Даниил Калинин

Игра не для всех. 1941

© Алекс Каменев, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

* * *

Пролог

Здравствуйте! Вас приветствует игровая реальность проекта «Великая Отечественная». Вы готовы пройти погружение и принять участие в самой грандиозной войне двадцатого века?! С ростом уровней вам будут доступны новые игровые роли, а достоверность отражения виртуальной реальности позволит вам испытать весь спектр ощущений пребывания в прошлом.

Вы готовы?

– Блин, ну наконец-то! Да!!!

Вы желаете играть под собственным именем или выберете персонажа из числа реальных участников боевых действий?

Некоторое время мучительно думаю: с одной стороны, хочется остаться собой, с другой – добиться максимальной достоверности.

Вы желаете играть под собственным именем…

– Да!

Повторяю вопрос: вы желаете играть под собственным…

– Под собственным!

Ну вот, опять из-за этой тупой железяки выбираю не то… Ну ладно, под собственным именем тоже норм.

Предупреждаю: вы выбрали случайное определение игровых ролей. Если вы желаете вернуться к определению роли, вам необходимо остановить процесс погружения выходом из игровой реальности и перезапустить капсулу погружения. Вы желаете сменить случайное определение игровых ролей в пользовательских настройках?

– Нет!

Вот ведь зараза тормознутая, а еще говорили: отлично работает, отлично работает! Да где же там это отлично?! Пока регистрировался, аж вспотел от напряжения, интерфейс с голосовыми командами оказался жутко замороченным. Вот и выбрал вместо наводчика танка рандомное определение персонажа.

Предупреждаю: вы выбрали случайное определение игровых ролей…

– Не желаю! Не хочу менять!!!

Прошу немного подождать, идет подбор игровой роли.

Время ожидания составляет…

Одну минуту.

Фу-ух, ну наконец-то. Пофиг уже, какую роль подберет ИИ, сейчас потестю первого персонажа, там поглядим – сменить всегда успею. Говорят, некоторые игроки по неделе играли в первый день войны тупо для того, чтобы попробовать на себе все возможные роли. Так что рандом – это, может быть, даже и хорошо.

Время ожидания составляет…

Тридцать секунд.

А голосок-то у нее все-таки приятный… Интересно, как выглядит та чикуля, что озвучивала программу? Хотя наверняка на деле все сгенерировано с учетом тембров, интонаций и прочей шляпы. Ладно, теперь уже можно расслабиться и поудобнее лечь в капсуле, благо что лежак в ней эргономичный, с автоподстроем под габариты игрока. Поудобнее, блин, чем моя родная кровать с «умным» матрацем!

Поздравляю! Ваш персонаж определен: красноармеец Роман Самсонов, стрелок третьей заставы 17-го Краснознаменного Брестского пограничного отряда. Место дислокации: деревня Величковичи. Дата: 22 июня 1941 года. Декретное время: 4 часа 10 минут.

Во! Отличный вариант! Не такой уж и неудачный у ИИ выбор…

До запуска погружения остается:

10, 9, 8, 7…

Легкий укол в шею – и в тело вводится строго выверенная порция снотворного. А ведь сколько, блин, было перед покупкой заморочек со сдачей медицинских тестов! Елы-палы, как в поговорке: прошел огонь и медные трубы. Но ничего, сейчас я уже поиграю!

Поиграю…

Глаза слипаются сами собой. Как здесь уютно…

Какой-то потусторонний, незнакомый звук заставляет меня их открыть. В первые мгновения я не понимаю даже, где нахожусь: взгляд уткнулся в бревенчатый потолок, а под спиной что-то тихо скрипнуло.

И тут меня буквально подбросило на кровати от мощного толчка! А секунду спустя в помещении раздался противный звон разбивающегося стекла и грохот близкого взрыва. Настолько близкого, что первым желанием было спрятаться – неважно где, хоть под кроватью!

– Застава! В р-р-ружье-е-е!!!

Казарма – теперь до меня доходит, что игра уже началась (ура-а-а-а!) и я нахожусь в казарме пограничников, – наполнилась испуганными криками и отборной руганью. Но чаще всего я слышу два слова: «напали» и «немцы».

– Самса, ты чего, уснул?! Одевайся!

Рослый крепкий парень, рекордно быстро успевший накинуть на себя светло-зеленого (защитного!) цвета гимнастерку и надеть галифе, а также шустро намотать портянки и обуть сапоги, ожег меня злым взглядом. На петлицах воротника его гимнастерки я разглядел один треугольник – и тут же в голове будто щелкнуло: младший сержант. Младший сержант Артем Зиборов, прозвище Зебра, призван из-под Смоленска. Командир моего отделения.

А вот это круто: никаких бегающих перед глазами интерфейсов или меню! Вся нужная информация и знания поступают сразу в память игрока!

– Бегом!!!

Сейчас Зиборов орет уже всему отделению. Практически все бойцы, кроме меня, одеты и вслед за младшим сержантом бросаются к оружейной комнате – о-о-о, теперь и я знаю, что это такое! Впрочем, думаю, что вскоре перестану удивляться обновлениям информации в своей голове.

Противный частый свист отчетливо раздается сквозь выбитые окна, и прямо на моих глазах во дворе перед казармами встает цепочка разрывов, еще не так заметных в отступающих сумерках. Как завороженный, сквозь пустую раму я смотрю на плотные облачка дыма, пыли и поднятой в воздух земли, пока что-то горячее не чиркнуло по щеке. На автомате приложив к ней руку, я почувствовал под пальцами что-то влажное. Поднеся ладонь к лицу, вижу кровь.

А секунду спустя приходит какая-то резкая боль.

– Твою же ж!..

В описании игры говорилось, что все ощущения будут соответствовать реальным на сто процентов, но я не думал, что первым наиболее ярким из них станет боль. Но в то же время она помогла мне прийти в себя: вскочив с кровати, я начал торопливо и неловко одеваться. Впрочем, в голову тут же постучалась очередная мысль: гимнастерку стоит надевать через голову, как свитер, тут же натягивать галифе, портянки… С ними приходится повозиться, и с первого раза не получается. Здорово нервируют истеричные крики погранцов, столпившихся у оружейки, и то, что я теряю время.

Очередной мощный взрыв (в сознании вновь щелкает: цепочку маленьких разрывов во дворе оставили легкие минометные снаряды, а вот сейчас по нам долбануло что-то прям ну очень тяжелое) прогремел, словно в соседнем помещении. Упав с табурета, на котором пытался намотать портянки, я с ужасом уставился на бревенчатую стену казармы: ее явственно повело, и сейчас она буквально трещит от частых ударов по ней то ли осколков, то ли комьев земли. Впрочем, вскоре становится понятно, что рвануло не так близко, иначе бы казарму на фиг разнесло, но тут в толпе пограничников раздается заполошный крик:

– Вилка!!!

