной Лили, напряженной, как струна, и не сдвинувшейся ни на миллиметр. – Можем поделиться, если хотите. Нам всё равно не съесть все эти апельсины.

Лицо мужчины наливается яростным багрянцем, он ерзает, облизывает губы. Валентин умеет читать окружающих его людей, как открытую книгу, всегда умел. Этот человек не был бы таким отчаянным, если бы боролся только за себя. Он за кого-то в ответе. За ребенка, догадывается Валентин.

– Сколько вас? – спрашивает он.

Противник замирает. Плечи его вдруг бессильно опускаются.

– Мои две дочери ждут в машине, – признается он.

– Сколько им лет?

– Шесть и три.

– Они, наверно, беспокоятся, что вас долго нет…

Мужчина опускает веки и устало проводит ладонью по лицу. Когда он вновь открывает глаза, они полны слез.

– Извините, – выдыхает он, мазнув рукой. – Я… я не знаю, как…

– Вас, значит, трое? – мягко перебивает его Валентин.

– Четверо.

– Отлично. А нас пятеро. Мы поделим еду, а вы за это проводите нас до выхода с паркинга. По рукам?

Мужчина сглатывает слюну. Кивает. Пожимает протянутую руку Валентина.

– Что больше любят твои дочки? Сухарики или рисовые галеты?

– Э-э… Наверно, сухарики.

– Ок. А тебя зовут?..

– …Грегори.

– Отлично, Грегори. Сухарики.

Валентин оборачивается, кладет руку на плечо Лили.

– Всё хорошо? – шепчет он.

– Пожалуй.

Они садятся на корточки друг напротив друга. Их склоненные над ящиками головы так близко, что темная челка Лили щекочет Валентину лоб. От нее странно пахнет смесью пряностей и пота с едва уловимым душком помойки. Валентин глотает вертящееся на языке насмешливое замечание. Ему и самому не повредил бы душ.

– Вот, – говорит Валентин, поднимаясь. – Идем.

Он протягивает ящик поменьше Грегори. Лили берет большой. Она вцепилась в него изо всех сил, еще не оправившись от их стычки. Грегори вполне пришел в себя и, когда они направляются к паркингу, говорит:

– Что бы ни случилось, не бегите.

– Почему? – спрашивает Валентин.

– Потому что все бросятся на вас, это рефлекс. И еще не вступайте в визуальный контакт. Ниже голову.

– Ты военный?

– Нет, – вздыхает он, и впервые его лицо трогает улыбка с оттенком фатализма. – Просто голубой и родился в таком месте, где это не катит.

Они выходят за угол стены, срезают путь по диагонали через пустую парковку, проходят мимо нескольких оставшихся машин, надеясь остаться незамеченными.

Увы.

Трое парней лет двадцати вылезли из разбитой витрины и показывают на них пальцами. Вот они уже идут им навстречу. Очень быстро к ним присоединяются другие – пара средних лет, высокая девушка с шальными глазами, двое мужчин, наверно, отец и сын. Грегори продолжает двигаться к машине, но очень скоро вынужден остановиться. Вновь прибывшие отрезали им путь. Валентин смотрит на них. Их взгляды жестки, полны решимости, и, хоть еще незнакомые минуту назад, теперь они словно говорят: «Вместе мы сила», – образуя барьер враждебных тел.

Метрах в пятидесяти от них спутник Грегори вышел из машины и наблюдает, готовый вмешаться. Грегори передает ящик Валентину, делает шаг вперед, вздернув подбородок. Смотрит незнакомцам в лица одному за другим.

– В той машине мои дочери, – говорит он спокойно. – Им совсем не хочется смотреть, как их отец дерется, и я тоже не хочу показаться им таким. Но если кто-то из вас попытается отнять у них хоть грамм пищи, я его изувечу. Желающие есть?

Голос его ровный, ледяной, и это видимое спокойствие еще опаснее, чем охвативший его давеча гнев. Импровизированная группа переглядывается. Колеблется. Наконец отец с сыном уходят.

– А они? – шипит один из молодых парней, показывая на Лили и Валентина.

– Они со мной.

Не дав им времени возразить, Грегори делает шаг вперед. Группка раскалывается надвое, пропуская его. Лили и Валентин идут следом, стараясь шагать уверенно, хотя у обоих дрожат коленки. Они не решаются оглянуться, пока не добираются до машины Грегори. Тот передает еду своему спутнику.

– Спасибо, – тихо говорит Валентин.

– Мы еще не унесли ноги. Вам лучше сесть назад с девочками, пока мы не выедем на шоссе.

Малышки пристегнуты ремнями в детских автокреслах. Валентин улыбается им, втискивается между ними, а Лили, не протестуя, усаживается ему на колени с ящиком в руках.

– Ты кто? – спрашивает девочка справа, когда спутник Грегори заводит мотор.

– Санта-Клаус, – отвечает он заговорщическим тоном.

– Неправда!

– Клянусь.

– У тебя нет красной шубы!

– Это потому, что я ношу ее только зимой. Сейчас мне в ней было бы жарко! Смотри, я принес тебе подарок…

Валентин, изогнувшись, засовывает руку в карман, подносит сжатый кулак к лицу девчушки, разжимает его.

– Ничего нет! – возмущается она. – Ни-и-ичего-о-о-о!

– Как это? Ты не видишь?

Она наклоняется к руке Валентина, пока глаза не начинают косить, выпрямляется, сердито фыркает.

– Ничего нет!

– Есть. Сон, который ты увидишь сегодня ночью. Я раскрыл ладонь, и он теперь летает в машине, но, как только ты уснешь, он тебе приснится. Это очень, очень хороший сон. Вот увидишь.

Девочка поджимает губки, как будто раздумывая, верить ли ему.

– Я знаю, что ты никакой не Санта-Клаус, вот…

Валентин несколько раз поднимает брови. Девчушка смеется.

– А где же твои о’ени? – спрашивает малышка слева.

– Мои олени? Э-э…

На помощь приходит Лили.

– Олени в большом саду на дне моря. Они уходят туда на лето, щиплют водоросли и играют вместе.

– На дне мо’я?

– Конечно! А ты не знала?

Девочка внимательно смотрит на нее.

– Нет, – отвечает она, подумав.

И забивается глубже в кресло, мечтательно глядя перед собой.

Грегори молча благодарит их, подмигнув. Интересно, думается Валентину, что знают девочки, рассказал ли он им о взрывах и как. А он рассказал бы своим детям, если бы они у него были? Скорее всего нет. Он ведь скрывал от матери, это почти то же самое. Но она всё поняла, как он ни старался. Поняла и…

Перестать думать о матери.

Перестать думать.

Валентин чувствует, что он на грани и вот-вот сорвется в бездну ее отсутствия. Сглотнув ком в горле, он обращается к Грегори:

– Вы куда едете?

– У меня родня близ Нуармутье[8].

– На полуострове?

– Да. А вы?

Они уже вырулили с паркинга и едут налево, к пробкам. Сейчас их пути разойдутся.

– На юг Бретани, – говорит Лили. – То есть если доедем. Как бы то ни было, удачи вам.

– Угу. И вам.

Перебравшись через младшую девочку, Лили и Валентин выходят из машины.

– Счастливого пути! – желает им Грегори перед тем, как захлопнуть дверцу.

Метрах в пятидесяти впереди Сара уже машет им. Они подходят к спортивной машине молча.

– Удачно? – спрашивает Сара, глядя на ящик, полный снеди.

Валентин и Лили переглядываются.

– Удачно, – коротко кивает Лили и, перепрыгнув через дверцу, усаживается на узенькое пространство на заднем сиденье, поджав ноги.

– Для начала всем по чипсам! – поспешно предлагает Валентин, чтобы закрыть тему.

– Вот это дело! – радуется Браим.

Укладывая припасы в багажник, Валентин забирает клюшку для гольфа и в машине украдкой сует ее между дверцей и задним сиденьем. Это замечает только Лили. Она смотрит одобрительно, хотя во взгляде ее еще сквозит страх, и тут же протягивает по пакету чипсов Браиму и Саре как ни в чём не бывало.

35

Ч – 191

Сара хватает пакет чипсов.

Голод не отпускает ее. Она косится на багажник, думая, как бы ей получить побольше еды, чтобы остальные этого не заметили. Она бы и рада мыслить категориями дележки и взаимопомощи, как они, но это сильнее ее, это что-то бессознательное. Когда Сару мучит тревога, она копит. Вещи, людей, внимание, пищу. Готова даже украсть и уж тем более обделить окружающих.

Она вытирает пальцы о джинсы и смотрит на экран телефона. Никаких вестей от ее команды. В последнем сообщении она написала, что задерживается и опоздает, но ответа не получила. Впрочем, при таких пробках говорить об опоздании уже бессмысленно. Опоздают все.

Ладони Сары скользнули под одеяло, укутывающее дрон у нее на коленях. Она гладит знакомые изгибы, играет с лопастями.

– Можно посмотреть? – спрашивает Валентин, просунув голову между передними сиденьями.

– Конечно.

Сара развязывает шнурок, разворачивает одеяло.

– Выглядит мило! – улыбается Валентин.

Блестящий металл и белый пластик, закругленные формы – ее дрон и вправду выглядит дружелюбно, в нем есть что-то детское и одновременно футуристическое.

– Валентин, AEVE3.2. AEVE3.2, Валентин.

– Очень приятно. А что значит AEVE?

– Это акроним. AErial Video Evaluator.

– И как он работает?

– Летает на несущих винтах, вот они, как вертолет в миниатюре. Оснащен тремя камерами, инфракрасным детектором и различными датчиками, чтобы определять повреждения и находить выживших.

Сара улыбается, видя, как заблестели глаза Валентина. Он похож на мальчишку перед новой игрушкой.

– Хочешь тест-драйв? – предлагает она.

– А то!

Порывшись в стоящем под ногами рюкзаке, она достает планшет, запускает контрольный интерфейс. Лопасти AEVE у нее на коленях приходят в движение, и дрон взлетает. Он поднимается сначала на несколько сантиметров и вот уже парит над ее головой, всё выше и выше, до сотни метров. На экране планшета Сара показывает три видео, снятые бортовыми камерами.

Между нежно-зелеными полями и шелестящим листвой лесом линия шоссе блестит от множества машин.

Пробки насколько хватает глаз.

36

Ч – 189

Браим включает навигатор, встроенный в приборный щиток. Национальная автострада на всей протяженности светится красным. Скоростное шоссе, которое они объехали, закрашено черным. Карты, наверно, не обновлялись последние несколько часов. Потому что их шоссе тоже заслуживает черного цвета. Браим увеличивает масштаб, прикидывает расстояние, которое осталось преодолеть. Такими темпами им понадобится два или три дня, не меньше, чтобы добраться до дома родителей Лили-Анн.

Беда еще в том, что всё больше людей бросают свои машины. Пока у большинства хватает вежливости парковать их там, где они не мешают движению. Но у всех сдают нервы в этой нескончаемой пробке. Двигатели ревут всякий раз, когда освобождается местечко, страсти накаляются. Достаточно кому-нибудь оставить пустую машину посреди шоссе, чтобы с движением наступила полная катастрофа… Да ладно, успокаивает он себя, если какой-нибудь эгоцентричный идиот так поступит, те, кто едет за ним, расчистят дорогу. Он бы, во всяком случае, так и сделал.

А потом? Когда он высадит молодежь на побережье, куда пойдет сам?

Браим улыбается. Потом он побудет туристом. Он никогда не был в Бретани. Вот и случай подвернулся.

Смеркается, и Браим поднимает верх машины. Смотрит, как он расправляется, точно панцирь насекомого, и с точностью до миллиметра встраивается в паз над ветровым стеклом. Будь он один, поднимал бы и опускал верх каждые пять минут, чтобы полюбоваться механизмом. Но не хочется беспокоить пассажиров – он не может заставить себя мысленно называть их иначе, только пассажирами, профессиональная деформация.

В течение вечера Сара, Валентин и Лили-Анн поочередно предлагают его сменить. Браим отказывается.

– Поспите, у вас усталый вид.

– Ты за рулем нон-стоп с полудня… – тревожится Валентин.

– Я спал прошлой ночью, когда вел ты. И потом, это же моя работа. Я могу продержаться еще немного.

Браим никогда не спал подолгу, трех-четырех часов ему достаточно, он урвет их завтра с утра, когда проснутся остальные. И потом, он любит водить ночью, когда снопы света фар рассекают темноту. Чувствует себя как в лодке. Когда он был мальчишкой, ходил с кузенами рыбачить с фонарем.

Лили-Анн пересаживается вперед, чтобы Гвенаэль и Сара оказались рядом. Она открывает контейнер, кормит золотую рыбку, постукивает по пластику кончиком пальца.

– Давно она у тебя? – спрашивает Браим.

– Десять лет.

– Серьезно?

– Да.

– Я не знал, что они так долго живут…

– В пруду – да. В аквариуме обычно умирают быстрее. Заметь, он чуть не погиб через несколько месяцев после того, как я выиграла его на ярмарке. Мой отец спас его от верной смерти.

– Расскажи.

– У нас дома жили родственники, когда мы уехали на каникулы на юг. Один кузен, лет пять ему тогда было, насобирал на пляже моллюсков и решил, что будет логично бросить их к Лоуму в аквариум. Они, наверно, просолили воду, и, когда мы вернулись, Лоум плавал кверху брюхом и почти не реагировал на прикосновения.

– И что же сделал твой отец?

Лили-Анн улыбается.

– Он вынул моллюсков, сменил воду и растворил в ней гомеопатические гранулы арники, а потом осторожно взял рыбку двумя пальцами и стал тихонько массировать. Через десять минут Лоум был здоровехонек. Честное слово.

– Ха-ха! Неплохо придумано с гранулами!

– Да, я думаю, он просто хотел показать мне, что мы пытаемся его спасти, что делаем всё возможное… У него и в мыслях не было, что это сработает!

На заднем сиденье Валентин прислонился головой к стеклу, подложив свитер вместо подушки. Сара прильнула к плечу Гвенаэля, который не может больше писать из-за темноты. Он обнимает Сару, и она теснее прижимается к нему. Лили-Анн снимает ботинки, поджимает под себя ноги. Вскоре все уже спят.

Браим потягивается. Ночную тишину нарушает только рев машин, они рвут с места, чтобы проехать считанные метры, и снова глушат двигатели. Браим невольно думает о тех, кого больше не увидит, по ту сторону моря. Его родители умерли много лет назад. Остаются кузены, друзья детства, сестры и племянники, череда имен, которые он тихо шепчет по мере того, как проплывают перед его мысленным взором лица. Большинство из них не узнали бы его, если бы встретили на улице. Он – французский дядюшка, тот, кто уехал, тот, чьи письма в пухлых от банкнот конвертах еще приходят им время от времени. А Браим – он бы их узнал. Он помнит каждого, даже тех, что родились после его отъезда, виденных только на фотографиях или на экране компьютера, как помнит каждый дом в своей родной деревне. И он хранит их в своем сердце. Ему нет нужды видеться с ними. Это ничего не даст ни им, ни ему. Он любит их издалека, потому что не сумел остаться, мечтая о жизни в других краях, и ему этого достаточно.

Ночь протекает монотонно, и ему по сердцу ее покой. Вспыхивают иной раз стычки между водителями, но достаточно далеко, чтобы не обращать внимания. Порой дыхание спящих становится прерывистым, они меняют позу, все разом, как одно тело, и вновь погружаются в свои сны. А Браим так давно не видел снов.

Незадолго до рассвета, когда небо окрашивается жемчужно-серым с лиловыми отсветами, Браим чувствует справа движение. Он поворачивает голову. Лили-Анн проснулась. Ее широко открытые глаза устремлены на часы авторадио. Когда 5:59 сменяет 6:00, она закусывает губу. В уголках век набухают слезы.

– Сейчас? – шепчет Браим.

Она кивает. Отчаянные рыдания вдруг рвутся из ее груди, сотрясают плечи, заливают слезами щеки. Браим молча гладит ее по спине. Что он может сказать? Никакие слова не утешат горе человека, который знает, что его родители умирают на другом краю планеты. И Браиму довольно этой руки, этого дружеского прикосновения, он словно показывает ей, что она не одна и что, будь у него возможность принять ее утрату на себя, снять с нее это бремя хотя бы отчасти, он бы не колебался. Такой он, Браим. Ему хочется, чтобы все были счастливы. Хочется брать чужую боль, поглощать яды и грязь, чтобы оставлять другим только красивое, нежное, страстное. Это, конечно, невозможно. Но попытка не пытка.

Через час слезы Лили-Анн иссякают, прерывистое дыхание мало-помалу выравнивается. Она обнимает руками колени, прижимает их к животу. Браим сидит не шелохнувшись.

– Спасибо, – шепчет она.

– Отдохни, – отвечает он.

Ее распухшие веки опускаются на глаза, точно шторы. Только тогда Браим высвобождает затекшую руку, разминает кисть. Потом выключает фары. День наступил, ослепительно яркий.

Пусть он будет добрым, думается ему.

37

Ч – 176

Беатрис с облегчением смотрит, как занимается рассвет.

Она надеется, что солнечный свет выведет толпу на пляже из состояния исступления, охватившего ее этой ночью. Их так много… Человек сто явились около трех часов ночи с гигантскими колонками, вынесенными из бара, полные решимости оттянуться, хотят другие праздника или нет. Беатрис понимает. Будь ей восемнадцать-двадцать лет, она и сама подхватила бы их шальные танцы. Но ей сорок, и она майор полиции. Она чувствует себя ответственной за тысячи незнакомых людей, бежавших сюда. Пытаться остановить гуляк было бы бесполезно. Поэтому она организовала оцепление, ограничив их пляски центральной частью пляжа, и назначила ответственных.

– Та еще ночка, – вздыхает Виржиль Гилем.

Офицер береговой охраны заступил на пост четыре часа назад и оказывает поддержку Беатрис и Карен в организации потока прибывающих. Он не находится официально под командованием Беатрис, но действует так, будто она его начальница. Она счастлива, что рядом с ней друг. Виржиль хранит хладнокровие, умеет говорить с людьми и, кажется, не знает усталости. Ценный помощник.

– В котором часу придут твои коллеги?

– Когда их разбудят. Они спят в домике спасателей.

– Кстати, о спасателях… Нам понадобятся все врачи и медсестры, которых удастся найти.

Звонит ее спутниковый телефон.

– Бебе?

– Да, Жэ Бэ. Что там у тебя?

– Мне звонили ребята из дорожной службы, наступает горячее время, они уже не справляются с притоком машин. Как там на пляже?

– Заполняется. Вообще-то уже переполнен.

– Надо найти новые точки и направлять прибывающих туда. Военные сейчас оборудуют зоны приема в полях, с биотуалетами и тентами. Незамысловато, но хоть так. Еще мы пытаемся составить опись незанятых квартир и пустующих домов.

Беатрис вспоминает дом Соважей на вершине утеса, который она видела вчера. Ставни были закрыты.

– Я знаю уголок, где их несколько. Съезжу проверю.

Она сама не знает, почему умолчала о бухточке в скалах, где можно было бы разместить лишнюю тысячу человек. Может быть, чтобы оставили в покое старика Шарпантье.

– Ок. Береги себя.

– Ладно. Да, Жэ Бэ, если у тебя есть под рукой медперсонал, он понадобится на пляже. У нас уже полно пострадавших. Порезы осколками бутылок, передоз…

– Я посмотрю, что можно сделать.

– Спасибо. – Она отключается. – Я оставлю тебе Карен, Виржиль? Мне надо отлучиться на час или два.

Офицер береговой охраны кивает.

– Я разбужу коллегу, чтобы тебя заменить, – говорит он.

Беатрис пробирается между группами, по большей части спящими. Благодарит пару, которая присматривала за ее мотоциклом, и уезжает.

Полчаса спустя она выключает мотор и смотрит на дом Соважей. Ставни теперь открыты, на аллее стоит машина. Хозяева приехали?

Вдруг в сад выбегает девчушка с длинными темными локонами. Она бежит к качелям, садится.

– Мама-а-а-а-а!

Появляется женщина. Беатрис видит только ее спину. Однако по исходящей от незнакомки решимости она тотчас догадывается, кто это. Старшая из двух сестер, выросшая девочка-подросток. Беатрис не видела ее с тех пор и теперь с любопытством рассматривает.

Женщина подходит к дочке, раскачивает ее, подталкивая в спину, и отходит под кроны деревьев с телефоном в руке. Внезапно она оборачивается и видит Беатрис. Хмурит брови. Делает шаг вперед. Беатрис снимает шлем, слезает с мотоцикла и идет ей навстречу.

– Майор Беатрис Бланш, – представляется она.

– Лора Соваж-Перрен, – отвечает женщина, пожимая ее протянутую руку.

– Извините, что пришлось вас побеспокоить. Мы ищем пустые дома, чтобы разместить потоки прибывающих людей, а я вчера видела, что ставни этого дома закрыты.

– Мы приехали вчера вечером.

– Сколько вас?

– Трое. Я, мой муж и наша дочь. По идее, должна приехать моя сестра.

– Ваши родители не живут здесь?

Лора бросает на нее взгляд, твердый как сталь.

– Вы с ними знакомы?

– Я допрашивала их лет двадцать назад, в связи с одним происшествием на пляже, там, внизу… Короче, их здесь нет?

– В отпуске. В Японии. Застряли там.

Черт. Беатрис быстро подсчитывает в уме. Япония как раз сейчас должна быть под огнем взрывов.

– Мне очень жаль, – говорит она сконфуженно.

Лора Соваж-Перрен кивает, очень коротко, как будто хочет сменить тему. Из дома выходит мужчина, он очень высокий и похож на паука, такие длинные и тощие у него руки и ноги.

– Всё хорошо? – спрашивает он.

– Да. Марк, мой муж, – добавляет Лора, обращаясь к Беатрис.

Мужчина одаривает ее ясным, без задней мысли, взглядом голубых глаз и крепким рукопожатием.

– Доктор Марк Перрен-Соваж, – представляется он полностью.

– Вы врач?

– Хирург.

– Мне неловко просить вас об этом в таких обстоятельствах, но нам очень нужна ваша помощь на большом пляже…

Он переглядывается с женой, косится на дочку, которая подошла к ним и слушает.

– Я пойду с вами при одном условии.

– Говорите.

– Вечером вы отвезете меня домой. Я готов оказывать помощь пациентам днем, но вечера и ночи хочу проводить с семьей. У нас осталось восемь дней на поиски выхода…

– Выхода?

– Чтобы выжить.

Беатрис смотрит ему в глаза. Сама она так погружена в насущное, неотложное, что не мыслит себя дальше взрывов.

– Договорились, – коротко отвечает она. – Идите возьмите ваши вещи.

38

Ч – 173

Лили-Анн больше не выдерживает. Всё утро она терпела, запрещая себе смотреть в телефон, но ей нужно удостовериться. Перегнувшись через спящего Браима, чтобы достать из кармана дверцы аппарат, она почти надеется найти сообщение – «Прощай» или «Мы тебя любим» – что угодно, лишь бы не знание, что их жизни оборвались без возможности проститься.

На экране никаких уведомлений.

Лили-Анн кусает изнутри щеку, чтобы снова не расплакаться. Входит в поисковик, ищет информацию. На Японию обрушились два разрушительных цунами еще до прихода взрывов, а к настоящему времени вся страна с востока до запада стерта с лица земли. Установить какую-либо связь с серой зоной не представляется возможным, ни в Японии, ни в Новой Зеландии, ни на Аляске, ни на западном побережье Америки, которое стена поглощает метр за метром.

Лили-Анн мечется с сайта на сайт, задерживаясь на жутких фотографиях, сделанных на подступах к стене взрывов. Она как будто раздвоилась, разум отделился, чтобы позволить ей проанализировать ситуацию. А ситуация ясна, впервые за три дня. До сих пор Лили-Анн еще хранила слабенькую надежду, что родители добрались до Парижа, что они свяжутся с ней и она поедет обратно, к ним. С этим покончено, она больше не надеется. Пути назад нет, имеют значение только живые, которые ждут ее там, на земле ее детства.

Ох! Лора, сестренка. Обнять бы тебя крепче.

От них остались только мы с тобой.

Взмахом ресниц она отгоняет эти мысли. Ей осталось жить чуть больше недели, и она не хочет провести эти дни в слезах. Но ей так не терпится встретиться с сестрой и племянницей, что вынужденная неподвижность в пробках всё невыносимее. Надо чем-то себя занять, иначе она сойдет с ума.

Лили-Анн наклоняется к Гвенаэлю; тот, справа от нее, всё пишет.

– Можно почитать?

Взгляд светло-зеленых глаз Гвенаэля устремляется на нее.

– Можно, – говорит он после секундной паузы.

Порывшись в кипе листков, он вручает ей два десятка, сопроводив жест тревожным взглядом. Текст весь исчеркан и переправлен.

– Прости, – извиняется он, – надеюсь, ты разберешься, просто…

– …нет времени переписывать.

– Вот именно.

Она улыбается ему, рефлекторно собирает листки в стопку, опускает глаза. Ей хочется одного – затеряться в словах, чтобы обмануть свое нетерпение и отвлечься от драмы, поразившей ее семью. Но эта же самая драма захватывает ее с первой строчки. Страница за страницей она слышит искаженное эхо того, что переживает сама в последние три дня. Начались непонятные взрывы, встретились незнакомые люди, решили проделать часть пути вместе.

Вот Ева с пустым рюкзаком и Ребенок идут вдвоем по бесконечному воображаемому понтону. Вот Лу-Анн с отсеченной памятью – ее смущают эти «Анн», добавленные Гвенаэлем от руки при каждом упоминании имени, – и Зефир, чьи послания кружат на ветру. Вот взрывы. Вот дорога, а в конце ее – Лили-Анн уже предчувствует – будет море; и ей так не терпится увидеть океанский простор, что она не может остановиться, спеша достичь его, хоть чуть-чуть, магией чтения.

– Что ты делал до взрывов?

– Какая разница, – пожимает плечами Зефир.

Я с трудом сглатываю слюну. Болят ноги, я устала, мы идем уже много часов, и этот тип, не понимаю почему, настроен всё более враждебно. Лучше бы я шла одна своей дорогой.

– Мне есть разница.

Мой голос дрогнул. Я дрогнула. Зефир смотрит мне в лицо. На моих ресницах дрожат слезы, я кусаю губы, пытаясь их удержать, но тщетно. И тогда я выдыхаю:

– Полюби меня!

Он склоняет набок свою странную безволосую голову.

– Как это – «полюби меня»?

– Полюби меня. Просто полюби меня.

– Зачем?

Я смотрю на него, задрав подбородок.

– Потому что есть ты и есть я. А всех других, людей, что были в моей жизни, со мной нет. И я нуждаюсь… Я не знаю, просто нуждаюсь в ком-то.

Глаза Зефира всматриваются в мои, затуманенные. Пусть видит мои слезы. Он кивает, и губы его расползаются в улыбке, которая тотчас исчезает.

Я вытираю щеки тыльной стороной ладони, и мы идем дальше. Сворачиваем с шоссе на проселок под деревьями. Я пропускаю Зефира вперед. Он очень высокий, под два метра. Там, где кончается затылок, я угадываю начало татуировки, которая наверняка занимает всю верхнюю часть спины.

Запах йода ударяет мне в ноздри, когда завершается подъем и перед нами открывается море.

Хоть мы и смотрим на него с вершины утеса, на миг мне кажется, как бывает всегда, когда я на него смотрю, что оно накрывает меня, заполняет и успокаивает. Разве может быть мир так прекрасен? Разве может, когда столько людей сейчас умирают?

Ветер треплет мои волосы, когда мы начинаем спуск по узкой тропе среди скал, заросшей вереском и лишайниками.

Пляж под самым утесом образует длинный, в сотню метров, полумесяц и заканчивается двумя темными мысами, теряющимися в зеленых глубинах. Та сторона, с которой подходим мы, каменистая, но с другого края обширный пласт земли, покрытый сухими деревьями, полого спускается метров на тридцать. Дальше и там вздымается неприступной стеной отвесная гранитная скала.

Я слежу взглядом за черной линией водорослей, обозначающей уровень моря во время прилива. Мне вдруг чудится какое-то движение вдали, среди деревьев.

– Там кто-то есть, – шепчет Зефир.

Мы идем быстрее, возбужденные этим неожиданным присутствием. Наконец тропа выводит на маленький треугольник песка: начинается пляж. Я разуваюсь.

– Лу-Анн? Пойдем посмотрим, кто там?

От такой мысли мне не по себе. У меня чувство, что человек за деревьями не очень хочет с нами встречаться. Он наверняка видел, как мы спускались с утеса и шли по пляжу, но не вышел к нам.

– Может быть, подождем, когда он или она захочет выйти? Это ведь мы здесь непрошеные гости.

С минуту он внимательно смотрит на меня, склонив голову, с задумчивым выражением на лице, которое мне уже знакомо. Потом, не сказав ни слова, удаляется к скалам.

Лили-Анн поднимает глаза и ошеломленно смотрит на Гвенаэля.

– Что такое? – спрашивает он, поёжившись от ее настойчивого взгляда.

– Этот пляж, ну, который ты описал в книге… За исключением одной детали, он в точности похож на место, где я выросла. Просто с ума сойти, всё один к одному: проселочная дорога, тропа, утес, деревья вдали…

Гвенаэль вскидывает на нее глаза.

– Какая деталь отличается? – спрашивает он, помолчав.

– На мой пляж был еще один вход. Лестница, выбитая прямо в скале, которая ведет в сад моих родителей.

– Значит, это другое место, – отмахивается Гвенаэль. – В моем романе нет никакой лестницы, и дома на вершине утеса тоже нет.

Как бы считая разговор законченным, он снова утыкается в свои листки. Лили-Анн перечитывает отрывок несколько раз, волнуясь всё сильнее. Сходство поразительное. Или это ей так хочется туда добраться, что она накладывает знакомую картинку на описание Гвенаэля?

Впереди Валентин ведет машину, Сара поддерживает беседу. Они продвинулись на десяток метров. В таком темпе ехать им еще несколько дней. Глубоко вдохнув, Лили-Анн протягивает руку: она требует продолжения истории и, как только Гвенаэль отдает ей листки, погружается в чтение с головой.

39

Ч – 156

Валентин просыпается, будто его кто пихнул, в третий раз за ночь.

Крики. Вспышки зыбкого света. Метрах в пятнадцати впереди горит автомобиль. Незнакомые люди с бейсбольными битами в руках бегут по разделительной полосе и лупят по машинам. Как будто пошел обратный отсчет и с каждым часом мир и его обитатели становятся всё безумнее. Валентин рад, что уехал из Парижа, там, должно быть, сейчас смертоубийство.

Он встречает усталый взгляд Гвенаэля. Используя фонарик в телефоне, тот пытается работать над романом, но не может отвлечься от нарастающего снаружи хаоса.

Со стороны Валентина как из-под земли вынырнули две девушки лет двадцати. Они визжат и ревут по-звериному, лижут стекло. Хотят его напугать. Но сами в ужасе.

К ним присоединяется парень, вскакивает на крышу машины, скатывается на передний бампер. Внутри больше никто не спит, все наблюдают за действиями группы в напряженном молчании. Крепче сжимая в руке клюшку для гольфа, Валентин смотрит на девушек, которые барабанят по стеклу в надежде разбить его голыми руками.

Он их понимает, и сам бы, не встреть он Лили, был сейчас с ними и всё крушил, опережая взрывы, подобно детям, которые топчут свои замки из песка, прежде чем их поглотит прилив.

– Твою мать, – вырывается у Гвенаэля, когда еще двое амбалов, вооруженных бейсбольными битами, приближаются к ним с устрашающими улыбками.

Он собирает свои листки, кладет их под ноги, берет у Валентина клюшку для гольфа и разблокирует дверцу. Сара пытается его удержать, но поздно, он уже вышел и тоже вскакивает на передний капот. Парень, находившийся там, от неожиданности спрыгивает на землю.

– Вон отсюда, урод! – кричит Гвенаэль, размахивая клюшкой. – Свистни своей банде жалких кретинов и проваливай! Не нашли занятия получше для ваших последних дней? Валите отсюда! Вон!

Этим мальчишкам нужнее, чтобы их приласкали, чем отчитывали, и Валентин невольно думает, что Гвенаэль ведет себя как старпер-начетчик. Или просто как человек, доведенный до крайности, который видит, что приближается конец, и силится убедить себя, что его творчество еще имеет смысл?

Это не важно, его решимость и гнев взяли верх: крушители убегают. Но раздумья о них не дают покоя Валентину, и он больше не может уснуть. Вспоминается супермаркет. Мысль о том, что мир так быстро погряз в грабежах и насилии, его убивает. Бедствие предшествует бедствию. Он и представить себе такого не мог, но хватило четырех дней, в течение которых все один за другим покидали свои места в обществе, чтобы само общество пошатнулось. В людях проснулся инстинкт выживания. И это не самое приятное зрелище.

Проходят часы, а сон всё не идет, и рассвет застает его совершенно вымотанным.

На переднем сиденье с аппетитом завтракает Лили. Как она может уписывать за обе щеки? Вчера ничего не ела весь день, а теперь… Реакции этой девушки для него тайна, хотя обычно мотивы поведения окружающих он расшифровывает легко.

Он берется за телефон, просматривает заголовки, откладывает его. В последних новостях ничего нового, взрывы распространяются с леденящей кровь методичностью, их скорость постоянна, и никто по-прежнему не знает ни что это такое, ни как с этим бороться. Растет уверенность в том, что две неумолимо движущиеся стены сойдутся на последней границе выживших между шестнадцатью и семнадцатью часами через семь дней. Семь дней им осталось жить. Всего неделька. Валентину не выдержать так долго. Его маска пошла трещинами, и не только последняя, которую он примерил, – богатого владельца спортивной машины, – но и другие, которые он носил все эти годы, – любящего сына, первого ученика в классе, школьного шута, лучшего друга, равнодушного любовника, внимательного ухажера, идеального зятя, ветреного негодяя, нерадивого студента, образцового стажера… Всю жизнь он держался за архетипы, чтобы чувствовать себя сильнее, увереннее. И вот эти слишком многочисленные костюмы трещат по швам, оставляя его голым и беззащитным.

Шарахнувшись от такой безбрежной хрупкости, мельком увиденной позади, Валентин смотрит на восходящее солнце.

Уж лучше сжечь сетчатку, чем встретиться со своей подлинной сущностью.

40

Ч – 153

Беатрис и Марк Перрен-Соваж лавируют среди машин и колоссальной толпы, прибывающей пешком. Наконец они выезжают на дорогу над большим пляжем, где Беатрис ставит мотоцикл на прикол.

Она смотрит сверху на людское море, под которым не видно песка. Семьи с детьми гуртуются справа. По центру – гуляки, которых она разместила ночью, а рядом – траходром, и граница между этими двумя зонами весьма зыбкая. Мощные колонки изрыгают музыку техно, которую, кажется, никто не слышит. Утром всегда спокойнее. Вот когда темнеет, тогда-то и высвобождаются инстинкты.

Пробравшись между спящими, Беатрис находит Карен в домике спасателей на сваях. Человек десять пожарных днюют и ночуют здесь, а для полицейских и жандармов он стал местом сбора.

– Беа! – кричит Карен, завидев ее с маленькой терраски. – Как ты?

– Лейтенант, – коротко приветствует ее Беатрис.

Карен с каждым днем становится фамильярнее, как будто все социальные барьеры рушатся для нее один за другим. И каждый раз, встречая ее, Беатрис замечает, что тяга юной коллеги к этой толпе всё очевиднее. Рано или поздно она растворится в ней. Завтра. Послезавтра. Утонет в потоке плоти и больше не выплывет.

Беатрис поднимается по лесенке в домик, где ее ждет Виржиль Гилем.

– Как прошла ночь?

– Резня. Человек пятнадцать погибли в драке. Еще порядка тридцати в коллективном самоубийстве, которое мы проморгали. И постоянно оказываем помощь раненым. Только для этого мы теперь и нужны.

– Что вы сделали с телами?

– Первых бросали в воду. Волны вынесли их на берег. Так что мы реквизировали склад, там, по другую сторону шоссе.

– Ок. Мы сменяем тебя, Виржиль. Марк – врач, он нам сегодня поможет. Ты пока иди домой…

– Тебе напомнить, что ты тоже провела ночь на ногах?

– И?

Виржиль слабо улыбается, закатывает глаза.

– Я посплю здесь, в уголке, – тихо говорит он. – Разбудишь меня, если понадоблюсь, ладно?

– Обещаю.

Беатрис заглядывает за дверь. Внутри четверо пожарных отдыхают кто на чём. Она выходит. Осталось около недели. Сколько еще народу соберется на этом клочке побережья? В какой-то момент просто не хватит места. Беатрис представляет, сколько будет утопленников, когда нажим сверху пляжа станет слишком сильным и людям, осевшим у самого берега, ничего не останется, как войти в воду. Да ведь и сейчас во время прилива вспыхивает паника.

Она переводит взгляд на правый край пляжа, где пары – и не только, есть и трио, и квартеты – занимаются любовью, не заботясь о том, что на них смотрят. По зардевшимся щекам Виржиля она догадывается, что туда он ночью не наведывался. Он всегда был стыдлив, до такой степени, что порой она спрашивает себя, не девственник ли он в свои сорок с хвостиком. Стащив торчащий у него из кармана свисток, она вталкивает лейтенанта внутрь – пусть отдохнет.

– А ты не побоишься пойти туда посмотреть, всё ли в порядке? – спрашивает она Карен.

– Нет.

Беатрис поворачивается к Марку.

– Раненых собрали у входа на пляж. Если я наткнусь на что-то экстренное, вызову вас свистком, хорошо?

– Договорились.

Врач тотчас покидает мостки и принимается за работу.

Беатрис и Карен следуют за ним, потом сворачивают к западной части пляжа. Они продвигаются медленно, то и дело встряхивая неподвижные тела, чтобы проверить, живы ли они. Им уже попались три мертвеца, и они пытаются запомнить их местоположение, чтобы на обратном пути перенести на склад. Беатрис старается ничего не принимать близко к сердцу, но с каждым трупом ком в горле набухает всё сильней – особенно при виде последнего, судя по всему, задушенного. Кто его убил? Сам ли он попросил об этом? Она никогда не узнает. Карен же непрошибаемо серьезна. Чем ближе они к краю пляжа, тем чаще она оглядывается на начальницу, и наконец та, не выдержав, спрашивает:

– Да?

Карен слабо улыбается. Она остановилась. Беатрис тоже. Девушка молчит, и Беатрис настаивает:

– В чём дело?

– Я тебя поцелую.

Это не вопрос, не просьба, и Карен подкрепляет слова делом. В другое, нормальное время Беатрис мягко оттолкнула бы ее. Но от нормы остались лишь воспоминания, и она не противится поцелую, даже приоткрывает губы, впуская кончик языка Карен.