И все бойцы с отчаянными криками ломанулись наружу. Тут до меня доходит, что вилка – это когда во время артобстрела один «чемодан» ложится с недолетом, другой с перелетом, а третий уже точно накроет цель. Забыв о портянках, я голыми ногами залезаю в сапоги и, схватив ремень, бросаюсь к выходу.

Очередной грохот раздается прямо за спиной – и тут же сзади что-то очень горячее подхватывает меня и несет по воздуху. Мой короткий полет, за время которого я едва ли не обделался от страха, длится всего пару секунд и заканчивается жестким столкновением с деревянным полом казармы.

Тьма.

…Прихожу в себя с дико болящей головой. Вначале кажется, что я умер в игре и очнулся уже на идеально мягком лежаке капсулы, но тут мой взгляд утыкается в лакированный пол, натекшую на нем лужу крови из моего разбитого носа и груду мусора, валяющегося вокруг. Первой мыслью было плюнуть на все и валить отсюда домой, где меня дожидается пицца с беконом и возможность сдать капсулу по гарантии в течение двух недель. Но в следующий миг я буквально ощутил, как по телу разливается адреналиновая волна и дикое возбуждение отметает все пораженческие мысли.

Только в бой – иначе ради чего я вообще решил играть?!

Хотя где-то на периферии и всплыла мыслишка, что адреналин и возбуждение – это такая поднастройка игрового процесса, как раз и введенная разработчиками с целью удержать юзеров от преждевременного выхода из погружения… Но мыслишка всплыла и тут же куда-то пропала.

Впереди и чуть правее раздался глухой стон, причем донесся он издалека и словно бы сквозь какую-то преграду в ушах. Будто их набили ватой. Оглянувшись по сторонам, я вначале отметил, что немецкий снаряд все же не накрыл казарму, а только снес ее дальний от меня угол. Впрочем, этого хватило, чтобы превратить спальное расположение в какую-то чудовищную свалку из покореженных остовов кроватей. Спину так и обдало холодком – метры, которые я успел пробежать, по сути меня и спасли. Иначе бы уже валялся там, на взлетке, поломанной окровавленной куклой…

Да о чем это я? Погибнуть здесь невозможно!

И это радует…

Вновь раздается стон – издали, и, обратившись к источнику звука, я с удивлением понимаю, что он находится в каком-то метре от меня. Контузия, твою ж дивизию… Парень с рассеченным лбом стоит на коленях, держась за голову, а прямо перед ним на полу лежит громоздкое длинноствольное оружие с массивным прикладом и прикрепленным сверху диском.

Ручной пулемет ДП-27 – Дегтярева пехотный, 1927 года разработки. Вес – более 10 килограммов, дисковый магазин рассчитан на 47 патронов винтовочного калибра 7,62. Скорострельность – 500–600 выстрелов в минуту (боевая до 80).

– Самса… Помоги… Помоги!

Парень обращается ко мне, но я не сразу понимаю, что он просит о помощи. Тут же приходит и узнавание: Василий Нежельский, парторг заставы.

– Сейчас, сейчас…

С трудом встаю на ноги – и тут же живот скручивает в резком спазме, бросив меня на колени. Контузия… Выкашлявшись, вновь пытаюсь встать, украдкой виновато посмотрев на пулеметчика, но в его взгляде встречаю только сочувствие и понимание. Благодарно ему кивнув – вот же, вроде бы просто бот, а ведь такое ощущение, что реальный, живой человек! – жестом показываю на оружейку. Нежельский скривился, но кивнул и стал понемногу вставать сам, при этом пошатываясь. Очередной толчок – звук разрыва снаряда показался мне не слишком близким и потому не очень опасным – вновь бросил нас обоих на пол. Уже не вставая, я ужом по-пластунски дополз до дверей пустой оружейки.

Ну как пустой? Погранцы, конечно, молодцы, цинки с патронами и гранатами успели вытащить практически все, да и оружейная пирамида опустела – за исключением одиноко стоящей в ней самозарядки.

Моей самозарядки.

СВТ-40 – самозарядная винтовка конструкции Токарева образца 1940 года. Масса в снаряженном состоянии более 4 килограммов, скорострельность 20–25 выстрелов в минуту, отъемный магазин рассчитан на 10 патронов.

С каким же восторгом я взял первую в своей жизни самозарядку – и первое оружие в этой игре! Ладная, с удобным прикладом, пахнущая металлом, деревом, смазкой… Сразу почувствовалось, что это технологичное, совершенное оружие для своего времени.

Очередной толчок (зараза, как будто землетрясение!) отвлек меня от любования самозарядкой, а прозвучавший гораздо ближе взрыв подстегнул собираться быстрее. Нацепив на поясной ремень штык-нож – и ведь как умудрился-то не выронить во время полета? – цепляю на него же два уставных подсумка с неснаряженными магазинами, по две штуки в каждом. Осмотревшись, замечаю пустой гранатный подсумок и доверху набиваю его патронами из единственного стоящего здесь же вскрытого цинка.

Все действия выполняются на автомате – необходимая информация о том, что и как нужно делать, своевременно всплывает в голове. Единственное что – очень сильно мешают волнение и излишняя суетливость. Чувствую, как дрожат собственные пальцы… Покинув наконец оружейку, вижу, что за пулеметчиком уже вернулся его напарник – второй номер, Астахов Мишка, – и вместе они подхватили ящик с патронами. Нежельский накинул на плечо ремень пулемета, Астахов тащит собственную самозарядку и брезентовую сумку с дисками. Посмотрев на красноармейцев, бегом – уже бегом, быстро же я восстанавливаюсь, однако! – возвращаюсь в оружейку и, подхватив вскрытый цинк, снова покидаю казарму.

Какой-то противный свист, будто бы похожий на комариный, – и цепочка разрывов минометных мин ложится правее, метрах в тридцати. Пулеметчики сразу падают на землю и уже ползком продолжают двигаться в сторону ближайшего к казарме окопа полного профиля. Следую их примеру и я, а свист между тем становится короче. Еще не совсем понимая, что это значит, я начинаю ползти гораздо активнее… А потом мины накрывают нас на открытой площадке.

Не знаю, каким чудом я сумел удержаться от того, чтобы не вскочить и не побежать – как раз под бьющие во все стороны осколки. В голове только и билось: лежать, лежать, лежать! – и я лежал, изо всех сил старался лежать, не вскочить, не побежать, хотя до спасительных окопов вроде бы всего ничего, один короткий рывок… Цинк перевернулся, из него на сочную зеленую траву вывалились патроны, но сейчас мне совсем не до них.

Что-то горячее пребольно царапнуло задницу, я взвыл от боли, в первый миг подумав, что меня накрыл очередной немецкий гостинец, а потом понял, что в паху стало вдруг как-то необычно тепло и мокро. С ужасом осознав, что банально обоссался, я уже всерьез вознамерился покинуть игру и оторвал лицо от земли, чтобы вызвать игровой интерфейс. Но тут в поле зрения оказался парторг, в одиночку отчаянно ползущий к окопам и тащущий за собой здоровенный ящик с патронами. Тогда я нашел глазами Астахова – и увидел безвольно распластавшееся на земле неподвижное тело второго номера с едва заметной лужицей крови у виска. Судорожно сглотнув, я вновь посмотрел на Нежельского – и пополз, пополз вперед, вслед за ним, оставляя на земле влажный грязевой след.

Что мною движет? Азарт? Упрямое стремление так или иначе схватиться с немцами, хотя бы дотянуть до их появления? Или желание помочь боевому товарищу, который на деле-то и вовсе не товарищ никакой, а игровой бот?

Правда, бот этот срисован с настоящих пограничников, кто дрался на третьей заставе и умирал здесь на самом деле…

Короче, что-то такое внутри меня ворохнулось и удержало от выхода из игры. Вражеские минометчики вновь перенесли огонь вправо, и я рискнул вскочить, добежать до Астахова. Судорожно сдернув с плеча убитого (стараясь на него не смотреть) брезентовую сумку, очередной короткой перебежкой я догнал уже вставшего на ноги смертельно бледного пулеметчика и схватился за вторую ручку тяжеленного патронного ящика. Еще один рывок – и мы оказываемся в окопе.

Дышу тяжело, как загнанная лошадь. Будто воздух – это вода, а я путник, прошедший пустыню, и теперь пытаюсь напиться вдоволь. Впрочем, проведя языком по потрескавшимся губам и сухому небу, осознаю, что попить сейчас было бы тоже не лишним. Вот только колодец заставы остался за спиной, а оказаться вновь на открытом участке местности под минометным обстрелом желания нет никакого. Уставная фляжка, если в ней что и было, осталась в казарме… Еще понимаю, что кирзачи уже натирают не перевязанные портянками стопы, сильно трет и влажная, грязная ткань в паху, саднят порезы на щеке и заднице – полный ажур! От не самых приятных дум меня отвлекает резкий хлопок по плечу:

– Самсонов, останешься здесь, поможешь Нежельскому. Понял?!

Резкий голос обратившегося ко мне пробивается сквозь вату в ушах. Мой взгляд, скользнув по трем кубарям в петлицах, встречается с горящими яростным, каким-то даже безумным огнем глазами начальника заставы старшего лейтенанта Михайлова. Онемевшие губы с трудом выговаривают уставное:

– Есть.

Командир меряет меня взглядом с ног до головы, на секунду задерживается на грязном паху (отчего я весь аж съежился), но вместо разноса еще раз хлопает по плечу, теперь уже не так сильно. Откуда-то издалека до меня доносится:

– Молодец, боец!

Старлей удаляется по окопу, обходя прочих погранцов. Большинство их, несмотря на обстрел, занимается снаряжением магазинов к СВТ патронами, а некоторые уже вкручивают запалы в гранаты. Несмотря на внезапное нападение и огонь, открытый прямо по казармам, эти люди не побежали стремглав во все стороны, завывая от ужаса перед немцами, а добросовестно готовятся к бою. Как-то это даже и не вяжется с моим представлением о 22 июня 1941 года, но разработчики игры не на пустом месте получили все возможные награды у историков. Значит, и вправду пограничники дали фрицам бой. Еще бы его увидеть…

– Рома, помогай.

Парторг, уже успевший вскрыть ящик с цинками, достал диски из брезентовой сумки и протянул один из них мне. Ну что, помочь первому номеру действительно нужно.

…Два часа с момента пробуждения пролетели вообще незаметно – время (семь утра) назвал старлей во время очередного обхода. Минут двадцать назад закончился обстрел. И хотя практически всем окружающим было явно не по себе от частящих разрывов мин и редких, тяжелых взрывов гаубичных снарядов, пограничники, сжавшись на дне извилистых окопов, продолжали готовиться к бою. Главное, в конечном итоге оказалось, что ни одна мина, ни один снаряд не смогли точно накрыть траншеи – нам крупно повезло! Не считая гибели Астахова, застава недосчиталась еще только двух бойцов, погибших под минами в первые минуты немецкой артподготовки.

К ДП мы с Василием старательно набили все имеющиеся у нас семь дисков, заодно я вдоволь напрактиковался. Как новоиспеченный второй номер расчета, в бою я должен буду успевать набивать опустошенные Нежельским. Кроме того, я аккуратно снарядил все четыре магазина к своей СВТ – в памяти опять всплыло, что при их чересчур поспешном снаряжении закраина верхнего патрона нередко оказывалась сзади закраины нижнего, после чего винтовку клинило при стрельбе.

По рядам бойцов пустили единственную фляжку с водой, легонько отдающей то ли тиной, то ли еще чем. Но на самом деле я был очень рад даже одному глотку чуть затхлой воды, который позволили сделать каждому бойцу. Опытные погранцы подсказали, как нужно правильно пить, чтобы приглушить жажду: тщательно смочив губы, хорошо прополоскав рот и горло – и только после этого глотать. Было не очень вкусно, но сильная жажда действительно отступила. Кроме того, высох пах, порезы на щеке и правой ягодице мне дали смочить спиртом – хоть какое-то обеззараживание! А Василий, узнав, что я не успел повязать портянки, достал мне пару запасных. Кирзачи (ан нет, юфтевые сапоги!) еще не успели растереть ноги в хлам; тщательно, по всей науке обмотав ступни и вновь обувшись, я буквально кайфанул! Благо что ко мне начал возвращаться и слух…

Как же, блин, мало человеку нужно на войне!

От радостных размышлений мое внимание отвлекло движение пока еще далеких серых фигурок, поднимающихся от берега реки. До того там дежурили наряды погранцов, однако после окончания обстрела они отступили к опорному пункту заставы. И вот наконец-то показался противник, ради драки с которым я здесь и играю! Вот только сейчас почему-то не испытываю никакой радости при виде наступающих фрицев…

– Застава! К бою!!!