– Я люблю мужчин, Карен.

– Я знаю. Но я не хочу умереть, не поцеловав тебя.

Беатрис не смущают ни пропасть в двадцать лет между ними, ни такое явное желание Карен. Сама она его не чувствует. Но ведь через неделю конец света, и она испытывает к своей коллеге достаточно нежности, чтобы раскрыть ей объятия. Карен с готовностью укрывается в них, утыкается лицом в шею Беатрис. Так кротко и трогательно.

– Ты останешься здесь, да? – помолчав, спрашивает Беатрис. Карен кивает. Беатрис прижимается лбом к ее лбу. Словно впервые видит в этой неизведанной близости лицо Карен и, взволнованная, в последний раз приникает губами к ее губам. Они разжимают объятия почти нехотя. Не сказав ни слова, Беатрис поворачивается и уходит.

В ее груди непривычно часто стучит сердце. Значит, оно у меня еще есть, думает она. Сама того не желая, Карен разбудила в ней свойственную человеку надежду, которую ей теперь трудно подавить. Надежду любить и быть любимой.

41

Ч – 126

Браим с тревогой посматривает на стрелку уровня топлива. Он экономит бензин, выключает двигатель, когда это возможно, но в пробках выгорает много, и они уже давно едут на резерве.

– Нам нужно топливо, – сообщает он.

– В резервуарах бензоколонок вряд ли что-нибудь осталось, – говорит Лили-Анн.

– Можно перекачать из бака брошенной машины? – предлагает Сара.

Браим кивает. Он, конечно, и сам об этом думал и так и сделает, если они не найдут другого выхода, – ему претит мысль нарушить закон, даже за неделю до конца света.

За четыре дня они как-никак преодолели больше трехсот километров. Браим включает навигатор, чтобы точнее установить их местоположение. Карта на экране долго не высвечивается, завис разграфленный серый фон с иконкой загрузки, которая так и крутится без конца. Через несколько минут безрезультатного ожидания он выключает прибор.

– Спутники вышли из строя, – констатирует Лили-Анн.

Она поднимает встревоженный взгляд к неумолимой синеве неба. Браим читает на ее лице вопросы, которые сам уже перестал себе задавать: узнают ли они, что на самом деле происходит, прежде чем взрывы доберутся до них? Хотят ли они знать? Он – нет. Он не видит интереса все оставшиеся дни терзать себе мозги, пытаясь понять причины. И потом, ему всегда нравились тайны. Он из тех, кто восхищается фокусом и не ломает голову, в чём подвох.

День идет, и Браим всё сильнее чувствует внутреннее кипение Лили-Анн. Ее взгляд как магнитом притягивают гудящие от мух трупы коров, что валяются в полях. Одни, вероятно, подцепили смертельные инфекции, а ухода нет. Другие… Французские запасы продовольствия наверняка исчерпаны не везде, но разграбленные супермаркеты пусты, а наименее предусмотрительные водители, застрявшие в тесноте изгибов этого шоссе, порой пользуются ближайшим источником пищи.

Ближе к вечеру нервы Лили-Анн сдают. Они стоят уже два часа, а солнце накаляет страсти. Яростным щелчком пальца Лили-Анн опускает верх, хватает маячок, встает. Ей не надо просить Браима, он сам запускает мотор. Ревет сирена.

– Посторонись! – истошно кричит Лили-Анн. – Посторонись, мать вашу!

Валентин тоже встает, обнимает ее за плечи, пытается успокоить. Кажется, у нее конкретно сорвало резьбу, думает он. Ему невдомек, что она, наоборот, нашла способ разрядиться, чтобы не сожрать себя изнутри.

Лили-Анн резко высвобождается из его объятий.

– Пусти меня, Вэл! Мне надо покричать!

– Лады. Тогда я тебе помогу.

Они продолжают в один голос:

– Освободить дорогу! Полиция! Посторонись!

Они продвигаются на несколько метров, что само по себе подвиг, настолько впритык друг к другу стоят машины. Внезапно мотор, содрогнувшись, глохнет.

– Дорогу, дорогу! – надрывается Лили-Анн.

– Лили… – пытается остановить ее Браим.

– Проезжайте! Проезжайте, черт вас дери!

– Лили!

– Что?

– Мы встали. Бензин на нуле.

– Черт. Черт! Не может быть, не сейчас!

На этот раз ее окончательно накрывает отчаяние, губы дрожат, лицо бледнеет, и она обмякает на сиденье, как тряпичная кукла. Не решаясь ее утешать, Валентин возвращается на заднее сиденье. Лили-Анн несколько минут сидит в прострации, смотрит перед собой затуманенным взглядом. А потом вдруг без всякого перехода вскакивает. Втягивает носом воздух.

– Браим, сколько километров нам осталось?

– На глазок где-то сотня.

Лили-Анн оборачивается к Валентину, Саре и Гвенаэлю. С веселым блеском в глазах спрашивает:

– Вы когда-нибудь ездили верхом?

42

Ч – 118

Едва они зашли за ограду, как улыбки застыли на лицах.

– Твою мать… – шепчет Сара.

Конный завод отделяет от шоссе рощица, но они, очевидно, не первые наведались сюда. На лужайке валяются мертвые лошади. Часть мяса срезана с костей. Кожа растерзана, и вывалившиеся внутренности лежат рядом, окруженные тучами мух. Что это – бессмысленная жестокость? Нет, круг выгоревшей травы на земле отвечает на этот вопрос. Импровизированное барбекю. Как те, кто это сделал, могли есть рядом с трупами, когда Гвенаэль даже на расстоянии с трудом превозмогает тошноту?

Сара приходит в себя первой. Положив вещи перед домом, она бежит прямо к конюшням, возвышающимся чуть подальше.

– Если верить надписям на дверях, – говорит она, вернувшись через две минуты, – на этом заводе содержится как минимум три десятка лошадей. Здесь восемь. Стойла пусты. Кто мне поможет отыскать остальных?

Вызываются все, кроме Гвенаэля. Он смотрит им вслед, пока они уходят в поля. Потом с листками под мышкой идет к дому.

Он не разграблен. Может, потому, что дверь не была заперта. Когда Гвенаэль закрывает ее за собой, запах падали слабеет, и его желудок мало-помалу успокаивается. Он пересекает прихожую, входит в старомодно обставленную гостиную. Одного взгляда ему достаточно, чтобы остановить выбор на большом кожаном диване. Он устраивается на нем, готовый воспользоваться минутами покоя, которые есть у него до их возвращения.

Но в тишине его одолевают другие вопросы.

Как реагируют на взрывы его родители? А друзья детства, оставшиеся там? Что с ними со всеми сталось? Что они сейчас делают? Подспудное чувство вины давит на грудь. Его воображение вдруг превращается в чистый лист. Гвенаэль неспособен перенестись в их мир, ему невдомек, что они переживают, как будто, покинув их, предав, он выстроил в сознании непреодолимую стену.

И он вновь погружается в свой роман.

Я иду вдоль скал в сторону деревьев на краю пляжа, туда, где мы заметили чей-то силуэт. Кто бы это ни был, я не хочу нарушать его покой. Но к этим деревьям меня тянет.

К песку примешивается земля по мере того, как я приближаюсь к пологому склону. Чуть помедлив, я вхожу под сень листвы.

Обогнув сосну, я вижу другое дерево и замираю. Прямо над морем высится вяз. Царь-дерево с широким стволом, толстыми старыми корнями и большими ветвями, которые, изгибаясь, тянутся к небу. Я восхищена. Хватаюсь за нижнюю ветку и, подтянувшись на руках, начинаю карабкаться вверх.

Как давно я не лазала по деревьям? Не могу даже вспомнить. Но движения знакомы. Ухватиться руками, оттолкнуться ногой, выше, еще выше.

Когда я добираюсь до верхушки, небо расчищается от порыва ветра. Дерево качается, мои руки крепче вцепляются в ствол. Я оборачиваюсь к морю, которое под проглянувшим солнцем озарилось тысячей золотых бликов. Я чувствую себя как на корабле в открытом море, впередсмотрящим на мачте, и никого на километры вокруг. Конечно, это не так, я знаю. Зефир там, на пляже. Мир изменился помимо моей воли, и мне не справиться с этим, это не в моей власти. Всё, что я знала много лет, – кончено. Осталась только я – и время. Я не знаю, что с ним делать, со всем этим временем, с которым я не считалась и которое теперь дали мне насильно без чего бы то ни было, чтобы его занять, без множества дел, без набитых битком записных книжек, без всего, чем мы наполняем жизнь, чтобы не думать. Всё это улетучилось. Теперь я вынуждена взглянуть себе в глаза и выслушать преследующие меня вопросы.

У меня текут слезы.

От ветра.

Голоса.

Открывается дверь.

Гвенаэль вопросительно смотрит на вошедших Сару и Валентина.

– Мы нашли лошадей, – говорит тот. – Это был аттракцион. Лили пришлось залезть на дерево, чтобы уцелеть!

Залезть на дерево. Гвенаэль поднимает бровь: забавное совпадение с тем, что он только что написал. Сара объясняет ему: лошади прятались внизу, в самом конце поля, у речки. Жеребец занервничал и бросился на Лили-Анн. Она забралась на дерево и сидела там добрых четверть часа, пока остальным не удалось отогнать разъяренное животное.

– Короче, мы взяли самых смирных лошадей. Лили-Анн и Браим завели их в конюшню, чтобы они не учуяли трупы… Ты осмотрел дом?

– Нет.

Закатив глаза, Сара идет к лестнице.

43

Ч – 117

Сара выходит из дома.

Обнаружив мягкие постели и немного провизии в погребе, они решили переночевать здесь, а утром отправиться в путь верхом. Всем нужно полноценно выспаться. И принять душ. Главное – душ.

Мальчики сразу реквизировали ванную.

В ожидании своей очереди Сара идет посмотреть, как себя ведут их лошадки. Этих животных она всегда любила. Они располагают к покою, который ей так трудно обрести.

Она идет к конюшням, заставляя себя не смотреть на трупы, а в голове раз за разом прокручивается разговор, состоявшийся у них с Гвеном перед отъездом. «Прожить сполна оставшиеся дни» – такой аргумент она выдвинула, чтобы заставить Гвена отправиться к последней границе выживших. Но что значит прожить сполна? Для нее это похоже на праздник: много еды, сочащейся расплавленным сыром, любовь, игра, поэзия, высокие технологии и математика. И сегодня вечером она решила, что хотя бы первые четыре составляющих получит.

Она входит в конюшню. В ноздри ударяет запах сена, кожи и навоза, знакомый всякому, кто бывал в конно-спортивном комплексе. Лили-Анн здесь, сосредоточенно гладит морду большой гнедой кобылы. Сара присоединяется к ней.

– У тебя новая подружка?

– Угу. С ней приятно поговорить.

Сара улыбается.

– Седла нашла?

– Здесь есть всё, что нужно. Самую смирную лошадку оставим Валентину.

Валентин никогда не ездил верхом, и действительно, доверить ему чистокровку с такими чувствительными губами, как у этой, плохая идея – и для него, и для нее. Маленький пегий мерин будет ему более послушным спутником.

– У тебя нет родных? – вдруг спрашивает Лили-Анн.

– У меня есть Гвен.

Лили-Анн не настаивает.

Они засыпают лошадям корм, убеждаются, что автопоилки еще работают, собирают амуницию. Всё готово к завтрашнему дню, и Лили-Анн присела отдохнуть на тюк сена. Ее карие глаза, устремленные в бетонный пол, тревожны. Она так молода, думает Сара. Двадцать четыре года, двадцать пять? Лет на десять меньше, чем ей. Целое десятилетие, которое Лили-Анн не суждено прожить.

– Всё хорошо? – спрашивает Сара.

– Мне кажется, я так много времени потратила впустую, добросовестно занимаясь ненужными вещами.

Сара садится рядом.

– Например?

– Мой диплом. Лекции, которые мне никогда не пригодятся. Люди, с которыми я вынуждена была общаться, потому что невежливо послать их подальше, хоть мне и до смерти хотелось это сделать. Чертова бюрократическая волокита. Мытье посуды. Ладно, ок, – машет она рукой, – не сказать, что я так уж добросовестно мыла посуду.

Они улыбаются друг другу.

– Просто на тот момент всё это казалось важным, – утешает ее Сара.

– И да и нет. Я делала всё это, потому что этого от меня ждали. Потому что это было важно для будущего. У тебя нет такого ощущения?

– Есть. Но я помню и всё то время, о котором нисколько не сожалею.

Лили-Анн бросает на нее вопросительный взгляд.

– Время, проведенное с замечательными людьми, мои путешествия в одиночку, мои путешествия с Гвеном, встречи, которые помогли мне задумать мои дроны, их разработка, череда обломов и победы, к которым эти обломы привели. Тихие вечера и вечера бурные, с возлияниями, бессонные ночи, когда хочется переделать мир. Много времени, когда я целовалась, когда занималась любовью, когда танцевала до изнеможения, когда читала и не могла оторваться, когда мечтала, представляя себе свою жизнь, когда осуществляла эти мечты…

– Я понимаю, – тихо говорит Лили-Анн. – Забавно, я всегда думала, что, если со мной случится такое – не обязательно именно это, скажем, неизлечимая болезнь, – я пожалею обо всех днях, когда наряжалась или смотрела нон-стоп сериалы под одеялом.

– И?

– Вот и нет. Даже самые дерьмовые не жалею, что посмотрела.

– Я тоже!

Обе смеются.

– Кстати, сегодня вечером у нас пир; Браим встал к плите, пока Валентин моется. Ты идешь?

– Я сейчас.

44

Ч – 116

Лили-Анн садится за круглый стол, красующийся посреди гостиной, и отбрасывает назад влажные волосы.

Ощутив горячую струю на плечах и облачившись потом в чистую одежду, найденную в одном из шкафов, она почувствовала несказанное облегчение. Теперь ей хочется одного: наброситься на полное блюдо лазаньи, которую приготовили мальчики.

– Что будешь пить? – спрашивает Валентин.

В ванной он, похоже, нашел гель, потому что волосы его лежат безупречнее обычного – пожалуй, слишком: в их положении такая забота о прическе смешна. Лили-Анн рассматривает бутылки на сервировочном столике.

– Ром с апельсиновым соком.

Валентин разливает напитки, а Браим берет тарелки и щедро их наполняет. Кто-то подключил свой телефон к колонкам. Дэвид Боуи под сурдинку играет Blackstar. Завязывается безобидный разговор на кулинарные темы, за окнами темнеет, и каждый старается не заводить речь ни о чём важном или страшном, ограничиваться пустяками и смеяться несмотря ни на что. Этот вечер как короткая передышка. Завтра снова в дорогу, а потом их пути разойдутся. Может быть, это их последний вечер впятером. Узы, связавшие их в бесконечной пробке, осязаемы, и рожденная ими взаимная приязнь окутывает всех коконом доверия, отчего у Лили-Анн теплеет на сердце. Даже Гвенаэль как будто расслабился.

После десерта Лили-Анн достает фотоаппарат и делает несколько снимков своих спутников. Хранить изображения больше ни к чему, но так она запечатлела момент. И потом, она всегда любила поэзию бесполезного.

Она уже хочет уйти спать, но Браим отыскал где-то колоду карт. Она колеблется. Остается. Браим учит их игре, которой она не знает, и через четверть часа уже в разгаре партия. Браим и Сара играют азартно, аж клочья летят. Они так разошлись, что устоять невозможно, их веселье заразило всех. Выложив последние карты и выиграв партию, Сара с криком прыгает по гостиной, извивается в странном танце и завершает его, разумеется, в объятиях Гвенаэля.

– Ты идешь? – шепчет она ему на ухо.

С улыбкой на губах он встает и идет за ней наверх.

Браим тоже уходит в свою комнату. Валентин, развалившись на диване, достает из кармана электронную сигарету, затягивается.

– Ты куришь? – удивляется Лили-Анн. – Ты же не курил с тех пор, как мы выехали…

Он и выпил за вечер много – завтра верхом ему придется нелегко. Он не отвечает, между бровями залегла тревожная морщинка. Губы медленно выдыхают тоненькую струйку пара. Он смотрит на нее. И, кажется, принимает решение.

– Ты так и не узнала меня, а?

– А должна была?

Он снова затягивается электронной сигаретой, одной рукой ерошит волосы, выдыхает большое облако пара. Лили-Анн замирает. Она поняла.

– Ты…

Уголки его губ подрагивают в улыбке, обозначив ямочку на щеке. Ошарашенная Лили-Анн пытается совместить Валентина и незнакомца в окне, которого она сфотографировала несколько дней назад.

– Просто переоделся, – вот и всё его объяснение.

– Нет, – тихо говорит она, – это совсем не просто. Я знаю немало актеров, которые и мечтать не могут о таком даре хамелеона, поверь мне…

Лили-Анн отводит глаза.

Ей нравится думать, что это судьба, что та первая встреча, о которой она и не помнит, связала их и незримая рука свела их пути, чтобы они встретились следующей ночью.

С другой стороны, она ведь сделала снимок крупным планом и довольно долго рассматривала его, вернувшись домой. Обычно она хорошо помнит лица, которые фотографирует. Они запечатлеваются в ее памяти так же четко, как и в фотоаппарате, когда она нажимает на спуск. Как она могла не узнать его? Как эти две версии Валентина могут вызывать у нее столь разные чувства? И какой из них верить?

Недоверие, испытанное к нему несколько дней назад, вдруг вспыхивает с новой силой, и между ними повисает почти осязаемая неловкость.

– Я пойду спать, – говорит она, избегая его взгляда.

45

Ч – 113

Пальцы Гвенаэля бегут по позвонкам Сары, обводя кружком каждый выступ. Ее голова лежит у него на груди, глаза закрыты. Дыхание, вздымающее спину, мало-помалу становится ровнее. Он скользит взглядом по этому хрупкому телу, задерживается на округлости ягодиц, целует стриженые волосы. Подняв глаза, так же вдумчиво рассматривает пятна на потолке.

Сара хотела создать их собственную семью. Большую, шумную, с чадами и домочадцами. Но взрывы поставили крест на их планах. У Сары никогда не будет чад и домочадцев, и об этом он больше всего грустит во всей этой истории. Не иметь возможности исполнить это общее желание, не разделять его с Сарой каждый день, не видеть, как растут их дети, не пытаться защитить их от остального мира, не помочь им стать взрослыми, которым эта жизнь по плечу. Он очень этого хотел. Хотел видеть ее матерью. Хотел быть отцом. Он, всю жизнь созидающий в одиночестве, так хотел создать что-то с Сарой, ведь она невосприимчива к процессу его творчества, даже после всех лет, прожитых вместе.

От этой ли невозможности дать жизнь бежит он, силясь во что бы то ни стало закончить роман, прежде чем на их жизни упадет нож гильотины?

Может быть. Его насущная потребность нерациональна, он только знает, что эта история хочет быть рассказанной, что эти персонажи не оставят его в покое, пока он не узнает, что с ними сталось. Он дал себе передышку на один вечер; но он знает, что ночью, когда Сара уснет, встанет, чтобы двигаться дальше в своей истории.

Голова Сары перекатывается по его груди, и взгляд голубых глаз устремляется в глаза Гвенаэля.

– О чём ты думаешь?

– О том, как я тебя люблю.

– И как же?

– Бесконечно в квадрате.

Она улыбается. Привстает, опираясь на локти.

– Докажи мне это еще раз.

Часть третья

46

Ч – 102

Лили-Анн и Браим скачут во главе группы. Они выбирают дорогу благодаря карте местности, найденной на конном заводе, предпочитая сельские проселки переполненным шоссе. Лили-Анн знает, что сегодня они не доберутся до цели, лошадям не преодолеть сто километров одним махом. Однако сегодня впервые с тех пор, как они покинули Париж, она действительно чувствует, что движется вперед, и это успокаивает.

– Ты веришь в Бога, Браим? – вдруг спрашивает она, въезжая под деревья, которые растут по обеим сторонам дороги.

– Да. – Задумавшись на несколько секунд, он продолжает: – Но я не верю, что Он смотрит на нас и судит каждую минуту. Я хочу сказать, и так понятно, что у Него нет времени помогать каждому персонально, ты только взгляни, сколько людей мыкают горе в этом мире. Вот потому-то люди и должны помогать друг другу, понимаешь, потому что Он не может везде успеть. И молиться Ему надо, только когда просишь о чём-то очень важном. Не то внесешь помехи и Он не сможет ответить тем, кто действительно нуждается в Его помощи.

– Значит, по-твоему, помогая другим, ты как бы делаешь работу, которую твой Бог делать не успевает?

– Точно.

Лили-Анн эта мысль нравится. Она родилась в семье атеистов и впервые так конкретно задается вопросом о вере.

– А в жизнь после смерти ты тоже веришь?

Браим пожимает плечами.

– Знаешь, было бы грустно знать, что жизнь кончается навсегда, когда ты отдаешь концы. Но если там ничего нет, ни рая, ни ада, ни чего бы то ни было, грустить не придется, потому что ну как же, мы все будем мертвы, то есть совсем мертвы-мертвы, без возможности думать и чувствовать. Так что, скажу я тебе, там будет видно.

Если что-то есть, я буду рад. Если всему конец, огорчиться не смогу. Кругом в выигрыше.

Лили-Анн улыбается. Умереть – и кругом в выигрыше. Только в устах Браима подобное не кажется нелепицей.

Некоторое время они молча едут шагом по обочине дороги.

– А взрывы, как по-твоему, их послал твой Бог? В наказание людям или что-то в этом роде?

– О нет. Это, верно, Его недосмотр, Он заметил проблему слишком поздно. Иначе Он принял бы меры.

В его голосе звучит такая вера… Лили-Анн и сама хотела бы ею проникнуться, поверить, что кто-то заботится об их планете. Но она не может. Ей это слишком чуждо.

Она оглядывается на Валентина, который еле тащится сзади. Он их задерживает. Однако она не может решиться бросить его. Ей хочется, чтобы их пути скорее разошлись, и в то же время она понимает, что будет больно, всё равно что отрезать по живому. Как может человек внушать столь противоречивые чувства?

Она вновь утыкается в разложенную на холке лошади карту, изучая оставшийся путь.

47

Ч – 98

Валентин вынимает ноги из стремян и болтает ими, чтобы хоть немного их размять.

Девочки и Гвенаэль, кажется, ездили верхом всю жизнь. Браим, не сидевший на лошади с детства, тоже держится неплохо. А вот Валентин просто смешон. Он натер ягодицы, ноги и промежность будут болеть еще много дней, а больше всего его раздражает полное отсутствие контроля над лошадью. Особенно потому, что идет она медленнее остальных и через каждые десять шагов догоняет их тряской рысью, невыносимой для седока. Но еще невыносимее ему поведение Лили. С тех пор как они выехали с конного завода, она его игнорирует. Даже в полдень, когда они остановились, чтобы дать отдых лошадям, – спешившись, он думал, что никогда больше не сможет ходить, – Лили ни разу на него не взглянула. Но у Валентина нет времени ждать, когда она соблаговолит обратить на него внимание. Валентин начал раскрываться, отступить он уже не может. Он должен хотя бы попытаться ей объяснить.

– Давай, милый, – шепчет он своему мерину, – догони ее.

Это занимает пятнадцать минут отчаянных усилий, но он оставляет позади Сару и Гвенаэля. Нагнав Лили, обращается к ней:

– Тогда, у окна, тоже был не я. Не совсем я.

Она оборачивается. Натягивает поводья, чтобы поравняться с ним.

– Как это?

– Я подарил тебе снимок, какой ты хотела.

– Так ты вдобавок читаешь мои мысли?

Вдобавок к чему? Спросить он не решается, так очевидна ее враждебность.

– Ты шла легким шагом, – говорит он, – улыбалась, день был такой солнечный… Ты хотела беззаботности. Я тебе ее дал. Вот и всё.

– Но тогда объясни мне, Валентин, кто же ты? Если не тот, кто послал мне бумажный самолетик, и не чувак в носках с вертикальными полосками?

– Оба понемногу. И еще сотня других. Все мы многогранны.

Она качает головой.

– Не до таких противоположностей.

– Твой мир кажется очень простым, – замечает он, на сей раз отринув иронию. – Хотел бы я жить в таком же.

Лили раздраженно мотает головой.

– Почему, собственно, ты вызвался меня отвезти? У тебя нет родителей? Ты ушел от вопроса, когда я спросила тебя о семье, помнишь, на паркинге супермаркета?

Валентин сглатывает слюну.

– Я их никогда не знал.

Это не совсем ложь. Он никогда не чувствовал, что знает свою мать, хоть и любил ее безгранично. Но это и не совсем правда. Лили, должно быть, вообразила себе жизнь, не имеющую ничего общего с той, которую он в действительности прожил. Но если он начнет говорить о матери, резьбу сорвет по-настоящему.

Он поворачивает голову. Лили буравит его инквизиторским взглядом сквозь спутанную челку. Никакого тепла в ее лице. Валентин не опускает глаз и говорит тихо:

– Я предложил отвезти тебя, потому что не выдержал бы, если бы остался наедине с собой.

Закатив глаза, она отворачивается. Валентин ломает голову: что не так? Его тон? Его взгляд побитой собаки? Легкая пафосность его ответа? Он вошел в роль сообразно ситуации, любой бы смягчился после такого откровения. Но не Лили – похоже, она не удовольствуется пустыми словами.

– Я был нежеланным ребенком, – продолжает он. – Думаю, я почувствовал это еще совсем крохой, хоть и не знал обстоятельств моего рождения. И мне пришлось… как бы сказать? Покорять мое окружение? Догадываться, чего ждут от меня другие, подстраиваться, не гнать волну, чтобы меня принимали. Любили. Я очень рано научился приспосабливаться. И уже не смогу жить иначе.

Лили слушает, не глядя на него. Никак не комментирует его откровение. Он сам знает, что лукавит, что слишком скудна информация, чтобы эта исповедь была искренней. Но начало положено.

– Ты знаешь, что был нежеланным ребенком, – роняет она через несколько минут, – но ты никогда не знал своих родителей. Ты издеваешься надо мной?

Что ж. Выбора больше нет. Он силится воздвигнуть внутреннюю стену между своими мыслями и тем, что он должен сказать, как будто это не его история, как будто он рассказывает о ком-то другом.

– Я вырос с матерью, – начинает он равнодушным тоном. – Когда я был маленьким, она выдумала мне отца-пожарного, который героически погиб. Потом, когда я был подростком, рассказала мне, что мой отец был на самом деле приключением на одну ночь. Я засыпал ее вопросами. Она уверяла, что он умер, но я не мог в это поверить, и однажды она так сорвалась, что я прекратил расспросы. Что не помешало ей через неделю впервые попытаться покончить с собой.

– Черт…

– Угу. Для тебя семья – нечто само собой разумеющееся. Для меня… всё сложнее.

– Идеальных семей нет.

– Но некоторые слишком далеки от идеала.

– Ты всё-таки узнал, кто твой отец?

Челюсти Валентина невольно сжимаются до боли.

– С меня довольно того, что я знаю, – говорит он.

Некоторое время они едут рядом.

– Перемести таз вперед и сдвинься к луке седла, – советует Лили.

– Что?

– Так будет удобнее.

Он следует ее инструкциям. Действительно, в этой новой позе не так болит промежность и ему легче подстраиваться под движения лошади.

– Спасибо, – от души благодарит он.

Она только кивает в ответ и пришпоривает кобылу, догоняя Браима. Валентин провожает глазами ее длинные темные пряди, колышущиеся на спине, как водоросли.

– Хороший вопрос, – бормочет он.

– Какой? – спрашивает Сара.

Он оборачивается, поняв, что она догнала его, а он и не заметил. Сара насмешливо улыбается ему.

– Да так, – отвечает он. – Куда вы с Гвеном подадитесь, когда мы приедем к родителям Лили?

– Присоединимся к друзьям, они с палатками на пляже в нескольких километрах западнее. Если хочешь с нами…

Он не хочет. Но он начинает понимать, что Лили будет противиться любой его попытке сближения, а он не из тех, кто упорствует. Ему бы чего попроще, без риска, окольным путем.

– С удовольствием, – с широкой улыбкой говорит он Саре.

48

Ч – 92

Около девяти часов Сара объявляет привал. Ей хочется есть, хочется спать, и лошади тоже устали. Лили-Анн нехотя соглашается.

– Отправляемся через четыре часа, – предупреждает она.

Никто не протестует. Сара расседлывает свою лошадь и помогает Валентину обиходить мерина, потом в два укуса съедает сандвич, глядя на Гвена, который опять пишет.

– Поспишь? – спрашивает она.

Он кивает.

– Иди ко мне.

Она уютно устраивается в его объятиях. Через несколько минут Гвен засыпает прямо на земле, а Сара – прямо на Гвене.

Им кажется, что они едва задремали, когда Лили-Анн тихонько трясет их, но глубокая ночь рассеивает иллюзию. Прошло несколько часов. Сара приторачивает дрон к крупу своей лошади, и все вновь садятся в седла.

Они выезжают на запруженное машинами шоссе. Между деревьями по обеим его сторонам виден большой лоскут звездного неба. От скуки Сара ищет глазами знакомые созвездия. Распознавать их ее научил отец, и, называя созвездия одно за другим, она как будто возвращается в те далекие годы, когда колесила по свету с родителями.

– Однажды, – рассказывает она Гвену, – мама разбудила меня поздно вечером, когда я уже спала. Это было вскоре после Нового года, я запомнила, потому что на мне была крутая пижамка, подаренная на Рождество, а накануне начались занятия в школе. Мама велела мне надеть теплый свитер и сама натянула на меня сапоги. Я протестовала: ведь завтра в школу. «Это куда важнее, чем день в школе. Вот увидишь!» Я была полусонная и спрашивала, куда мы едем, но ни она, ни папа, который уже ждал нас в машине, ничего больше мне не сказали. Мы выехали из города и остановились на вершине холма. Ночь была еще не очень темная, скорее густо-синяя. Мама закутала меня в одеяло и крепко обняла. Я помню, как подняла глаза да так и застыла с открытым ртом при виде несметного числа звезд в ясном небе. Отец поставил телескоп. Только тут я поняла, что мы делаем. Они говорили об этом много дней. Мы приехали посмотреть на комету Галлея. Я поискала ее глазами и увидела во всей красе, с белым шлейфом.

– Тысяча девятьсот восемьдесят шестой, – перебивает ее Гвен.

– Что?

– В последний раз комету Галлея можно было наблюдать в восемьдесят шестом году.

– Возможно. Мы смотрели на нее несколько часов. Я продрогла, но не жаловалась, потому что домой не хотела. В объективе телескопа комета выглядела просто невероятно. Ничего красивее я не видела за всю мою жизнь. В какой-то момент я, наверно, уснула, потому что, как мы ехали обратно, не помню.

Сара умолкает.

– Ты мне никогда этого не рассказывала, – удивляется Гвен.

– Нет. Кое-какие истории я хранила про запас на старость.

Они улыбаются друг другу.

– Считай, что это и есть наша старость, – вполголоса замечает Гвен.

Сара кивает, сглатывая ком в горле.

В непроглядной ночи она принимается петь, чтобы не клонило в сон. Сначала тщательно выбирает песни. А потом наваливается такая усталость, что сил для самоцензуры не остается. В ход идут все мюзиклы последних тридцати лет. Валентин и Гвен во всё горло подхватывают припевы, поют с удовольствием, к которому примешивается стыд, когда они понимают, что знают слова наизусть. Вскоре к их нестройному хору присоединяется Браим, и Сара не может удержаться от хохота, слыша, как он скандирует «Королей ночной Вероны» из «Ромео и Джульетты».

Одна Лили-Анн молчит.

Когда небо окрашивается нежно-серым, сквозь выхлопные газы прорывается запах йода. Сара догоняет Лили-Анн.

– Ты узнаёшь места?

– Да.

– Еще далеко?

– Нет.

– Тогда почему ты так нервничаешь?

Лили-Анн кусает губы.

– А что, если я проделала весь этот путь, а их там нет?

Сара невольно ощущает нахлынувшую волну нежности. Лили-Анн как будто постоянно борется со своей природой. Каждый выбор, который она делает в жизни, словно призван разрулить тревогу, тонны которой она таскает на своих плечах, – играть в театре, чтобы увереннее чувствовать себя с окружающими, практиковать боевые искусства, чтобы не так бояться физической силы, фотографировать, чтобы легче было анализировать происходящее, стать режиссером, чтобы держать события под контролем… И тем не менее Лили-Анн редко выказывает свои слабости, предпочитая противопоставить тому, что ее беспокоит, силу и жесткость – столь же искренние, сколь и напускные.

– Твоя сестра написала, что ждет тебя там, ведь так?

– Да, но…

– Судя по тому, что ты о ней рассказывала, она человек надежный.

– Да. Всегда была. Просто что-то непредвиденное могло…

Протянув руку, Сара берет ладошку Лили-Анн и ласково ее сжимает.

– Дыши глубже, успокойся, там будет видно.

Полчаса спустя Лили-Анн складывает карту и увлекает их в сторону от шоссе. Они сворачивают на проселок, изрытый множеством автомобильных колес. Сквозь ветви, смыкающиеся над головой, просачиваются косые лучи утреннего солнца, и солнечные зайчики скользят по их фигурам.

Внезапно дорога уходит влево, а прямо перед ними возникает дом.

49

Ч – 82

Перед гранитным фасадом стоит серый автомобиль. Это машина Марка, мужа Лоры. Лили-Анн спрыгивает на землю, отдав поводья Саре, бежит к двери, рывком распахиваетее.

– Лора? Нинон? Марк? – кричит она.

Ответа нет. Не переставая звать, Лили-Анн обходит гостиную, кухню, заглядывает в спальни наверху. Дом пуст. Но повсюду валяются вещи, и это не родительские, а из шкафов кто-то достал детские игрушки. Лили-Анн выбегает в сад. Она неустанно зовет сестру, поднимаясь по крутой лужайке, ведущей к скалам. Валентин и Браим присоединяются к ней, идут следом до расшатанных ворот с облупившейся краской, обозначающих заднюю границу участка. В детстве Лили-Анн и Лоре было запрещено к ним подходить, потому что от них начинается выбитая в скале головокружительная лестница. Хотя отец с тех пор установил перила, она всё равно выглядит страшновато, а в плохую погоду и вовсе непроходима.

Море открывается ей с порывом ветра, бесконечное, темная синева с зеленью, присыпанная золотом. Но Лили-Анн некогда любоваться видом. Она смотрит на пляж внизу, ищет знакомые фигуры.

– Там! – показывает Валентин.

Двое в закатанных до колен брюках идут к волнам.

Лора и Марк.

Они ее не подвели!

Сердце Лили-Анн готово выскочить из груди, когда она сбегает вниз, прыгая через ступеньки. Она слышит за спиной брань – это Валентин, ругаясь сквозь зубы, пытается поспевать за ней, но отстает. Где ему! Она знает наизусть каждую неровность этих ступенек, каждую выбитую бурями невидимую ловушку, каждый коварный угол скалы.

На полпути она различает племянницу, сидящую на полотенце у валуна. Нинон тоже ее увидела. Она вскакивает, зовет мать. Лили-Анн продолжает бежать. Одним прыжком преодолев последние ступеньки, плюхается на песок, встает. В двадцати метрах от нее Нинон замерла в нерешительности, будто боится ошибиться, побежать и увидеть перед собой незнакомку. Она переминается с ноги на ногу, глядя на приближающуюся Лили-Анн. Сомнение улетучивается из ее больших глаз, и вдруг, не выдержав, она устремляется вперед. Вскидывает ножки раз, другой, третий. Вот и у цели. Маленькое подвижное тельце Нинон прижимается к телу Лили-Анн, ручонки обвивают ее шею, стискивают крепко, очень крепко, до боли.

– Я здесь, детка, – шепчет Лили-Анн ей в щеку.

– Лили, – коротко выдыхает Нинон.

Лора и Марк поднялись к верхнему краю пляжа. Ножки Нинон вновь касаются мягкого песка, но она не хочет отойти от тети, так и стоит, прижавшись к ее бедру. Лили-Анн смотрит на сестру, улыбка дрожит на ее губах. Каштановые волосы Лоры кое-как скручены в узел, круги под глазами, выделяющиеся на смуглой коже, не глубже обычного. Только во взгляде светлых глаз сквозит непривычная усталость. Лили-Анн целует сестру, сжимает ее локти, отстраняется. Они всегда стеснялись выказывать свою любовь. Особенно Лора. Лора вообще не дает выхода ничему из того, что бурлит в ней.

– От тебя несет лошадью, – замечает она.

– Иначе мы бы не приехали вовремя.

– Я рада, что ты здесь. Пусть даже…

Ей нет нужды заканчивать фразу. Отсутствием родителей пропитана каждая песчинка, каждая волна, каждая сухая водоросль на этом пляже. Плакала ли Лора, когда взрывы стерли с лица земли Японию? Лили-Анн никогда не видела слез сестры, разве что от смеха. Да она никогда и не знала, что чувствует старшая, счастлива ли она, сделав тот или иной выбор в жизни. Как будто этот вопрос – о счастье – слишком абстрактен, чтобы касаться Лоры. Важны только конкретные решения, и, приняв их, сестра не отступится до конца.

Лили-Анн дружески целует в щеку зятя. Для нее Марк – образец надежного мужчины. Слишком гладкий, казалось ей в начале его отношений с Лорой. Лили-Анн нравятся люди шероховатые, ободранные жизнью, со шрамами, с горящими глазами, с губами, отмеченными тысячекратным утолением голода и всё еще голодными. Люди, потрепанные жизнью и внутренними бурями. Полная противоположность этому серьезному, с резковатыми манерами врачу. Потом она лучше узнала его. Оценила. И теперь, перед угрозой взрывов, непробиваемый прагматизм этой четы ее успокаивает.

– Я опять ухожу, надо помочь на большом пляже, – говорит он.

– Там, наверно, тот еще бардак, – замечает Лили-Анн.

– Ты даже не представляешь… Я жду мое такси.

– Твое такси?

– Полицейскую машину.

Лили-Анн вспоминает, как они использовали маячок несколько дней назад. Надо же, есть еще полицейские, которые продолжают работать. Эта мысль тоже успокаивает, как будто не всё окончательно пошло вразнос.

Валентин остановился внизу лестницы, чтобы не мешать их встрече. Ручонка Нинон сжимается на бедре Лили-Анн. Племянница всегда дичилась незнакомых людей. В их присутствии она становится тихой и замкнутой, хотя с близкими – огонь. Ей нужно время, чтобы обвыкнуться. Лили-Анн хочется успокоить ее – он друг, детка, не переживай, – и в то же время ей не дает покоя собственное недоверие к этому неуловимому хамелеону.

– Это Валентин, – только и говорит она. – Вон того, кто спускается, зовут Браим. А там, наверху, Сара и Гвенаэль.

50

Ч – 82

Гвенаэль замер на ступеньках, словно в ступоре. Он окидывает взглядом бухту. Всё до мелочей похоже на то, что родилось в его воображении: скалистый мыс, возвышающийся справа естественным трамплином, крутая тропа в скалах, рисунок берега, черная линия водорослей, выброшенных приливом, мерцающая зелень воды, невесть откуда взявшаяся земля и деревья слева, два черных мыса, вдающихся далеко в воду с обеих сторон… Небольшое усилие – и он воочию видит своих персонажей внизу, на песке. Лили-Анн была права. Здесь разворачивается действие его романа.

Как он мог придумать место, которое существует на самом деле? И каким чудом встретил именно ту девушку, которая привела его сюда? Более того: по какому невероятному совпадению ветер бросил его листки в руки Лили-Анн? Цепь событий, связавшая его с этим местом, ошеломляет. Есть ли скрытый смысл в этой ситуации, на первый взгляд не имеющей никакого смысла? Сами взрывы – существуют ли они с единственной целью привести его со спутниками на этот пляж? Абсурд. Мир не вращается вокруг него. Тогда как же это понимать?

Вскоре, однако, более насущный вопрос заслоняет все другие. Как объяснить Саре то, что стало для него очевидностью? Гвенаэль не уйдет отсюда. Он уже знает, что это выше его сил. А Саре, стоящей рядом, Саре, страдающей от неподвижности, уже не терпится поспешить к друзьям.

– Мне очень жаль, Сара.

– Жаль? Чего?

– Я должен… Я останусь здесь. Чтобы писать. Она вскидывает на него глаза.

– Ты хочешь сказать, что…

Да, именно это он хочет сказать, и по мере того как до Сары доходит, недоверие с примесью возмущения проступает на ее лице.

– Я буду писать на этом пляже, – подтверждает он. – Это мой пляж, тот самый, из книги, понимаешь…

– Нет. Я не понимаю. Мы договорились… Ты согласился присоединиться к ним и закончить твою историю, закончить нашу историю там!

Ее голос звенит от гнева. Это правда, он обещал, что они встретятся с ее друзьями дальше на побережье. «Гульнем в последний раз перед концом света», – предложили они: разнузданное, потное, колоссальное празднество, ода жизни перед встречей со смертью.

Гвенаэль согласился сопровождать туда Сару без энтузиазма, ведь для него праздник жизни – это писать, а не пить до рвоты и трахать всё, что движется.

– Я знаю, я согласился, – тихо говорит он. – Поэтому мне очень жаль.

Он всей кожей чувствует злой взгляд Сары. Круто развернувшись, она удаляется к саду.

51

Ч – 79

Лили-Анн поднялась в дом с Лорой, Марком и Нинон. Поиграла с племянницей. Придумывать игры приходится ей: Нинон разучилась включать воображение. Как будто стена взрывов по мере приближения разрушает в ней мечту. У Лили-Анн щемит сердце, когда она это понимает.

Лора и Марк за столом в гостиной что-то выстукивают на клавиатуре ноутбука. Женщина-полицейский сегодня не появлялась. Лили-Анн подходит, ей любопытно.

– Интернет у вас ловит?

Экран ее смартфона пуст вот уже много часов.

– Через пень-колоду, – отвечает Лора, – но работает. Дело даже не в сигнале, а в том, что множество сайтов отключены… Так, на противоатомные убежища рассчитывать не приходится, они уже переполнены.

Лили-Анн смотрит на нее, не понимая.

– Мы ищем способ защититься от взрывов, – объясняет Марк.

– Но…

Только теперь Лили-Анн осознаёт, что она смирилась с мыслью о собственной неминуемой смерти, с перспективой конца света, о котором говорят все. А вот Лора и Марк не опустили рук. Может быть, потому что у них есть Нинон? Приходится менять угол зрения, став родителями.

Лили-Анн подтаскивает стул, садится рядом с ними.

– Блокгаузы? – предлагает она, вспомнив совет своего соседа.

– Я смотрела видео взрывов, боюсь, они недостаточно прочны. Мы подумали о пещере внизу утеса. Вот только гранит внутри сильно подточен водой. Он может рухнуть сам собой и убить нас или похоронить под обломками.

– И всё-таки пока это мне кажется самым надежным убежищем, – замечает Марк.

Лили-Анн хочет им помочь. С каждой новой идеей Лора и Марк пускаются в сложные подсчеты сопротивления материалов и жалуются, что не располагают всеми данными. Лили-Анн ничего в этом не понимает. Математика, физика, геология – не ее сильные стороны.

Она оборачивается к веранде – зимнему саду, как называл это помещение отец, поливая десятки выращенных им растений в горшках. Нинон прилипла к стеклу и с опаской наблюдает за лошадьми, привязанными к ограде в саду. Сара успела их расседлать, и они спокойно пасутся. Лили-Анн спускается с трех ступенек веранды. Ее кобылы здесь нет. Сара, должно быть, отпустила ее на волю, решив, что она ей больше не понадобится.

– Хочешь, пойдем посмотрим их? – предлагает Лили-Анн племяннице.

Нинон качает головой. Слишком рано. Она побаивается животных и еще не привыкла к их присутствию.

Лили-Анн трогает пальцами нежные листочки апельсинового деревца, лимонного. Ее отец так много времени проводил, ухаживая за ними, что они стали плодоносить. В этом году дать плоды им не успеть. Нинон, заинтригованная, подходит к ней, тоже гладит листья, смотрит на нее вопросительно.

– Знаешь что, Нинон? Сейчас мы их освободим.

– Кого освободим?

– Растения. Вынем их из горшков и посадим в саду.

– Зачем?

Какой ужасный фатализм в ее голосе. Нинон шесть лет, и, несмотря на все усилия родителей, она знает, что скоро умрет; так зачем теперь всё, зачем верить, зачем играть и зачем играть, будто веришь, зачем?

Сглотнув ком в горле, Лили-Анн спрашивает:

– А ты бы хотела умереть в горшке?

Нинон смотрит ей в глаза. Пожимает плечами.

– Нет, – признает она.

– Вот я и думаю, что они тоже не хотят.

– Это же растения, они не могут хотеть.

– Откуда ты знаешь? Может быть, нам просто неведомо, как взаимодействовать с растительным миром, как его слушать. Может быть, у нас неподходящие для этого уши или слабые рецепторы. В тропических лесах есть деревья-великаны, несколько десятков метров в высоту, а вот поди ж ты, даже кончиками ветвей они не касаются других деревьев, держат дистанцию, как будто из вежливости или стыдливости не затрагивают жизненное пространство соседей. Это называют застенчивостью кроны. И мы ни малейшего понятия не имеем, как это работает. Знаешь, Нинон, а я уверена, что деревья тоже могут говорить и думать, но их форма общения настолько непохожа на нашу, что нам ее не понять. Вот мы и делаем вид, будто ничего этого нет. А это несправедливо.

Нинон смотрит на нее большими серьезными глазами.

– Хорошо, – соглашается она. – Давай пересадим их в сад.

Обхватив обеими руками горшок с лимонным деревцем, Нинон с трудом поднимает его. Лили-Анн не помогает ей, она догадывается, что малышке нужно отнести его самой, поэтому она только открывает перед ней раздвижную дверь и сама идет за племянницей в сад с железной лопаткой в руках. На лужайке Лили-Анн останавливается.

– Как ты думаешь, где этому деревцу будет хорошо?

Нинон прижимается щекой к листьям, закрывает глаза.

– Оно говорит, что хочет расти там, – шепчет она, показывая пальчиком на гортензии у качелей.

Лили-Анн улыбается.

Я придумаю для тебя игры, Нинон. Я придумаю для тебя волшебный мир, в котором растения разговаривают, а птицы танцуют в вечернем небе. Наш мир. Но лучше. Мир, в котором у нас еще есть право мечтать.

Лили-Анн понимает, что эта затея – лишь бегство, возможность на время забыть о близкой смерти и не думать о погибших родителях. Потому что теперь, когда она добралась до сестры, когда отчаянная воля, на которой она держалась всё это время, привела ее к цели, она не знает, за что ухватиться, чтобы подавить слезы и ужас, поднимающийся из нутра. Кроме воображаемого мира. Кроме детства. Кроме Нинон.

Взволнованная, она присоединяется к племяннице, которая уже роет землю.

52

Ч – 76

Валентин нервно проводит рукой по волосам.

Он бродит босиком по песку уже несколько часов и исходил пляж от края до края. Лили-Анн воссоединилась с семьей. Валентин не может больше представлять, будто ее цель – это и его цель тоже. Письмо матери не дает ему покоя.

Пусть каждая оставшаяся секунда будет для тебя драгоценностью, хрупкой, как полевой цветок, – написала она. И еще: – Не дай горю отнять у тебя то, чего ты заслуживаешь больше, чем кто-либо. Живи и люби что есть сил, Валентин, чтобы никакие сожаления не мучили тебя, если эти взрывы станут концом твоего пути. Тебе необходимо подумать о себе.

Живи и люби что есть сил.

Валентин закатывает брюки, входит в воду, шлепает ногами по волнам. Они принимают его гнев и страхи с обидным пренебрежением.

Он устремляет взгляд к горизонту. Его мать умерла, чтобы он был свободен от нее. Свободен подумать о себе в эти несколько дней, что ему осталось жить. Но, даже зная, что умрешь, трудно до такой степени измениться. Для этого нужно посмотреть себе в лицо. А он – нет, неспособен.

Сглотнув ком в горле, он снова шагает по песку.

53

Ч – 75

Сара сидит на берегу и смотрит на волны, лижущие ей ноги. Их прохлада приносит облегчение, но не успокаивает.

Лили-Анн дала им одеяла и спальники. В дом она никого не пригласила. Месседж понятен. Она не хочет видеть их под кровом своих родителей – ни Валентина, ни Гвена, ни ее, ни даже Браима, которого уж могла бы приютить в силу его возраста. Ей нет нужды сообщать, что их пути расходятся здесь, все это поняли и стараются не вторгаться в семейный круг.

Вот только Лили-Анн ошибается.

Гвен останется здесь. Останется и Валентин, который мечется по песчаной кромке, как лев в клетке. И Браим, кажется, тоже не спешит уйти. А Сара… Сара чувствует, как запылавшее в ней яростное пламя гонит ее прочь от этого места, бежать, бежать, пока не увязла, но не может сделать ни шага к каменной лестнице. Потому что здесь ее любимый. И если она покинет его без надежды увидеться вновь, ее сердце разорвется надвое.

Валентин садится рядом с ней. Сара рассматривает корабли, вырисовывающиеся на фоне синего неба, их много. Все пляжи побережья наверняка битком набиты, их заполонили беженцы и просто гуляки со всего мира. Кроме этого, маленького, скрытого и труднодоступного. Они приземлились на единственном пустом клочке суши в этой местности.

– Я ненавижу покой, – ворчит Сара.

– Я тоже, – соглашается Валентин.

Он ложится, закинув руки за голову, из-под рубашки видна полоса белой кожи. У Валентина худое жилистое тело, всё из узких мускулов. Кошачье. Ничего общего с Гвеном, его долговязым остовом округлого мечтателя.

– Можно найти, чем заняться, – говорит она, отводя взгляд.

Он отвечает коротким смешком, перекатывается на бок, не обращая внимания на мокрый песок, липнущий к одежде, смотрит на нее из-под длинных, почти женских ресниц.

– Ты клеишь меня, потому что злишься.

– Еще десять лет назад, – морщится она, – парни не видели меня насквозь. Похоже, теряю форму.

Он садится, придвигается к ней, обнимает одной рукой за плечи. Это жест брата.

– Я уверен, что вы помиритесь. Гвенаэль… Писать для него – самозащита, верно?

– Ты бы трахнул меня, если бы не знал о существовании Гвена?

– Не-а. Старовата.

– Мерзавец, – фыркает она, отталкивая его руку.

Валентин не обижается, целует ее в щеку. Ей нравятся его постоянные провокации.

– Если праздник откладывается, можем пока посмотреть… – предлагает она.

– AEVE?

– Ага! Сейчас принесу.

Сара поднимается к скалам.

– Можно я попробую? – спрашивает Валентин, когда она возвращается с дроном и пультом управления.

Она дает ему пульт и объясняет, как управлять аппаратом. Валентин несколько раз запускает его над пляжем, и наконец Сара разрешает ему направить AEVE на море и набрать высоту. На экране появляется берег, весь в черных точках.

– Держи курс к пляжу, вон туда.

– Это пляж? Песок какой-то странный…

– Наверно, потому что это люди.

Глаза Валентина округляются. По мере того как AEVE подлетает к пляжу, они всё лучше различают покрывающее его множество фигур, и музыка заглушает свист ветра.

– Гульнем в последний раз перед концом света, – шепчет Сара.

Этот пляж расположен в трех километрах от места встречи, назначенной Бартелеми. Он и остальные, наверно, уже там. Или скоро будут.

Некоторое время они рассматривают людское море, без малейшего смущения берут крупным планом зону, отведеннную под колоссальную оргию. Потом Сара забирает у Валентина пульт и возвращает дрон – надо экономить батарею.

Зрелище этой толпы подействовало на нее сильнее, чем она ожидала.

– Я ведь пошутила только наполовину, Вэл.

– Как это?

– Для меня не может быть и речи о том, чтобы умереть, не занявшись в последний раз любовью, и если Гвен ушел в свой воображаемый мир так глубоко, что мне до него не достучаться, пусть это будет с кем-то другим.

– Ты хочешь изменить ему перед самой смертью? Не думаешь, что будешь об этом жалеть?

– Нет.

– Тебе повезло. Другие бы мучились чувством вины.

Некоторое время они молчат. Мысль о телесной близости как спасательном круге, чтобы до последнего держаться за жизнь, просачивается в умы обоих и, занимая всё больше места, уже представляется соблазнительной.

– Заключим пакт, – предлагает Сара. – Если Гвен окончательно отдалится от меня, Лили-Анн не подпустит тебя близко и мы застрянем здесь, то накануне взрывов мы с тобой переспим.

Валентин всматривается в ее лицо, ищет на нем знак, что это шутка. Не находит. Губы его растягиваются в улыбке.

– Я твой, – заявляет он, торжественно протягивая руку.

– Я знаю, – отвечает Сара, пожимая ее.

54

Ч – 69

Сидя на корточках в складках большого клетчатого одеяла, Браим старательно раздувает первые язычки пламени, лижущие дрова. Солнце еще льет на море свой золотой свет; однако Браиму показалось в порядке вещей развести костер, чтобы достойно встретить ночь. Он будет сегодня спать здесь, под звездами, прямо на песке, как ему случалось сотни раз на пляжах своей родины, и этот отголосок прошлого заронил в его душу искорку драгоценного света детства.

Мало-помалу, когда дневное светило скрывается за горизонтом, все подтягиваются к костру. Первым подходит Гвенаэль и садится на стопку своих листков, чтобы они не разлетелись и не сгорели ненароком. За ним Сара и Валентин, о чём-то беседуя вполголоса. Музыка доносится до них с пляжа чуть дальше по берегу, где вспыхивают одна за другой тысячи светящихся точек, словно упавшие с неба звезды; агрессивную ритмику ночного клуба смягчает расстояние. Браим откидывается назад, вытягивается во всю длину на одеяле, сцепив руки под головой. Глаза его скользят по вершине утеса, и он первым видит Лили-Анн. Она спускается по извилистой лестнице с легкостью эльфа и идет по песку прямо к ним.

– Эй! – кричит Сара, завидев ее. – Поешь с нами?

– Спасибо, не хочется.

В левой руке у нее круглая банка, в которой плавает золотая рыбка, а под мышкой правой зажата пачка бумаги, которую она, ни слова не говоря, кладет рядом с Гвенаэлем. Подняв голову, он благодарит ее улыбкой и снова погружается в работу – и как ему удается сосредоточиться под разговоры окружающих? Лили-Анн садится рядом с Браимом. Пристроив банку на песке, натягивает широкий свитер в полоску на согнутые коленки. Задумавшись, неотрывно смотрит на пламя.

– Как ты? – спрашивает через некоторое время Браим.

– Так странно быть у родителей, зная, что они не вернутся. И потом, Лора и Марк… Они во что бы то ни стало хотят найти способ спастись от взрывов.

– А тебе не хочется его найти?

– Хочется. Я просто… мне бы немножко их веры в будущее. Мне бы поверить, что будущее вообще возможно. А я не могу. Даже если они найдут убежище, я не могу не думать, что в последний момент мы всё равно умрем, что ничего не поможет, не стоит и надеяться. Я не знаю, почему у меня такие пораженческие настроения. Может быть, из-за журналистов. Из-за слов, которые они употребляют. Знаешь, «стены взрывов», «неотвратимые». Ужасная «серая зона», где ничто не выживает. Много ли места будущему оставляют такие слова? Понимаешь, даже если допустить, что у нас получится и мы спасемся несмотря ни на что, хотела бы я жить в мире без красок? А ты бы хотел?

Она устремляет на Браима глаза, в которых плещется сомнение.

– Переночуешь с нами под открытым небом? – просто спрашивает он.

– Спасибо за приглашение. Я, наверно, все же поднимусь к себе, просто попозже. А ты ведь, кажется, собирался посмотреть здешние места?

Браим смыкает веки, вслушиваясь в тихий шум прибоя.

– Этот пляж имеет странную власть, – говорит он. – Как будто, раз придя сюда, уже никуда не уйдешь.

– Если только это не твоя отправная точка, – возражает Лили-Анн. – Подростком я так мечтала уехать отсюда…

– Но ты же вернулась.

– Да. Здесь мой дом.

– Твоей рыбке было тесно в мешочке?

Она слабо улыбается.

– Пруда поблизости нет, некуда его выпустить. Соленая вода, как выяснилось уже много лет назад, ему не полезна. Вот выгуливаю его. Хоть это я могу для него сделать. Он единственный на свете никогда меня не бросит.

– А Лора?

– Ушла из дома, чтобы жить своей жизнью. Всё в порядке вещей. Но тогда… она оставила меня одну. Так мне тогда показалось.

– А твои родители?

– Серьезно?

– Они тебя не бросили…

– Их нет в живых, Браим.

– Это не их выбор.

– Результат один.

В ее глазах твердая шероховатость скал. Взгляд-стена, защита от боли.

Еще не совсем стемнело, когда к костру, в свою очередь, подходит Лора. Она бросает сестре рацию.

– Чтобы связаться с домом, если сеть совсем пропадет, – скупо объясняет она.

– А это что? – интересуется Сара, показывая на скороварку, которую Лора прижимает к животу.

– Спагетти болоньезе.

– Для нас?

– А ты как думаешь?

– Лора, – восхищается Валентин, – отныне ты моя героиня!

– Ага-ага, – улыбается та, закатив глаза.

Передав кастрюлю и приборы Валентину, Лора осматривается.

– Вдруг ночью пойдет дождь, – дает она инструкции, – есть грот, если что…

– Грот? – повторяет Гвенаэль, вздрогнув, как будто кто-то его укусил. – Где?

– Трещина в скале, вон там. Лили-Анн вам покажет. Спокойной ночи всем.

Лора в последний раз окидывает взглядом маленькую компанию и уходит.

– Еще раз спасибо за спагетти! – кричит Сара ей вслед. – Объедение! – Она поворачивается к остальным. – Хотите?

Кастрюля переходит из рук в руки, все едят. Даже Лили-Анн пробует. Браим улыбкой отказывается, он довольствуется сушеными фруктами, оставшимися с дороги.

– Там кто-то есть, – вдруг говорит Лили-Анн.

Она показывает туда, где на другом конце пляжа растут деревья. Там действительно движется пятнышко света. Фонарик?

Браим замечает, как переглянулись Лили-Анн и Гвенаэль, но не понимает, что значит этот взгляд.

– Можно пригласить его разделить с нами ужин, – предлагает Валентин.

– При свете костра он наверняка нас видел, – замечает Лили-Анн, не сводя глаз с Гвенаэля. – Не лучше ли подождать, когда он или она захочет выйти?

– Это представляется мне логичным, – кивает Гвенаэль. – В конце концов, это мы непрошеные гости, он был здесь до нашего прихода.

Они понимающе улыбаются друг другу. Браим снова ложится, с наслаждением вслушиваясь в потрескивание костра. Теперь он по – спит. А когда через несколько часов уснут его спутники, будет поддерживать огонь, охранять их сон и следить, чтобы они не простыли этой еще ранней весной.

Глупее не придумаешь – подхватить насморк за три дня до конца света.

55

Ч – 66

Уже поздно, когда Лили-Анн уходит от костра и ощупью поднимается к дому. Нырнув в постель в знакомой обстановке своей бывшей детской, она вдруг видит в дверях маленькую фигурку.

– Можно я буду спать с тобой? – спрашивает Нинон.

– Иди сюда.

Нинон ныряет под одеяло, прижимается к Лили-Анн, ерзает, продавливая ямку в матрасе. Потом замирает. Лили-Анн запускает руку в волосы племянницы, тихонько гладит их.

– Лили?

– Да?

– Дедуля и бабуля правда умерли?

– Мы не можем быть уверены. Но скорее всего.

– Тебе грустно?

– Очень.

– Мне тоже грустно. Как ты думаешь, эти взрывы нас тоже убьют?

Пальцы Лили-Анн, замерев на миг, продолжают гладить волосы малышки.

– Твои родители ищут способ нас защитить.

– А ты? Ты не ищешь?

– Я… нет.

– Почему?

– Потому что, если кто-то и может найти выход, это твоя мама. Она очень сильная и всегда находит выход.

– А, понятно.

Пять минут спустя Нинон крепко спит.

56

Ч – 56

Гвенаэль трет веки. Всю ночь он не сомкнул глаз. Он знает, что долго не продержится, если будет так недосыпать, но о «долго» речь уже не идет, надо просто двигаться вперед, тянуть свою борозду слов как можно дальше. Силой вымысла держать на расстоянии реальность взрывов.

Он оглядывается на море. Оно отступило на добрые двадцать метров, и Лили-Анн босиком сидит у кромки воды, не боясь замочить одежду. Девочка – Нина? Нинон? – тоже здесь. Она нарисовала на мокром песке классики и подпрыгивает высоко, до неба, снова и снова.

Ощутив движение в поле своего зрения, Гвенаэль поворачивает голову. Подрагивающая фигура вырисовывается на линии деревьев. Это мужчина, старик – по крайней мере, на таком расстоянии он кажется старым. Он идет к девочке. Та испуганно замирает и бежит к Лили-Анн. Старик мешкает, проводит рукой по своим редким волосам. Идет к ним и садится рядом с Лили-Анн, та здоровается.

Гвенаэль слишком далеко, чтобы слышать их разговор. Но вместо того чтобы подойти, он придумывает его сам. Диалоги куда лучше в книгах, очищенные от банальностей. В этом пункте реальность всегда его разочаровывает. Только с Сарой всё иначе. Он никогда не смог бы придумать слова за Сару; она всегда его удивляет, за это он и любит ее. Любит, потому что не может ее написать. Но их, Лили-Анн и старика, сидящих у кромки волн, может.

Гвенаэль некоторое время наблюдает за ними, расшифровывает их позы, угадывает интонации.

Да, он может их написать.

Мужчина приближается своей нетвердой походкой, пока я смотрю на море, сидя у кромки воды. Я угадываю его приближение, выхватывая движение краем глаза, не поворачивая головы. Пусть подойдет ко мне.

Когда он подходит совсем близко, я чувствую словно лихорадочный трепет в воздухе. Я встаю, подаю ему руку, помогаю сесть. И только тогда смотрю на него.

У него худое лицо и впалые щеки, тонкие бледные губы. Он выглядит очень слабым, как трепещущий язычок пламени, готовый погаснуть. Но под кустистыми седыми бровями я вижу острый взгляд, полный уверенности, которой не хватает его облику. Есть какой-то надлом в этих глазах, они как футуристический витраж, в котором сотни осколков стекла собраны хаотичным образом. Он улыбается мне и спрашивает:

– Почему вы здесь?

Его голос – как лес.

– Я не знаю. Мы шли, шли и пришли. А вы?

– Я болен. При том, что происходит, я не могу продолжать лечение. Вот я и пришел сюда, чтобы взаправду не умереть.

Я не уверена, что понимаю смысл его слов. Однако киваю, уж очень убежденно он их произносит.

Надвигается прилив, и мы поднимаемся выше по песку, чтобы не намокнуть. Я смотрю, как отпечаток, оставленный нашими телами ниже, мало-помалу стирают волна за волной. Насчитав пять, я поворачиваюсь к нему.

– Как вас зовут?

– Максанс.

– У вас много воспоминаний, Максанс?

– Да, много. Может быть, даже слишком. А что?

– Вы не могли бы поделиться со мной? Потому что у меня их почти нет.

– Воспоминания иногда причиняют боль; есть такие, которые я предпочел бы забыть.

– Оттого, что их нет, тоже больно. Вы согласны? Может быть, вам будет не так больно, если вы со мной поделитесь?

Его поджатые губы расползаются в улыбку.

– Может быть.

Гвенаэль поднимает голову, когда Лили-Анн и ее племянница проходят мимо него. Он так увлекся, что не заметил, как ушел старик.

– Чего он хотел? – спрашивает Гвенаэль Лили-Анн.

– Познакомиться, я думаю. Он выглядит очень одиноким.

– Как его зовут?

– Макс.

Гвенаэль замирает. Еще одна внутренняя вспышка.

– Макс? – повторяет он без всякого выражения.

– Да. А что?

Макс. Максанс.

– Ничего.

Но про себя он знает, что каждое эхо между его текстом и реальностью – как знак, как одобрение, как призыв продолжать.

Завершить начатое. И он в новом порыве принимается за работу.

57

Ч – 53

Беатрис Бланш входит в опустевший комиссариат и поднимается прямо на второй этаж. Жан-Батист Лезаж сидит за своим компьютером. Беатрис постукивает по застекленной двери кабинета, чтобы привлечь его внимание. Он поднимает голову и делает ей знак войти.

– Остались только мы с тобой, Бебе. Все остальные вышли из игры.

Она улыбается ему и опускается на стул.

– Это должно было случиться. Над чем ты работаешь?

– Я читал коммюнике Министерства внутренних дел. Судя по всему, последнее.

– Выкладывай.

– Вкратце: хаос охватил все города Франции, больницы переполнены, а персонала не хватает – как будто это новость, – массовые побеги из тюрем, движение окончательно встало из-за колос сальных пробок, европейские власти больше не ищут ни причины взрывов, ни способа их остановить, крысы бегут с корабля, спасайся кто может, всем удачи.

– Всего-то.

Несколько секунд они молчат. Беатрис чувствует, как буравит ее стальной взгляд ЖБ.

– Ты не спала, – говорит он.

– Нет, я вырубилась в домике спасателей в пять утра. Придавила часика три.

– Ты мне понадобишься, Бебе. И я не хочу, чтобы ты загнулась на моих глазах.

– Я знаю, не волнуйся. Две медсестры и три врача сами предложили свою помощь, признаюсь, это облегчило нам жизнь. Еще десяток волонтеров патрулируют с нами пляж и разруливают срочные случаи. Но всё равно мы ничего не контролируем. Всё пошло вразнос.

– У нас срочный случай в мировом масштабе. Мы можем только латать там, где лопается, чтобы ни шатко ни валко продолжать ехать.

– Тебе нет равных в том, что касается тухлых метафор, – улыбается Беатрис.

Она чмокает заросшую щеку и покидает комиссариат.

Вернувшись на пляж, она видит доктора Марка Перрена-Соважа; склонившись над лежащей женщиной, он делает ей непрямой массаж сердца. Она бежит к нему, расталкивая столпившихся вокруг людей.

– Я могу помочь?

Сосредоточенный на своем занятии врач не отвечает, продолжая попытки реанимировать женщину. Через несколько минут он прекращает, прикладывает два пальца к сонной артерии в поисках пульса, выпрямляется.

– Мертва, – говорит он. – Передозировка. И так без конца.

– Мне жаль, Марк…

– Всему миру жаль, твою мать! – срывается он. Поднимается, глубоко вдыхает. – Извини. День выдался долгий.

– Хочешь, я отвезу тебя?

Марк окидывает пляж взглядом.

– Через час? – предлагает он.

– Заметано.

Обозначенный срок как будто придает ему сил. Он подходит к мужу умершей женщины и о чём-то говорит с ним. Мужчина в слезах. Однако, поцеловав жену в лоб, он деловито берет ее за плечи, а Марк за ноги.

– Я сама, – говорит ему Беатрис, – у тебя есть дела поважнее.

Поколебавшись, Марк уступает ей место и идет заниматься ребенком с поврежденной ногой. Ни слова не говоря, Беатрис и мужчина, у которого еще текут слезы, пробираются к складу, чтобы положить туда тело. У дверей пожарный предлагает их сменить. Мужчина никак не может решиться выпустить из рук тело жены. Запах разложения невыносим. Беатрис сглатывает, борясь с тошнотой, и уходит, оставив незнакомца наедине с его непереносимой скорбью.

58

Ч – 52

Валентин лежит, свернувшись калачиком, на своем матрасе внутри грота.

Живи и люби что есть сил. Живи и люби что есть сил. Что есть сил.

Он бьет кулаком по скале, словно так заставит замолчать голос матери.

Боль действует как электрошок. Ну вот, готово дело, он причиняет себе физические страдания, чтобы заглушить свои мысли, в точности как это делала она. Она не этого хотела, и он тоже хочет не этого. Ему нельзя оставаться одному, он рискует наделать глупостей.

Чтобы успокоиться, он встает, выходит из грота на дневной свет. Лили нигде не видно. Браима тоже. Взгляд Валентина цепляется за одинокую фигуру Сары, сидящую на нижней ступеньке. Приободрившись, он идет к ней.

59

Ч – 52

Сара вся кипит.

Гвенаэль едва взглянул на нее с утра, они не обменялись и тремя фразами. Как будто ее и нет. Как будто он сам побуждает ее уйти. И с каждым часом в ней растет план. Быть для одного Гвена – ей этого было бы достаточно, но если он отказывает ей в малейшем внимании, что ж, она будет для других, без него. Ей это нужно.

– Эй!

Она оборачивается, щурит глаза от солнца. Валентин улыбается ей.

– Ты скверно выглядишь, – замечает она.

– Спасибо.

– Пожалуйста.

У него вырывается невеселый смешок. Сара вдруг вскакивает на ноги.

– Сделаем что-нибудь?

– Что?

– Не знаю. Что-нибудь. Сыграем в карты, построим замок из песка, что угодно! Я схожу с ума, ничего не делая, когда взрывы приближаются, а никто так и не знает почему, и выход не найден… Если я просижу еще минуту – побегу и разобью голову о скалу или, не знаю, уйду куда глаза глядят. У меня уже крыша едет.

Он смотрит на нее как-то странно, словно прикидывает, насколько она серьезна.

– Ты хочешь построить замок из песка? Сомневаюсь, что это поможет нам от взрывов, Сара…

– Почему нет? Представь, вдруг это ключ, чтобы их остановить? Недоумки, которые запустили эти взрывы, только и ждут, когда кто-нибудь где-нибудь построит замок из песка, чтобы всё прекратилось. И никто, естественно, об этом не подумал! Чем это абсурднее нашей дерьмовой ситуации, а?

Валентин дружески обнимает ее за плечи и на миг прижимает к себе.

– Хорошо, – говорит он ласково, – давай построим замок.

Успокоенная конкретной целью, пусть даже такой ерундовой, Сара бежит к мокрому песку и засучивает рукава. Они вместе составляют план строительства: четыре башни разной высоты, дозорный круг и глубокий ров, ворота, мост, сторожевые башенки… Больше часа они роют, строят, лепят так, будто от этого зависит их жизнь. Добавляют спереди вторую стену, чтобы защитить замок от волн. Когда вода уже лижет песок в нескольких метрах от него, Валентин вдруг вскакивает:

– Нинон! Надо привести ее, ей понравится!

– Иду!

Сара кидается к лестнице, бегом поднимается наверх. Запыхавшись, влетает в сад. Лили-Анн играет с племянницей, они сделали из простыней плащи, а палки служат им шпагами.

– Эй, рыцари! Там, внизу, нуждается в защите замок! Пусть ваши мечи потрудятся ради благородного дела!

Брови Лили-Анн удивленно ползут вверх. Из дома выходят Лора и Браим. У него на плече полотенце.

– Что случилось?

– Мы построили замок, – выпаливает Сара. – Идемте!

Одна Лора смотрит на нее как на инопланетянку. Остальные, подхватив игру, следуют за ней. Они прибегают как раз вовремя, чтобы увидеть, как первые волны лижут крепостную стену.

– В седло, рыцарь! – кричит Сара Нинон.

Девочка с визгом бежит за ней, размахивая палкой-мечом. Сбрасывает на бегу туфли и прыгает во внутренний двор замка вслед за Валентином и Сарой. Вместе они противостоят морю, отстраивая стены по мере того как к ним подбирается вода. Лили-Анн тоже им помогает. Нинон прыгает от возбуждения. Все знают, что море им не одолеть, но держатся сколько могут.

– Скорее, – торопит их Валентин, – заделайте пробоину! Заделайте пробоину!

В конце концов приливная волна перехлестывает через стену и обрушивается к их ногам. Они борются до тех пор, пока от замка не остается мокрый бесформенный холмик. Только тогда, сдавшись, возвращаются на сухой песок, чтобы обсохнуть.

К Саре вернулась улыбка. Игра стала для нее разрядкой. Однако она знает, что проблема только отложена.

Нинон, прежде чем подняться домой с Лили-Анн, подбегает к ней и обвивает ручонками ее талию. У Сары скручивает живот. Она закрывает глаза, готовая расплакаться.

– Всё хорошо, дочка? – спрашивает Браим.

Она берет себя в руки, подавив печаль, оборачивается к нему.

– Да. А что ты химичил там, наверху?

– Я предложил приготовить обед. Креветки в тесте и ризотто со спаржей, осталось только разогреть.

– Да ты и вправду идеал мужчины, Браим! Как так вышло, что ты не женат?

Он с улыбкой пожимает плечами, словно говоря «такова жизнь», и отворачивается, чтобы развести огонь.

Сара мысленно дает себе пощечину. Зачем было напоминать человеку, что никто его не любит, за два дня до конца света? К тому же сегодня, в сравнении с Гвеном, любой покажется ей идеалом мужчины. И потом, ей всё труднее обуздывать свои мысли, которые облекаются в слова помимо ее воли.

В ее душу закрадывается сомнение.

Или это просто накопившееся нервное напряжение дает о себе знать?

Она бежит к выбитой в скале лестнице, решив перехватить Марка, когда тот будет возвращаться домой.

60

Ч – 48

– Что это? – спрашивает Лили-Анн, показывая на пакетик, лежащий на столе в гостиной.

Она провела день, придумывая игры для племянницы, и теперь, вымотанная, чувствует себя особенно уязвимой. Усилие, которое ей приходится делать над собой, чтобы не видеть раз за разом прокручивающееся перед глазами видео стены взрывов и не замечать всего, что связано здесь с родителями, становится всё невыносимее. Лора между тем занята: снова и снова крутит ручки хрипящего радиоприемника в поисках работающей станции. Оглянувшись, она видит, на что смотрит Лили-Анн.

– Таблетки йода.

– И зачем они?..

– Если мы уцелеем, учти, что пострадают ядерные электростанции. Так что, пока мы не свалим куда-нибудь, где их меньше, йод мало-мальски защитит от радиации.

Бац! Возвращение в реальный мир как удар в лицо. Она садится за стол и сжимает банку с Лоумом обеими руками, чтобы они не дрожали.

– Понятно.

Лора возвращается к своему занятию. Из колонок вырываются гитарные аккорды. Она дожидается конца номера в надежде услышать выпуск новостей. Но начинается новая песня. Лора со вздохом отталкивает приемник.

– Становится сложно получить хоть какую-нибудь информацию…

– Ну и не убивайся.

Взгляд серых глаз Лоры устремляется на Лили-Анн. Они всегда мало что могли друг другу сказать – обе молчуньи, в отца, только мать в их семье заполняла тишину, бесконечно напевая в ритме своих передвижений. Если Лора открывает рот, это что-то значит.

– Ты в порядке? – спрашивает она.

Лили-Анн кусает щеки. Медленно качает головой, не в силах сказать ни слова. Лора не сводит с нее глаз, как будто плетет вокруг сестренки невидимый кокон. Но Лили-Анн сейчас нужна не нежность. Горе и гнев поднимаются в ней волной возмущения. Она вскакивает, идет к стене, бьет по ней ладонью изо всех сил.

– Твою мать! – кричит она. – Какой ублюдок решил уничтожить целую планету? Не впаривай мне, будто это природный феномен или еще какая-то муть! Кто-то хочет истребить человечество! А мы сидим как дураки и не знаем, что делать, потому что ничего тут не поделаешь, да? А что могли поделать родители? Ничего! Они умерли как крысы!

Лора подходит к ней и пытается ее обнять. Для них этот жест необычен. Лили-Анн, однако, прижимается к сестре, глотая обжигающие глаза слезы.

– Иди посмотри, – шепчет ей Лора, когда она успокаивается.

Она тащит ее к столу, открывает какую-то папку, достает и разворачивает лист бумаги. Перед ними карта Японии. В этом вся Лора. Изучать ситуацию, в которую попали родители, а когда она станет тупиковой, подшить всё в папку, отгораживаясь от мысли об их гибели.

– Накануне взрывов они были здесь, – поясняет она, показывая город на побережье самого большого острова. – Потом их переправили в Осаку, вот сюда. Улететь они не смогли. Либо так и не добрались до Осаки, либо добрались слишком поздно. В таком случае они наверняка направились к западному побережью, чтобы сесть на корабль, следующий в Китай. Но к тому моменту, как они туда прибыли, уже закрылись и другие аэропорты в Азии.

Она излагает их путь таким спокойным голосом, водя пальцем по бумаге.

– Лора…

– Они могли бежать дальше пешком или на машине, но стена взрывов неминуемо нагнала их в какой-то момент, ведь невозможно…

– Лора!

Сестра поднимает голову и удивленно смотрит на нее.

– Что?

– Я скучаю по ним. Я так по ним скучаю…

Губы Лоры дрожат.

– Я тоже, – признается она, и в уголке ее глаза поблескивает слеза.

Лили-Анн вытирает ее кончиком пальца и снова крепко обнимает сестру.

– Не знаю, что бы я без тебя делала, – шепчет она. – Наверно, уже сошла бы с ума.

– Да нет, – отвечает Лора. – Ты лежала бы в постели, обложившись шоколадками и зарывшись под десяток одеял, и молилась бы, чтобы взрывы тебя миновали.

– Я тоже так думаю.

Они улыбаются друг другу сквозь слезы.