Глава первая

Дата: 22 июня 1941 года. Декретное время: 7 часов утра. Локация: опорный пункт третьей заставы 17-го Краснознаменского Брестского пограничного отряда

Сердце бешено колотится в груди, мешая взять точное упреждение на движущихся короткими перебежками фрицев. Серые фигуры приходят в движение буквально на несколько секунд, едва ли не со спринтерской скоростью бросаясь вперед! И только приноровишься к ним, как они тут же залегают.

За последние несколько минут мозг буквально закипел от поступающей в него информации – о том, как нужно целиться, беря упреждение на фигуры при движении противника, о том, как важно плотно прижать приклад при стрельбе к плечу, чтобы то не осушило отдачей. О том, как мягко требуется тянуть за спусковой крючок на выдохе, целя в центр живой мишени. Все это было мне незнакомо, а главное – знание того, как и что нужно делать, не придает мне никаких полезных навыков!

Потому я сейчас напряженно, до слез в глазах вглядываюсь в мелькающие пока еще вдалеке небольшие серые фигурки, которых, как кажется, не так и много. Но то, как сноровисто и толково они приближаются к траншеям, наводит на не самые приятные мысли. Например, что в 41-м германцы били нас не только за счет подавляющего количества танков и самолетов…

– Огонь не открывать, пока на двести метров не подойдут! Ясно?!

Михайлов в очередной раз обходит бойцов, а у меня с губ невольно срывается вопрос:

– А как, блин, понять-то, где эти двести метров начинаются?

Слева раздается приглушенный смешок:

– Ты чего, Самса, совсем, что ли, головой сильно ударился?

Видя непонимание в моем взгляде, Нежельский снисходительно хмыкнул:

– Ну, ты чего, Ром, действительно, что ли, забыл? Мы же всего неделю назад на учениях все отрабатывали! Вон, видишь холмик, с которым только что немец практически поравнялся? Это ориентир на триста метров. А вон тот куст поближе к нам специально оставили и даже пристреляли – он как раз на двести метров и есть. Понял?

Посмотрев на куст, я немного приободрился. Далековато, конечно, но вижу его отчетливо. Значит, и фрицев буду хорошо видеть. Ох, и всыплю я им сейчас!

Неожиданно со стороны противника донесся глухой звук частой стрельбы – и тут же в бруствер прямо перед нами что-то чувствительно врезалось, я сквозь землю почувствовал сильные толчки! Василий мгновенно спрятался на дно окопа, я следом – правда, чуть-чуть притормозив. Откуда-то справа послышалось недовольное:

– Часто содють, гады. Метко.

Парторг поддержал сделавшего замечания бойца:

– С трехсот метров первую же очередь в бруствер вложил. Опытный у них пулеметчик, зараза…

От тона Нежельского мне стало как-то грустновато – судя по проскользнувшей в его словах зависти, он так точно стрелять не умеет. Но встретившись со мной взглядом, первый номер ободряюще улыбнулся:

– Не боись, Ромка, отобьемся! Наш этот будет день, вот увидишь!

Звучит неплохо. Я действительно приободрился, видно, заразившись какой-то непривычной мне удалью от товарища. Думать, что окружающие меня люди всего лишь боты, больше не хочу и не буду – разработчики игры сделали все, чтобы они казались живыми, так что капсула своих денег точно стоит. Для себя я решил так: пока я здесь, немцы – настоящий враг, а погранцы – настоящие боевые товарищи!

– Двести метров! Огонь!!!

Прижав нас плотной стрельбой из своих пулеметов, фрицы явно пошли на рывок – стометровку противник преодолел всего за пару минут. Но не на тех они напали! По команде старлея со дна окопа встали все погранцы – буквально все, команда Михайлова будто электрическим разрядом прошла по отделениям бойцов, защищающих опорный пункт на левом фланге (вот опять слова незнакомые!). В считаные секунды со стороны траншей по немцам открыли на удивление частый и дружный огонь.

Я, правда, первым выстрелом промахнулся: очередь ДП-27 парторга вблизи прозвучала оглушающе громко, так что я невольно отшатнулся. И потому первая пуля хоть и ушла куда-то в сторону фрицев, но явно выше их голов.

Чуть отодвинувшись от товарища, я поудобнее ложусь на бруствер грудью и, как следует прижав приклад СВТ к плечу, ловлю в открытый прицел вырвавшихся вперед германцев. Целик уже давно и заботливо отрегулирован на двести метров, осталось только подловить, да мягко потянуть за спуск. Вот сейчас…

Ближний ко мне немец, в очередной раз побежавший вперед, сам попадает на мушку. Сейчас он развернут ко мне лицом, и брать упреждения (попробуй в них разобраться с первого раза, даже если все знания уже в голове!) нет никакой нужды. Только скрестить мушку с целиком на животе фрица, так чтобы сверху они были на одной линии да мушка в самой середине.

– Огонь!

Командую сам себе и на выдохе тяну за спуск – вот только мягко не получается. Поспешил я, азартно нажав на крючок, – и винтовка дернулась в момент выстрела.

Но противник падает! Попал?!

Блин, нет! Или я все-таки промахнулся, или враг мне достался матерый, опытный. Почувствовал своим звериным фашистским нутром, что сейчас в него стрелять будут, – и прыгнул наземь. А теперь бодро ползет к окопам по-пластунски. Но ничего, я тебе сейчас в голову заряжу…

Однако в этот раз не успеваю даже прицелиться: короткая очередь вражеского пулемета ложится в считаных сантиметрах от головы. По щеке и левому глазу будто осколками бьют комья сорванной с бруствера земли. Причем в глазу ярко вспыхивает белым, и тут же все темнеет. В первые мгновения кажется, что в меня попали, и я с отчаянным визгом складываюсь на дне окопа.

– Ромка, что?! Ранили?! Дурачок, чего ты так долго выцеливал?

Немца своего я выцеливал, хотел хотя бы одного снять… Вслух я, правда, ничего не сказал, да и Василий сейчас не услышит: глухо матерясь, парторг гасит немецкую атаку короткими прицельными очередями. Может быть, даже мстит моим обидчикам. Не знаю, скольких он успел завалить, но со стороны возникает ощущение, что он со своим ручным «дегтяревым» сейчас – ключевой боец на нашем участке обороны. Ну, или один из самых ключевых. Потому, когда мне, уже немного отошедшему от первого испуга и отчаянно трущему левый глаз, упал в ноги пустой диск, а сверху раздался звенящий приказ «набивай!», я лишь послушно склонился над ним и начал снаряжать патронами. И еще не успел и наполовину его заполнить, как парторг нырнул вниз и, критически посмотрев на мой глаз, коротко бросил:

– Меняем позицию.