В комнату вдруг вбегает Нинон. Она кидается к матери и возбужденно тараторит:

– Идемте! Скорее! Папа пришел, он хочет вам показать… одну вещь!

– Где он?

– Наверху, в саду!

Лора и Лили-Анн бегут за ней на улицу. Марк стоит у деревянной калитки, ведущей на лестницу, и оборачивается на их шаги. Лицо его напряжено.

– Что случилось? – тревожится Лора.

– Волны…

Лили-Анн хмурит брови, всматриваясь в море. Волнение усиливалось с утра, и теперь вся поверхность испещрена грозными тенями. Небо, однако, синее, и ветра почти нет.

– Здесь редко так сильно штормит, – замечает Лора.

– Это не естественные волны, – тихо говорит Лили-Анн. – Эффект взрывов?

Марк кивком подтверждает, что согласен с этой теорией.

– Журналисты, – уточняет он, – говорили о цунами в Азии.

– Ты думаешь, они могут быть и во Франции?

– Не знаю.

– Надо предупредить остальных, – решает Лили-Анн.

Марк жестом останавливает ее, показывая на фигуру Сары, которая спускается по лестнице к пляжу.

– Она видела. И пока они ничем не рискуют, могут переночевать у подножия скал. Вот если волнение усилится, им придется подняться сюда…

Марк вдруг осекается.

– Есть возможность укрыться, которую мы еще не исследовали…

– Какая? – удивляется Лора.

– Тебе надо будет рассчитать сопротивление, ты в этом сильнее меня, но я думаю…

– О чём ты? Марк?

– Лили, не говори пока никому. Мне нужно…

Он уже развернулся. Лора идет за ним к дому, Нинон бежит следом. Лили-Анн не двигается. Держа под мышкой банку с Лоумом, она смотрит на валы, один за другим обрушивающиеся на берег. Это первый реальный знак приближения стены взрывов. Следом придут другие. И эта мысль повергает ее в ужас.

Возможность укрыться?

Эти слова кажутся ей виртуальными.

Они не укладываются в голове.

Часом позже она спускается на пляж, с трудом таща бьющуюся о ноги тяжелую корзину. Все собрались во вчерашнем импровизированном лагере. Даже старик Макс здесь. Лили-Анн подходит к ним, ставит у ног Валентина свою корзину, которая опускается на песок с веселым позвякиванием.

– Бутылки! – радуется тот. – Аккурат в час аперитива!

Она садится рядом с ним. Он улыбается, достает из корзины целую башню пластиковых стаканчиков и раздает их всем вокруг костра.

– Лили, что ты будешь?

– Я не пью.

Он закатывает глаза.

– Ну конечно.

– Пошел ты.

– Зачем же ты принесла эти бутылки, чтобы не пить?

– Решила, что это доставит вам удовольствие. Я думаю не только о себе.

Валентин смеется.

– Нет, Лили, – шепчет он так тихо, что слышит его в шуме волн она одна. – Ты думаешь только о себе, с самого начала ты думала только о себе. И это не упрек, имей в виду.

– Неправда, – живо протестует она. – Я думала о сестре, о племяннице.

– Ты ради себя приехала сюда, не ради них.

– Ты зануда, Валентин.

– Рому или водки?

Челюсти Лили-Анн на миг судорожно сжимаются. Потом она роняет небрежно:

– Рому.

61

Ч – 44

Валентину хорошо. Костюм беспечного гуляки всегда сидел на нем как влитой, а дух веселого товарищества, царящий между ними в этот вечер после эпизода с замком из песка, создает иллюзию, что он живет в эти прекрасные часы в кругу друзей. Или просто живет, как просила его мать.

– …И вот тут-то Гвен меня поцеловал, – заключает Сара.

– Ты забыла рассказать про хорька, – вмешивается тот, улыбаясь уголком рта.

– Хорек!

Оба смеются.

– Что за история с хорьком? – спрашивает Браим.

– Я уже говорила, там, в кампусе, моя комната была напротив комнаты Гвена. Ну вот, и в тот самый момент, когда он наконец решился меня поцеловать, в коридоре раздался крик. Мы выбежали посмотреть, что происходит. Один студент орал как оглашенный, он якобы видел, что в мою дверь, оставшуюся приоткрытой, забежала крыса.

– Огро-о-о-о-омная крыса, – тоненько пищит Гвенаэль.

– На самом деле это был хорек моей соседки, он убежал и описал мою кровать. Так что у меня появился отличный предлог провести ночь в комнате Гвена.

– Как будто тебе нужен был предлог.

– Мне нет, но тебе был нужен.

Гвенаэль с усмешкой косится на Сару и вычеркивает очередную фразу на странице, которую перед этим перечитывал.

Валентин опускает глаза. На клетчатом одеяле он видит свои пальцы всего в нескольких миллиметрах от пальцев Лили. Она как будто расслабилась, такой он ее еще не видел. На губах дрожит улыбка, глаза блестят, озаряя бледную кожу лица. В уголке рта обозначилась ямочка. Она не может не чувствовать его взгляд. Она играет с ним. Эта мысль отметает сомнения, делает его смелым. Подвинувшись, он наклоняется к ее уху.

– Пойдем со мной. Пожалуйста.

– Куда?

Он встает, протягивает ей руку. Лили поднимается без его помощи. Должно быть, она и правда пьет нечасто, потому что шаги ее неверные, а содержимое стакана едва не впитывает песок. Рядом они уходят во тьму.

Их взгляды встречаются. Оба отводят глаза. Валентин старательно подгоняет к случаю свое поведение: вихляющая, расслабленная походка с едва уловимыми колебаниями, запрокинутое к небу лицо, непринужденный тон.

– А тебе не хочется пережить последнюю любовь?

– Последнее разочарование, ты хочешь сказать?

Он смеется. Мяч отбит. Панцирь у Лили крепкий, она отмела его предложение, даже не рассмотрев, но Валентин пребывает в такой эйфории, что не намерен сразу сдаваться. Он нависает над ней, хватает за плечи, ловит ее взгляд.

– Мы не успеем дойти до этой стадии, Лили! Нам достанется только прекрасное, безумное, упоительное! Только славное начало, без эффекта бумеранга. Идеальный вариант, разве нет?

– Кажется, меня сейчас вырвет.

– Романтика, знаешь ли, не всегда тошнотворна…

– Нет, меня правда сейчас вырвет…

И ее рвет.

Валентин придерживает длинные темные волосы Лили, пока она исторгает из себя избыток рома. Наконец она выпрямляется, смеясь. И как будто даже не замечает, что он прижимает ее к себе, ее это вполне устраивает.

– Чему ты смеешься?

– Я… я никогда… не была пьяной!

– Никогда-никогда?

– Никогда!

– Вау! Первая в жизни попойка за два дня до конца света… Тебе давно пора было меня встретить!

Она переводит дыхание и, высвободившись из его объятий, осматривается. Первые деревья высятся в нескольких метрах от них.

– Вернемся.

Он чувствует, что снова ее теряет.

– Посмотри на меня, Лили, посмотри на меня. Я могу быть кем ты хочешь на два оставшихся нам дня. Кем ты хочешь, чтобы я был?

– Собой.

Ее ответ как пощечина. Валентин разом трезвеет, смотрит на нее, сглатывая слюну. Лили мимоходом проводит рукой по его щеке и одна уходит к лагерю.

– Кем ты хочешь, только не собой, – шепчет он тонкой фигурке, вырисовывающейся на фоне пламени.

62

Ч – 44

Сара косится на Гвена. Склонившись над кипой листков, он исписывает очередную страницу. Он сочиняет столько историй, а ключевые моменты их собственной забывает. И она без устали пересказывает их ему, но без толку. Всё равно в следующий раз половина подробностей их первого поцелуя испарится из его памяти. Да будет ли он, следующий раз? Сдержав вздох, Сара поворачивается к старому Максу, чьи растрепанные седые волосы колышутся на ветру.

– Я видела домик за деревьями, – говорит она. – Там вы живете?

– Верно.

– Там, похоже, сыро. Вы от этого не страдаете?

Макс выпрямляется, отпивает кофе. Морщинистые уголки его губ подрагивают в улыбке.

– Костер мне на пользу.

– У вас нет лекарств? Можно попросить зятя Лили-Анн, он врач…

– Вы очень добры. Не волнуйтесь за меня.

Вежливый отказ, переводит Сара. Что ж.

Появляется Лили-Анн, одна. Даже не глядя на нее, Гвен протягивает ей несколько страниц, и она тотчас утыкается в них. Сердце Сары разбито. Ей он никогда бы не дал читать незаконченное произведение. Поначалу он предлагал ей первые варианты своих текстов. А потом это сошло на нет, и мало-помалу они перестали даже говорить о его романах, которые она с тех пор видела лишь изданными.

Этого романа она не прочтет, потому что ему не суждено увидеть свет. У нее не будет случая узнать, что терзает Гвена накануне взрывов, для нее останутся тайной его чувства, которые он так хорошо умеет скрывать в жизни и так умело передает в литературе. Подумав об этом, она не может удержаться и читает несколько строк через его плечо.

А мое имя, как видишь, такое же, то же ощущение, будто мне чего-то недостает, Лу-Анн – так меня зовут – это же не имя, а что это? Два уменьшительных, вот это что, два незаконченных обрывка имен, кое-как прилаженных друг к другу, точно два одноногих калеки, которые думают таким образом удержать равновесие, но борются на каждом шагу, чтобы не упасть…

Внутри у Сары всё сжимается.

Лу-Анн.

Черный поток ревности устремляется в ее вены.

– Мы можем поговорить?

Ручка замирает в руке Гвена. Он смотрит ей в лицо.

– У тебя глаз-алмаз, – замечает он.

Так Гвен называет ее взгляд – черный, твердый и блестящий. Она встает, указывает подбородком на грот. Гвен следует за ней внутрь. Забравшись в расщелину в скале, они ощупью преодолевают короткий коридор и оказываются в пещере. Гвен берет лежащий у входа фонарик, зажигает его. Браим, Гвен и Сара провели последние ночи под открытым небом, а Валентин принес сюда набитый песком тюфячок, накрыв его одеялом и спальником, которые дала ему Лили-Анн. В углу валяются его кое-как брошенные кроссовки. Сара несколько раз порывалась прийти к нему прошлой ночью, но не решилась нарушить заключенный ими пакт. Измена для нее никогда не была проблемой. Если изменяли ей – тоже, лишь бы об этом не знать. Но только что увиденный обрывок текста похож уже на предательство.

– За восемь лет, что мы вместе, – начинает она с места в карьер, – ты не вывел меня ни в одной своей книге, а теперь выводишь Лили-Анн, которую знаешь всего пять дней?

Гвен смотрит на нее, не отвечая. Не понимая. Что он может сказать? Он понятия не имеет, до какой степени Сару ранит то, что она как будто заперта в реальности, что ей нет места в его воображении. В эти последние дни им так трудно услышать друг друга, что она никак не может выдать ему единственно важную информацию, и эти слова, которые ей так хочется произнести, так и лежат, свернувшись, в глубине ее чрева. Гвен будет не в состоянии разделить с ней ее новость, она это чувствует. Поэтому она высказывает только пустячное, только абсурдное, чтобы каплей не переполнить чашу. Жалкая. Сара чувствует себя жалкой.

– Это не Лили-Анн, – говорит он наконец. – Не совсем. Я только позаимствовал часть ее имени, она шла к моему персонажу.

– Как же, держи меня за дуру!

– Сара…

Он делает шаг к ней, хочет привлечь ее к себе. Она уклоняется.

– В чём проблема, Сара? – спрашивает он мягко, словно пытается успокоить раскапризничавшегося ребенка. – Ты всегда знала, что я черпаю вдохновение в людях, которых встречаю.

– Почему она?

– Творческий процесс не поддается объяснению. Это было… логично.

– Иди ты к черту с твоим творческим процессом и твоими дерьмовыми оправданиями!

Сара круто разворачивается и, отшвырнув фонарик, бежит прочь из этого грота, где ей нечем дышать. Ей осталось жить два дня. Два дня чувствовать в себе жизнь. Два дня, которыми нужно насладиться, как последним залпом фейерверка. Она не хочет проторчать эти два дня здесь, с человеком, который больше не может ответить на ее любовь, слишком поглощенный своим творчеством.

Чувствуя пустоту внутри, она обходит костер, не приближаясь к нему. Браим, Валентин, Лили-Анн и Макс беседуют в его зыбком свете. Сара не будет с ними прощаться. Сара никогда не умела прощаться с людьми, которые важны для нее.

Она думает, не подняться ли за своей лошадью. Но нет. Ей нужно пройтись, почувствовать под ногами асфальт, ощутить его твердость, чтобы найти в себе силы уйти по-настоящему. Сара идет к краю пляжа, карабкается по тропе в скалах, едва угадывая ее в темноте, выходит на проселок под сень ветвей.

До шоссе остается совсем немного, как вдруг неподвижная фигура заставляет ее вздрогнуть. Женщина сидит на мотоцикле, густые волосы собраны в узел на затылке, под мышкой шлем. Их взгляды встречаются. Женщина улыбается с самым дружелюбным видом. Ее удивительно ровные зубы блестят впотьмах.

– Большой пляж, – спрашивает Сара, – в какую сторону?

– Налево. Идите за всеми. Там уже полно народу, знаете ли, вы бы лучше…

– Отлично. Спасибо.

Сара удаляется по сельской дороге, которая проходит мимо дома родителей Лили-Анн. Какие-то люди идут в том же направлении, но это ничто в сравнении с потоком беженцев, который она видит, добравшись до шоссе. Сотни и сотни людей, гигантская демонстрация без единого лозунга.

Сара всматривается в море голов. Она хочет чувствовать свою принадлежность. К семье. К человечеству. К этому миру на грани срыва. И она занимает местечко в толпе безымянных тел, подстраивает свой шаг под шаг других.

63

Ч – 43

Беатрис идет по проселочной дороге к утесу.

Вечером она отвезла Марка домой и заскочила к себе несколько часов поспать. Она собиралась вернуться на большой пляж, но, сама не зная почему, снова приехала сюда. Наверно, догадываясь, что ночь будет беспокойной, она хочет хоть несколько минут насладиться безмятежностью, чтобы набраться сил.

На вершине утеса она останавливается. Четверо сидят вокруг костра. Она узнает Макса Шарпантье и улыбается, радуясь, что он не один. Потом рассматривает девушку, закутанную в толстый свитер, рядом с ним. Длинные темные волосы, лицо наполовину скрыто челкой… Это может быть младшая сестренка Лоры Соваж, но на таком расстоянии трудно сказать.

Пятый человек, которого Беатрис раньше не замечала, подходит к костру и садится рядом с остальными. Мужчина, кажется, немного моложе ее.

Беатрис думает, не спуститься ли. Не сказать чтобы очень холодно, но она точно простынет, если будет стоять здесь на ветру. В то же время ее ждет Виржиль, пора начинать ночной обход. Надо ехать.

– Еще пару минут, – шепчет Беатрис, глядя на свет огня.

Она поднимает воротник и обхватывает себя руками.

64

Ч – 43

– Сара ушла, – сообщает Гвенаэль, подходя к своим спутникам.

Лили-Анн отрывается от романа. Никто не решается ничего сказать, и она произносит:

– Ушла? Ушла…

– Я думаю, да.

– Черт. Как ты?

Он улыбается бесконечно грустной улыбкой.

– А ты как думаешь?

– Ты не побежишь за ней, не попытаешься ее вернуть? – вмешивается Валентин. – Может быть, она этого и ждет?

– Нет. Я не могу дать ей того, в чём она нуждается. Она права, что ушла.

Его горе столь очевидно, что воздух дрожит вокруг. Браим дружески кладет руку ему на плечо. Гвенаэль кивком благодарит его. Разговор продолжается, но с паузами, происшедшее не загладить. Сделав свой выбор, Сара вновь связала эту бухту с остальным миром. Но Лили-Анн еще пытается сбежать. Она опять погружается в чтение.

Она не знает, почему придуманная Гвенаэлем история так ей близка, но с каждым днем она имеет для нее всё больше значения. Кажется, будто воображение автора откусывает по куску от реальности и поглощает ее, мало-помалу заменяя собой. Лили-Анн это и завораживает, и пугает.

– Я знаю, – ответил ей Гвенаэль, когда она сказала ему об этом несколько часов назад. – Раньше всё было проще, четкая грань разделяла мою жизнь и мои тексты. Теперь она размылась, стала похожа на акварель под дождем.

Лили-Анн улыбается. Она уже догадывается о том, в чём он не хочет себе признаться. Тем или иным образом неотвратимость конца света высвободила в Гвене дар, который превосходит искусство рассказчика. Выходит за его пределы.

Минуту назад их не было. Но вот в какой-то момент, чувствуя, что на меня смотрят, я оборачиваюсь. Они стоят на границе круга света, очерченного костром, неподвижные, как статуи. Она, долговязая девушка со впалыми щеками и высокими скулами, светлые волосы скручены в узел по-самурайски, рваные джинсы, тело тонет в чересчур широком свитере. А на ее руке висит, как очевидное продолжение ее самой, он, этот крошечный человечек; он так же черен, как она бледна, кулачки сжаты, глаза смотрят вдаль. Оба такие серьезные и словно отсутствующие.

Никто не говорит ни слова. Тишину нарушают только потрескивание пламени костра да шум волн, когда они обрушиваются на песок и отступают. Внезапно девушка устремляет взгляд прямо на меня. Два диких глаза смотрят из-под прядей волос, пересекающих лоб, точно прутья клетки. Я дрожу. Одного взгляда мне хватило, чтобы понять, что она такая же, как мы. Я не знаю, что значит это «как мы», просто ощущение, резонанс, вибрация, охватившая меня с головы до ног.

Я знаком приглашаю их к костру. Девушка бросает опасливый взгляд на Зефира, еще один на Максанса. Садится. Мальчик усаживается рядом, прижавшись к ее бедру, головой уткнувшись ей под мышку. Он закрывает глаза.

– Последую-ка я его примеру, – говорит Максанс и вытягивается на песке спиной к костру, подложив под голову свитер вместо подушки.

Зефир, распрямив свое длинное тело, направляется к темной расщелине грота; все ведут себя так, будто присутствие девушки и ребенка в порядке вещей, будто они были здесь всегда.

Я остаюсь одна, сижу лицом к ним, между нами костер. Я начинаю говорить. Я хочу дать понять этой девушке, кто я, не снаружи, в самой своей сердцевине; таких вещей обычно не говорят.

ЛУ-АНН: Есть такие фразы, которые слышишь о себе снова и снова, так долго, что в какой-то момент говоришь себе: наверно, это правда, так и есть; «ты справляешься», вот что говорят обо мне, все говорили мне это, учителя, родители, друзья, «ты везучая, ты справляешься», или еще «я за тебя не беспокоюсь, ты всегда справишься», и это правда, правда, я справляюсь, вот только что они могут знать обо мне, о том, что происходит в моей голове, чтобы сказать, чтобы думать, что могут сказать обо мне «ты справляешься», что они знают о бурях у меня внутри, о том, как теснятся во мне слова, как приходится мне сдерживать порывы, откуда им знать? Они успокаивали себя, думая, что со мной всё хорошо, чтобы забыть, что раньше-то было плохо, но я помню всегда, особенно перед тем как уснуть, когда нет больше сил сдерживать поток грязи, вливающийся в мой мозг, и бьются все эти вопросы, и напрягаются мускулы до изнеможения, и хочется кричать, этот безмолвный крик рвется из меня вечерами, искажается лицо, и дыхание поднимается из самого нутра, и подступают слезы, бог весть почему, откуда им знать всё это, вечность, которую я провела, не в силах уснуть и без конца ворочаясь с боку на бок. А мое имя, как видишь, такое же, то же ощущение, будто мне чего-то недостает, Лу-Анн – так меня зовут – это же не имя, а что это? Два уменьшительных, вот это что, два незаконченных обрывка имен, кое-как прилаженных друг к другу, точно два одноногих калеки, которые думают таким образом удержать равновесие, но борются на каждом шагу, чтобы не упасть, и я не знаю, почему мне так недостает этих кусков имен, этих кусков жизни, этих отсутствующих воспоминаний; не помнить, не знать источника слез, вот что произошло, вот…

Я вдруг умолкаю на полуслове. Она улыбается мне. Видно, что улыбаться она не привыкла; в легком колебании подрагивают уголки губ, ищут нужные мускулы, точное движение. И она говорит мне:

– Да.

И еще говорит, что ее зовут Ева.

– А его?

– А его никак не зовут. Он не разговаривает.

Лили-Анн поднимает голову.

– Кто это – Ева? Я хочу сказать, если твои персонажи – отражение реальности, она – это кто?

– Понятия не имею.

– Лора? А ребенок с ней – Нинон?

– Не думаю.

– Тогда Сара? Они пришли в твоей книге, как раз когда Сара ушла, это не случайность.

Гвенаэль замирает. Смотрит ей в лицо.

– Ева не похожа на Сару, – говорит он.

– Я не похожа на Лу-Анн.

– Я не могу написать Сару, мне это никогда не удавалось.

– Ты пишешь другую версию Сары, вот и всё. Напомни мне, как называется проект, которому она посвятила последние годы?

– A… AEVE! Ева. Та, что могла бы спасти ее родителей. Черт, как я сам этого не понял? Но ты забыла о ребенке.

Лили-Анн поднимает глаза к небу.

– Ребенок, который не разговаривает. Ребенок, у которого нет голоса и никогда не будет. Ребенок, который ведет себя как греза. Сон о ребенке… Серьезно, Гвенаэль, ты не улавливаешь параллели?

Он с трудом сглатывает.

– Это ребенок, которого не будет у нас с Сарой, – понимает он.

Лили-Анн вместо ответа лишь скорбно поджимает губы. И снова погружается в роман. Теперь одно только это занятие может успокоить ее тревоги. Единственный способ не думать о взрывах, которые надвигаются на них, как непобедимое войско.

65

Ч – 42

Браим удаляется. Он вздрагивает, отойдя от тепла костра, поднимает воротник пальто. Уход Сары задел его сильнее, чем он хотел показать. Он чувствует себя ответственным за своих молодых спутников. Но что с того, что он готовил им поесть, собирал хворост для костра, завязывал разговор, когда думал, что им это нужно, если он не смог помочь Саре? Он чувствует себя бесполезным. И это чувство невыносимо.

Дойдя до тропы, круто уходящей в скалы, Браим поднимает глаза. Там, наверху, кто-то есть. Он готов руку дать на отсечение. Чуть раньше он заметил, как блеснул телефон, тотчас спрятанный. Браим начинает восхождение.

На вершине его встречает улыбка. Женщина встала и смотрит на него.

– Добрый вечер, – говорит он, как будто это в порядке вещей – быть здесь одной, на ветру, среди ночи.

– Добрый вечер, – отвечает она в том же тоне.

Голос у нее низкий, почти хриплый. Под лунным светом белеет усыпанная веснушками кожа, такая бледная, что даже, кажется, сияет, как драгоценность на темном бархате.

– Вы та сотрудница полиции, что привезла Марка на мотоцикле.

– Точно. Я сейчас уезжаю обратно на большой пляж.

Браим смотрит на фигурки своих спутников внизу, собравшиеся вокруг костра, как бабочки вокруг лампы.

– Я видел вас еще час назад. Почему вы не спустились к нам?

– Не хотела мешать.

– Но вы не уехали.

– Нет.

Он слышит ее улыбку, легкий влажный звук раздвигающихся губ, и это действует на него как электрический разряд.

– Вам нужно чем-нибудь помочь на пляже?

– Вы очень любезны. Мы справляемся.

– Я не предлагаю вам помощь, – говорит он спокойно, – я вас настоятельно прошу ее принять. Привезете меня обратно завтра, когда поедете за Марком? Я не в состоянии сидеть тут сложа руки. Думал, что смогу, но нет.

Женщина внимательно изучает его, словно взвешивая «за» и «против».

– Я понимаю, – говорит она наконец. – И мне пригодится лишняя пара рук.

– Спасибо. Меня зовут Браим.

– Беатрис.

Она жестом приглашает его следовать за ней. Подойдя к мотоциклу, протягивает ему шлем, и он усаживается за ее спиной, держась за седло, чтобы не стеснять ее. Беатрис трогается с места. Дорога черна от людей, и они пробиваются, отчаянно сигналя и ревя мотором. Браим ищет глазами Сару. Не находит.

Через полчаса они добираются до пляжа, который Беатрис называет большим. Песчаная полоса тянется на несколько километров в длину, и на ней не видно ни одного квадратного сантиметра песка. Браим сразу замечает колонки, у которых под оглушительную музыку танцует гигантская толпа. Подальше, в темноте, многие, похоже, предаются любви.

Метрах в пятидесяти ниже мужчина в форме машет Беатрис. Они подходят к нему.

– Виржиль, я боялась, что не найду тебя, – с облегчением говорит Беатрис.

– Я тебя высматривал. Час назад в толпе потоптали людей, около пятидесяти погибших.

– Черт.

– Угу. Это может повториться, начался прилив, места всё меньше… А пока надо унести тела. Предупреждаю, среди них дети, и они в скверном состоянии.

– Сейчас займемся. Это Браим, он пришел помочь.

Жандарм приветствует Браима и уходит. Тот идет следом за Беатрис в зону, где видны только семьи с детьми.

– Мы нашли несколько пустых домов, чтобы разместить население, – объясняет Беатрис, – и разбили временные лагеря. Но их несметное количество… и многие отказываются покидать пляж.

«Население». Беатрис пытается отрешиться от плача, от искаженных лиц, оборачивающихся им вслед. Возможно ли это? Браим через силу улыбается, пожимает чье-то плечо, гладит волосы ребенка. Дать хоть каплю утешения, частицу человечности среди ужаса. Он видит двух пожарных, которые мечутся между ранеными тридцатью метрами ниже. Зовет Беатрис, силясь перекричать музыку:

– Туда!

Она кивает. Это та самая зона, где вспыхнула давеча паника. Отец прижимает к груди тело ребенка. Браим садится на корточки рядом с ним. Мужчина бросает на него взгляд утопающего, как будто Браим способен воскресить его сына.

– Унесем его, – предлагает Браим.

– Нет… Нет! Антон…

– Мне очень жаль. Его больше нет.

Браим ищет глазами Беатрис. Находит. Она в точно таком же положении.

66

Ч – 40

Беатрис осторожно оттаскивает женщину от мертвых тел мужа и дочери. Оставаться профессионалом. Не поддаваться эмоциям. Она касается руки женщины.

– Хотите проводить их со мной до склада?

Женщина кивает, не утирая слез. Она как будто не здесь. В шоке. Беатрис помогает ей встать. Поднимая мертвую девочку, она замечает Браима – тому удалось уговорить мужчину подняться к шоссе с ребенком на руках. У Беатрис теплеет на сердце. Она едва знает Браима, но исходящая от него доброта трогает ее.

В течение часа они переносят трупы, борясь с тошнотой и отчаянием.

Внезапно раздается крик где-то на полпути между водой и дорогой. Мужчины и женщины в панике вскакивают, их толкают другие, и они, теряя равновесие, снова падают на песок. Некоторые ползут, убегая от людской волны, сметающей семьи.

– Опять начинается! – ахает Беатрис.

Они с Браимом бегут к семейной зоне. В конечном счете движение толпы прекращается само собой, но Беатрис понимает, что оно может возобновиться в любую секунду и распространиться по всему пляжу.

– У меня есть идея, – говорит ей Браим. – Нам надо разбить семьи на группы человек по тридцать, дети в центре, взрослые вокруг, чтобы они могли послужить барьером в случае новой паники.

Беатрис внимательно смотрит на него. Она не ожидала от него реальной пользы, и он не перестает ее удивлять.

– Это… Это очень хорошая идея, Браим.

Они улыбаются друг другу. Принимаются за работу, перемещают людей, договариваются с самыми строптивыми. Некоторые предлагают помощь. Вскоре уже человек шестьдесят снуют в семейной зоне, организуя группы и переводя указания на все языки. Приезжает грузовик, нагруженный упаковками с водой, освещая ночь оранжевой мигалкой, переходят из рук в руки бутылки. Благодаря идее Браима удалось создать атмосферу сплоченности и взаимовыручки, которой не было до сих пор, и страсти немного улеглись.

Уже глубокой ночью к ним присоединяется Виржиль.

– Как дела на той стороне? – спрашивает она.

– Передозировки, этиловые комы в большом количестве… У вас тут почти спокойно, – удивляется он.

Беатрис улыбается.

– Это заслуга Браима.

– Все приложили руку, – поправляет тот.

– Это была твоя идея, и ты можешь ею гордиться, потому что она сработала так, как я и не надеялась.

Он с улыбкой принимает комплимент и добавляет:

– Там, откуда я родом, взрослые заботятся обо всех детях, не только о своих.

Задумавшись, он смотрит на склад, куда относят тела. Спрашивает:

– Вы занимались этим все ночи, с тех пор как?..

– Угу. И добрую часть дней тоже.

Он поворачивается к ней, заглядывает в глаза, потом задает еще вопрос:

– И… вы в порядке?

Искренняя забота в его голосе разом сметает весь профессиональный лоск, который Беатрис так старалась сохранить. Нет, она не в порядке. Она видела больше смертей за неделю, чем за двадцать лет своей карьеры. Она одна из последних действующих полицейских в округе. Она тоже умрет через два дня. Умрет, черт побери!

– Я…

У нее подкашиваются ноги. Она успевает ухватиться за Браима, он ее поддерживает.

– Ну-ну, всё будет хорошо…

Он лжет, и они оба это знают. Но от этой лжи становится легче.

– Есть тут местечко, где можно передохнуть? – спрашивает он.

– Домик спасателей, – показывает Виржиль. – Мы раздобыли растворимого кофе, лучше, чем ничего.

Беатрис послушно идет сквозь толпу. Слышит вокруг голоса, их благодарят. Ответить она не может. Вдруг навалилась такая усталость. Браим мягко подталкивает ее к лесенке в домик и поднимается следом, страхуя.

Ему открывается роскошный вид на мой толстый зад, думает она.

Наверху она садится, прислонившись к перилам, лицом к деревянной стене, словно отгородившись от всего окружающего. Браим появляется рядом минуту спустя с двумя дымящимися чашками кофе в руках. Он садится возле нее. Долгое время они не разговаривают, слушая плеск волн и голоса, не смолкающие в еще черной ночи.

Потом Беатрис поворачивается к нему.

– Я рада, что ты пришел.

– И я рад, что я здесь, – отвечает он, глядя на дощатый пол перед ними.

67

Ч – 36

Браим заставляет себя не смотреть на нее. Если только посмеет, будет пожирать ее глазами так, что обоим станет неловко. Не хочется омрачить завязывающуюся между ними дружбу. Он восхищается силой характера этой женщины и ее чувством долга, так похожим на его собственное. И ему нравится, что она ничуть не стыдится своей минутной слабости. Такую женщину он мог бы любить до конца времен. Вот только конец времен наступит через полтора дня.

– Я жалею, что не позвонил сестрам и кузенам, пока еще была сеть, – говорит он.

– Где они?

– По большей части в Танжере. Я представляю их всех вместе. Надеюсь, что так и есть.

Браим чувствует тепло на уровне колена. Беатрис разогнула ногу, и теперь она касается его ноги. Он прижимает свою теснее. Чуть-чуть. Браим весь сосредоточился там, в этих двух сантиметрах кожи, соприкасающейся с чужой кожей. Он ощущает дрожь в животе, сильную, будто там мнется бумага. Наконец он решается повернуть голову к ней. Несколько секунд она сидит неподвижно, потом отвечает на его взгляд. Браим читает в нем ту же спокойную потребность, которую чувствует сам. Их дыхание необычайно плотно, в нем тончайшее ощущение другого тела, такого живого и находящегося так близко.

– Пойдем к тебе? – предлагает он.

Плеск волн, обрушивающихся на пляж внизу, кажется ему чрезмерно громким, и каждая секунда молчания как будто больше и насыщеннее всех секунд, которые он прожил до сих пор.

– Пойдем.

Через пятнадцать минут они лавируют между машинами и пешими беженцами. Беатрис срезает путь по проселкам и тропам, отделяющим поля. Перед домом с серым фасадом она глушит мотор.

Внутри хорошо. Браим столько ночей провел под открытым небом, что почти забыл уютное тепло домашнего очага. Он крутится на месте, оглядывается. Телевизор, диван, стол, заваленный рабочими документами и невскрытой почтой, кухня-гостиная, красный ковер. Обстановка минималистичная, функциональная и тем не менее приятная. Беатрис наблюдает за ним краем глаза, пока он вбирает в себя каждую мелочь, открывающуюся его взгляду. Сделав круг, глаза Браима останавливаются на ней.

Она сняла куртку, и под потолочным светильником поблескивает темная рыжина ее шевелюры. Его ни на миг не тревожит, каким в этом свете выглядит он, его округлившийся с годами животик, волосы, стремительно редеющие на уже седых висках. Браим всегда принимает жизнь такой, какая она есть. А сейчас в ней есть Беатрис. Она подходит к нему. Ближе, еще ближе.

– Как давно я не…

– …а я-то, – улыбается он в ответ и целует ее.

68

Ч – 34

Лили-Анн просыпается с рассветом на пляже у погасшего костра. Осматривается. Браима нигде не видно. Гвенаэль по-прежнему пишет у подножия скал. Валентин, надо думать, в гроте. Лили-Анн встает и идет к волнам. Они всё выше, всё мощнее. Впервые в жизни это море кажется ей чужим и грозным.

– Доброе утро!

Валентин идет к ней босиком по мокрому песку, брюки закатаны, волосы взъерошены, лицо помятое со сна. За эти дни он оброс бородой, почти рыжей, намного светлее волос. Круги под глазами, наоборот, потемнели, и взгляд кажется особенно измученным.

Ей вдруг приходит мысль, та же, что посетила ее, когда она шла домой после эпизода с бумажным самолетиком. Она сказала себе тогда, что звонить было бы нечестно, но, если она снова встретит незнакомца с фотографии, это будет знак, что их жизни связаны, и тогда она последует этому знаку. Насмешка судьбы. Она и последовала, сама того не сознавая.

– Ты спал? – спрашивает Лили-Анн.

– Несколько часов удалось, кажется. Мне что-то снилось. Не помню что.

Он пожимает плечами. Улыбается.

Лили-Анн хочется провести рукой по его волосам, укротить этот шелковистый беспорядок и тем самым как бы вернуться назад, в Париж, к тому слишком гладкому молодому человеку, который без стеснения переодевался за машиной и выглядел таким самоуверенным, небрежно лавируя в разговоре. Но она этого не делает. Это было бы неправильно. Он больше похож на себя таким.

– Что у тебя за татуировка?

Он бросает на нее взгляд, мягко-серый, как перышки птенца морской птицы, потом быстрым движением задирает свитер и футболку до плеч. От поясницы до лопаток раскинулось гигантское дерево, толстый узловатый ствол, длинные ветви паучьими лапами охватили затылок и плечи. На одной из них сидит ворон. Это зимнее дерево, без единого листочка. И удивляет прежде всего его цвет. В этом очень темном оттенке красного есть что-то тревожное.

– Знаешь стихи? – спрашивает Валентин, опуская футболку и свитер.

– Нет.

– Я учил их еще в детском саду.

Видишь, на дереве красном

Черный ворон сидит?

Слышишь, он что-то бормочет,

Каркает и хрипит?

Жизни конец уж близок,

Каркает он во мгле,

Холодно в темной могиле,

Тесно в сырой земле.

Не гоняться нам друг за другом,

В прятки играя вновь,

Так нам прокаркал ворон

На дереве красном, как кровь[9].

– Стихи в тему… Кто это написал?

– Одна женщина. Маргерита, забыл, как дальше, никогда не мог запомнить ее фамилию, – говорит он, поправляя свитер. – А вот ее слова… Я мал был еще. И они крепко запали мне в память. Так меня преследовали, что я запечатлел их на коже. Ну то есть более или менее. Это вольная интерпретация.

Вдруг Валентин бледнеет. Лили-Анн тоже замирает, перехватив его взгляд. Метрах в десяти от них волна выбросила на берег тело. Это мужчина. Волна накрывает его, откатывается и накрывает вновь. Наконец отступает, оставив его на песке. Лицо синее, раздутое, как личина монстра.

– Ты когда-нибудь видела мертвецов? – спрашивает Валентин.

Голос его тонок, как ниточка, что вот-вот порвется.

– Да. Только не утопленников. Это ужасно.

– Что будем делать?

Лили-Анн озирается. Марк. Он врач. Он знает, что делать. Она бежит к лагерю, ворошит одеяла, отыскивает рацию.

– Марк! Марк, ты здесь?

Тишина.

– Марк?

– Лили? – отвечает сквозь треск голос зятя.

– Волны выбросили мертвеца. Утопленника.

– Иду.

Подняв глаза, она видит старого Макса, вынырнувшего из-за деревьев. Он и Валентин встречаются у тела. Рассматривают его, точно это произведение искусства. Лили-Анн держится на расстоянии. Обхватывает себя руками, чтобы унять дрожь.

Марк не заставляет себя ждать. Осмотрев тело, он идет к Лили-Анн.

– Его, должно быть, принесло с большого пляжа, – говорит он ей. – Они там бросали мертвецов в воду. Я столкну его обратно в волны, – добавляет он, закатывая брюки.

Вернувшись к утопленнику, Марк входит в море с телом на буксире, и оно ныряет в волны, словно серфер, преодолевающий полосу прибоя.

Старый Макс подходит к Лили-Анн, силой заставляет ее сесть. Он до жути бледен.

– Макс, что с вами?

– Ничего. Просто нахлынули дурные воспоминания.

69

Ч – 33

Прислонившись к подножию скалы, Гвенаэль смотрит на силуэты своих спутников, вырисовывающиеся на фоне волн в мягком утреннем свете.

Гвенаэля притягивает Макс. Его спокойствие. Его очевидная боль. И деликатность, с которой он помогает Лили-Анн сесть, хотя сам едва держится на ногах.

Гвенаэль опускает глаза, снимает колпачок с ручки.

Чтобы рассказать о Максе, рассказать о Максансе, надо дать слово Лу-Анн.

Сегодня день проснулся раньше меня. Максанс тоже. Еще сонная, я едва здороваюсь с ним, выходя из грота. В животе урчит. Дотянувшись до рюкзака, я достаю пакет сухариков.

Неподвижность Максанса перебивает мне аппетит. Я угадываю, как судорожно напряжены под свитером его плечи. Вздымается и опускается впалая грудь, и это единственное едва уловимое движение его тела; застывшие пальцы вцепились в темную ткань брюк, а глаза, устремленные вдаль, так горестны и суровы, что я теряюсь при виде их. И тогда он начинает говорить.

МАКСАНС: Ее звали Мариной. Марина, дочь Елены. Выковырять эти имена из памяти – необходимая боль, чтобы вернуть их к жизни; вернуть им жизнь, которая у них была. Марина, дочь Елены. Имена, слишком долго погребенные в молчании, чтобы забыть, занавес, падающий на память, чтобы смочь прожить без них, не коря себя за их отсутствие, за это «больше никогда», не укладывающееся в голове и чудовищное. Марина, дочь Елены. Елена, мать Марины. Я называю их впервые за столь долгое время. Вся любовь, что жила во мне, украдена, поругана, избыта; сначала Марина, первое потерянное, первое запретное имя, огонек, угасший без причины. Несправедливость. Потом Елена, затухающий костер. А я, потерявшийся в собственном бунте, в моей глухой боли, глухой к боли ее, слепой к окружающему миру, отпустил ее от себя, от людей, в изгнание в невыносимость; а я ничего не видел. Елена, второе неназываемое имя, которое произносят за моей спиной шепотом, боясь, что я сорвусь. Марина, дочь Елены. Марина, моя дочь. Елена, Марина, которых я не умел как следует любить, которым не смог как следует помочь, они оставили меня и не оставили мне выбора: я вынужден жить. Вынужден забыть незабываемое и продолжать один, без них. Марина, Елена. Мои любимые.

Голос Максанса угасает, но эхо двух имен парит в утреннем свете, улетая вдаль, исчезая из виду. Слезы теряются в морщинах на его щеках. Взволнованная, я преодолеваю разделяющее нас расстояние и сжимаю его руку.

– Это не ваша вина, если они умерли.

Он перестает дышать. Поворачивается и, заглядывая мне в глаза, ищет в них подтверждение того, что я сказала. И пусть я ничего об этом не знаю, пусть даже, может быть, лгу, я повторяю:

– В этом никто не виноват.

Воздух наконец вырывается из его легких долгим вздохом.

– Все так озабочены тем, чтобы не упоминать о них при мне, – говорит он. – Спасибо.

70

Ч – 33

Валентин смотрит, как Марк сталкивает труп в море.

Он не хочет закончить так, раздутой от воды и соли плотью.

Но при этом он чувствует себя ближе к утопленнику, чем к живым.

– Я не могу, мама, – шепчет он. – Мне очень жаль. Я не могу, не получается…

Жить в полную силу получается еще меньше с тех пор, как нет больше Сары и некому вовлекать его в свои бредовые затеи. Даже Браим куда-то пропал. Остаются Гвенаэль, замкнувшийся в своем вымышленном мире, и семья Лили-Анн, почти всё время проводящая в своей башне из слоновой кости на вершине утеса. Недосягаемые.

Он садится на влажный песок. Сотни чаек описывают круги над волнами и пикируют в воду. На мертвецов, понимает Валентин.

Ему вдруг вспоминается чайка по имени Джонатан Ливингстон, птица, одержимая полетом, которая мечтала подняться выше своих собратьев, вкладывая каждую крупицу своей энергии в поиск совершенства. Мать читала Валентину эту книгу в то лето, когда ему исполнилось восемь, по главе каждый вечер. Им обоим доставляло удовольствие это совместное чтение, хотя он уже мог читать сам.

Чайка по имени Джонатан Ливингстон – вот кто умел жить что есть сил.

Валентин смотрит на Марка, который, сделав свое дело, выходит из воды. Ему не стать таким уверенным в себе человеком, который никогда не сомневается в собственном выборе. Но он мог бы быть… собой? Способен ли он на это?

– Я не хочу умереть, пока хоть кто-нибудь не увидит и не услышит, кто я есть на самом деле.

Эти слова улетают с ветром, как вызов.

Как обещание.

71

Ч – 33

Марк одевается.

– Поднимись со мной в дом, – говорит он Лили-Анн, натягивая брюки. – Надо поговорить.

Она идет за ним к лестнице, и они вместе поднимаются по вырезанным в скале ступенькам. Нинон прыгает отцу на руки, как только он открывает дверь дома.

– Марк нашел оптимальное решение, – сообщает Лора.

– Для?..

– Ты где живешь, черт возьми? – взрывается сестра. – Чтобы выжить после взрывов! Завтра в семнадцать часов они будут здесь! Проснись, Лили!

Лили-Анн ошеломлена. Завтра. Даже сегодня, через девять дней после начала катастрофы, у нее это не укладывается в голове.

– И что же вы придумали?

– Мы…

В буфете вдруг звенят стаканы. Стукаются друг о друга. Нинон кидается к матери, и та крепко обнимает ее.

– Трясется, – рыдает девочка.

– Ничего, дорогая… Всё будет хорошо…

Лили-Анн сглатывает.

До сих пор в ней еще теплилась слабенькая надежда, что кто-нибудь где-нибудь найдет способ остановить взрывы. Она прятала голову в песок. Теперь, когда дрожит земля в последнем содрогании перед небытием, скрывать от себя правду уже невозможно, а надеяться смешно.

Взрывы доберутся до них, даже здесь, в тихой гавани детства, где искрились солнцем их летние месяцы.

– Лора. Скажи, что вы придумали?

Светлые глаза сестры смотрят в упор в ее темные, в серых и в карих сверкает одна и та же решимость. Лора успокаивающе гладит кудряшки Нинон и отвечает:

– Нырнуть.

Часть четвертая

72

Ч – 32

– Земля дрожит уже два дня, Лили. Еще слабо, но ощутимо.

Лили-Анн сидит за столом в гостиной с Лорой и Марком. На диване Нинон делает вид, будто играет с куклой. Она не упускает ни слова из их разговора.

– Я не замечала.

– Ты не хотела замечать. Хорошая у вас там подобралась компания мечтателей.

– Каждый справляется с ситуацией, как может.

– Или не справляется.

Лили-Анн вздыхает.

– Вы объясните мне вашу теорию?

– Майор Беатрис Бланш обмолвилась мне, что ныряла в этих местах, – начинает Марк. – Я вспомнил об этом вчера, когда возвращался с пляжа. Вода обладает не самым большим сопротивлением. Тридцать метров бетона или металла были бы более надежным убежищем, чем тридцать метров воды. Вот только их у нас под рукой нет. А вода есть. Мы не можем быть уверены, что это сработает, потому что не знаем точно природу взрывов, но есть шанс, что их, по крайней мере, замедлит, притормозит такая масса воды, и обломки нас не достанут на глубине. Это, во всяком случае, будет надежнее, чем пещера в скалах, которая может обрушиться.

Лили-Анн трет глаза. Море любила их мать. Суда, погружение, серфинг – ей было интересно всё, что с ним связано. И мало-помалу она заразила своей страстью всю семью, на воде и под водой. Однако никто из них не владеет техникой в такой степени…

– Нинон уже ныряла?

– Она вполне освоилась с маской и трубкой. Нырять на глубину не пробовала, она еще слишком мала для морского крещения. А ты?

– Я погружалась до двадцати метров. Мы собираемся на сколько?

– В открытом море за мысом когда-то затонула субмарина, она послужит дополнительной защитой. Это в десятке миль к западу, так что мы не окажемся точно в том месте, где две стены взрывов встретятся. Она находится на глубине двадцать пять метров в прилив.

– Это значит, что мы пробудем… около часа на глубине? График будет жесткий.

Некоторое время все молчат, каждый обдумывает детали предстоящей экспедиции.

– Я не могу оставить здесь остальных, Лора.

– Возьмем их с собой. Нужно только достаточно оборудования. Акваланги родителей в гараже, я проверяла, они наполнены и в рабочем состоянии. Есть четыре взрослых гидрокостюма и два детских. Масок и ласт здесь целая коллекция. Но не хватает грузил, если пойдут все твои друзья, и, конечно, стабилизаторов, клапанов и баллонов.

– Можно будет взять их в мамином клубе подводного плавания.

– Если никому не придет в голову та же идея…

– На крайний случай остается магазин Жан-Пьера в порту.

– Да. Но целое дело перенести всё сюда…

– Валентин и Браим помогут. Нинон можно будет оставить с Гвенаэлем и Максом.

– Я хочу с вами! – кричит Нинон, готовая расплакаться.

Лора встает из-за стола, садится с дочкой на диван, обнимает ее.

Шепчет на ушко слова, которых Лили-Анн не может расслышать.

Она поворачивается к Марку.

– Еще одна проблема. У нас нет судна.

– Зайдем на обратном пути в порт и возьмем подходящее. Оставим его на якоре напротив пляжа и на шлюпке вернемся сюда ночевать.

– Волны…

– Мы справимся, Лили.

Нинон безутешно рыдает, уткнувшись в шею Лоры. Перегнувшись через спинку дивана, Лили-Анн обнимает обеих.

– Хочешь, поиграем вместе сегодня вечером, моя Нинон?

Нинон смотрит на тетю, личико распухло, губы дрожат. Она медленно кивает. Лили-Анн целует мокрую щечку.

– Встречаемся здесь в полдень и идем за оборудованием, – говорит Марк. – Лили, ты пока прозондируй своих друзей, чтобы знать, сколько нам понадобится.

Спускаясь к пляжу, Лили-Анн замечает знакомую фигуру Браима и с ним женщину из полиции, которая приезжала за Марком все эти дни.

73

Ч – 31

– Я очень рада застать вас в хорошей компании, месье Шарпантье.

В ответ старый Макс только улыбается Беатрис отсутствующей улыбкой. Она окидывает взглядом «хорошую компанию»: рядом с Максом Шарпантье на песке сидит молодой человек, волосы взъерошены, глаза лихорадочно горят; второй, постарше, прислонился к скалам, нагнувшись вперед, словно желая защитить от любого посягательства кипу листков, на которых он что-то пишет. Беатрис чувствует себя не лучшим образом. Короткого часа сна, который она урвала, прикорнув на груди Браима, не хватило, чтобы восстановить силы.

Он наклоняется к ней, коснувшись ее руки, показывает наверх утеса.

– Вот и Лили-Анн.

Действительно, Лили-Анн спускается по каменной лестнице. Беатрис завладевает рукой Браима, прежде чем он успевает ее убрать. Оба предпочитают не облекать в слова то, что с ними происходит, но каждое прикосновение говорит само за себя.

Это Браим настоял на том, чтобы приехать сюда сегодня утром, он-де хотел проститься и со спокойной душой вернуться с ней на большой пляж. На дороге такие пробки, что Беатрис предпочла бы отправиться прямо туда, боясь застрять здесь.

– Ты им обязана нашей встречей, – шепчет ей Браим. – Если бы не они, я сейчас был бы в Париже. Обещаю, мы ненадолго, я только хочу… Я очень к ним привязался, понимаешь? Я не могу вот так оставить их без объяснений.

Она улыбается ему, рассматривает морщинки в уголках век, теряется в темных, мягких, как бархат, глазах. Она не знает: эта деликатность и внимание к окружающим даны Браиму от природы? Или он научился вести себя так, чтобы приспособиться к миру и его событиям? Беатрис понимает, что ей не разгадать эту загадку. Нужно провести рядом с ним годы, а у нее их нет. Она просто пожимает его руку и говорит:

– Ты прав.

Спустившись на пляж, Лили-Анн идет прямо к ним.

– Здравствуй, Браим, – говорит она, покосившись на Беатрис с любопытством.

Или с усмешкой? Она, конечно, заметила, как они держатся за руки, как стали близки.

– Лили-Анн, познакомься, это Беатрис.

– Привет. – Она поворачивается. – Гвенаэль! Иди сюда, надо поговорить!

– Мне некогда, я должен…

– Отложи ручку и подгребай живо.

Ручку он не выпускает из рук, но встает и подходит к группе на засыпанных песком одеялах.

– Что?

– Лора с Марком, кажется, придумали, как выжить после взрывов. Но это требует серьезного оснащения. Мне надо знать, кто из вас пойдет с нами.

– Объясни, – просит лохматый молодой человек – Браим назвал его Валентином.

Она объясняет. Говорит отрывисто, с паузами, словно колеблется. Но чем дальше, тем больше Беатрис, завороженная, подается к ней. Да, этот план погрузиться под воду удивительный, дерзкий, многообещающий. Как она сама не подумала об этом раньше? Доктор Перрен-Соваж далеко не уверен, что его идея сработает, но, по его мнению, это лучший вариант. И Беатрис склонна с ним согласиться.

– В клуб подводного плавания идти не надо, – вмешивается она. – У береговой охраны есть куда более совершенное оборудование. Гидрокостюмы повышенной плотности, баллоны на пятнадцать литров…

– А они захотят поделиться с нами? – тревожится Лили-Анн. – Это же оборудование, разработанное для армии, мы рискуем влипнуть…

– Стоит всё-таки их попросить, правда? – отвечает Беатрис и выкладывает свой козырь: – У меня есть среди них друг, и я знаю, где его найти.

– Виржиль, – понимает Браим.

Беатрис подтверждает.

– Я скажу Лоре и Марку, – кивает Лили-Анн. – В принципе, кто с нами?

Беатрис чуть крепче сжимает руку Браима. Еще двадцать четыре часа назад ей бы и в голову не пришло ввязаться в подобную затею. Но сегодня мысль о возможном будущем с этим мужчиной, которого она едва знает, переворачивает ее всю. И если даже суждено умереть, ей нравится мысль, что это произойдет в царстве безмолвия, которое служит ей убежищем от шумного мира вот уже пятнадцать лет. Но…

Они смотрят друг на друга.

– Ты хочешь? – спрашивает Браим.

– Оставить пост?

– Мы сделали всё, что могли, прошлой ночью. Когда придут взрывы – а они придут, никуда не денутся, – будешь ты на своем посту или нет, это ничего не изменит. А вот если ты будешь под водой со мной, мы…

Она делает долгий вдох. Он, конечно, прав. Но всё же ей трудно смириться с мыслью, что ЖБ останется один разбираться с концом света.

– Хорошо, – выдыхает она наконец.

– Рассчитывай на нас обоих, – тут же заверяет Браим Лили-Анн.

– Можно взять оборудование для Сары? На случай, если…

– Конечно, Гвен.

– У меня дурацкий вопрос, – вдруг вмешивается Валентин. – Хотим ли мы выжить? – Короткая пауза повисает после его вопроса, подчеркивая его значимость. – Вы подумали о том, каким будет мир после взрывов? Все видели кадры из серой зоны. Никого, опустошенная земля, ни домов, ни растений… Чем мы будем питаться? А сколько ядерных электростанций взорвется? Можно ли будет в этом мире жить?

Все переглядываются, лица серьезны, брови нахмурены.

– Если выживем мы, – возражает Беатрис, – то смогут и другие. Наверняка не одному Марку пришла эта идея, а есть еще противоатомные убежища, их много по всему земному шару. Надо будет их найти. Заново построить общество – или научиться жить вне его.

– И у нас всё равно нет в запасе другого мира, – добавляет Лили-Анн. – Можно жить или нет – там будет видно. В худшем случае мы отсрочим нашу смерть. В лучшем…

– В лучшем проблема перенаселения станет лишь воспоминанием, – невесело усмехается Валентин.

– Но мы будем вместе.

Последний довод, похоже, поколебал сомнения Валентина. Он долго смотрит на Лили-Анн и, пожав плечами, бросает:

– Хорошо. Я с вами.

– Макс? – спрашивает Лили-Анн.

Переглянувшись с Беатрис, Макс Шарпантье с едва уловимой улыбкой на губах тихонько качает головой. Он не пойдет. Переубедить его никто не пытается, даже Лили-Анн. Он вернулся на этот проклятый пляж, чтобы здесь умереть.

– Восемь взрослых, считая Сару, и один ребенок, – заключает Лили-Анн. – Валентин, Браим, встречаемся у дома через два часа, пойдем за оборудованием. Макс, Гвенаэль, вы посидите с Нинон?

– С удовольствием! – вызывается Макс Шарпантье, и лицо его внезапно озаряет радость.

Лили-Анн благодарит и с задумчивым видом спускается к волнам. Носком ноги она что-то рисует на песке.

74

Ребенок рисует на мокром песке. Его кулачки сжаты. Из одного торчит палочка, служащая ему карандашом, другой просто стиснут. Они сжаты всегда. Даже когда он спит, невозможно разжать его пальчики.

Сидя на пятках, он чертит человечков, целый лес тел, нарисованных по-детски, – с круглым животом, тонкими, длинными или, наоборот, слишком короткими ногами и жирафьей шеей, на которую насажена кривая рожица.

Ребенок никогда не рисовал по собственной инициативе, его всегда просили об этом взрослые. Но сегодня всё иначе. Мысль зародилась и пробивается в нем, он это чувствует. Незримая нить связывает его с Евой, безмолвный пакт, который они заключили, гласит: «Отныне я иду с тобой». Есть еще двое взрослых, Зефир и Лу-Анн, которые ждали их на этом пляже, ждали всегда, сами того не зная. Есть еще молчаливый старик, который притягивает его, точно магнитом. И есть Зов, который он улавливает без усилий, это нечеловеческое присутствие наполняет его, пронизывает, ищет в нем выход, возможность прорыва. Вот Ребенок и рисует, чтобы ответить на Зов.

Внезапно волна накрывает рисунок и стирает его. Ребенка это как будто не волнует, он поднимается выше и снова начинает рисовать, словно его рисункам судьбой предназначено быть поглощенными морем, и не иначе. Те же бесформенные человечки возрождаются на мокром песке, прорисованные палочкой, которая стала прямым продолжением руки Ребенка, да что там, самим Ребенком.

Мало-помалу картинка становится четче. В толпе выделяются несколько тел. Трудно сказать, что у них общего, движение, направление, неуловимо малое пространство вокруг, как дыхание. Незримая единичность, отличающая их от множества.

Несколько раз море стирает всё. И Ребенок начинает вновь и вновь, рисунок за рисунком, пока наконец картинка на песке не становится точным отражением того, что она должна отразить. Пока она не становится ответом на Зов.

Ева подходит ближе, чтобы рассмотреть созданий, нарисованных на песке. Сразу видит четырех выделяющихся и говорит: «Это мы». Впервые с тех пор, как Ребенок взял палочку, он по-настоящему смотрит на свой рисунок. И понимает, что в самом деле, не задумываясь, запечатлел на песке именно их.

Он поднимает голову и улыбается Еве. Улыбается, потому что всякий раз, как он видит Еву, ощущение, посетившее его в момент их встречи – когда он сидел, скорчившись, под кустом, и появилась она, – захлестывает его вновь. Ее лицо запечатлелось в глазах Ребенка как обещание абсолютной любви. И вот Ребенок смотрит на Еву, улыбается ей. Потом откладывает палочку. Море уносит ее, нахлынув веселой волной.

75

Ч – 30

Погода с утра пасмурная. Тучи, которые принесло с приливом, кажется, зависли надолго. Сидя у входа в грот, Лили-Анн откладывает прочитанные страницы.

Марк и Лора дали всем новую цель. Теперь, сосредоточившись на ней, можно обмануть страх и тешить себя иллюзией, будто делаешь что-то против взрывов. Лили-Анн не терпится пойти за оборудованием для погружения. Непрестанная дрожь земли леденит ей кровь еще сильнее холодного ветра. Она поднимает воротник свитера, закрывая рот. Дыхание, задерживаясь в петлях крупной вязки, согревает ее.

Вдали она видит Валентина, он снял одежду и забрался на скалу, возвышающуюся на несколько метров над морем. Вдруг он подается вперед. Торс выгнут, глаза беззаботно смотрят в небо, руки широко раскинуты. И вот толчок, глаза зажмуриваются, ноги отрываются от скалы. Он взлетает. Его лицо рассекает улыбка. Вольная улыбка человека-птицы, которой Лили-Анн никогда еще не видела. Напряженное тело складывается пополам. Он косо врезается в воду и без единого всплеска целиком погружается в темную массу.

Вот между двух волн появляется его голова. Он энергично гребет к скалам, вылезает из воды, снова забирается на свою импровизированную вышку. Мокрая футболка кажется на теле второй кожей. Он раскидывает руки, ныряет, плывет, снова поднимается, ныряет, плывет, поднимается… И каждый раз – эта улыбка, пронзающая тучи.

Лили-Анн смотрит на телефон, служащий теперь лишь часами. Одиннадцать. Она разувается, встает, спускается к скалам. Забирается на высокий выступ, царапая ноги. Валентин гребет к ней так же мощно, как после первого прыжка. Вылезает из воды, садится рядом. Улыбается. Лили-Анн не может отвести глаз от вдруг обозначившихся ямочек.

– Волны сильные. Ты можешь удариться о скалу.

– Риск есть. Но хоть минутку, хоть короткий миг я летаю.

Он говорит это мягко. Но за словами, за взглядом Лили-Анн чувствует, как в нем всё кипит.

– Попробуй, – добавляет он.

Она косится на море, на темные буруны. К горлу внезапно подкатывает тошнота при воспоминании о найденном на рассвете трупе. Эта вода – вода мертвецов. У нее нет ни малейшего желания в нее нырять. Однако, если план Лоры и Марка сработает, море может стать и колыбелью выживших.

Она снимает свитер и джинсы.

– А тебе не страшно?

– Страшно. Каждый раз.

Лили-Анн подходит к краю. Смотрит на разбушевавшееся море. Двадцать раз она говорит себе: «Сейчас», – и пятится. Наконец, глубоко вдохнув, прыгает.

Лили-Анн не успевает даже подумать, что вода уже щиплет ей руки, лицо, всё тело. Охватившее ее ощущение холода быстро исчезает. Сделав несколько гребков под водой, она выныривает.

Борясь с волнами, ныряя под их гребни, она добирается до скал и вылезает, ободрав пальцы на ногах.

Валентин не сдвинулся со своего насеста. Он встает в позицию. Она следит за каждым его движением: вот отталкиваются ноги, напрягаются один за другим мускулы до той незримой точки, где его телом завладевает сила тяжести.

Лили-Анн подается вперед, пытаясь повторять его движения. Так продолжается довольно долго. Валентин взлетает. Лили-Анн подражает ему. И наконец, увидев очередной его прыжок, она понимает.

Толчок. Ноги Лили-Анн отрываются от камня, тело вытягивается в струну, не напрягаясь, глаза закрываются. Лили-Анн летит. Долго, очень долго. Удар о воду отрезвляет ее.

Она выныривает и ловит ртом воздух. От соли щиплет глаза, в горле ком. Чистая радость и дурнота идут в ней рука об руку. В нескольких гребках она видит Валентина.

– Очуметь, а? – кричит он.

– Да! Это…

Она не находит слов. На миг она почувствовала себя такой легкой, словно отделилась от своей тени, как когда-то в детстве. Но ей не нужно ему объяснять. Того же забвения искал Валентин, когда забрался на эту естественную вышку.

Вскоре начинается отлив, на поверхности показываются рифы. Они возвращаются на пляж. Выжав волосы, Лили-Анн отбрасывает их за спину.

Уже выходя из холодной воды, она останавливается. Земля вибрирует сильнее, чем час назад. Дрожь отдается в ногах. Никогда еще Лили-Анн так остро не чувствовала свои кости, это леденящее ощущение. И тут она понимает, что за дурнота охватила ее давеча. В воздухе и в воде не было дрожи земли, она освободилась от нее. Но не могла не сознавать, что это иллюзия. Она знала, что передышка дана лишь им одним. Всего на час.

– Что с тобой? – спрашивает Валентин.

– Это был последний момент забытья, – шепчет она. – Спасибо.

И, не оглянувшись на Валентина, идет к своей одежде, оставшейся у подножия их вышки.

76

Ч – 29

Валентин не сводит глаз со стройного тела удаляющейся Лили. Оно чуть-чуть асимметрично на уровне талии, слева она обозначена четче, чем справа. Валентин невольно находит этот изъян очаровательным. Орел и решка. Осиянная Лили, вся как на ладони, и Лили-стена, остающаяся для него загадкой. Его взгляд задерживается на черных трусиках, едва прикрывающих ягодицы, потом, отвернувшись, он идет сушиться.

– Валентин! – зовет Гвенаэль, сидящий у входа в грот.

– Да?

– Если вдруг найдешь Сару, когда пойдешь за подводным оборудованием, постарайся привести ее. Пожалуйста.

Гвенаэль говорит как-то странно, будто с ним это никак не связано. У него красные от недосыпа глаза, лицо выглядит всё более болезненным. Валентин присаживается перед ним на корточки, как перед ребенком.

– Она не вернется, если ты не пойдешь за ней сам. Ты это знаешь.

Гвенаэль опускает глаза на рукопись.

– Только писать теперь имеет смысл, – тихо говорит он. – Дойти до конца этого текста. Выполнить обязательство перед самим собой.

– Я думаю, ты ошибаешься и пожалеешь об этом. Если двое любят друг друга, они должны быть вместе накануне конца света; вот что имеет теперь смысл, только это.

– Ты не понимаешь. Если я не пишу, я ничто, без этого я просто был бы мертв, уже мертв. – Гвенаэль буравит его взглядом. – Ты постараешься привести Сару?

– Если найду ее в толпе, обещаю.

– Спасибо.

– Пора! – кричит Лили, как бы ни к кому не обращаясь, и направляется к лестнице.

Браим и Беатрис следуют за ней. Валентин поднимается последним. Трудно покидать этот пляж. Как знать, удастся ли им сюда вернуться?

На вершине утеса, в саду родителей Лили их ждут Лора и Марк. Они соорудили узкие прицепы к четырем велосипедам. Прагматично настроенные Лора и Марк приняли предложение Беатрис позаимствовать оборудование у военных. Валентин помалкивает, слушая, как они обсуждают дальнейшие действия. Но засиживаться нельзя. Браим и Беатрис отправляются за мотоциклом, остальные седлают велосипеды с прицепами.

Когда они выезжают на шоссе, начинается дождь. Мелкий дождь, тотчас оседающий на телах и рулях велосипедов блестящей пленкой. Валентин накидывает на голову капюшон свитера. Лили, и не думая защищаться от влаги, едет, запрокинув лицо.

77

Вдруг припускает дождь, теплый, с грозой, крупными, как шарики, каплями барабанит по скалам и морю с ревом дикого зверя. Я иду ко входу в грот. Низко нависшие лиловые тучи не могут сдержать полос белого света, такого белого, что на изумрудном море он кажется голубым.

– Зефир, идем!

– Что, под дождь?

Я пускаюсь бежать, запрокинув лицо, чтобы почувствовать, как струится по коже вода. Ко мне устремляются тысячи капель. Я слышу за спиной голос Зефира, не разбирая, что он говорит; слова теряются, тонут в рокоте грозы. Я уже не разбираю, где море и в какую сторону падает дождь.

Зефир догоняет меня. Голый череп блестит в свете молний. Я смотрю на него, мой взгляд прикован к его глазам, двум живым существам, зависшим среди стихий.

Он делает шаг ко мне. Его губы приникают к моим губам, ладони скользят по моей спине. У его губ вкус дождя и тумана. Лучший вкус на свете.

Я стаскиваю с него через голову футболку. Татуировки, которые я прежде видела лишь мельком, предстают мне во всей своей замысловатости. Они покрывают его почти целиком, от бедер до затылка и руки по всей длине. Я вожу по темным линиям пальцами и губами, словно хочу заполнить собой последние пробелы, прочесть лабиринт его кожи, найти в нем дорогу к нашей потерянной памяти.

Его руки смелеют, они уже на моем животе и поднимаются к груди. От его горячего дыхания в мою шею меня пробирает озноб. Я прижимаюсь к нему, целую плечи, торопливо раздеваясь. Вот я уже голая перед ним и вся дрожу. Его тело великана четко вырисовывается против света. Я ощущаю всю бьющуюся в нем силу. Он смотрит на меня широко открытыми глазами.

– Зефир?

– Да?

– Обними меня. Обними меня крепче.

Когда полосы света вновь появляются вдали над морем, мы сплетены, потеряны, потрясены, полны желания и сосущей тоски друг по другу, которую ни ему, ни мне никогда не утолить до конца. Дай мне напитаться твоей жизнью и наполнить тебя моей, Зефир, будем, как два источника рядом, поить друг друга до скончания времен.

78

Ч – 29

Браим обнимает обеими руками талию Беатрис. Они едут впереди по запруженной дороге, велосипеды катят следом. Пешеходов здесь больше нет. Люди остановились, сидят прямо на асфальте или на обочине, словно окаменев от непрестанных содроганий земли. Почти все семьями. Некоторые говорят между собой, кто по-английски, кто на других языках. Но большинство молчат, общаясь только взглядами и прикосновениями. Тяжелый купол горя накрыл толпу. Страшнее всего лица детей. Искаженные, заплаканные, но порой с коротким проблеском детской фантазии, последним напоминанием о том, какими они были десять дней назад. Браиму хочется утешить их. Он знает, что ничего не способен сделать, и это приводит его в отчаяние.

– Мы ведь не можем взять в погружение их всех? – кричит он сквозь рев мотора.

Беатрис, подняв защитное стекло шлема, бросает на него скорбный взгляд.

За ними звучат голоса. Браим оборачивается, Беатрис тормозит. От разыгравшейся перед ними сцены оба застывают на месте. Молодая мать положила младенца в прицеп велосипеда Валентина и отказывается забрать, хочет, чтобы он увез его с собой. На что она надеется? Что их странная процессия в силах спасти ребенка? В этом огромном сборище, у которого не осталось ни цели, ни надежды, они одни действуют, движутся к возможному будущему, и мать это почувствовала. Валентин снова пытается вернуть ей младенца. Тщетно. Она кричит на непонятном ему языке. Браим, однако, этот язык знает, хоть и давненько не говорил на нем. Он слезает с мотоцикла, пробирается к Валентину.

– Почему она не хочет его забрать? Почему бросает?

– Она думает, что мы знаем убежище от взрывов, и хочет спасти своего ребенка.

– Но мы не можем погрузиться с младенцем, это невозможно!

Браим касается плеча молодой матери. Устремив на него отчаянный взгляд, она обращается к нему.

– Возьми его с собой, – твердит она, – возьми!

– Нам некуда его взять, – отвечает он.

Оттого, что он заговорил на их языке, еще горше стала ее мольба. Она цепляется за него обеими руками.

– Спаси его, пожалуйста, пожалуйста, спаси!

– У нас нет убежища, мы не можем его спасти, поверь мне, иначе я бы не колебался, но у нас нет никакой возможности спасти его, он должен остаться с тобой, со своей матерью, вы хотя бы будете вместе оставшееся время.

Женщина пристально смотрит на него и, видя его сокрушенное лицо, горько плачет. Браим берет ребенка из рук Валентина и протягивает его матери. Она обхватывает его руками и крепко прижимает к груди, как будто наконец осознала свой поступок. И всё же, если представится еще случай, Браим не сомневается, что она попытается снова.

Браим садится на мотоцикл, Валентин на велосипед. Беатрис запускает мотор.

– Как ты? – спрашивает она.

– Ничего. Мне только всё труднее находить причины радоваться жизни. Если не считать тебя, конечно.

– У нас есть шанс выжить, Браим. Это ли не причина радоваться?

– Это была моя реплика.

Он чувствует, как Беатрис сотрясается от смеха, и ее короткая радость согревает ему душу. Встреча с этой невероятной женщиной, звенящей, как струна, от силы воли, – жгучая отрада его сердцу.

Но Браим никогда не умел быть счастливым для себя. Его счастье рождается из счастья других. Только помогая кому-то, он чувствует себя человеком. А Беатрис не нуждается в нем, чтобы жить.

Они добираются до города два часа и вынуждены оставить свой транспорт в километре от большого пляжа. Лили-Анн, Лора и Марк остаются его стеречь, а Браим, Беатрис и Валентин ныряют в людское море, покрывающее пляж и окрестности.

– Если через час вы не вернетесь, мы идем в клуб подводного плавания! – кричит Лора им вслед.

На пляже Беатрис ведет их прямиком к домику спасателей, стоящему на высоких сваях в двух метрах от земли. Приходится переступать через множество тел, извиняться на каждом шагу. Наконец они поднимаются по деревянной лесенке.

– Виржиль? – кричит Беатрис, открывая дверь, ведущую внутрь.

Там несколько человек, но нет того, кого она ищет. Одни спят, другие смотрят на нее с отсутствующим видом.

Беатрис спрашивает их:

– Виржиль Гилем, из береговой охраны, видели его?

Ответа нет. Выругавшись, она уже хочет уйти, но тут какая-то женщина говорит:

– Он ушел патрулировать.

– Когда?

– Час назад.

– Куда?

Женщина устало пожимает плечами. Беатрис выходит на мостки и вместе с Браимом всматривается в пляж.

– Как он выглядит, твой Виржиль? – спрашивает Валентин.

– Высокий, худой, с тонким лицом, волосы каштановые, короткие. Вчера ночью на нем еще была темно-синяя форма.

Валентин присоединяется к ним в надежде высмотреть кого-то отвечающего этому описанию. У Браима сводит живот. Дневной свет более жесток, чем лунный. Тела вяло покачиваются на высоких волнах, тела свалены на складе, тела, тоже без признаков жизни, громоздятся вперемешку на песке – на этом пляже уже больше мертвых, чем живых.

Вдруг Валентин говорит:

– Я сейчас. Не уходите без меня!

– Ты видишь Виржиля? – спрашивает Беатрис.

– Нет! – кричит он, уже спрыгнув на землю.

Браим провожает его взглядом, пока Валентин пробирается сквозь толпу. Сердце чуть не выскакивает из груди, когда он видит вдали знакомое лицо. Сара. Улыбка неудержимо просится на губы Браима.

Сколько было шансов, чтобы они наткнулись на нее? Чтобы Валентин нашел ее среди такого множества людей? Так мало… и всё же…

Этот мир еще может быть прекрасен, – думает он.

79

Ч – 27

Видеть этот пляж через камеры AEVE – совсем не то, что находиться на нем вживую. Объектив и экран эстетизируют. Теперь же Валентин столкнулся с чистой и неприкрытой правдой жизни. И он – ее часть.

Он подходит к Саре. На ней свитер, задранный на грудь, как единственная преграда дневной прохладе. Ниже ничего нет, и мужская рука ритмично движется у нее между ног. Сцена могла бы быть даже захватывающей, не будь она такой гадкой.

Он уже в трех шагах, когда Сара его замечает. В первый момент она как будто не узнает его. Потом вдруг вскакивает на ноги, не обращая внимания на мужчину, который, коротко возмутившись, поворачивается к ее соседке.

– Валентин! Ты пришел!

– Я ненадолго. Ты нашла своих друзей?

– Нет, слишком много народу.

– Ок… А ты… как?

– Я… Как видишь.

– Вижу.

Она улыбается ему, слишком широко, чтобы Валентин ей поверил. Эта улыбка дает трещины повсюду, замечает он, молча выдерживая ее взгляд. На ее обнаженное естество он заставляет себя не смотреть.

– Гвенаэль любит тебя, Сара.

Она замирает. Черная пелена заволакивает взгляд.

– И он послал тебя сказать мне это за него, – выплевывают ее губы.

– Может быть, они любят тебя больше? – злится он, показывая на тела, жмущиеся друг к другу у их ног.

– Рядом с Гвеном мне одиноко. Он уже не здесь. Не со мной. Он больше не способен на любовь.

Валентин высвобождается из объятий девушки, которая ластится к нему сзади.

– А здесь тебе не одиноко? Не мерзко ли, Сара? Этот траходром под открытым небом, ты не видишь, что ли, весь этот пляж – чертово кладбище? Здесь кругом мертвецы.

– Я чувствую себя живой.

– Но ты умрешь.

– Как все.

– Мы, кажется, нашли выход, способ выжить. Ты можешь пойти с нами. Мы выходим в море завтра в полдень. Вернись, пожалуйста…

– Ты не понимаешь. В море ли, здесь ли, никто не выживет.

Выжить невозможно. Мы разорили землю, и она мстит.

– О чём ты говоришь, Сара? Никто не знает причины взрывов.

– Она дрожит! Она в ярости, как в тот день, когда поглотила моих родителей! А завтра она поглотит меня, и тебя, и Гвена, и всех до кучи!

Валентин хмурится. Сара не в себе, у нее сорвало резьбу, она заговаривается. Нечего и пытаться ее образумить, без толку.

– Мы заключили сделку, – напоминает он.

Вскинув голову, она смотрит на него. Смеется.

– Как? Ты до сих пор не переспал с Лили? Серьезно?

– Вернись в бухту.

– Ты можешь взять меня здесь, сейчас. Даже в компании. Я держу слово, как видишь!

– Сегодня вечером. Так мы договорились. Ты знаешь, где меня найти.

Понимая, что настаивать бесполезно, Валентин ласково заправляет за ухо Сары короткую светлую прядь и уходит. Он возвращается к Браиму на мостки домика спасателей.

– Где Беатрис?

– Там, у воды. Она нашла Виржиля.

Действительно, рыжую шевелюру легко отыскать в толпе, и Беатрис уже поднимается к ним с мужчиной в форме.

– Сара не вернется с нами, нет? – спрашивает Браим.

– Пока нет. Может быть, до завтра передумает.

– Да. Я рад, что повидалее, хоть издали.

– Я тоже. Но лучше не говорить об этом Гвенаэлю. Я плохо себе представляю, как расскажу ему, что его любимая женщина трахается со всем, что движется.

– Это точно…

– Мальчики! – зовет Беатрис.

Они спускаются и встречаются внизу лестницы. Виржиль Гилем пожимает руку Валентину, приветствует Браима. Беатрис уже изложила ему план погружения. Он, похоже, за и даже предлагает свою помощь в выборе оборудования.

– А потом ты вернешься сюда? – спрашивает его Беатрис. – Не хочешь присоединиться к нам?

Офицер береговой охраны окидывает взглядом пляж.

– Нет, – коротко отвечает он.

80

Ч – 26

Помассировав веки, Гвенаэль окидывает взглядом пляж, словно заставляя себя оставаться хоть одной ногой в действительности, в то время как вымысел засасывает его всё глубже. Нинон и Макс соревнуются, запуская шарики по огромному треку из мокрого песка, который они построили утром. Гвенаэля восхищает способность старика завладеть вниманием девочки и участвовать в ее играх. Сам он на такое не способен.

Да полно, мог бы он стать хорошим отцом? Лучшим отцом, чем был у него? Он сознает, что его отец делал всё, что мог, и нельзя требовать большего от родителя, но…

Ладно, всё-таки со своими детьми, наверно, всё иначе. Он бы чувствовал себя более причастным, чем с Нинон, она хоть и милая девочка, но чужая.

Макс тем временем возвращается с ней к погасшему костру.

– Знаешь, у меня есть виолончель, она там. Я могу сходить за ней и поиграть тебе, хочешь? – предлагает он и добавляет с лукавой улыбкой: – Ты сможешь даже сама попробовать.

Малышка с энтузиазмом кивает.

– Отлично, ты подождешь меня здесь с Гвенаэлем. Лады?

– Лады.

– Гвенаэль? – окликает его Макс, чтобы удостовериться, что он слышал.

– Да, да, не беспокойтесь.