Меняем так меняем… Подхватываю диск с цинком и, склонившись, следую за первым номером. Между тем в голове вновь будто отщелкнуло: пулеметчики давно взяли за правило готовить запасную позицию, а то и не одну. Ибо эффективно действующий расчет обращает на себя внимание врага, а тот всеми средствами усиления пытается подавить противника. И судя по тому, как лихо летит земля с бруствера на дно окопа, сейчас нашу позицию немцы чистят как минимум с двух своих МГ. Мимоходом удивившись незнакомому термину, я тут же получаю полноценную справку:

Единый пулемет вермахта в начале Великой Отечественной – МГ-34, «машингевер», принятый на вооружение в 1934 году. Разработан в станковом, ручном и танковом вариантах. Вес более 12 килограммов, питание как магазинное, так и ленточное, минимальный боезапас – 50 патронов. Скорострельность порядка 900 выстрелов в минуту.

Хм, в полтора раза больше, чем у ДП?! Но тогда сколько он жрет патронов?

Мои мысли прерывает выросшая впереди спина парторга – чуть ли в него не врезался. Он вновь приподнимается над бруствером, в то время как я продолжаю набивать диск. И только мне удается завершить свою работу, как вниз тут же падает еще один – пустой. Глухо ругнувшись, я начинаю снаряжать патронами и его, хотя где-то в глубине души даже рад тому, что пока нет нужды высовываться из окопов.

Между тем активная стрельба затихает, хотя вражеские пулеметчики и продолжают поливать погранцов ливнем пуль. Но даже я улавливаю, что в бою что-то переменилось и сейчас они шмаляют уже без особого азарта. Над траншеями раздается щемяще-родное русское «Ура!», а чей-то голос, выделившись из общей массы, коротко и устало произнес: «Отступают». Не удержавшись, приподнимаюсь и я и действительно наблюдаю, как фрицы отступают – причем так же грамотно, как и шли вперед. Отделениями, короткими перебежками, под прикрытием скорострельных МГ… Какое-то незнакомое возбуждение подначивает меня вновь вскинуть винтовку – в этот раз я ловлю в прицел крепкого, рослого немца. В отличие от большинства других, он вооружен компактным, ладным вороным автоматом – и, кажется, что-то приказывает своим.

«Это не автомат, а пистолет-пулемет МП-38 или МП-40…»

– Да похрен чем!

Враг замедлился. Буквально на мгновение он замер, что-то крикнув своим, и, сведя целик с мушкой строго на его животе, я почувствовал, что сейчас не промахнусь, что попаду точно в цель. Как будто меня с немцем на мгновение соединила какая-то незримая нить… И прежде, чем он порвал ее, дернувшись в сторону, я успел-таки мягко потянуть за спуск, одновременно с выдохом послав все умное послезнание об оружии.

Я попал.

Я будто уловил мгновение, когда пуля вошла в человеческую плоть, сложив противника пополам, я будто услышал крик его боли. Но, упав, германец не замер на земле, а принялся бешено сучить ногами, ворочаться – и к нему тут же бросились еще двое немцев. Я было вновь стал ловить вражеские фигуры в прицел, но сейчас эти фрицы не стреляли в нас, они лишь пытались помочь своему раненому…

– Да стреляй ты уже!

Поспешная очередь негодующего Василия стегнула по земле совсем рядом с раненым и его помощниками, но лишь заставила их пригнуться и уже волоком потащить своего камрада. Ан нет, скорее всего, это был командир отделения или даже офицер – только они в простых пехотных подразделениях вооружены пистолетами-пулеметами… да пофиг, все равно проще и быстрее звать автоматами. Назло послезнанию, которое начинает уже раздражать.

Между тем, видя тяжелое положение раненого и его спасителей, активизируются немецкие пулеметчики, скрестив очереди на нашей позиции. Но в этот раз мы с Нежельским успеваем синхронно нырнуть вниз и некоторое время просто сидим рядом, тяжело дыша. Первым заговорил парторг:

– Хороший был выстрел. Важного немца ранил, Ромка! Ранил, да не убил. А чего не добил-то? Пожалел?!

– Василий, послушай…

Я оборачиваюсь к пулеметчику, но, взглянув в его глаза, замолкаю: зрачки их расширены так, будто паренек находится под кайфом. Заметна и крупная дрожь – да у первого номера настоящий отходняк! Но держится он молодцом и говорит вполне связно:

– Самсон, это война! Не провокация, не нарушение границы диверсантами – война! Они вон Мишку Астахова убили миной на рассвете, Иванова и Кобзаря накрыло осколками, пока до окопов бежали! Сейчас еще не знаю, какие у нас потери после боя, но двоих убитых видел точно! Наших. Убитых. Товарищей – ты это понимаешь, Рома?! Мы же с ними вместе полтора года отслужили! И чего ради ты этого немца пощадил?! Ранил, жалко стало? Да он через месяц из госпиталя выйдет, найдет тебя и шлепнет без всякой жалости!

Потерявшего берега парторга хочется послать далеко и надолго. Удерживает меня от этого лишь тот факт, что Нежельский-то по сути прав.

Слава богу, речь распаляющегося пулеметчика прерывает появление Михайлова:

– Пулеметный расчет!

– Слушаем, товарищ старший лейтенант!

– …шаем, товарищ старший лейтен…

Немного торможу и опаздываю с уставным ответом, отчего моя речь выходит тихой и невнятной. Но, думаю, подобные ситуации еще долго будут для меня нормой.

– Молодцы!

Начальник заставы-то по сути еще молодой мужик, лет двадцати пяти – тридцати от силы. Лицо у него какое-то… простое, но в память врезается пронзительный взгляд серых глаз и выступающий вперед волевой подбородок. Похвалил он так, будто отрубил.

– Красноармеец Самсонов!

– Я!

Вот в этот не затормозил!

– Отличный выстрел.

– Служу трудовому народу!

Продвинутый игрой разум тут же подсказывает, как правильно ответить, – и легкая улыбка преображает суровый фейс старлея, отчего становится прям как-то легко на душе. Между тем, жестом поманив меня к себе, Михайлов произнес уже тише:

– Молодцом держался и под минами. Но если не хочешь, чтобы тебе в следующий раз осколком яйца оторвало, ты задницу-то приопускай, когда ползешь, поплавком торчит! Понял?

– Так точно, товарищ старший лейтенант!