Старик удаляется своей нетвердой походкой, и Гвенаэль снова погружается в текст.

Несколько минут спустя его отвлекает тишина. Нинон смотрит на каменную лестницу, которая ведет в дом ее дедушки и бабушки. Личико ее морщится, в глазах тревога.

– Что ты, Нинон? – спрашивает Гвенаэль.

Девочка кусает губки.

– Они не вернутся, – говорит она неживым голосом.

– Да что ты! Они вернутся, и даже на кораблике, вот увидишь!

Малышка уже отвернулась к морю и всматривается вдаль. Гвенаэль готов вздохнуть с облегчением – кризиса удалось избежать, – но тут Нинон разражается рыданиями.

– Они не вернутся, они не вернутся, – всхлипывает она.

Отложив листки, Гвенаэль кидается к ней.

– Я уверен, что твои родители предпочли бы сейчас быть с тобой и что они делают всё, чтобы вернуться как можно скорее. Но на дорогах пробки, а им нужно привезти вещи, которые понадобятся нам завтра, это займет время. Всё нормально.

Без толку. Нинон замкнулась в коконе ужаса, куда не могут проникнуть слова.

– Нинон, – уговаривает ее Гвенаэль, встав перед ней. – Нинон, посмотри на меня!

Она визжит, отворачивает голову, вырывается. К ним уже спешит Макс и, положив инструмент на одеяло, тоже опускается на колени перед девочкой.

– Какая ты грустная, – ласково говорит он. – У тебя, наверно, очень, очень большое горе. Скажешь мне, какое у тебя горе?

Девочка продолжает всхлипывать, но больше не визжит. Поднимает заплаканный взгляд и смотрит прямо в такие светлые глаза старого Макса.

– Мама… Папа… Лили…

– Я понимаю. Ты беспокоишься о них. Скажи, хочешь, мы с Гвенаэлем очень-очень сильно подумаем, чтобы они нас услышали?

Нинон склоняет головку.

– И тогда они вернутся? – с надеждой выдыхает она.

– Конечно, мой ангел. Я ведь немного волшебник, я могу передать им твои мысли, и они их услышат, точно тебе говорю. Хочешь?

Она вытирает лицо ладошкой. Напряжение еще не отпустило, оно в уголках губ, в складочке между по-детски тоненькими бровями. Но Нинон уже совладала с ним. С серьезным видом она садится по-турецки напротив Макса. Гвенаэль присоединяется к ним, тронутый верой Нинон, и замыкает образованный их коленями круг. Один за другим они наклоняются вперед и соединяют шесть рук, переплетя тридцать пальцев.

– А теперь очень сильно подумай о них, мой ангел, так сильно, как только можешь, и мы тоже постараемся. Давай…

Сомкнутые веки Нинон морщатся в волевой гримаске. Ее пальчики сжали пальцы Гвенаэля. Но он думает не о родных Нинон, а о Саре, ему так не хватает Сары, ее отсутствие как дыра в животе.

Проходит несколько долгих секунд. Нинон первая выпрямляется и убирает руки.

– Ну вот, – говорит она.

– Ну вот, – кивает Макс.

Они улыбаются друг другу так доверчиво, что губы Гвенаэля тоже трогает улыбка. Словно скинув с плеч огромный груз, девочка вскакивает и бежит играть с пенными валами, разбивающимися о берег, стараясь подбежать к ним как можно ближе и не намокнуть. Старый Макс смотрит на нее, держа руку на футляре с виолончелью.

– У вас есть дети, Макс?

– Нет.

81

МАКСАНС: Мы много раз приходили на этот пляж в то лето, когда Елена была беременна. Я не знаю, почему она так привязалась к этому месту. Здесь она чувствовала покой и умиротворение, как на необитаемом острове, она сама так говорила. Я-то не очень понимаю, что может быть покойного и умиротворяющего в необитаемом острове, но я соглашался, потому что она так чудесно улыбалась, когда говорила это, словно доверяла мне секрет. В тот день она долго смотрела на море, не произнося ни слова. А потом вдруг вскочила, побежала к воде и нырнула; смеясь, она звала меня: «Иди ко мне, иди же», – и ее длинные темные волосы колыхались вокруг тела лентами водорослей. «Иди же!» Здесь-то она и сказала мне, что хочет назвать дочь Мариной. Она преподнесла это как предложение. Но я сразу понял, что это дело решенное. Такой была Елена. Вдруг скажет что-нибудь – и так оно и есть. Никому и в голову не приходило оспаривать ее решения, потому что они были верны и естественны и, сказанные ею, в тот же миг становились очевидностью. Крохотная женщина, которая росла в ней, была Мариной. Может быть, дитя из чрева само подсказало ей это имя, когда они играли в волнах, бог весть. Откуда мне знать, что происходит между матерью и ребенком, когда они еще одно целое? Я не знаю. Так что да, с той минуты, когда она это сказала, с нами была Марина. Марина и никто другой.

82

Ч – 25

Беатрис целует Браима в губы.

– Я вернусь через двадцать минут.

Самое большое помещение службы береговой охраны, ангар, полный стеллажей и металлических ящиков, в который Беатрис завела свой мотоцикл, находится в городе, метрах в пятистах от комиссариата. Оставив сестер Соваж и их спутника выбирать с Виржилем оборудование, Беатрис пробирается в многотысячной толпе, заполонившей улицы.

Она думала, что комиссариат пустует. А он оказался битком набит. Множество семей нашли здесь пристанище, даже камеры предварительного заключения заняты. Беатрис с трудом расчищает дорогу на второй этаж. Люди сидят на ступеньках, на каждом квадратном сантиметре коридоров, во всех кабинетах. Только один почти пуст. Кабинет комиссара Лезажа. В щелку между шторами Беатрис видит своего начальника, сидящего в кресле. Она стучит и входит, не дожидаясь ответа.

– Привет, Бебе.

– Жэ Бэ. Ты, оказывается, не скучаешь в большой компании…

– Мой кабинет занять они еще не посмели. Всё впереди. Вечером или завтра.

Беатрис подходит к столу и чмокает комиссара в шершавую щеку. Опускается на стул. Лезаж внимательно смотрит на нее и молчит.

– Я влюбилась, – признается она после секундной паузы.

Она сказала это. Хотя говорить не собиралась. Она даже не знала, что эти слова живут в ней, готовые слететь с губ. И теперь, когда она их произнесла, они оказались так весомы и серьезны, что в горле у нее набухает ком.

– Это он или она?

– Он. Браим.

– В плане чертова сжатого графика тебе нет равных. Но в то же время…

– Угу. Лучше поздно…

– Пожалуй. Я не хочу больше видеть тебя здесь, дочка. Иди к нему.

– А ты? Так и будешь сидеть, как привинченный, в этом кресле до конца?

ЖБ улыбается.

– Это удобное кресло. И кто бы говорил, Бебе, не встреть ты своего парня, была бы сейчас на пляже, уж я-то тебя знаю, ты почти такая же чокнутая, как я.

– Я тебя тоже люблю.

– Сваливай, дочка. Тебе здесь нечего больше делать.

– О нет, дело еще осталось.

Она встает, обходит стол и крепко обнимает своего ментора. Крепкий запах окутывает ее, смесь пота и дешевого одеколона из супермаркета.

– Спасибо за всё, Жэ Бэ, – шепчет она, уткнувшись в его шею.

– Ты не заставишь меня разводить сырость, лучше и не пытайся.

Беатрис взволнованно улыбается и чувствует, как по щекам текут слезы. Она выпрямляется. Серые глаза ЖБ тоже полны влаги, готовой пролиться.

– Ты не заставишь меня разводить сырость, – повторяет он, не отводя взгляда.

Они долго смотрят друг на друга с любовью. Наконец Беатрис поворачивается и, тихонько прикрыв за собой дверь, покидает комиссариат. Сглатывая ком в горле, она возвращается к служебному помещению береговой охраны.

Войдя внутрь, она видит, что прицепы велосипедов уже изрядно нагружены.

– Как дела?

– Для взрослых есть всё необходимое и даже сверх того. Для Нинон мы отыскали жилет-стабилизатор размера XS, должен подойти, если хорошенько затянуть ремни. А вот комбинезона ее размера нет. Надеюсь, мы найдем подходящий в порту, потому что тот, что есть дома, тонковат.

– Послушайте, – предлагает Виржиль, – для верности вы бы всё-таки взяли самый маленький комбинезон, какой есть у меня здесь, на случай, если не найдете ничего лучше. А насчет баллонов выбора нет, для Нинон придется взять такие же большие, как для взрослых, иначе ей не хватит воздуха, чтобы всплыть.

Лора и Лили-Анн переглядываются.

– Так и сделаем, – решает Лора.

Виржиль тотчас скрывается между высоких металлических стеллажей и вскоре возвращается с оборудованием для Нинон. Потом делает еще одну ходку.

– Что это? – удивляется Беатрис, рассматривая груз в его руках.

– Спасательный плот. Вы погрузитесь с ним и пришвартуете его к субмарине. Надеюсь, вам удастся его поднять, наполнив воздухом парашют… Он надувается сам, всплыв на поверхность. Это позволит вам добраться до берега. Вот эти красные штуки и есть подводные парашюты. Они помогут вам сориентироваться при всплытии, если вы заблудитесь под водой, Беатрис покажет вам, как они раскрываются. Еще я взял пайки для потерпевших бедствие. А в этой сумке десяток водонепроницаемых компьютеров. Каждый прикрепит его на запястье, они покажут, сколько времени вы должны оставаться на участке декомпрессии, чтобы не случилось беды.

Все согласно кивают. С таким оборудованием их шансы пережить взрывы возросли, они это понимают.

– Остается раздобыть судно, – напоминает Марк. – Попытаем счастья в порту или у тебя есть что-нибудь получше?

– Гм… быстроходный катер, способный вместить дюжину человек… Здесь есть жесткокорпусный «зодиак», но вам не довезти его до побережья при таких заторах на улицах.

– Если я не ошибаюсь, – вмешивается Лора, – в клубе подводного плавания тоже есть такой. Он может быть еще в порту…

Виржиль хмурится.

– Да, попробуйте в порту. Я не видел, чтобы мои коллеги патрулировали на воде, уже три дня. Возможно, еще два наших катера тоже там, я дам вам вторые ключи.

Все рассаживаются по седлам. Беатрис коротко обнимает Виржиля и жмет на газ. Нажатием большого пальца она будит свой мобильный телефон. Часы на экране показывают 15:45.

Завтра в это время они будут готовиться к погружению.

83

Ч – 24

До порта они добираются больше часа. Желто-синего катера клуба подводного плавания, обычно пришвартованного к понтону, больше нет. Зато дозорное судно береговой охраны здесь. У него есть преимущество: закрытая капитанская рубка, которая может вместить четыре или пять человек. Они смогут держать Нинон в тепле до погружения.

Лили-Анн помогает переносить оборудование на борт. Ей не терпится вернуться. Содрогания земли пугают ее до такой степени, что ей трудно думать о чём бы то ни было, и то и дело накатывает тревога, которую никак не унять.

Перед тем как отплыть, Браим и Марк прокачивают баки, чтобы не было проблем с топливом. Они также забирают шлюпку со второго судна и швартуют ее к катеру. Наконец «зодиак» выходит из порта и направляется вдоль побережья к бухте.

Дождь перестал. Все укрылись от ветра и качки на корме или в рубке. Одной Лили-Анн хочется ощущать, как он хлещет ее кожу, свистит в ушах; чувствовать себя живой в этом мире, в последний раз. Морская болезнь ей не страшна. Она сидит на носу, прислонившись к релингу, и тянется к небу с каждой новой волной, обрызгивающей ее свисающие вниз ноги.

– Кое-что напоминает, да?

Это Лора. Лили-Анн улыбается. Однажды летом семья одолжила у друзей яхту на пару недель. Сестры непрестанно дрались за право сидеть на носу, будто на троне над бушующей стихией. Сегодня у Лили-Анн нет никакого желания драться. Подвинувшись, она дает место сестре. Плечо к плечу они смотрят, как катятся перед ними волны.

– Ты правда веришь в это погружение, Лора?

– Как бы ни обернулось, мы будем знать, что всё испробовали.

Некоторое время обе сидят молча.

– Знаешь, чем меня больше всего привлекает этот план? – первой нарушает молчание Лора.

– Скажи.

– Мы будем под водой, и, если взрывы до нас доберутся, я не услышу, как кричит Нинон. Всё остальное я выдержу. Но она… Умереть, слыша ее крик… я не смогу.

84

Ч – 23

Катер обходит скалистый мыс на краю пляжа, а Нинон уже сучит ногами на берегу. Всё ее маленькое тело устремлено к судну, взгляд не отрывается от него ни на миг. Макс разделяет ее тревожное ожидание. Гвенаэлю же трудно оторваться от текста даже ненадолго. Он не закончил. Еще полтора десятка сцен выстроились в его голове в невыносимую очередь. Ему не успеть. До конца еще далеко. У него слишком мало времени.

Однако, увидев, как надувная шлюпка отделяется от вставшего на якорь катера, Гвенаэль не выдерживает. Ему нужно знать, что ждет его завтра. Он присоединяется к Максу и Нинон. Земля под ногами дрожит всё сильнее. Но это ничто по сравнению с тем, с какой силой обрушиваются на песок волны. Надувная шлюпка рискует в любой момент выбросить в море людей и оборудование. И, несмотря на всю ловкость Беатрис, которая сидит у руля, вскрики и ругательства доносятся до них сквозь рев стихии. Нинон подпрыгивает на месте, взвизгивая, личико ее искажено страхом.

– В худшем случае они доберутся вплавь, – говорит Макс.

Эта перспектива малышку не успокаивает. Надувная шлюпка взмывает на гребень волны, зарывается носом в воду. Пассажиры, крепко вцепившись в борта, кидаются назад, чтобы выпрямить ее. В следующее мгновение шлюпку несет прямо к пляжу и выбрасывает на песок. Нинон бежит к ней, но останавливается при виде новой набегающей волны. Лора, Браим и Валентин выпрыгивают с оборудованием в руках и бегут на берег. Оставшиеся ждут следующей волны, она добирается до них, качает вверх-вниз, отступает. Марк, Беатрис и Лили-Анн поспешно поднимают мотор, выпрыгивают из надувной лодки и вытаскивают ее на песок. Нинон кидается к родителям.

– Отплыть завтра будет экстримом, – замечает Валентин.

– Да, – кивает Лора. – Хорошо, что мы оставили матчасть на катере. Взяли только гидрокостюмы, – объясняет она Гвенаэлю. – Так что даже если опрокинемся по пути к катеру, ничего страшного.

– Вы нашли всё, что хотели? – спрашивает он.

Лили-Анн отвечает усталым кивком. Поднявшись по пляжу, они складывают гидрокостюмы у лестницы и привязывают лодку к скале, чтобы волны не унесли ее ночью. Гвенаэль пробирается к Валентину.

– Ты видел Сару?

– Прости, нет, там слишком много народу, ее не найти…

Его взгляд искренен, тон тоже. А вот Браим, помрачнев, отводит глаза.

Они говорили с Сарой, понимает Гвенаэль.

И она не вернется.

Вооруженный этой уверенностью, он возвращается к своему роману, готовый утонуть в нем. Вода – тот выход, который избрала семья Лили-Анн. Пусть в воде решится и судьба его персонажей.

– Я забыл, как зовут твою рыбку? – спрашивает он у Лили-Анн, показывая на подрагивающую на песке банку.

– Лоум. А что?

Гвенаэль не отвечает. Он уже не здесь. Или, наоборот, больше здесь, чем кто-либо?

Первым видит его Ребенок. Он встает, делает несколько шагов к морю, щуря глаза. Проследив за его взглядом, я тоже вижу. Сначала мне кажется, что это сон или оптическая иллюзия, но шар приближается, и его очертания становятся четче.

Пузырь. Огромный пузырь подплывает к пляжу, величаво скользя по поверхности воды.

Вместе с Евой и Зефиром мы бежим ему навстречу. Он останавливается в нескольких шагах от песка, замирает, едва уловимо покачиваясь на прибрежных волнах.

Ребенок входит в воду и приближается к нему. Я ощущаю глухую пульсацию в голове. Блестящая стенка пузыря трепещет, и я вижу в ней свое лицо, как в зеркале.

Внезапно, хоть я и не шелохнулась, мое отражение протягивает руку. Я пячусь, но вдруг понимаю, чего это странное существо хочет от меня. И очень осторожно повинуюсь. Мое отражение перемещается вслед за мной, чтобы в точности повторять меня, когда я его касаюсь.

Стенка состоит из воды. Чуть нажав, я могла бы пройти сквозь нее. Я чувствую под ладонями словно волну, которая ощупью ищет путь к моим рукам, чтобы охватить всё тело. Ева, Зефир и Ребенок тоже касаются вслед за мной зыбкой поверхности. В моей голове образуется слово. Неясное, или, вернее, оно ясно звучит внутри, но произнести его я не могу. Это может быть что-то вроде…

– Лоум, – шепчет Зефир. – Это Лоум.

От этих слов поверхность пузыря вспыхивает лиловыми переливами, и волна тепла распространяется по моим рукам.

Водоворот образов и впечатлений приливает в наши головы, но растолковать их я не в силах, и пузырь мало-помалу съеживается и вскоре исчезает совсем.

Я долго смотрю на волны у наших ног. Лоум ушел, но я еще ощущаю его присутствие в воде. Несколько минут мы не двигаемся, переживая странное ощущение как никогда крепкой связи между нами.

Мы возвращаемся на пляж и идем в грот к Максансу. Все так возбуждены, что говорят одновременно.

– Ваш новый друг назначил вам вторую встречу? – весело спрашивает Максанс.

– Он вернется, – отвечает Зефир. – Это ради него мы все здесь. Мы откликнулись на его Зов.

Я поднимаю голову, удивившись, что слышу от него то же самое слово, которое употребила я. Кроме Максанса, который хмурит брови, все, кажется, знают, о чём говорит Зефир, и я понимаю, что это наваждение преследовало их в последние дни по меньшей мере так же, как и меня.

Зов Лоума.

85

Ч – 22

Лили-Анн распахнула куртку, слушая свист ветра, гуляющего среди деревьев. Сегодня ветрено, да, но почти тепло. ее, однако, пробирает ледяной озноб. Ожидание уже невыносимо. Ей хочется скорей на судно, в море, под воду, узнать наконец, какая им уготована судьба.

Ей чудятся крики, и она прислушивается. Птицы. Десятки и десятки птиц всех размеров взмывают в небо в свете сумерек и вновь садятся на ветви. И они нашли здесь убежище, преследуемые стеной взрывов? Вероятно. Дрожь пробегает по ее позвоночнику.

Она идет к Гвенаэлю, садится рядом с ним. Ни слова не говоря, даже не прерывая бега ручки по бумаге, он сует ей в руку стопку листков. Лили-Анн проглатывает их залпом, стараясь не выказать своего смятения, когда Лу-Анн и Зефир предаются любви в грозу. Пузырь интригует ее, его имя – Лоум – забавляет. Вот она уже набрасывается на последнюю страницу.

Зефир чувствует, как пигменты его татуировок мигрируют по поверхности кожи. Ну вот, опять они меняются.

Эти мутации случались и раньше, без каких-либо предзнаменований, без видимой логики. Никогда никому он не доверял этого секрета. Ведь с тех пор, как рисунки появились на его теле, уже несколько лет назад, он всегда старался быть один. Не привязываться ни к местам, ни к людям. Встречи случались порой, но всегда лишь мимоходом, он шел сквозь этот мир, пряча свое слишком большое тело под длинными одеждами, чтобы никто не открыл его тайну. Зефир стремился оградить свою жизнь, однако Лу-Анн исподволь пробралась в нее, без спросу проникла туда, куда он никого еще не допускал. И она это поймет. Сегодня она заметит, что линии изменились, что иные символы исчезли, оставив место новым меткам.

И что он сможет тогда ей сказать? Сказать будет нечего.

Она узнает.

Она узнает, что он чудовище.

Лили-Анн поднимает голову. Валентин сидит ниже на песке, погруженный в свои мысли.

– Зефир – это ты? Или это Валентин?

– Ни тот ни другой. Оба.

Она вздыхает. Она словно наэлектризована, терпения нет ни на что.

– Ты объяснишь в своем романе происхождение взрывов?

– Да.

– И как же?

– Догадайся.

– Ок… У всех твоих персонажей есть общая черта. Они забыли куски своего прошлого. Было бы логично, если взрывы связаны с этим недостающим прошлым.

– Неплохо.

– И потом, Зефир. Что значит это преобразование татуировок на его коже?

– Это природное. Генетическое.

– Он мутант?

– Если угодно.

– Он один такой?

– О нет. Это физическая характеристика всех особей его вида.

– Его вида? Зефир не человек?

– Человек. Новый вид человека. Он с другой планеты.

– И в твоей истории эти инопланетяне – виновники взрывов?

– Угу.

– Инопланетные люди, которые хотят нас истребить. Серьезно?

Эта гипотеза правда кажется тебе наиболее вероятной?

– В моем романе наша Земля – масштабный эксперимент. Их эксперимент. И теперь они хотят его закончить.

– Ты думаешь, с нами происходит именно это?

– Лили.

– Да?

– Дай мне поработать, пожалуйста.

Она возвращает ему листки и ждет продолжения. Теперь только читая она может нормально дышать.

Через некоторое время Гвенаэль вдруг качает головой.

– Я всегда был убежден, что литература может изменить действительность. Мою она изменила. Но чтобы до такой степени…

– Ты говоришь об этом романе?

– Я миновал стадию совпадений.

– Что же тогда?

– А что, если никакого Бога нет? Что, если Бог – это все творцы, вместе взятые, что живут в этом мире? Представь себе: художник написал шедевр, портрет такой силы, что он стал реальным, и в ту секунду, когда он его закончил, родился ребенок, точь-в-точь на него похожий? А на следующий день композитор сочинил музыку, которая потрясет человечество на долгие века – человечество или только одного человека, изменив ход его жизни?

– А еще через неделю писатель принялся за текст, которого писать не собирался, и каждая написанная им сцена так или иначе воплощается в жизнь.

Гвенаэль кивает.

– Знаешь, у меня бывает странное чувство, что я просто проводник, антенна, что ли, я не знаю, откуда мне пришла та или иная идея, как будто она просто витала рядом и я ее уловил. И никогда это чувство не было таким острым, как в последние дни.

– Стало быть, пришла твоя очередь. Ты Бог.

– И я намерен воспользоваться своим положением. Молись и простирайся ниц.

– Для этого ты должен написать, что я простерлась.

Оба улыбаются.

– Ты правда в это веришь? – спрашивает Лили-Анн.

– Нет. Не знаю. Мне нравится идея. Такую книгу я хотел бы написать. Этот Бог – множественный, сетевой, не единая сущность, но созидательная сила тысяч людей, которые передают друг другу факел. Ношу. И освобождаются от нее в творчестве, даже не зная, что на день или на месяц они были Богом…

– Я хотела бы эту книгу прочесть. И я согласна с тобой.

– В чём?

– Литература может изменить мир.

86

Ч – 22

Браим поднимается по высеченной в скалах бесконечной лестнице. Странное дело, стоит жара, несмотря на ветер и тяжелые тучи, накрывшие бухту. Погода взбесилась. У его спутников этот феномен вызывает тревогу, а Браиму приятно понежиться в тепле, достойном вечера его детства.

Он толкает калитку, ведущую в сад родителей Лили-Анн.

Беатрис где-то там, в доме, готовится с Марком к завтрашней операции. Но он поднялся не ради нее. Он пришел, чтобы быть хоть чем-нибудь полезным.

Дверь открывает Лора.

– Они в гараже, – говорит она.

– Спасибо. Я, собственно, пришел помочь приготовить поесть.

Лора смотрит на него с любопытством.

– Кухня в вашем распоряжении, Браим.

С этими словами она уходит наверх.

Браим направляется в кухню. Она в ужасающем состоянии. Раковина полна грязной посуды, которую за несколько дней никто не удосужился убрать. Он и сам как-то это упустил. Но сегодня он как никогда чувствует потребность что-то делать, хоть мелочи, пусть даже единственная польза от этих действий – занять руки на лишний час.

Браим берется задело спокойно, как будто земля вовсе не дрожит под ногами. Он расчищает доступ к крану, осматривает содержимое шкафчиков и холодильника, моет посуду, которая ему понадобится. Наводя порядок в этом хаосе, он успокаивается, и губы его мало-помалу раздвигаются в улыбке. Он режет картошку, когда вновь появляется Лора. Она стоит на пороге, прислонившись к дверному косяку.

– Вам не хочется побыть последние часы до взрывов с ней? – спрашивает она.

– С Беатрис?

– Да.

– Я с ней, Лора. Каждую секунду. (Она с сомнением поджимает губы.) Скучать – непременная составляющая, и, если мне предстоит умереть завтра, я хочу успеть поскучать по ней, хоть недолго, и потом испытать счастье от новой встречи.

Лора с усмешкой качает головой.

– Вы страдаете острой формой романтизма, Браим. Боюсь, это не лечится.

– Ни за что на свете я не хотел бы излечиться.

– Берегитесь, еще одно слово, и вас атакует Отряд Неисправимых Циников.

Впервые с тех пор, как они здесь, он видит Лору по-настоящему улыбающейся.

– У вас с Лили-Анн похожий юмор.

– Мы сестры.

В этих словах такая абсолютная уверенность, что Браим может только согласно кивнуть.

Когда он поднимает голову, чтобы взять из буфета скороварку, Лоры уже нет. Браим хлопочет, напевая себе под нос, размораживает куриные окорочка, найденные в дальнем углу холодильника, вынимает кости. Он с наслаждением ощущает ком, набухший в глубине живота, там словно завязался узел, и этот узел – Беатрис, его нужда в ней, его желание, его безграничная тяга к этой женщине. Пока тушится рагу из курицы с карри, он приступает к десерту и жертвует последние яйца в лимонный кекс.

Привлеченная запахом, в кухню проскальзывает Нинон. Пальчиком собирает остатки теста, прилипшие к стенкам кастрюли.

– Проголодалась?

Малышка кивает.

– Скоро будет готово. Поможешь мне отнести всё на пляж?

– Помогу.

Ей явно доставляет удовольствие это возвращение к нормальной жизни. Она сама берет большой поднос, расставляет на нем графин с водой, стаканы, тарелки, приборы и бумажные салфетки с золотым ободком и рождественскими рисунками. Потом она забирается на разделочный стол, чтобы дотянуться до высокого шкафчика, достает пакет с конфетами и прячет его под салфетками, лукаво покосившись на Браима. Тот с пониманием прижимает палец к губам.

Обед готов. Лора берет скороварку, Браим несет поднос, а Нинон – завернутый в салфетку кекс.

– Марк не придет?

– Нет, у него еще много дел здесь.

– А Беатрис?

– Она спустилась накрыть брезентом шлюпку.

Когда они добираются до отвесной части утеса, в еще светлой ночи до них доносится музыка. Это виолончель старого Макса, он играет у костра для Беатрис, Лили-Анн и Валентина. Со ступенек Браиму не видно Гвенаэля, но по лучу фонарика, освещающему подножие скал, он догадывается, что тот работает у входа в грот. Он прислушивается, не сводя глаз со ступенек, чтобы не споткнуться. Пение виолончели взмывает в порывах теплого ветра, летит над пенными волнами, разбивается с ними о берег. Глубинная радость слышится в этой мелодии. Вернее, слышалась бы, будь темп чуть быстрее. Но в этот вечер под смычком Макса радость превратилась в горьковато-сладкую меланхолию и щемящую нежность.

Браим, Лора и Нинон подходят к костру. Малышка усаживается послушать Макса, положив головку на колено матери и сжимая в ладошке руку тети. Поставив на песок скороварку, Браим садится позади Беатрис, обнимает ее. Их пальцы находят друг друга и переплетаются. Он упирается подбородком в ее плечо, глубоко вдохнув исходящий от волос запах шампуня, и переключает внимание на Макса.

Старик, сидя на изукрашенном потеками краски табурете, играет с закрытыми глазами. Он, которому и ходить-то порой трудно, как будто помолодел на десять лет, так плавны и точны его движения. Он пощипывает струны, взмывая от глубоких низких нот к пронзительно высоким. Музыка тянется длинным вибрирующим шлейфом. Последний взлет – и Макс затихает. Пение виолончели затихает тоже, звучит раз за разом долгим рефреном и наконец, теряясь в свисте ветра, угасает совсем.

Несколько секунд зрители сидят неподвижно, словно прислушиваются в поисках замерших нот. Потом Лили-Анн аплодирует. Этот звук будит всех, лица расцветают улыбками, ладоши хлопают. Макс открывает глаза, такие голубые и блестящие в свете языков пламени.

– Чье это? – спрашивает Браим.

– Мое.

– Очень красиво.

– Спасибо. Давненько я этого не играл.

– Тогда это мы должны благодарить вас за то, что вы подарили нам свою музыку. Хотите рагу?

Макс улыбается и, убрав инструмент в футляр, протягивает тарелку. Остальные следуют его примеру.

– Браим, это изумительно! – восторгается Валентин. – Почему я не встретил тебя раньше? Я бы каждый вечер приходил к тебе ужинать!

Браим не отвечает, лишь кивком благодарит за комплимент. Им с Максом удалось хоть на несколько минут заставить своих спутников забыть ужасный рок, уже устремляющийся им навстречу. И этой хрупкой передышке нет цены.

87

Ч – 20

Валентин ест ужин, не разбирая вкуса. Улыбка на его губах фальшива. Веселый тон фальшив. Всё в нем фальшиво. Но притворство давно стало его второй натурой, и остальные не замечают, что он улыбается через силу, чтобы не заплакать. Его сегодняшняя маска как последний оплот перед безднами, которые разверзаются внутри и снаружи, готовые поглотить его. Огонь и дрожь в душе. Взрывы и землетрясения в мире. Перекликающиеся катастрофы сотрясают всё его существо, и он не может больше держать их в себе.

Когда Лили встает, чтобы отнести тарелку Гвенаэлю, он идет за ней, но стоит в сторонке, пока они тихо о чём-то говорят.

– Эй! – кричит он, когда Лили возвращается. – У тебя озабоченный вид. Всё в порядке?

– Что-то еще может быть в порядке, серьезно? Мне страшно, как всем.

Она увлекает его к костру. Он пытается удержать ее, замедляя шаг. Всего пятнадцать шагов до лагеря. Всего одна ночь до взрывов.

Сотри с лица улыбку, мысленно ругает он себя, она не может понять, как тебе худо, раз ты улыбаешься.

– Лили… ты подумала о том, что я сказал тебе вчера?

– А что ты сказал вчера?

– Глупости, как всегда, – улыбается он, не в силах вновь сформулировать свое желание почувствовать телом ее тело без подпорки алкоголя.

Лили останавливается, хмурит брови.

– Валентин. Ты хочешь переспать? Иди к Саре на большой пляж. Я уверена, что ты без труда найдешь на всё согласную девушку. Но будь добр, заруби себе на носу: даже накануне конца света изнасилование остается изнасилованием.

Он замирает, опешив. А потом слова вдруг набухают в его охваченном пламенем животе и, яростным потоком хлынув в грудь, уносят с собой ком сдерживаемой злости, закупоривший горло.

– За кого ты меня принимаешь, Лили? За десять дней ты так и не изменила мнения обо мне? Даже чуть-чуть? Хотя бы не оскорбляй меня, черт побери!

– Я тебя не оскорбляла.

– Ты назвала меня потенциальным насильником! – вспыхивает он.

– Все потенциальные насильники. Кроме насильников состоявшихся. Это не оскорбление, это факт. Тебе случалось говорить с жертвой изнасилования?

– Да.

Глаза его мечут молнии, руки сами собой сжимаются в кулаки.

– А с насильником тебе случалось говорить?

– Нет… насколько я знаю.

– Тебе это никогда не казалось странным? Где-то же они должны быть, а? Но за исключением тех немногих, что за решеткой, мы их не знаем. Все мы наверняка когда-нибудь говорили с насильниками. Просто сами того не подозревали.

Валентин весь дрожит. Он не решается заговорить. Воздух с трудом пробивает дорогу в его легкие.

Сказать, кто я. Хоть раз.

– Я родился от изнасилования.

Ему вдруг становится холодно. Теперь, когда правда вышла из него наружу и существует сама по себе, она обрела материальность, которой он не мог предвидеть. Лили садится на песок, ловит его руку, тянет вниз, чтобы он тоже сел.

– Мне было бы лучше помалкивать, – шепчет она, – да?

– Нет, это… Нет. Я этого никогда никому не говорил.

– Мне очень жаль.

– Ты не могла знать.

– Это твоя мать тебе сказала?

До него только сейчас доходит, что она так и не выпустила его руку. Он тихонько сжимает ее пальцы.

– Нет. После ее первой попытки самоубийства я перестал спрашивать об отце. Она сказала, что мои дедушка и бабушка тоже умерли, но в ее бумагах я нашел старую открытку с адресом и отправился туда. Мне было пятнадцать. Я думал, что имею право знать свою семью, и не понимал, что мать тоже имела право молчать и держать меня подальше от своих родителей.

Он вдыхает, сглатывает слюну.

– Ты встретился с ними? – ждет продолжения Лили.

– Мне открыл дед. Я представился. Он впустил меня в дом, и к нам вышла бабушка. Кончилось тем, что они мне всё рассказали. По их словам, мой отец был сыном их коллеги, с которым моя мать познакомилась как-то на ужине у них. Они встретились снова, посидели в ресторане, а на обратном пути он изнасиловал ее в своей машине. «То есть так она нам это преподнесла», – уточнил мой дед, с сомнением поджав губы. Меня словно выпотрошили. Одинаково невыносимо было и то, что сделал мой отец, и подозрение ее родителей. Я понял, что они выставили мою мать за дверь. Позор, сама понимаешь. Изнасилованная дочь – это стыдно, но если она еще и мать-одиночка – вовсе нестерпимо. Я плохо покинул их дом, обругал их последними словами. Матери никогда об этом визите не рассказывал. В тот день я понял, что нас с ней только двое против всего мира. Я хотел загладить то, что она пережила, залечить ее раны. Думал, что это возможно. Я был мальчишкой, я не знал тогда, что есть непоправимое зло, я ничего не знал.

Взяв Валентина за подбородок, Лили заставляет его посмотреть на нее. Ни жалости, ни презрения. Только явная боль, как зеркало его собственной.

– Валентин, твоя мать умерла?

– Да.

– Когда?

– Она покончила с собой в ту ночь, когда мы уехали из Парижа.

– О Вэл…

С минуту они смотрят друг на друга.

– Ты знаешь, что ничего не мог сделать, чтобы этого избежать, – говорит она.

Это не вопрос. Валентину хочется возразить, что мог, что это его вина, он не сумел ее защитить, не смог в одиночку сделать ее счастливой, что все его старания пошли прахом. Но он молчит. Потому что в глазах Лили читает, что он ни в чём не виноват. Ни в изнасиловании матери, ни в ее самоубийстве, ни в том, что живет. И от этой мысли слезы текут по его щекам.

Лили обнимает его за шею, привлекает к себе. Валентин не противится, сам крепко сжимает ее и, не в силах сдержать рыданий, утыкается в ее плечо.

Они долго сидят так, обнявшись, под потрескивание костра и негромкий гул разговоров в нескольких шагах.

Наконец Валентин вытирает мокрые щеки. Лили высвобождается из его объятий, словно торопясь восстановить разделяющую их физическую преграду. Снова дистанция, Валентин хорошо ее видит. Он перед ней – нагой, заплаканный, уязвимый. А она еще держит фасон, глядя на него с высоты своей непреодолимой стены.

– Ты пережила изнасилование? – спрашивает он. – Ты завелась с пол-оборота на эту тему…

– Не лично, нет. Я слышала на эту тему столько откровений от друзей, что очень к ней чувствительна.

Валентин кивает. Он думал, что задел ее за живое, но видит, что это не так. Теперь ему нечего терять.

– Это я, – говорит он. – Об этом ты просила меня вчера? Ну вот. Этот болван с красными глазами – я. А ты еще прячешься.

Она отворачивается, скользит взглядом по силуэтам их спутников у костра. Посыл ясен. Она предпочла бы сейчас быть там.

– Полюби меня, – тихо шепчет он.

– Что?

– Полюби меня.

Она снова хмурится, морщит лоб едва заметно и озадаченно. Какая же она красивая! И как трогает его этим своим упрямым отказом, которого ему не понять.

– Как это – «полюби меня»?

– Полюби меня. Просто полюби меня.

– Это смешно. Такое нельзя решить.

Он наклоняется к ней, чуть-чуть; только не испугать ее.

– Я думаю, можно. Ты вот решила не подпускать меня к себе. Сознательно. Точно так же ты можешь решить дать мне шанс.

– А зачем мне это делать?

Он безрадостно усмехается. Лили не знает жалости. Бриллиант, оправленный в сталь.

– Потому что это будет добрый поступок, добрый и красивый. Потому что, боюсь, я в тебя влюбился. Потому что есть ты и есть я.

А всех других, людей, что были в моей жизни, со мной нет. И я нуждаюсь… Чему ты улыбаешься?

– Так, это Гвенаэль.

Валентин косится на подножие скал, где Гвенаэль по-прежнему пишет, пристроив фонарик на плечо, как любимого кота.

– Какое отношение имеет Гвен к нашему разговору?

– Он написал этот диалог в своем романе, только наоборот.

Она вскакивает.

– Как это – наоборот? Лили!

– Он вложил слова Зефира в уста Лу-Анн!

И эту минуту выбирает, чтобы разразиться, гроза.

88

Ч – 19

Молния расколола небо, и на бухту обрушился ливень – теплый, почти неестественный, так не вяжется он с обычной погодой в этой местности. Лили-Анн, подхватив банку с Лоумом, бежит к племяннице, чтобы отвести ее в укрытие. Она еще чувствует тело Валентина, словно отпечатавшееся на ее теле.

У костра Макс поспешно закрывает футляр, защищая свой инструмент. Все хватают одеяла и бегут укрыться в гроте. Нинон подпрыгивает и визжит одновременно от страха и восторга.

– Останемся здесь! Останемся здесь! – требует она, отказываясь идти к скалам.

– Не время сейчас простудиться, – уговаривает ее Лора, – а то ты не сможешь завтра нырнуть!

– Но дождь теплый, мама! Как душ! Я не заболею!

Голос ее поет под стук капель. Лили-Анн юркает под свод грота, чтобы не промокнуть насквозь, за ней Лора. Вместе они наблюдают, как Нинон наслаждается буйством стихий. Валентин подбегает к девочке и танцует перед ней. Его движения беспорядочны, руки и ноги мечутся во все стороны, и при свете молний в этом есть какая-то странная грация. Он как будто сбросил с плеч огромную тяжесть.