Свой совет командир произнес довольно тихо, так что помимо меня его услышал только фыркнувший парторг. Это вызвало в моей душе противоречивые чувства: от острого стыда до благодарности за проявленное начальником заставы понимание. Захотелось ответить Михайлову чем-то хорошим, но он уже переключился на Нежельского и заговорил с ним серьезно, с неприкрытым уважением:

– Василий, действовал отлично. В ближайшие дни буду готовить представление на награду.

В глазах товарища буквально закипел восторг, а старлей между тем продолжил:

– Действовал грамотно, тщательно целился, несмотря на ответный огонь, бил короткими очередями – все как учили. Важно, что ты не потерял самообладание! Уверен, оно нам сегодня еще пригодится.

После короткой паузы командир спросил уже тише:

– Сколько?

Я даже не сразу понял, о чем спрашивают, но разом посуровевший парторг ответил четко:

– Двоих.

Михайлов кивнул, после чего вновь сказал: «Молодцы» – и пошел дальше по окопам, обходить и подбадривать людей. Я же неверяще оглянулся на поле и принялся считать съежившиеся перед позициями взвода маленькие серые фигурки, кажущиеся сейчас будто кукольными. Раз, два, три, четыре, пять… шесть… На одиннадцатой мой счет закончился, и я с удивлением присвистнул:

– Ничего себе!

Василий вопросительно посмотрел на меня.

– Слушай, такой бой был, такая стрельба! И всего одиннадцать немцев положили?!

Парторг только хмыкнул:

– Добил бы своего да снял кого из тех, кто бросился вытаскивать, глядишь, и побольше получилось бы.

– Ну, хорош тебе!

После короткой паузы первый номер заметил:

– Ладно, проехали. Я тебя на самом деле понимаю, но все-таки зря ты еще раз не выстрелил. У тех, кто твоего раненого вытаскивал, на руках санитарных повязок с красным крестом не было, так что можно было… Ладно, все равно шансов у него мало: пуля в живот вошла. Если вовремя зашьют и от горячки не загнется, считай, в рубашке родился. В госпиталь на несколько месяцев загремит! Да и вытаскивать его сейчас будут вдвоем на тот берег… Слушай, Ром, а выходит, что ты на три единицы немецкие силы сократил!

Я было расцвел в улыбке, но Нежельский меня тут же приопустил:

– Но это только сейчас. Успеют вернуться. Вон к ним помощь уже подходит от берега.

Приподнявшись над бруствером, я действительно заметил, что к замершим метрах… да где-то так в пятистах от траншей (это по моим прикидкам) от реки густо бегут фрицы. Много фрицев, не меньше, чем атаковало нас в первый раз.

– Слушай, а сколько их сейчас было?

Василий равнодушно пожал плечами:

– Да отделения четыре, взвод – человек пятьдесят плюс-минус.

– А сколько нас всего на заставе?

В этот раз парторг посмотрел на меня с нескрываемым удивлением, будто на дурачка какого:

– Ты чего, Самса, совсем тебе плохо? Так все-таки крепко головой приложился?!

Мне сказать нечего. Это понимает и мой товарищ, снисходительно усмехнувшись:

– Ладно, всякое бывает. Хоть стрелять не разучился! Нас здесь семь отделений по восемь человек в каждом, плюс управление – всего шестьдесят четыре человека… Было.

Тут Нежельский прервался и разом посмурнел, вспомнив о гибели товарищей. Чтобы не отвлекать его и не сидеть рядом, неловко молча, в очередной раз распрямляюсь и смотрю в сторону противника. Но тут первый номер меня огорошил:

– Ты особо не отсвечивай, у них с подкреплением снайпер мог подойти.

У меня аж ноги подкосились:

– Снайпер?!

– А ты думал! У нас по штату на роту положен снайпер? Положен. На заставе вон Гринев Саша имеет на руках СВТ с оптическим прицелом. А ты заметил, что на поле два тела прям рядом лежат? Так это Санек один пулеметный расчет подавил вчистую. Оружие, правда, немцы успели прихватить… Так вот, о чем я: у меня батя еще на германской дрался, так говорил, что у врага снайперы за полкилометра очень редко промахивались, рабочая у них эта дистанция. Они сейчас к 129-му столбу отошли, он как раз в пятистах метрах от нас и стоит. А мы с тобой на этой позиции примелькались, если снайпер у них уже есть, будет выцеливать.

Сиюминутно обрадовавшись тому, что верно определил дистанцию, разделяющую нас с противником, я на мгновение задумался о незнакомом названии «германская» – и тут же получил ответ:

Германской в СССР называлась Первая мировая война, хотя в дореволюционной России у нее было другое название: Вторая Отечественная. Снайперинг получил широкое распространение именно на фронтах ПМВ.

Спасибо за подсказку… Про снайперов я слышал очень много, и в моем понимании это какие-то сверхбойцы с самым совершенным оружием. Потому, полуобернувшись к сидящему рядом товарищу, я обратился к Василию, стараясь, чтобы голос звучал относительно ровно:

– Тогда, может, сменим позицию?

Нежельский согласно кивнул:

– Сейчас посидим еще чуть-чуть, да сменим.

После короткой паузы он добавил:

– У меня просто тело посейчас дрожит. Еще минутку посидим, хорошо?

Кивнув парторгу в ответ, я машинально потер левый глаз, на который в последние минуты уже даже и не обращал внимания. Василий заметил мое движение:

– Как глаз-то, видит?

Попытавшись проморгаться, я грустно ответил:

– Да что-то не очень. Смутно. Он хоть цел?

– Не боись, цел. Красный только очень, а так на месте. Тебе бы его промыть.

– А воду где взять?

Василий начал потихоньку вставать:

– Сейчас поищем. Может, даже до колодца доберемся, ведро наберем…

Речь парторга прервал противный свист, от которого по коже тут же побежали мурашки. И прежде, чем кто-то успел хоть как-то среагировать, первая же немецкая мина взорвалась точно в траншее, всего метрах в семи от нас…

Глава вторая

Дата: 22 июня 1941 года. Декретное время: 10 часов утра. Локация: опорный пункт третьей заставы 17-го Краснознаменского Брестского пограничного отряда

Этот минометный обстрел был гораздо более точным – и оттого гораздо более страшным. Первая же мина взорвалась в траншее нашего отделения, но благодаря извилистой форме окопов, поглотившей большинство осколков, погиб только один боец – красноармеец Потапов. Еще два «огурца» (так в армии чуть позже назовут небольшие 50-мм немецкие мины) упали буквально в метре от траншей – меня даже стегнуло по голове земляными комьями от близкого разрыва. Хорошо хоть, только землей…

После утреннего, полуслепого (хотя и более частого) обстрела по площадям фрицы пристрелялись к позициям опорного пункта, причем огонь, твари, сосредоточили на наших траншеях! Вскоре стало понятно, что бьют всего три миномета, но каждая мина могла стать последней для любого из бойцов. И эта деловитая неторопливость – буквально по три выстрела в минуту – вкупе с леденящим душу свистом, который при более близких попаданиях становился совсем коротким, вымораживали меня, как ничто другое в жизни.