Через несколько минут малышка бежит к матери и показывает на Валентина.

– Во вытворяет!

Сияние ее улыбки пронзает сердце Лили-Анн, как стрела.

– Иди сушиться, маленькая глупышка, сердечко мое, – говорит она, укутывая плечи племянницы большим пляжным полотенцем.

– А я? – спрашивает Валентин, шагнув к ней и глядя ревниво.

Лили-Анн смотрит на него. Дождь разделил его взъерошенные волосы на густые пряди, которые липнут ко лбу. Она видит совсем близко его длинные, почти женские ресницы, ямочки гадкого мальчика, затененные щетиной щеки. Отдав банку Нинон, Лили-Анн улыбается.

– Иди и ты сушиться, большой глупыш.

– …Сердечко твое? – рискует Валентин.

– Дурак ты. Иди сюда.

Она разворачивает полотенце, и он закутывается в него.

Гроза. Почему Гвенаэль описал, как Лу-Анн и Зефир любят друг друга в грозу, когда ей этого совсем не хочется? Или, вернее, на нее иначе, чем на Лу-Анн, действует неотвратимость конца света. Она не кинется очертя голову в любовную связь только потому, что, возможно, скоро умрет. Да, ей уже нравится Валентин, и после его признаний в новом свете предстает его поведение, но подпускать его к себе по-прежнему не хочется. Им бы приручить друг друга. На это нужны как минимум недели. Их у них нет, но это ничего не меняет.

Нинон и Валентин продолжают танцевать, накрывшись полотенцами, как плащами. Лили-Анн окидывает взглядом грот. Ей хочется, чтобы завтра никогда не наступило. Хочется потеряться в настоящем, остановить время на этой секунде. Хочется прожить всю жизнь за щелчок пальцев. Хочется узнать, каково просыпаться рядом с мужчиной, которого любишь уже десять лет. Двадцать лет. Тридцать, почему бы нет. И пусть ей не судьба, пусть никогда не доведется этого пережить, она всё равно хочет знать страдания и боль, утраты и сомнения, и нежданно забрезживший свет в конце туннеля. Она хочет изведать всё, что и есть жизнь. Всё, о чём она читала только в книгах.

Почему ей не удается поверить, что они выживут?

Дождь стихает, и Лора приглашает желающих переночевать в доме. Отказываются только Гвенаэль и старый Макс.

Наверху больше нет электричества. Это ожидалось уже давно. Лора и Марк роются в шкафах, ищут свечи, пока остальные снимают промокшую одежду. Лили-Анн тихонько уходит, закрывается в своей комнате. Всё вокруг вибрирует, как будто комната живая. Она с тоской смотрит на культурные слои, расшифровать которые под силу ей одной. Есть зримое, вещицы на полках, вот бронзовая статуэтка, лошадка, подарок подруги отца, смешной стеклянный шар, в котором, если потрясти его, идет снег, его она привезла с какой-то школьной экскурсии, плюшевые игрушки, подаренные на память подругами по коллежу, потерянными из виду много лет назад…

Множество других следов ее отрочества покрывают стены. Постеры, открытки, фотографии, подвешенные на натянутой веревке с помощью крошечных прищепок, и пустоты, пробелы, более яркие обои в тех местах, где что-то было убрано – то ли просто надоело, то ли стало стыдно.

А если хорошо поискать, есть и детство. В книжном шкафу альбомы с картинками прячутся за сотнями романов. А порывшись в ящиках стола, она нашла бы свои первые тетрадки со стихами, первый одноразовый фотоаппарат, который рука не поднялась выбросить, разные крошечные сокровища, как, например, этот шарфик, без которого она не засыпала. Всё здесь. Всё, что она сочла нужным спасти, по крайней мере от мусорного ведра, а стало быть, имеющее для нее значение. Всё, что взрывы завтра сотрут в порошок вместе с тысячами других таких личных музеев в тысячах незнакомых домов.

Она снимает одежду и забирается под теплое одеяло.

Одиночество вдруг тяготит ее, и она думает, не принять ли предложение Валентина. Но это было бы нечестно. Это был бы обман. Это значило бы как будто дать ему то, чего он хочет, на самом деле ничего не дав. Они бы возненавидели друг друга. И она лежит в темноте с широко открытыми глазами одна, прижав к животу подушку.

89

Ч – 17

Гвенаэль укрылся в глубине грота.

Сидя на расстеленных одеялах, он пишет при убывающем свете карманного фонарика, у которого садятся батарейки. Старый Макс дожидается, когда дождь перестанет совсем, чтобы уйти в свою хижину. Пока он сидит на матрасе Валентина, прислонившись к скале; его открытые глаза видят моменты из прошлого, которыми он ни с кем не делится. Гвенаэль знает, что должен еще написать про Макса – или его литературного двойника Максанса. Но не сейчас. С тех пор как сегодня днем Лили-Анн указала ему на очевидность, он не в силах от нее отвлечься.

Ева – это Сара.

Или, вернее, Ева – ее тень, ее явная темная сторона, неумение жить, которое влечет ее к людям, но ей так страшно их терять, что они чувствуют эту пустоту в ней, пугаются, отталкивают ее, уходят. Ева – раненое дитя, скорчившееся внутри его Сары, такой общительной и напористой. Ева – та Сара, которую Гвенаэль сумел открыть, принять и полюбить много лет назад, но мало-помалу забыл ее, как будто исцелил, как будто силой любви можно затянуть старые воспаленные раны. Нет, нельзя. И ведь он это знает.

И теперь он, прежде уверенный, что никогда не сможет написать о той, кого любит, понимает, что ошибался. Быть может, он пишет Еву, чтобы вспомнить о сути Сары? Или вымаливает прощение за то, что забыл ее страх одиночества? Или хочет просто любить ее, даже так ужасно ушедшую?

Никакой уверенности у него нет.

Кроме одной: он должен продолжать писать.

Ева чувствует груз в животе. Металлическую тяжесть, распространяющуюся по всему телу до кончиков пальцев, от которой она слабеет и нервничает.

Страх.

Да, так и есть, Еве страшно.

Это не из-за грозы, громыхающей снаружи; это ее не волнует, она знает, что непогода пройдет. Это и не из-за взрывов, и не из-за голоса, который звучит у нее в голове и зовет ее. Нет, Еве страшно, потому что она чувствует: всё меняется.

Ее прежняя жизнь была проста. Иди себе прямо по бесконечному мосту, только достаточно быстро, чтобы не исчезнуть.

Сегодня же многие стихии, на которые Ева не обращала никакого внимания, просто существовавшие где-то рядом, всё настойчивее заявляют о себе. Она больше не может отмахнуться от них движением головы, как обычно. И это ее пугает.

Евино убежище – ее мост. Она вновь становится Евой-Которая-Идет посреди знакомого небытия, и на короткий миг груз в животе рассасывается. Но, оглядевшись вокруг, Ева сразу понимает, что ее страх обоснован, что всё уже изменилось: она не может совсем стереть грот, в котором находится. Мир других смешался с ее миром, и она больше не различает той грани, по которой шла, сколько себя помнит. Отчаявшись, Ева оставляет усилия и вновь оказывается в гроте.

Рядом с ней на неровном полу, источенном приливами, лежит Ребенок. Он спит. Ева берет его на руки, поднимает маленькое тельце. Она несет его к одному из песчаных островков у каменной стены, которые служат матрасами, и тихонько кладет на песок. Ложится рядом. Присутствие Ребенка мало-помалу успокаивает ее, дыхание становится ровнее.

Завтра, может быть, всё вернется в колею.

Она говорит себе это.

Говорит, зная, что это неправда. И всё же в сгущающихся сумерках Ева мысленно повторяет это еще раз, сжимая кулачок Ребенка в своей руке, и еще долго лежит так, с широко открытыми в темноте глазами, слушая звуки внешнего мира.

90

Ч – 13

Сара прижимает колени к груди.

Теплый дождь поливает собравшуюся на пляже толпу. Он затих ненадолго, потом припустил еще сильней. В семейной зоне люди теснятся, прячась под кусками брезента, мусорными мешками и связанными между собой пальто. Но там, где находится Сара, голые тела мокнут под ливнем без всякой защиты. И при одной только мысли, что надо куда-то идти, она чувствует, как наваливается усталость.

Какая-то женщина кладет руку ей на спину, приглашая. Сара не обращает на нее внимания. Столько тел она перетрогала, чтобы почувствовать себя живой, что теперь ощущает перебор, как будто с нее заживо сдирают кожу – каждое чужое прикосновение, кажется ей, оторвало кусок, и она кровоточит еще сильней. Ей срочно надо собраться, иначе она совсем потеряется.

Но разве не этого она хотела? Потеряться, утонуть в толпе, перестать думать?

Да. Вот только этот тропический ливень разбудил ее, вернул самой себе. Знакомая пульсация вновь стучит в ее венах, и она не в силах ее остановить. Это пульсирует в ней неиссякаемый гнев. Это текут воспоминания, полные пожелтевших диапозитивов и досадных пустот. Вся ее жизнь проходит перед глазами, напоминая ей, кто она, вызывая ее мерцающие грезы из потаенных глубин детства. За сомкнутыми веками смотрит на проезжающие вагоны.

Окно – воспоминание, и еще, и еще, всё быстрей и быстрей.

И слезы смешиваются с дождем на грязных щеках, когда, сморенная усталостью, Сара засыпает.

Часть пятая

91

Ч – 9

Валентин протирает глаза.

Когда он открывает их, в нескольких сантиметрах от его лица на него смотрит маленькое личико.

– Ну ты и соня, – говорит ему Нинон. – Все уже встали!

Приподнявшись на локте, он улыбается девочке. Бледный дневной свет пробивается сквозь занавески гостиной. Гроза прошла, но всё так же жарко и влажно. Лили стоит за диваном, который предоставили ему на ночь.

– Который час? – спрашивает он.

– Половина девятого. – Лили морщится. – Земля дрожит еще сильней.

Действительно, они уже привыкли к этой постоянной вибрации, точно моряки к качке. Но вещицы на полках ходят ходуном, как никогда.

Они обмениваются долгим взглядом, и в их глазах трепещут кадры видеороликов со стеной взрывов, которые смотрели оба. Через неполных восемь часов ужас мужчин и женщин, виденных на экранах компьютеров, станет их ужасом.

Валентин надевает футболку, натягивает джинсы. Ему осталось их носить только это утро. Потом все облачатся в гидрокостюмы и выйдут в море, навстречу опасности.

Лора, Марк и Беатрис беспокоятся, что в месте встречи двух стен взрывы будут сильнее, чем где бы то ни было. Они решили миновать эту условную линию на катере, пройти несколько километров навстречу стене, которая идет с запада, и погрузиться там, над затонувшей субмариной с толстым металлическим корпусом. Их прагматичный анализ ситуации и скрупулезное планирование почти успокаивают.

Валентин идет вслед за Лили в кухню. Объятия. Поцелуи. Натянутые улыбки. Он берет чашку кофе и машинально грызет печенье, всматриваясь в своих спутников. Все спокойны напоказ – чтобы не пугать Нинон, понимает он, хоть ему это и кажется напрасным.

– Я хотела бы познакомить всех с оборудованием, – сообщает Беатрис, – чтобы вы поняли, как оно работает. Валентин, Браим, вы самые неопытные, после Нинон, конечно. Я потренирую вас троих до полудня. Научу опорожнять маски, пользоваться стабилизирующим жилетом и всё такое.

– Мы оставили всё на катере, – уточняет Лора, – так что будете работать с тем, что осталось от наших родителей.

Все согласно кивают.

– Я не знаю, умеет ли Гвенаэль… – начинает Валентин.

– Он не бросит свой роман ради тренировки, – тревожится Лили.

– Если он хотя бы не выслушает инструкции, с нами не пойдет, – заявляет Беатрис тоном, не допускающим возражений. – Это подвергнет нас всех дополнительному риску.

Они переглядываются. Лили подходит к Беатрис.

– Клянусь тебе, я повторю ему перед отплытием всё, что ты нам скажешь. Если мы заставим Гвенаэля присоединиться к нам, он всё равно не будет слушать, наедине со мной до него дойдет больше.

– Мне это не нравится…

– Мы все делаем, что можем.

Беатрис напряженно кивает. Все идут в гараж. Валентин впереди. Его шансы на выживание сведутся к нулю, если он не научится обращаться с оборудованием. Нервничая, он старается сосредоточиться на демонстрации Беатрис.

Через час та предлагает спуститься на пляж и попрактиковаться в воде. Мозг Валентина перенасыщен информацией, которую ему никак не успеть переварить. Лили встает перед ним, заставляет посмотреть ей в глаза.

– Вэл?

– Мне страшно, – признается он. – Они все так спокойны. А я не могу. Мне кажется, я не понимаю ничего из того, что говорит Беатрис. Я… в ужасе.

– Я тоже. Но я всё сделаю как надо. И Лора, и Марк, и Беатрис, и остальные. Я знаю, и это помогает мне дышать. Дает силу верить, что у нас есть шанс.

Валентин кивает. Долго смотрит на нее, борясь с желанием обнять ее и сжать крепко-крепко, борясь с собой, чтобы не обращать внимания на дрожь под ногами и на дрожь своего тела. Поняв, что вот-вот не выдержит, он отворачивается и бредет прочь.

Густой туман окутал сад, пляж и горизонт.

92

Ч – 8

Лили-Анн входит в грот.

Это одно из редких мест, где еще сохранилось немного прохлады и видимости. Спуститься по лестнице с родительским оборудованием для погружений было нелегко. Лора и Беатрис освоились в роли учителей, едва ступив на песок; теперь Браим и Нинон плавают с ними в бушующих волнах, с баллонами, в гидрокостюмах и жилетах, а Валентин ждет своей очереди. Марк тем временем проверяет, пережила ли грозу надувная шлюпка.

– Гвенаэль?

Сидя у каменной стены в углу, он не поднимает головы от кипы листков. Лили-Анн подходит ближе.

– Гвен, тебе надо поесть.

– Не закончил, – бурчит он. – Скоро.

Он бледен, лицо исхудало, под глазами круги, вид неопрятный. Робинзон Крузо в терминальной стадии скоротечного рака. Испуганная его состоянием, Лили-Анн подходит ближе, открывает бутылку воды, подносит к его губам.

– Попей. (Он повинуется, не переставая писать, знает, что она не оставит его в покое, если он откажется.) Я кладу тебе злаковые батончики, вот сюда. Съешь их, пожалуйста. И не надо бы тебе оставаться в гроте при таком землетрясении, это опасно, может отвалиться кусок скалы.

Не отвечая, он показывает на стопку листков. Лили-Анн знает, что это значит. Это главы, которые она еще не прочла. Прежде чем уткнуться в них, она сыплет немного корма в банку Лоума, стоящую поодаль на камне.

– А что прикажешь мне делать с тобой, а? – шепчет она рыбке, постукивая пальцем по стеклу.

– Оставь его на пляже, – бросает Гвенаэль.

Заинтригованная его внезапной реакцией, Лили-Анн поворачивается к нему.

– Почему?

– Лоум существует повсюду, где есть вода. Она в этой банке, но она и в море, в реках, в озерах, в горизонте грунтовых вод, в росе, дожде, облаках, в наших телах, везде.

– Гвенаэль, это золотая рыбка, а не сверхъестественная сущность.

Он закрывается, как устрица. Вот, значит, до чего он дошел. Канул в безумие и больше не может отличить реальность от плода своего воображения. Есть ли смысл передавать ему инструкции Беатрис?

И всё же Лили-Анн так хочется во что-то верить, что она уже знает: банка с Лоумом останется на пляже, как он сказал. Всё равно в погружение Лоума с собой не взять. В доме, в гроте или где бы то ни было рыбка обречена.

– Ты видел Максанса?

– Ушел. В хижину.

– Ок.

Его виолончель еще здесь. Лили-Анн хочет отнести ее ему. Но прежде она садится поодаль от Гвенаэля с новыми кусками текста.

93

Ч – 8

Гвенаэль строчит с бешеной скоростью.

Чем дальше продвигается роман, тем больше он дробится на десятки точек зрения и моментальных кадров, подобных граням в глазах мухи. Это не случайность, что все персонажи отсечены от своего прошлого. И даже не просто необходимость, продиктованная сюжетом. Эта необходимость продиктована тем, что́ есть Гвен. Тем, чем он был. Тем, что он так отчаянно пытается подавить.

Ева,

Макс,

Зефир,

Ребенок.

И Лу-Анн.

Все они – Гвенаэль. И каждый – не совсем он.

Так же внезапно, как разразился смехом, Зефир замолкает. Лежа на нем, я вопросительно поднимаю брови.

– В чём дело?

Он не отвечает, но его лицо напрягается чуть сильней. Я беру его за подбородок, поворачиваю к себе. От боли, которую я вижу в его глазах, у меня разрывается сердце.

– В чём дело? Скажи мне…

Он перекатывается на бок, закинув руку мне за спину, не дает упасть. Смотрит на меня почти умоляюще и задирает футболку, открыв живот. У меня на миг темнеет в глазах, когда я понимаю, что рисунок татуировок изменился. Но мои вопросы улетучиваются, вытесненные потребностью пробежаться пальцами по этим линиям, как в первый раз, когда я увидела их. Это не реалистический рисунок. Скорее поэтическое собрание символов.

– Чудесно, – шепчу я.

Большие серые глаза Зефира, устремленные на меня, теперь бездонны.

– Откуда ты?

– Я тебе уже сказал. Всё, что помню, я тебе сказал. Я всё сказал тебе сейчас. Остальное…

Остального он не знает.

94

Ч – 7

Беатрис выходит из воды с Нинон, Браимом и Лорой; волны несколько раз сбивают их с ног. Баллоны тяжело давят на плечи, а валы на берег обрушиваются мощные. Она хватает Браима за руку, чтобы не потерять его. Густой туман сильно усложнил ей задачу, и теперь она не видит даже фигуры Валентина на пляже. Она зовет его.

– Сюда! – кричит он.

Браим и Нинон вытираются пляжными полотенцами. Валентин экипируется.

– Не переусердствуй, – говорит она ему, когда они идут вниз по песку к грохоту и брызгам. – Если устанешь, возвращайся на пляж, нет смысла выбиваться из сил, энергия тебе сегодня понадобится.

И снова она объясняет, растолковывает, показывает, кричит, борется с течениями. Этот урок необходим, если они хотят иметь шанс, но какой ценой для нее? Они выбираются на берег через полчаса. Беатрис чувствует себя выпотрошенной.

За их спиной появляется Лили-Анн, в руках у нее футляр с виолончелью.

– Ты отнесешь ее Максу? – спрашивает Беатрис, показывая на инструмент.

– Да.

– Я с тобой. Хочу с ним проститься.

Закончив одеваться, Беатрис целует Браима и вместе с Лили-Анн на слух идет вдоль пляжа, ориентируясь на рев волн. Дойдя до первых деревьев, она предоставляет своей спутнице найти дорогу к убежищу старика.

– Макс? – зовет Лили-Анн, когда хижина вырастает перед ними.

Он появляется на пороге. Впервые Беатрис видит его без свитера, старческие руки болезненно худы. Увидев свой инструмент, Макс Шарпантье забирает его у Лили-Анн и уносит внутрь.

– Спасибо. Мне не хватило сил унести его утром.

– Не за что. У меня есть еще вода и сухари. Кроме пайков, которые мы берем с собой, осталось только это, извини…

– Отлично. Вы отплываете через сколько времени?

– Меньше чем через два часа.

Он кивает. Беатрис очень хочется поговорить со стариком. Однако она молчит.

– Знаешь, Гвенаэль вставил тебя в свой роман, – говорит Лили-Анн. – Он придумал тебе историю.

– И о чём она?

– Она… не очень веселая.

– Что же может быть веселого? – улыбается он. – Одинокий старик приходит на пляж умирать…

– Гвенаэль пишет о рано умершей девочке, твоей дочке, и о женщине, которую ты потерял вскоре после этого.

Макс Шарпантье смотрит на нее испытующе. Его взгляд почти невольно соскальзывает на Беатрис, которая стоит затаив дыхание. Он вновь переносит внимание на Лили-Анн. Ничего не произносит.

– Ты мне не расскажешь, да? – понимает Лили-Анн.

Лицо Макса смягчается.

– Пусть лучше Гвенаэль придумает мне жизнь. Чем старше становишься, тем больше понимаешь, что в правде мало интереса. Важна только искренность. И потом, я не люблю рассказывать.

– Ты слушатель.

– Я голос четырех струн.

Лили-Анн кивает. Беатрис кусает губы. Если Макс не хочет говорить о своем прошлом, то уж не ей это делать. Но до чего же поразительно, что Гвенаэль попал в точку.

– Я счастлива, что встретила тебя, Макс, – выпаливает Лили-Анн.

– Я тоже. Эти дни были как подарок.

Он поворачивается к Беатрис.

– Месье Шарпантье, – приветствует она его.

– Майор.

– Забавно, как вы замкнули мою карьеру.

Они улыбаются друг другу. Пережитая Максом трагедия была ее первым делом, и теперь здесь же она перестает быть следователем, чтобы стать просто Беатрис.

– Я буду там, когда вы отчалите, – заверяет их Макс.

Так он в деликатной манере их спроваживает. Женщины уходят, оставив старика с его одиночеством. Любопытство Беатрис слишком сильно, чтобы хранить молчание больше трех шагов.

– Как Гвенаэль описал в своем романе смерть жены Макса?

– Он ее еще не написал. Не успел. Я думаю, ему пока не хватает большого фрагмента истории этого персонажа.

– Понятно.

– А ты давно знаешь Макса?

– Я не могу сказать, что знаю его. Мы просто встретились на одном деле.

– Он был… потерпевшим? Обвиняемым? Свидетелем?

Беатрис улыбается.

– Свидетелем. Но я тебе этого не расскажу.

Лили-Анн разочарованно поджимает губы.

– Что ж, придется ждать, когда Гвенаэль допишет.

95

Ч – 6

Браим сосредоточился, чтобы следовать инструкциям Беатрис.

Они уселись в круг – Валентин, Лили-Анн, Нинон, Лора с Марком и он. Беатрис учит их, как дышать под водой, чтобы экономить воздух и не бояться. Браим сомневается, что в нужный момент сумеет повторить это упражнение, но он не знает, как среагирует, впервые оказавшись под водой, поэтому рад любому подспорью, которое может помочь ему выжить. Сегодня у него больше причин жить, чем было за всю жизнь. И потом, есть подлинная отрада в этом моменте единения, окутанном туманом. Согласуя свое дыхание, они согласуют и души, Браим в этом уверен.

Внезапно что-то нарушает гармонию. Браим открывает глаза. Марк и Лора перешептываются, глядя на часы.

– Мы сейчас в последний раз поднимемся в дом за комплектом первой помощи и едой, – сообщает Марк. – Если вы что-то забыли, вспоминайте, потом будет поздно.

– Возьмите непромокаемый конверт формата А4, – просит Лили-Анн. – У папы в гараже есть, там же, где плащи и гидрокостюмы.

– Зачем? – удивляется Лора.

– Для романа Гвенаэля. Чтобы он не промок, пока мы доберемся до катера. И я думаю… он захочет нырнуть с ним.

Лора не одобряет, но и не протестует. Они с мужем удаляются. Круг сжимается теснее. Браим ловит руку Беатрис и вновь закрывает глаза.

Под ее руководством они опять раз за разом выполняют упражнение. Тревога Браима мало-помалу отступает.

Хоть Валентин и ерзает справа от него, еще ни разу за десять дней он не чувствовал такого единения со своими спутниками, и Гвенаэль в своем гроте тоже сейчас откликается на зов. Браим догадывается, что он крепко связан с ними, хоть и не знает, как это объяснить.

Но Браиму плевать на объяснения.

Он всегда предпочитал чувствовать.

96

Ч – 6

Лоум всё ближе. Мы его ждали. Еще не увидев вдали пузырь, мы чувствовали его приближение. Я спускаюсь к морю с Зефиром, Евой и Ребенком. Едва мои ноги касаются воды, я чувствую связь с Лоумом, которая усиливается, когда я кладу ладони на пузырь.

Я сосредотачиваюсь на вопросе.

– Кто ты?

Зефир присоединяется, и вскоре наши с ним мысли переплетаются вокруг этих двух слов.

Внезапно вода, омывающая наши ноги, замирает. Море больше не шевелится, ни волны на нем, ни морщинки. Я поднимаю ногу, чтобы испытать этот странный феномен. Место, где она стояла, остается пустым, на нем образовалась дыра. Вода по-прежнему жидкая, но ее словно держит незримая сила. Потом вдруг пустота, оставленная моей ступней и лодыжкой, заполняется вновь.

– Ты властен над морем? – спрашиваю я его.

Яркая вспышка пробегает по поверхности пузыря. Взмывает голос Евы, или, может быть, это только мысль, которую я уловила. Ты вода. Ты в воде, и ты вода.

И тут стенка пузыря снова окрашивается лиловым и волна тепла распространяется по нашим рукам. Пронизанная светом пустота внутри пузыря влечет меня, как будто там я должна спрятаться. Я не хочу, сопротивляюсь.

– Почему ты позвал нас сюда? – спрашивает Зефир.

Пузырь изменяет форму под нашими ладонями. Мне кажется, будто я удаляюсь от пляжа, хотя ощущение прохлады на икрах осталось. Образы проплывают перед глазами. Я – Лоум. Я вижу то, что видел он.

Лоум существует с начала мира. Он появился однажды, когда стихии, составляющие планету, только начали мигрировать, собираясь в разные слои, да так и остался. Шли тысячелетия. Его влияние вскоре распространилось на большую часть поверхности земного шара. Лоум повсюду, где есть вода.

Передо мной плывут незнакомые пейзажи, сначала без признаков жизни. Потом появляются ростки, кусты, заросли, быстро становящиеся высокими деревьями.

Лоум показывает нам историю нашего мира.

Животные развиваются в морях, потом я вижу, как они выходят на сушу. Они кажутся мне странными. Я не могу понять, что в их облике создает такое впечатление.

И вдруг происходит событие, которого я не понимаю. Появляются люди. Похожие на нас, только чуть побольше. Их тела тонут в широких черных одеяниях, лишь головы и руки обнажены. Они берут образцы воды, песка, земли, растений, забирают и немного животных. И исчезают.

Мое воображение срывается с цепи. Кто эти люди? Из какой эпохи эти картины? Почему они мне так знакомы?

Люди в черном возвращаются. Лоуму как будто нет до них никакого дела. Он кружится так быстро, что я не успеваю увидеть, что они делают. Фауна изменяется. Странных животных мало-помалу вытесняют другие, более привычные. Грубые строения торчат из земли, и в них, кажется, живут люди.

Потом всё ускоряется: строятся города, всё больше, всё промышленнее, и вот они уже похожи на те, что я знаю. Когда приходят взрывы, картины расплываются, волна гнева накрывает нас, и всё внезапно гаснет.

Пузырь снова исчез, будто его и не было.

Я смотрю на моих спутников. Мне непонятно, какую хронологию мы только что видели. Эти люди в черном, кажется, нарушили экосистему планеты. И главное, если верить Лоуму, эти люди первыми появились как вид, уже обладая передовой технологией. Это какой-то бред.

– Зефир, ты помнишь: листки, те, что привели меня к тебе… «ЧЕРНЫЕ СИЛУЭТЫ», написал ты на них.

– Ты думаешь, что это они?

– Возможно. Кажется, мне снились эти люди.

Ответ Лоума повергает меня в смятение. Он позвал нас сюда, в этом нет сомнений. Но почему нас? Зачем? Я пытаюсь поставить себя на его место. Он живет многие тысячи лет, наши жизни для него – какие-то несколько часов. Однако эти эмоции, которые он передал нам, – я их почувствовала. Что-то общее у нас наверняка есть. Инстинкт выживания? Взрывы мало-помалу уничтожают его планету. Он чувствует угрозу и ищет способ защититься? Почему он видит этот способ в нас?

– Мне одной захотелось войти в пузырь? – спрашивает мечтательно Ева.

Гвенаэль глубоко вдыхает и выдыхает.

Его рука, судорожно сжимающая ручку, болит, болит сгорбленная спина, болит пустой желудок. Он глотает злаковый батончик, перечитывая последние строчки.

Он знает, что такое этот пузырь. Иные скажут, что это метафора матки, или еще какую-нибудь чушь в этом роде из области психоанализа. Нет, не то. Этот пузырь – его воображение. Это то, что он пишет. Гвенаэль впускает своих персонажей в самое сокровенное в себе, чтобы дать им шанс спасти свой мир, когда его мир агонизирует и он ничего не может сделать. Писать всегда было для него единственным преобразующим актом. Заронить искру мечты, чтобы рассеять тьму.

Он протирает усталые глаза. Чуть раньше Лили-Анн в очередной раз прервала его, заставив выслушивать долгие технические подробности. У него осталось полтора часа, потом она вытащит его из этого грота хоть силой. Он чувствует, что конец его текста здесь, совсем близко, под рукой. И набирает в грудь побольше воздуха. Финишная прямая.

97

Ч – 5

Сара бежит по шоссе в густой толпе.

Она только что проснулась, будто кто-то ее подтолкнул, вскочила на ноги и поспешила нетвердой походкой.

Туман мешает ей различать малости свободного пространства на асфальте, и она часто налетает на людей, мешающих ее продвижению. Никто не реагирует – ни на ее спешку, ни на боль, ни даже на ее наготу. Эти люди уже мертвы. Они поставили крест на жизни.

Она пробегает развилку, хочет было вернуться назад… Нет, ее поворот не здесь. Ей нужна следующая дорога влево.

В голове звучит голос Валентина. Мы выходим в море завтра в полдень. Она понятия не имеет, который час. Уже за полдень? Может быть, и нет. Или, возможно, они отложили отъезд на час или два? Сара цепляется за эту хрупкую надежду, припускает быстрей.

Когда она сворачивает с шоссе, ей кажется, что туман редеет.

98

Ч – 4

Лили-Анн замирает. Вокруг надувной шлюпки, готовой к спуску на воду, замерли все.

За какие-то пять минут туман отчасти рассеялся, лишь влажная дымка теперь окутывает пейзаж. И они обнаружили, что пляж буквально покрыт животными. Олени, косули, зайцы, лошади, волки – кого тут только нет. Они явно здесь уже несколько часов, просто держались в стороне от людей. Они знают, это очевидно, что за ними захлопнулась западня. Приближение взрывов загнало их сюда, но они не решатся войти в бушующие волны, разве что в последний момент, когда будет слишком поздно. Птицы – множество птиц – кружат в небе бесконечными спиралями или удаляются в сторону моря.

Не будь их положение столь отчаянным, Лили-Анн, возможно, оценила бы завораживающую красоту этой сцены. Но она так полна тревоги, что лишь встряхивается и бежит ко входу в грот.

– Гвенаэль!

– Я закончил! – кричит он.

– Браво.

Она искренна. Но бурных выражений восторга не получается.

Гвенаэль чуть медлит, выходя из грота, отчасти привыкая к дневному свету, отчасти удивленный присутствием животных.

– Как в мультфильме Диснея, – шепчет он.

– Угу. И прости за спойлер, но в этой версии Бемби умрет.

Лили-Анн дает ему гидрокостюм, забирает рукопись и упаковывает ее в водонепроницаемый конверт, пока он переодевается.

– Я прочту конец на катере, – уточняет она, засунув конверт между купальником и гидрокостюмом. – Нам пора.

– Уже?

– Да. Сейчас отлив и штиль уже почти час. Если ждать дальше, начнется прилив и пойдет высокая волна. Мы не сможем выйти в море.

Гвенаэль кивает. Как только он заканчивает экипироваться, Лили-Анн за руку тащит его к надувной шлюпке. А старый Макс так и не пришел, с грустью отмечает она. Хоть и обещал быть…

– Так, – говорит Беатрис, – труднее всего будет пройти через прибрежные волны. Когда мы минуем их, доберемся до катера без проблем. Но на отмели есть риск опрокинуться. Если это случится, вернемся на пляж и повторим попытку. Поэтому, Нинон, ты сядешь со мной на корме и будешь держаться вот за эту ручку изо всех сил. Остальные, распределитесь по обеим сторонам, сзади и по центру. Лили-Анн, можно тебя попросить опустить и включить мотор?

– Да.

– Хорошо, сделаешь это, когда нас поднимет волна. Мы с Марком останемся в воде последними, чтобы отойти от пляжа. Вы готовы?

Все надевают капюшоны и застегивают молнии гидрокостюмов. Гвенаэль оглядывается на крутую тропу, ведущую к пляжу. Там никого.

– Мне очень жаль, что она не вернулась, – шепчет ему Лили-Анн.

Он кивает и берется вместе с ней за борт надувной лодки. Море отступило метров на пятнадцать. Они молча добираются до полосы прибоя и входят в воду.

В эту минуту из тумана доносится мелодия. Все обернулись. Макс сидит на высоком табурете, у самых деревьев, и играет, подбадривая их. «Я буду там». На свой лад он сдержал обещание. Сильное волнение сжимает горло Лили-Анн, пока она толкает лодку. Нинон, Лора и Браим садятся первыми. Остальные пока идут в воде.

– Гвенаэль, Валентин, Лили, теперь вы, – командует Беатрис.

Они забираются на борт. Лили-Анн садится у мотора, крепко держа рукоятку.

Две огромные пенные волны раскачивают их суденышко.

– Пора, Лили!

Мотор ревет. Раз. Другой. Наконец он изволит завестись, перекрывая звуки виолончели. Лили-Анн поворачивает рукоятку и ставит лодку чуть наискось, встречая устремляющуюся к ним волну. Другие волны поднимают Марка и Беатрис. Та тотчас берется за руль и ведет лодку вдоль пляжа. Лили-Анн понимает, что она пытается избежать гребней следующих волн. Лодка быстро набирает скорость и круто сворачивает в открытое море.

– Валентин, пересядь справа от меня! – вдруг кричит Беатрис.

Он повинуется. Лодка опасно кренится. Только скорость и вес их тел не дают ей опрокинуться. Нинон, слишком легкая, подскакивает каждый раз, когда лодка скребет по дну. Она визжит, цепляясь одной рукой за мать, другой за ручку.

Они выдерживают натиск шести новых волн, так и не продвинувшись. Вдруг Лили-Анн привстает.

– Там!

В двадцати метрах слева она видит просвет. Им надо справиться со следующей волной, но потом у них будет короткое окошко, чтобы миновать полосу прибоя. Беатрис до упора поворачивает рукоятку мотора, и лодка летит в этом направлении. Лили-Анн прикидывает высоту волны, которая справа от них вздымается к небу. Она вот-вот разобьется. Беатрис решительно направляет лодку на ее гребень, выжимая всё возможное из маленького мотора.

– Держитесь! – кричит Лили-Анн.

В ту минуту, когда гребень волны опадает, их лодка, оторвавшись от воды, встает почти вертикально. Лили-Анн и Марк рефлекторно бросаются вперед. Корма с грохотом обрушивается на поверхность воды. Еще две бесконечно долгие секунды – и опускается, в свою очередь, нос. Утлую лодочку мотает, раскачивает. Но она держится. Беатрис маневрирует и, проскочив в просвет, замеченный Лили-Анн, останавливается.

Все выдыхают.

Беспорядочные пенные валы сменились глубокой ровной волной, больше не представляющей угрозы.

Лили-Анн оборачивается и смотрит на пляж. Там, под деревьями, Макс продолжает играть. Мелодия больше не долетает до них сквозь рев волн.

Гвенаэль вдруг вцепляется в руку Лили-Анн и кричит:

– Сара!

Коротко стриженная светловолосая фигурка бежит к ним, размахивая руками, по крутой тропе.

– Это Сара, – повторяет Гвенаэль. – Надо вернуться!

В ответ повисает короткая пауза. Лили-Анн закрывает глаза. Она знает, что они не смогут вернуться, чтобы забрать Сару.

– Невозможно, – подтверждает Беатрис. – Уже прилив, волны скоро станут еще больше, второй раз мы рискуем не пройти полосу прибоя.

Гвенаэль готов протестовать. Он смотрит на скорбные лица перед собой – и ничего не говорит. Некоторое время он следит глазами за маленькой фигуркой, которая уже жестикулирует посреди пляжа. Потом устремляет непреклонный взгляд в глаза Лили-Анн.

Он не пойдет с ними.

– Я позабочусь о твоих словах, – говорит она сдавленным голосом.

Гвенаэль крепко обнимает ее, целует в щеку, выпрямляется.

– Удачи, – говорит он.

– Удачи тебе, – отвечает за всех Браим. – Поцелуй от нас Сару.

– Обещаю.

Не медля больше, он машет рукой Саре, ныряет в волны и размашистым кролем плывет к пляжу. Пока Беатрис вновь запускает мотор, все смотрят на удаляющегося Гвенаэля, чья голова появляется временами среди пенных гребней. До катера они доходят быстро. Лили-Анн первой вскакивает на борт и кидается на корму. Вдали Гвенаэль выбирается на берег. Он бежит к Саре, обнимаетее.

Лили-Анн счастлива, что они снова вместе. Но в ее голове неотвязно крутятся два слова.

«Минус двое».

Потому что на пляже у Сары и Гвенаэля нет никаких шансов пережить взрывы.

Их катер уже тронулся. Пляж всё меньше и меньше.

Лили-Анн прислушивается. Сквозь свист ветра ей чудится, будто она еще слышит глубокий звук виолончели Макса, словно он пробивает дорогу к ним, чтобы проводить их как можно дальше. Но это, конечно же, невозможно.

Сара и Гвенаэль идут к скалам, а Лили-Анн на катере пробирается в просторную рубку, расстегивает гидрокостюм и достает из-под него рукопись.

99

МАКСАНС: Тюрьма. Ее смерть, смерть нашей дочери, стала для нас тюрьмой. Решетка отделила нас от множества, продолжающего жить по другую ее сторону, в то время как для нас какой-то механизм остановился и не может запуститься вновь. Воздвиглась стена и между нами двоими, оставив каждого в одиночестве с нашим бессилием, нашей ненужностью и нашей болью.

В тот день, ранним утром, я был у себя в кабинете. Я проводил много времени в кабинете в ту пору. Она появилась в проеме приоткрытой двери. Волосы она убрала в идеальный пучок, и на шее были видны завязки купальника. Она сказала, что хочет на пляж. Ее лицо… Давно уже я не видел по-настоящему ее лица и заметил, когда она сказала мне это, только тут заметил, до какой степени она похудела. Щеки ввалились, лоб казался слишком широким, а ямочки как будто растаяли. Мне захотелось обнять ее, я уже протянул было руки, но остановился. Испугался, что сломаю ее. Я положил ладонь на незнакомую впадину на ее щеке, и она тихонько сжала мои пальцы. Потом еще раз повторила, что хочет на пляж. Было холодно, март месяц, по утрам еще подмораживало; но я сказал ей: «Хорошо, поедем».

Мы отправились на машине. Вел я. Мы выехали из города и остановились на развилке. Одна дорога вела на пляж к северу отсюда, где большие дюны. Она указала на другую, которая и привела нас сюда, на этот пляж. Я поколебался немного, но всё же свернул.

Через несколько сотен метров я припарковал машину, мы пошли по дороге под деревьями и спустились на пляж по тропе.

Я сел на песок, стараясь не думать о других моментах, прожитых здесь, стараясь вообще ни о чём не думать. Елена поставила сумку, разделась и пошла к воде в своем зеленом купальнике, являвшем удивительный контраст с ее смуглой кожей, теперь побледневшей. Я подумал, что купаться, пожалуй, холодно, хотел было ее остановить, но так и остался сидеть.

Перед тем как войти в воду, Елена потянула резинку, удерживавшую ее волосы. Они упали на спину длинным темным жгутом, ветер растрепал его и закружил пряди вокруг ее торса. Она сделала несколько шагов. Остановилась. Мне показалось, что сейчас она вернется ко мне, но она пошла дальше по мелководью.

Скоро она зашла по горло и поплыла. Я не тревожился, она часто это делала и отлично плавала с малых лет. Вот только минуту спустя, хотя я как будто не сводил с нее глаз, вдруг оказалось, что я ее больше не вижу.

Я вскочил, стал всматриваться в море, надеясь, что она просто глубоко нырнула. Она не появлялась. Тогда я побежал к скальному выступу на краю пляжа, забрался на него, быстро раздеваясь на ходу, и окинул море взглядом, готовый прыгнуть.

Елены нигде не было.

Я не знал, где ее искать, куда нырнуть, чтобы поднять ее на поверхность, и только шарил и шарил глазами по морю в поисках знака, ряби, отсвета на воде.

Ничего. Я ничего не увидел.

Я спустился со скал и босиком побежал к машине. Она никак не хотела заводиться. Я отчаянно крутил ключ, жал на педаль акселератора. Наконец мотор послушался, я доехал до первого дома и забарабанил в дверь. Открыла старушка. Она позволила мне воспользоваться телефоном, чтобы вызвать спасателей.

Когда я вернулся на пляж, уже приехал грузовик с пожарными. Еще на бегу я объяснил им, что произошло. Пожарные вызвали подкрепление и начали поиски, не дожидаясь полиции.

Когда стемнело, они велели мне ехать домой, обещали держать в курсе, если что-нибудь найдут. Я не хотел, чтобы нашли «что-нибудь», я хотел, чтобы нашли Елену, чтобы ее вернули мне, Елену, мою Елену; я кричал им: «Верните мне Елену!» Я имел в виду настоящую Елену, прежнюю, мою Елену, смешливую и серьезную, как бывают порой серьезны дети, и кажется, будто они знают всё, чего не знаешь ты, в чём смысл жизни, почему люди рождаются, почему облака складываются в картины в небе… Эту Елену я хотел, чтобы мне вернули. Пусть ее достанут из моря, и вода смоет всё.

Ко мне подошли двое полицейских, мужчина с седыми висками и совсем молоденькая женщина. Они спросили, где я живу, чтобы отвезти меня домой.

Когда мы приехали, женщина посмотрела на меня сочувственно и сказала, что они сделают всё возможное. Она положила в прихожей вещи Елены, ее сумку и одежду, оставшуюся на пляже, и ушла.

Я сидел в коричневом кожаном кресле в гостиной. Всю ночь я не двигался с места, уставившись на телефон, молясь, чтобы он зазвонил. И рано утром он зазвонил.

Море выбросило тело Елены на берег.

Когда водолазы вернулись на рассвете, чтобы продолжить поиски, они нашли ее лежащей на песке. Мне сказали, что она приняла таблетки, что это вряд ли несчастный случай, что они ждут подтверждения экспертизы и что я должен опознать тело. Давешняя женщина, лейтенант полиции, заехала за мной. Я последовал за ней, как тень.

Это была Елена.

Ее кожа стала синеватой, как будто море оставило на ней свой цвет.

100

Ч – 3

В рубке катера Беатрис отдает листки Лили-Анн.

– Это соответствует действительности? – спрашивает та.

– Совершенно. Это… поразительно.

– Лейтенант полиции – это ты?

Беатрис кивает. Да, это она «совсем молоденькая женщина» из текста, а «мужчина с седыми висками» – это ЖБ двадцать лет тому назад. Неужели Макс Шарпантье откровенничал с Гвенаэлем? Тот был так сосредоточен на своем романе в последние дни, ни с кем не разговаривал, а Макс сегодня утром удивился его ясновидению. Если бы они поговорили, то слова Лили-Анн не удивили бы его. Но тогда как Гвенаэль это сделал? Откуда он узнал?

– Ты говоришь, в романе есть и другие реальные лица?

– И да и нет. Он описывает их как искаженные отголоски реальности. Меня, Валентина и себя в одном и Сару. Пляж в точности похож, а он описал его до нашего приезда. И про взрывы тоже есть.

– Дай угадаю. Он их тоже придумал до того, как они появились в жизни?

Лили-Анн задумчиво склоняет голову.

– Понятия не имею, – признается она.

– Ты дочитала?

– Почти.

– Нашла что-нибудь полезное? Я хочу сказать, что могло бы нам помочь?

– Это сложно. В конце он уходит в смесь фэнтези с научной фантастикой, и мне трудно отделить, где то, что может быть реальным, а где притча.

– Ясно. Если захочешь об этом поговорить, не тяни.

Оставив руль Лили-Анн и Лоре, Беатрис выходит из рубки. Марк и Браим беседуют, сидя на скамье. Они похожи на космонавтов, затянутые в гидрокостюмы и непромокаемые плащи, защищающие их от ветра и брызг. Она опускается рядом, берет Браима за руку.

– Как ты? – спрашивает он.

– Не знаю.

Марк тактично удаляется, понимая, что он лишний.

– О чём ты думаешь?

– О том, есть ли Бог. Всю жизнь я была атеисткой, а теперь… Только что я получила не укладывающееся в голове доказательство того факта, что разум и наука не могут объяснить всё. – Несколько секунд Беатрис молчит. – Твой Бог вряд ли в восторге от нашей ситуации, – вдруг с усмешкой меняет она тему. – Ты переспал с нечестивой атеисткой и даже не женился!

Браим улыбается.

– Если Он сочтет мою любовь к тебе грехом, то увидит и мою искренность и простит меня. Я с Ним в ладу. Знаешь, когда начались взрывы, я мог бы обратиться к Богу и посвятить мои последние дни молитве. Но я встретил Лили-Анн и… выбрал человека. Я решил помочь.

Пальцы Беатрис крепче сжимают руку Браима. Помочь. Эту цель она лелеяла, когда поступила в полицию. Помочь и еще понять. В этом ей сегодня отказано. Так что, конечно, существование некоего бога может объяснить роман Гвенаэля, но…

– Нет, я не могу поверить.

– Ну и не верь. Каждый верит в то, что утешает его, в то, что связывает его с другими. Я верю в моего Бога так же, как верю в любовь и взаимопомощь. Но, в сущности, был ли мир сотворен божественной силой или возник из космического феномена, какая разница? Судит ли кто-то наши поступки после смерти или мы в нашей жизни единственные судьи – что это меняет? Обещание ли жизни после смерти должно заставлять нас быть честными и добрыми или просто наше воспитание? Человечность? Сопереживание?

– А куда ты денешь любознательность? Желание познать, постичь, объяснить?

– Объясняй то, что объяснимо. Остальным восхищайся. Особенно сегодня…

Беатрис чувствует, как ее губы сами собой растягиваются в улыбке.

– Для тебя всё так просто и ясно, Браим.

– Не думай так. У меня есть и вопросы, и темные стороны, как у всех. Но у меня… особый дар к компромиссам.

– Ты очень красиво формулируешь. И я люблю тебя.

– Вот идеальный пример необъяснимого. Так что мне остается восхищаться, – добавляет он шепотом, не сводя с нее глаз.

101

Ч – 3

– Ты с ума сошел, – в сотый раз шепчет Сара, – тебе нельзя было возвращаться. Ты обречен.

Они сидят на песке у подножия скал. Им радостно, что они снова вместе, и в то же время горько. Гвенаэль обнимает Сару за плечи и привлекает ее к себе.

– Если бы я знал, что ты осталась здесь одна, вот тогда сошел бы сума.

– Мне очень жаль. Я не должна была тебе махать, мне надо было понять, что слишком поздно, и…

– Сара… ты не представляешь, как я счастлив, что ты здесь. И потом, что сделано, то сделано, мы же не будем тратить оставшиеся нам часы на самоедство, правда?

Некоторое время они молчат, наслаждаясь соприкосновением тел. Вдали, под деревьями, старый Макс так и не перестает играть после того, как уплыла лодка. Животные привыкли к протяжному пению виолончели, оно, кажется, даже успокаивает их панику. Они окружили человека с инструментом, подходят порой так близко, что почти касаются их, и отбегают, когда пена гигантских волн грозит замочить их ноги.

– Я написал о тебе, – шепчет Гвенаэль. – Мне помогла это понять Лили-Анн. Ты Ева, моя Ева, а немой Ребенок с тобой в моем тексте – тот, которого мы хотели.

– Гвен…

– Да?

Сара напряжена, кусает нижнюю губу.

– Он есть, этот ребенок, не только в наших головах. Я беременна.

Гвенаэль вздрагивает, смотрит ей в лицо.

– Он… Ты… В самом деле?

Она кивает. Буря чувств охватила ее – искрящаяся радость, филигранная грусть, жестокая невозможность. По щекам Гвенаэля текут слезы. Дыхания не хватает, не хватает слов. Ему кажется, что безжалостное лезвие ножа вонзилось в спину.

Сара тоже плачет, не переставая улыбаться. Она утыкается лицом в шею Гвенаэля, и они обнимаются, прижимаются друг к другу изо всех сил.

– Ох, Сара… С каких пор ты это знаешь?

– Я не была уверена. Марк подтвердил позавчера.

Значит, ребенок был, вполне реальный, в лоне Сары. Замкнувшись в своем тексте, Гвенаэль не понял, что значили написанные им слова.

Взгляд его падает на банку с золотой рыбкой, оставленную на песке. Лоум.

– Мы должны попытаться, Сара.

– Что?

– Защититься как можно лучше, когда придут взрывы. Мы должны попытаться ради него.

– Или нее.

– Или нее.

– Но как? Грот грозит обрушиться на нас, а другого убежища поблизости нет.

– Грот – наш лучший шанс, – соглашается Гвенаэль. – Надо принести самый крепкий стол, какой только найдем у родителей Лили-Анн, чтобы защититься от падающих камней.

Сара размышляет, ищет самый правильный вариант. Гвенаэль обнимает ее сзади. Теперь, когда его роман закончен, теперь, когда нет больше вымысла, в который он может уйти, ему страшно. Безмерно страшно. От такого страха хочется выть в ночи. И всё же он чувствует себя сильным, как никогда.

Он кладет ладони на живот Сары.

– Ты со мной, любовь моя?

Она поворачивается в его объятиях.

– Навсегда. Пойдем принесем этот стол.

102

Ч – 2

– Мы на месте, – объявляет Беатрис.

Марк и Лора бегут на корму, чтобы бросить якорь. Валентин смотрит на часы. Если он правильно понял план, им надо ждать погружения еще около часа. Потом у них будет двадцать минут, чтобы достичь дна и укрыться в затонувшей субмарине до пришествия стены взрывов. График жесткий. Он не оставляет места возможным осложнениям или ошибкам в расчетах. Это их единственный шанс, в баллонах должно остаться достаточно воздуха, чтобы всплыть.

Беатрис выключает мотор. На приколе качка становится ощутимее, как и ее действие на желудок Валентина. Он выходит из каюты на свежий воздух. Перегнувшись через ограждение палубы, стоит Браим. Валентин подходит к нему.

– Что ты там высматриваешь?

– Взгляни, сколько их там. Мы будем в воде не одиноки.

Действительно, море кишит серебристыми силуэтами.

– Рыбы?

– Надеюсь.

Они делятся своим наблюдением с Беатрис.

– Ты думаешь, там есть акулы? – беспокоится Валентин.

– В Бретани их мало, но они быстро плавают и очень выносливы, вполне способны бежать от стены взрывов на большие расстояния, так что… могли и заплыть в наши воды. Да ладно, не переживай, смотри, сколько здесь рыбы, пищи им хватит. По-хорошему, они не должны заинтересоваться нами.

– По-хорошему, – морщится Валентин. – Супер.

– После пробок, конного спорта, грозы, штормовых волн и погружения в течениях пара-тройка акул нам не страшна, – поддразнивает его Лили.

– В течениях? Как это – в течениях?

– У нас нет времени дожидаться прилива, так что…

– … видимость будет скверная, – заканчивает за нее Беатрис. – Со спуском проблем нет, будем держаться за якорную цепь. А вот с подъемом… будем надеяться, что цепь останется на месте.

Валентин молчит. Каждый ответ усиливает его тревогу, так что лучше больше не задавать вопросов.

– Якорь лежит на носу субмарины. Вход в нее с южной стороны, в метре от дна. Видимость там будет плохая, так что встречаемся у якоря, Лора пойдет первой и протянет Ариаднину нить, вам останется только двигаться по ней. Не выпускайте ее. Постараемся держаться вместе, но на всякий случай я разделю вас на две группы, способные ориентироваться. Лора, ты ведь говорила, что у тебя четвертый уровень?

– Да. Я беру на себя Нинон.

– Не только. Марк, Лора и Браим, вы будете самостоятельной группой с Нинон. Я возьму на себя Валентина и Лили-Анн. Лили, как ты думаешь, сможешь нести плот? Я предпочитаю оставить руки свободными на случай, если у Валентина будет проблема.

– Надеюсь, что справлюсь.

– Ок. Не теряйте из виду членов вашей группы. Если это случится, возвращайтесь к якорю, я приду за вами. Экономьте воздух. Если мы потеряемся во время взрывов, дождитесь условленного часа и поднимайтесь на безопасной скорости, то есть оставаясь всё время под пузырьками, и, если можете, держитесь горизонтально, всплывайте с остановками, следуйте указаниям компьютеров, ориентируйтесь по цепи или парашюту. Теперь пора поесть и попить. Заставьте себя, даже если не хочется, так ваши тела будут лучше бороться с холодом.

Поесть. При одной мысли, что придется что-то проглотить, тошнота Валентина усиливается.

– Нехорошо? – спрашивает Лили.

– Морская болезнь, наверно.

– Когда будем в воде, полегчает.

Он в этом сомневается.

Лора раздает пакетики с миндалем и орешками, порции риса с горошком и кусочками сала, последние бананы и пищевые добавки, которые советует всем принять. Валентин ест, подолгу жуя каждый кусочек. Ладно, если вырвет, то хоть не только желчью.

Затем все берут из-под скамеек баллоны, жилеты-стабилизаторы и клапаны, чтобы подготовиться к погружению. Марк и Лора проверяют оборудование новичков, потом Беатрис осматривает его сама, чтобы избежать малейшего риска, а Лили тем временем раскладывает пайки в карманы жилетов.

– Погружаемся через десять минут, – говорит Беатрис, закончив осмотр.

Все напряженно переглядываются. Лили реагирует первой. Она обнимает сестру, целует племянницу, чмокает в щеку Валентина.

– Не теряй меня из виду.

– Не беспокойся, не потеряю.

Грузила. Ласты. Маски. И вот уже все готовы.

Марк, Нинон, Лора и Браим ныряют первыми с фонарями в руках. Малышка отважно закусывает клапан и прыгает в воду вместе с матерью.

– Это настоящий суп, – предупреждает их Лора, отплывая.

Валентин морщится.

– Что это значит?

– Что, как мы и боялись, видимость дерьмовая, – отвечает Беатрис.

Валентин провожает их глазами, пока они плывут вдоль корпуса к якорной цепи и хватаются за нее. Чувствует укол в сердце, глядя, как они скрываются под водой в шлейфе пузырей.

– Теперь мы, – командует Беатрис.

Первой прыгает с катера Лили. Беатрис спускает ей на веревке надувной плот и ждет Валентина, который завис, болтая ластами в пустоте. Он последний. Когда они всплывут – если всплывут, – от этого катера останутся одни обломки, и Валентину не хочется закончить в таком же состоянии. Собравшись с духом, он прыгает.

Холод. Темнота.

Очень быстро Валентин выныривает на поверхность. Он заставляет себя дышать через клапан, хотя больше всего на свете ему хочется его выплюнуть. Беатрис делает ему знак следовать за ней, и они нагоняют Лили у якоря.

– Не забывай снижать давление на уши, как я тебя учила, – напоминает ему Беатрис. – И обязательно выпускайте воздух из жилетов. Лили-Анн, иди первой, но жди нас, не спускайся слишком быстро. Валентин, идем лицом к лицу, по обе стороны цепи.

Валентин чувствует себя скверно. Что-то живое то и дело задевает его. В комбинезоне ему тесно, точно взаперти. И отвратительное чувство, что он ничего не контролирует.

Он пытается осуществить на практике упражнение по релаксации, которое показывала им Беатрис сегодня утром. Лили улыбается – странная выходит гримаса с клапаном, деформирующим рот, – и ныряет. Беатрис и Валентин следуют за ней.

Валентин останавливается в каком-то метре от поверхности.

Чудовищное количество рыб выводит его из равновесия. Они обращаются в бегство при их приближении, но косяк такой плотный, что бежать им некуда, и они только создают вокруг ныряльщиков движение паники в серебристых отсветах. Беатрис направляет луч своего фонаря на цепь. Валентин продолжает спуск. Но когда он чувствует, как растет давление на барабанные перепонки, и пытается его снять, ничего не выходит. Зажав пальцами нос, он выдыхает изо всех сил второй раз, третий. А ведь сегодня утром у него всё получалось! Почему же теперь не работает? Он дергается, беспорядочно шлепает ластами. Ему кажется, что течение вот-вот оторвет его судорожно стиснутые пальцы от цепи и унесет куда-то далеко.

Беатрис хватает его за руку.

Они поднимаются на метр. Уши прочищаются. Вздохнув с облегчением, Валентин пробирается по цепи к Лили, и они вместе погружаются в кишащую рыбами синеву.

103

Я спускаюсь по пляжу с Зефиром, Евой и Ребенком. Один за другим мы входим в пузырь. Стенки раздвигаются, впуская нас, и, как только мы все четверо оказываемся внутри, пузырь взмывает над морем, связанный с ним тонкой струйкой прозрачной воды.

Сначала всё черно. Глухой стук отдается в моей голове. Сердце Лоума. А там, внизу, таким низким звуком, что приходится напрягать слух, чтобы его расслышать, ему отвечает ритм Земли, медленный и глубокий. Я слушаю диалог двух сущностей, испокон тысячелетий не прерывающийся ни на миг. И тут я вижу их.

Их сотни, может быть, больше, в космической тьме. Лоумы. Каждый функционирует в симбиозе с принявшей его планетой, и близнецы-эхо летят из конца в конец Вселенной.

Словно на проявляющейся постепенно фотографии, я вижу связи между планетами. Эти тускло-синие нити образуют сеть, устройства которой я не понимаю.

Лоум переместил нас в пространстве. Мы любуемся нашей планетой, как будто находимся над ней, в космической пустоте. На нее направлены синие линии, несметное количество нитей, источника которых я не вижу, они разделяются, приближаясь к нашему миру, и опутывают его, точно окукливая. Ни на одной другой планете я не вижу их столько.

Там, где линии касаются земного шара, его рисунок кажется нечетким, как будто некие помехи искажают его изнутри.

Взрывы.

Поднимаясь вдоль этого переплетения нитей, мы достигаем планеты, откуда они тянутся. Она так похожа на нашу, что дух захватывает. Это планета людей в черном, которые, я уже догадалась, ответственны за взрывы, а эти синеватые нити служат им оружием.

Если мы хотим остановить взрывы, нам надо распутать сеть, соединяющую две планеты.

104

Ч – 30 мин.

Далеко внизу маячит свет, когда Браим приближается к морскому дну. Среди рыб вырисовываются силуэты его спутников. Браим ищет глазами черные ласты Беатрис над своей головой. Находит. Успокоенный, останавливается и пытается обрести равновесие, вдув немного воздуха в свой жилет. Беатрис помогает Валентину сделать то же самое, после чего знаком просит Лору возглавить группу.

Браим косится на свой компьютер. Глубина двадцать один метр. Затонувшая субмарина недалеко.

Он всегда представлял себе погружение под воду как одиночество, потому что общение здесь ограничено жестами. Но трудно чувствовать себя одиноким среди такого множества живых существ. Когда они добираются до якоря, лежащего на металлическом корпусе, Лора прикрепляет к цепи конец длинного флуоресцентного шнура – Ариаднину нить, за которую все тотчас хватаются. Лора, как и было условлено, возглавляет группу.

Пловцы продвигаются очень кучно, чтобы не потерять друг друга из виду, и тут уж приходится мириться с неизбежными ударами ласт. Даже Беатрис и Лора, похоже, ориентируются с трудом. Спускаясь вдоль корпуса субмарины, они то и дело поглядывают на компасы. Двадцать четыре метра. Металл сменяет песчаное дно. Поначалу оно кажется странно расплывчатым. Браим понимает, что это землетрясение колышет песок.

После долгой минуты движения, как ему кажется, по кругу Браим оглядывается назад. Никого. Его группа здесь, но остальные исчезли в магме взвешенных частиц и рыбы.

Он хватается за ласт Лоры, та оборачивается. С минуту озирается. Потом делает ему знак плыть дальше. Желудок завязывается в узел, но Браим повинуется. Если они не видят своих спутников, это еще не значит, что те потерялись.

Лора плывет вдоль корпуса до тяжелой открытой двери вровень с песком и ныряет туда, Нинон и Марк следом. Браим плывет за ними, надеясь, что, если взрывы опрокинут субмарину и здесь будет не выйти, этот выход не единственный.

Они оказываются в узком коридоре. Жизнь здесь кишит так же, как снаружи. Браим включает фонарь и прижимается с Нинон к стене коридора прямо напротив двери.

Они пришли раньше, чем рассчитывали, осталось ждать еще десять минут, прежде чем взрывы доберутся до них. Но остальных пока нет.

Лора проверяет, с какой скоростью они расходуют воздух из баллонов. Она довольна Браимом и делает знак Марку дышать размереннее, показывая ему, когда вдохнуть и выдохнуть. Браим подстраивается под их ритм. Он чувствует, как медленнее бьется сердце, хотя тревога по-прежнему гложет его.

Куда они подевались?

Где Беатрис?

Он хочет сосредоточиться на ней, как будто сила его мысли может привести ее к нему. Но перед глазами встают другие лица. Кузены.

Сестры и племянники. Макс Шарпантье. Гвенаэль и Сара. Добрались ли уже взрывы до его родины? До переполненных дорог? До большого пляжа? Как те, что делили с ним жизнь, всегда или в эти десять дней, проживают свои последние минуты? Удалось ли кому-нибудь найти надежное убежище?

А он?

Он сам в убежище?

Лора делает им знак не двигаться и выглядывает из двери субмарины, водя во все стороны двумя фонарями.

105

Ч – 20 мин.

На пляже Макс перестал играть.

Гвенаэль вышел из грота, чтобы пригласить его присоединиться к ним, пока не пришли взрывы, и вдруг видит голову старика в волнах. Виолончель плавает рядом с ним, точно причудливой формы лодка. Валы яростно обрушиваются на них, бросая во все стороны. Но Макс держится, увлекая свой инструмент всё дальше в море.

Вскоре Гвенаэль видит только виолончель, полный воды корпус наполовину затонул. Ему думается, что старик собирался это сделать с самого начала. Соединиться с Еленой, матерью Марины, – или как бы их ни звали в жизни, – в море, которое отняло ее у него двадцать лет назад.

– Счастливого пути, – шепчет он ветру. – Желаю тебе встречи с ними.

Чудовищный грохот нарастает за его спиной, как будто тысячи великанов бегут с вершины утеса прямо к бездне.

– Гвен!

Он возвращается, находит Сару у входа в грот и спешит вместе с ней внутрь. Они прячутся под столешницу большого деревянного стола, который с трудом спустили по лестнице. Сара настояла на том, чтобы взять с собой дрон и пульт управления. AEVE завис в стационарном полете над домом на вершине утеса. Стена взрывов хорошо видна на экране планшета. Гвенаэль садится позади Сары и обнимает ее. Он не хочет смотреть на экран. Сара же не сводит с него глаз.

– Мои родители, – говорит он, – как ты думаешь, что они делали, когда пришли взрывы?

– Наверно, думали о тебе.

– Я ведь люблю их.

– Я знаю.

Он никогда им этого не говорил. Эти слова он научился произносить только с Сарой.

– Я уверена, что они тоже это знали, – добавляет она.

Рядом с ними подрагивает банка с Лоумом. Как ни странно, рыбка не двигается, застыв посреди своего водяного пузыря. Гвенаэль не мог бы остаться неподвижным, даже если бы захотел. Всё ходит ходуном с такой силой, что его тело словно под наркозом. Сара пытается что-то сказать, но грохот слишком оглушителен. Они смотрят друг на друга, стараясь не обращать внимания ни на куски скалы, которые отваливаются от потолка и катятся по гроту, ни на вездесущую пыль. Но это становится выше их сил, когда о стол разбивается глыба. Столешница трескается. Добрались ли уже взрывы до пляжа? Или это лишь предвестники?

Трудно сказать изнутри.

Он смотрит на планшет и понимает, что стена пока не докатилась до них.

Грохот еще нарастает, сила его уже запредельна. Гвенаэль зажимает руками уши Сары. Его собственные уши пронзает острая боль. Он не удивится, если они кровоточат, но проверить не может.

Внезапно им кажется, что на них обрушился весь утес, закупорив вход в пещеру. Картинка на планшете расплывается. Столешница раскалывается пополам, оставив им лишь ненадежное убежище.

Долго оно не продержится.

106

Синие линии, соединяющие две планеты, широки, как шоссе, ровны и округлы. Пробираясь через этот лес трубок, я различаю в одной из них отверстие, едва заметную брешь, в которую мы проникаем.

Внутренность трубки состоит из волокон. Я сосредотачиваюсь. Всё здесь вибрирует – Лоумы, космос, взрывы, распространяющиеся по трубкам… Я должна найти нужную частоту, чтобы волокно поддалось.

Я открываю рот. Из него вырывается звук Потом еще один. И вдруг волокно, вздрогнув, рассеивается. Мы повторяем операцию раз за разом, и, когда исчезает последнее волокно, трубка испаряется, не оставив следа.

Дух Зефира напряжен, как тетива лука. Он передает нам свои мысли.

– Люди в черном, эта планета, я пришел оттуда. Всё сходится. Под этими широкими плащами, покрывающими их тела, могут крыться татуировки, такие же большие, как у меня…

Уничтожая трубки, мы обрываем связи с его планетой и уже не можем узнать, как он пришел в наш мир.

Я молчу.

Выбор за ним.

– Продолжим, – решает он наконец.

Когда мы истребили уже дюжину трубок, вдруг появляется сила сопротивления и замедляет нашу работу. Мы боремся, ее воля против нашей. Я не знаю, сколько продолжается противостояние. Пядь за пядью мы наступаем, и испаряются новые волокна.

Мы продвигаемся всё быстрее. Время здесь течет не по-нашему, но оно существует, и ни крупицы его мы не можем позволить себе потерять.

Потому что на нашей планете взрывы по-прежнему наступают.

107

Ч – 15 мин.

Лили видит луч фонаря. Она гребет ластами изо всех сил, чтобы подняться на уровень Беатрис, и указывает ей на свет. По обе стороны от Валентина они устремляются в ту сторону.

Им пришлось выпустить Ариаднину нить, когда Валентин в минуту паники вдруг всплыл на несколько метров. Когда они спустились, их отнесло течением, и нити нигде не было видно.

Взрывы приближаются. Меньше чем через пять минут стена дойдет до них. Видимость ненадолго улучшилась лишь благодаря бегству рыб от опасности – иначе Лили-Анн не увидела бы света.

Вот и субмарина! Наконец-то!

Лорино лицо появляется в прямоугольнике темноты. Дверь. Это Лора размахивала двумя фонарями. Никогда еще Лили-Анн не была так счастлива видеть сестру. Ее группа поспешно вплывает в субмарину. Остальные здесь. Вздохнув с облегчением, она привязывает спасательный плот к какой-то рукоятке, плывет к Нинон и берет ее за руку.

Они все теснятся в коридоре. Первая группа осталась там, дожидаясь их? Или они хотели быть поближе к выходу? Как бы то ни было, перемещаться поздно.

Ей вспоминаются последние главы романа Гвенаэля. Рукопись здесь, прижата к ее животу под гидрокостюмом. А что, если в ней содержится ключ, способ остановить взрывы? Что, если у нее было в руках решение проблемы, а она не смогла его расшифровать?

Мы в Лоуме, думает Лили-Анн. Но как ни ломает голову, не может найти эквивалента синим нитям, которые Лу-Анн и ее спутники уничтожают пением. Что хотел сказать Гвенаэль? Знал ли он это сам? И потом, петь под водой – абсурд…

И вдруг над ними разверзается ад.

Субмарину трясет и мотает во все стороны.

Лили-Анн, зажмурившись, цепляется за Лору и, не открывая рта, напевает мелодию, которую играл вчера вечером Макс. Чтобы всё-таки попробовать. Чтобы успокоить себя. Чтобы не дать рассудку слететь с катушек в хаосе.

108

Ч – 8 мин.

Гвенаэль замечает банку, которая каким-то чудом еще не опрокинулась. Он берет руку Сары в свою и протягивает ее к колышущейся поверхности воды. Сара, с искаженным от ужаса лицом, не противится.

– Защити нас, Лоум, – шепчет Гвенаэль.

Он сам не знает, верит ли в это. У него нет ни времени, ни сил копаться в своих мыслях. Теперь он может только надеяться.

Новый треск раздается прямо над головой.

И оба касаются пальцами воды в то мгновение, когда их накрывает небытие.

109

Каждая трубка становится борьбой за сохранение разума.

Лили-Анн, Зефир, Ева и Ребенок едины, как моряки в бурю, за гранью сил человеческих, за гранью усталости и страха.

Они отражают всё более напористые атаки гигантских волн, обрушивающихся на их души, на четыре души, слившиеся в одну, соединенные волей Лоума, в этой защитной матрице, омывающей их под луной.

Всё их внимание сосредоточено на поставленной цели, ничто не может отвлечь их от нее. Одну за другой они рвут нити, связывающие их планету с ее близнецом-разрушителем.

Вскоре остается всего одна трубка, она толще других и светится. Они чувствуют ярость тех, что на той стороне пытаются сохранить активность этой последней нити. В финальном противостоянии, когда каждый использует малейшую слабость противника, завязывается битва титанов. Безумие так близко, что хватило бы легкого дуновения, чтобы опрокинуть их в его пучину бесповоротно.

И тогда в бой вступает Лоум и через него другие Лоумы, разом высвободив свою мощь в колоссальном скачке энергии, накрывающей силы противника и обрывающей последнее волокно последней нити.

110

Ч – 2 мин.

Субмарина на дне, и вновь воцарился покой.

Браим больше не знает, где верх, где низ, но он не выпустил руку Беатрис, и одного этого ориентира ему достаточно, чтобы сознавать, что он еще жив. Он тянет ее за руку, поворачивает лицом к себе. ее глаза закрыты. Он встряхивает ее, очень бережно, понимая, что их телам и без того досталось. Веки Беатрис размыкаются, трепещут. Открываются во всю ширь. Браим через силу улыбается. Они включают фонари и осматриваются. Лили-Анн и Лора уже хлопочут, проверяя, все ли целы. Нинон, кажется, очнулась. Валентин и Марк оглушены. Мало-помалу они начинают двигаться, и, как успокаивающий знак, пузыри вырываются из их масок.

Они выжили.

Браим косится на свой манометр. Его баллон еще наполовину полон, как и баллон Беатрис. У Лоры, Лили-Анн и Марка воздуха ненамного меньше. А вот Валентин приближается к лимиту.

Внезапно ударная волна швыряет их о металлическую стену.

Все кое-как восстанавливают равновесие. Марк жестами выдвигает гипотезу, что сотрясение было вызвано встречей двух стен взрывов. Они не могут знать, верна ли она, но, судя по часам, это логично.

Браим пытается вспомнить объяснения Беатрис. Они должны оставаться под водой еще пятнадцать-двадцать минут, прежде чем начать подъем, чтобы быть уверенными, что феномен закончился, – хотя землетрясения могут продолжаться еще несколько дней.

Его внимание привлекает аномалия. Стык баллона Нинон с ее клапаном выпускает пузыри. Браим хватает за руку Беатрис и показывает ей неполадку. Точно, утечка. Сочленение винта повреждено, констатирует она, осмотрев баллон. Наверно, это случилось, когда их ударило о стену. Беатрис снова проверяет манометр: по ее прикидкам, девочке остается воздуха на десять минут. Лора, ударившись в панику, предлагает дать дочке свой запасной клапан, чтобы она дышала из ее баллона. Браим знает, что это не выход, Беатрис им всё объяснила: если они разделят воздух, то всплыть не смогут обе.

Мало-помалу его осеняет очевидность, сладкая и горькая одновременно.

Он самый старший в группе. Жизнь Нинон куда ценнее его собственной, и если кто-то должен пожертвовать собой, чтобы жил ребенок, то это он.

Лора уже снимает жилет и баллон, чтобы отдать их дочери. Браим, жестом остановив ее, тычет пальцем себе в грудь. Потом он показывает на Нинон и на нее, переплетя пальцы. Ты ей нужна.

Под маской Лоры текут слезы. Беатрис не видела их безмолвного разговора, Браим позаботился повернуться к ней спиной. Он расстегивает жилет и отдает его Лоре, оставив клапан во рту, пока у Нинон не кончается воздух. Только тогда он поворачивается к Беатрис.

Она замерла и смотрит на него умоляющим взглядом.

Она поняла.

Вода не дает им говорить, но даже будь такая возможность, что могли бы они сказать друг другу, чего не высказали за эти последние дни? Браим прижимает руку к сердцу, мимикой изображает его биение, потом оба выпускают изо рта клапаны. Целуются. Браим ждет, пока она снова не начинает дышать. И, больше не задерживаясь, плывет по коридору к выходу.

Лора коротко пожимает его руку. Браим не останавливается. Он скоро умрет. О лучшей причине умереть он и мечтать не мог. Но теперь он хочет быть один.

Включив фонарь, он соглашается вдохнуть в последний раз из клапана Марка и покидает субмарину.

Тысячи взвешенных частиц кружат в луче фонаря. Вокруг плавают мертвые рыбы. У него уже горят легкие. Ему осталось минуты две-три, потом он поддастся рефлексу и вдохнет воду. Браим спокойно гребет ластами, стараясь уплыть подальше от друзей и любимой, чтобы избавить их от зрелища своих останков.

И вдруг в этой покинутой жизнью воде Браиму кажется, что он летит. Это ли испытывают птицы в небе? Или астронавты в космосе? Да, решает он. Отсутствие силы тяжести, должно быть, именно таково.

Отсутствие силы тяжести, – думается ему. – Вот в точности что я чувствую.

И, не в силах больше сдерживаться, он вдыхает долгий глоток воды, молясь, чтобы его агония была короткой.

111

Ч + 20 мин.

Пятнадцать минут, последовавшие за уходом Браима, тягостны.

Каждый замкнулся в своих эмоциях, в горле ком, в животе свинец, общение невозможно.

Наконец они покидают субмарину и плывут с крайней осторожностью. Лили-Анн отвязывает спасательный плот. Ариаднина нить исчезла, дно совсем не то, что было, и даже если бы они нашли якорь, он наверняка больше ни за что не зацеплен… Выбора нет, надо всплывать в быстром течении без малейшей возможности ему сопротивляться. Лора наполняет воздухом свой парашют, чтобы он первым всплыл на поверхность.

Мало-помалу вода теплеет, они чувствуют это лицами и руками. Бледный свет пробивается к ним в глубину. На девяти метрах они делают первую остановку. Три бесконечные минуты борьбы с течением. Они располагаются звездой, держась друг за друга, чтобы никто не оторвался и не всплыл.

Лили-Анн вспоминает последнюю главу романа Гвенаэля.

Она не хотела знать, спасутся герои или нет, поэтому прочла только последнюю фразу. Но сейчас эта фраза крутится у нее в голове.

Ничто во мне не отреклось.

Это, конечно, мысль Лу-Анн, потому что она единственная в романе говорит от первого лица. И Лили-Анн согласна со своим литературным двойником. Она думала, что обречена, когда в ее жизнь ворвались взрывы, ей и в голову не приходило, что им удастся спастись, но она не отреклась, она жила, она ждала, когда придет настоящая любовь, она была самой собой, она воссоединилась с сестрой и не покинула их, тех, что окружают ее сейчас.

Лили-Анн смотрит вверх. Над ними вздымается лес пузырей. А выше, так близко в пространстве и еще так далеко во времени, колышется, играя световыми переливами, поверхность воды.

112

Снова наступила темнота. Лу-Анн, Зефир, Ева и Ребенок едва успели понять, что им удалось раскрутить пузырь вокруг них, и, обессиленные, они проваливаются в спасительное беспамятство.

Лоум выносит их на пляж и мягко выталкивает на песок в едва нарождающуюся ночь.

Еще несколько мгновений радужный шар словно смотрит на них с высоты своей водяной пуповины.

А потом лопается, рассыпаясь на тысячу капелек, и они падают на поверхность моря с тихим плеском, как осенний дождь на стекло.

Спасибо

Маме / Семье / Алену / Стефану / Одри /

Стефани / Тьерри / Жан-Филиппу / Мари /

Команде Gallimard Jeunesse ///

Примечания

1

Перевод Ю. Яхниной. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Это судный день! Я молюсь за всех нас! (англ.)

3

Я люблю тебя. – Я тоже тебя люблю (англ.)

4

Аббревиатура от «Oh My God» – «о боже мой» (англ.)

5

Аббревиатура от “Rest in peace” – «Покойся с миром» (англ.)

6

Сеть скоростного метро в Париже и пригородах.

7

Рено Пьер Манюэль Сешан, более известный как Рено (р. 1952), – французский поэт, бард.

8

Нуармутье – остров у атлантического побережья Франции в департаменте Вандея, неподалеку от устья Луары.

9

Маргерита Бурна-Провенс, «На красном дереве». Из сборника «Сельские песни». – Примеч авт. Перевод Дмитрия Савосина.

Content

Манон Фаржеттон
Десять дней до конца света

Об авторе

Немного о книге

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

Часть вторая

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

Часть третья

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

Часть четвертая

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

Часть пятая

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

Примечания