В сущности, отделение спасла щель – специально подготовленное укрытие, представляющее собой узкое, в два метра длиной ответвление траншеи, защищенное сверху широкими деревянными плахами в три наката. Игровое послезнание подсказало, что боевые уставы РККА в 1941-м не предполагали тщательного окапывания – допускалось рыть лишь отдельные стрелковые ячейки под каждого бойца, которые иногда связывались извилистыми ходами сообщений. Но пограничные заставы отличались от общевойсковых рот определенной независимостью, да и ситуация с этого берега Буга была яснее и понятнее, чем в Москве. В погранотряде понимали, что войне быть, а потому никто не мешал независимым командирам типа Михайлова получше подготовить опорные пункты застав к обороне да получить дополнительное вооружение и боеприпасы на складах.

Так вот, щель нас очень крепко выручила: немцы часа два чистили позицию отделения минами – нетрудно догадаться, где эти твари готовят очередной свой удар! Несколько раз мины взрывались непосредственно в траншеях, чудом не зацепив оставленного в окопах наблюдателя, а одна взорвалась буквально в метре от входа в укрытие. Хорошо хоть, не напротив, – но еще одного бойца крепко ранило осколками в ногу и правую руку.

Но самый страшный момент был, когда мина угодила сверху точно в бревенчатое перекрытие! Оно выдержало, хотя, по-моему, боец, стоящий рядом, обоссался – не хуже меня утром. А еще я явственно расслышал в момент гулкого удара «Господи спаси!», отчетливо произнесенное кем-то из погранцов. Держащийся справа парторг ничего не сказал, хоть и поморщился, – а я вдруг поймал себя на мысли, что, вслушиваясь в каждый свист, одними губами повторяю что-то подобное… И это я, игрок из будущего, всего лишь погруженный в очень качественную игровую реплику по Великой Отечественной, ни на мгновение о том не забывающий! А каково было моим предкам, когда фрицы давили их минами в 41-м и 42-м перед каждой атакой? Когда ответить врагу зачастую было нечем?! И ведь как-то удержались под Москвой и Сталинградом, буквально зубами вцепившись в родную землю. Определенно, пережив все это в игре воочию, начинаешь безмерно уважать тех, кто когда-то остановил фашистов на реальной войне… Хотя какая в 1941-м война?! Бойня!

Предупреждающий окрик наблюдателя раздался неожиданно, когда фрицы еще обстреливали окопы из минометов. Но укрытие пришлось покинуть, хотя сердце и сбилось с ритма при выходе из щели – однако же ничего не поделаешь, отделение уже получило приказ изготовиться к бою. Потому я безропотно последовал за Василием, в душе едва ли не осознанно молясь: «Только не сейчас, только не сейчас».

Пронесло. Но увидев, как движется к нам огромное число немцев – навскидку втрое больше, чем во время первой атаки! – я со страхом оглянулся по сторонам. Два человека выбыло из отделения во время первой атаки, одного убило и одного ранило минами. В строю вместе со мной осталось всего два бойца, плюс пулеметчик-парторг! От этой нехитрой математики бросило в жар: сколько мы продержимся, если немцы всей массой ударят по нашей позиции?

Обстановку несколько разрядил Михайлов, занявший углубление-ячейку с закрытой бойницей рядом с нашим расчетом. Деловитость и бьющая через край энергия начальника заставы вкупе с продуманным планом отражения атаки вернули меня в чувство, позволив отогнать естественный страх.

– Разбираем эргэдэшки, бойцы, по четыре штуки на брата. Врага подпускаем на бросок, на сорок метров – ориентир куст осоки! До того молчим, даже головы из окопа не высовываем!

Тогда я не удержался от испуганного возгласа:

– Товарищ старший лейтенант, разве остановим фрицев впятером, если так близко подпустим?!

Командир окинул меня красноречивым взглядом, в котором читалось что-то типа «кто там рот открывает», но ответил он на удивление подробно:

– Самсонов, ты забыл, что позади нас стоит замаскированный блиндаж младшего сержанта Пащенко? Я при первой атаке приказал молчать всем расчетам станковых пулеметов, но если «максимы» у нас по центру стоят, то ДС-39 как раз в блиндаже укрыт. Когда немцы попытаются нас атаковать, он их сбоку фланкирующим огнем уделает, а сигналом для стрельбы будут как раз наши гранаты. Справа же поддержит шестое отделение, у них там сейчас и пулеметный расчет, и снайпер. Да и мы кое-что сможем: на пятерых один ручной «дегтярев» и три ППД, – тут старлей выразительно посмотрел на собственный автомат, – таким огнем германцев встретим, мало никому не покажется!

Оглянувшись, я едва сумел разглядеть в ста пятидесяти метрах позади позиции тщательно замаскированный и обустроенный блиндаж расчета станкового пулемета. В голове между тем вновь появилась необходимая информация:

Перед началом советско-финской войны (зима 39-40-го годов) на вооружение РККА и пограничных войск, подчиненных Народному комиссариату внутренних дел, поступил новый станковый пулемет ДС-39. Он обладал более высоким темпом стрельбы, чем пулемет «максим» (от 600 до 1200 выстрелов в минуту против 600) и весил вдвое меньше предшественника (33 килограмма со станком против 67 килограммов у заправленного водой «максима» со щитком). Однако выявленные в ходе боевых действий технические недостатки привели к тому, что перед самым началом ВОВ пулемет сняли с производства. Тем не менее получившие на вооружение ДС-39 стрелковые части и пограничные отряды воевали с новым пулеметом до полного выхода оружия из строя.

ППД – пистолет-пулемет Дегтярева, по штату полагающийся в количестве двух единиц на стрелковое отделение (против одного у немцев!), перед войной и в самом ее начале поступал в войска в ограниченном количестве. А вот пограничники были вооружены им в полном объеме. ППД имел неплохую эффективную дальность стрельбы для ПП – до двухсот метров – и отличную скорострельность (до 1000 выстрелов в минуту) при емком диске на 71 патрон.

Короче говоря, разъяснение Михайлова меня успокоило – не полностью, но успокоило. Я сумел смириться с тем, что мы подпускаем врага на дистанцию последнего рывка – сорок метров можно пробежать секунд за пятнадцать, и теперь терпеливо ждал команды старлея.

Гранаты с выкрученными запалами во время обстрела находились вместе с нами в укрытии. Я об этом не знал, даже не заметил массивный деревянный ящик у земляной стенки, а теперь с содроганием представлял себе, что бы могло случиться, если бы «огурец» все-таки проломил крышу укрытия. Впрочем, если бы такое случилось и мина взорвалась в набитой людьми щели, мало бы не показалось и без возможной детонации гранат… И вот теперь я дрожащими руками снаряжал настоящие боевые гранаты, вкладывая запалы в каждую из четырех своих РГД-33.

А дело это непростое: вначале необходимо взвести ударник, потянув ручку гранаты на себя и повернув ее вправо. Затем необходимо повернуть предохранительную чеку на рукояти так, чтобы она закрыла собой красный маркер. Но, в принципе, это просто и понятно, просто немного страшно. Пожалуй, самое ответственное – это вкручивание запала-детонатора в боевую часть, в этот момент руки реально дрожат! Хотя если предохранитель стоит на месте, то все должно быть в порядке… После вкручивания запала сверху на гранату надевается еще и «оборонительная рубашка» – стальной цилиндр с насечками. При подрыве они играют роль дополнительного поражающего элемента.

После всех этих манипуляций достаточно отодвинуть предохранитель до появления красного флажка и встряхнуть гранату: в этот момент накалывается капсюль – и не надо, блин, спрашивать, что это такое! Затем эргэдэшку необходимо без промедления метнуть в выбранную цель. Запал после встряхивания начинает гореть, и горит он всего секунды три-четыре до подрыва боевой части. Как-то страшновато… А услужливое послезнание еще и подлило масла в огонь, сообщив, что сами красноармейцы побаивались эргэдэшку, опасались встряхивать ее перед бросками. Блин, как я их понимаю!

И тем не менее сейчас, когда подобравшиеся уже на двести метров пулеметчики фрицев едва ли не заливают бруствер ливнем пуль, я крепко сжимаю в руке одну из эргэдэшек, словно свою последнюю надежду. Как же мучительно ожидание, когда в тебя стреляют, а ты не отвечаешь!

Судя по тому, как крепко стиснул гранату побледневший Василий – аж пальцы побелели, парторг испытывает схожие со мной чувства. Ну, ничего, скоро уже старлей даст команду, и…

– Гранаты к бою!!!

Крик Михайлова, несмотря на тягостное, продолжительное ожидание, прозвучал внезапно. Но команду начальника заставы я выполняю в точности, начав распрямляться и одновременно встряхивая РГД. Тут же меня бросает в жар – с предохранителя ведь не снял! – после чего суетливо смещаю флажок предохранителя до появления красного маркера и вновь встряхиваю гранату.

При том, что счет идет на секунды, сознание каким-то чудом успевает зафиксировать, что немцы еще не добежали до куста осоки, и прилично так не добежали, метров двадцать. А мгновение спустя замечаю, как несколько фрицев одновременно с нами бросают в воздух свои «колотушки» – и наконец-то понимаю, почему команда старшего лейтенанта прозвучала так заполошно и отчаянно… В следующую секунду одеревеневшая рука практически без моего участие метает эргэдэшку – и прежде, чем я ныряю обратно на дно окопа, успеваю заметить, насколько корявым и слабым получился бросок: граната пролетела едва ли половину дистанции, упав где-то в двадцати метрах от траншей.

Граната М-24, принятая на вооружение вермахта, называлась советскими бойцами «колотушкой» из-за чрезмерно длинной деревянной ручки. Однако именно за счет нее солдаты противника умудрялись точно метнуть ее на дистанцию и в 60 метров.

Да не до тебя сейчас, послезнание…

Сразу несколько немецких «колотушек» падают рядом с траншеей; одна же влетает в окоп. Она упала практически посередине между нашей пулеметной площадкой и ячейкой старлея: вжавшись спиной в земляную стенку, я прикрываю голову руками, а живот коленями, со страха начав считать. Раз, два, три… На «четыре» гранаты взрываются со звонкими хлопками – а секундой ранее раздаются взрывы эргэдэшек в поле.

– Огонь!!!

Вновь пронесло – осколки легкой М-24 меня не задели; от пережитого ужаса я весь покрылся потом. Хватаюсь было за СВТ, но Нежельский, взгромоздив пулемет на бруствер, отчаянно кричит:

– Гранаты! Ромка, гранатами бей!

Позиция отделения оживает частыми очередями ППД и ДП, а рокот германских машингеверов перекрывает рев ДС-39, ударившей фрицам во фланг. Переждавшие взрыв не долетевших до них РГД, немцы попытались было рывком добежать до траншеи, но цепочку солдат противника буквально смело дружным автоматическим огнем! При этом вторая атакующая волна (человек из тридцати фрицев) залегла сейчас на метке долбаного куста осоки!

– Н-н-на-а-а!

В этот раз я сделал все четко: своевременно снял предохранитель, встряхнул гранату и метнул ее уже на приличную дистанцию. Эргэдэшка практически долетела до огрызающихся частым винтовочным и пулеметным огнем германцев. Не удержавшись, я укрылся за бруствером по самые глаза, дожидаясь результата броска; граната взорвалась где-то спустя секунду после падения, не позволив немцам хоть как-то на нее среагировать. Один из двух ближних к ней стрелков после взрыва – не такого уж и громкого хлопка да безобидного с виду белого облачка – безвольно распластался на земле, выпустив винтовку из рук. Второй же схватился за лицо и перевернулся на спину – даже сквозь грохот стрельбы я расслышал его пронзительный визг!

– Ура!

Полный боевого азарта – и где мой недавний страх?! – хватаюсь за очередную эргэдэшку. Все необходимые манипуляции произвожу в считаные секунды – и очередная граната системы Дьяконова (обожаю тебя, послезнание!) летит в сторону врага. Хорошо летит, далеко… Меня буквально накрывает волна эйфории от осознания собственной неуязвимости и превосходства над врагом – те самые ощущения, которые я так желал испытать, запуская игру! Изготовив очередной смертельный подарочек фрицам, замахиваюсь для броска и… И правую руку буквально пронзает резкая, острая боль – будто ее чем обожгло. А сорвавшаяся с пальцев эргэдэшка летит не к немцам, а падает всего в полутора метрах от бруствера… Хорошо хоть, не под ноги. Трачу последние силы на не слишком сильный толчок, все же сумев сбить удивленного Василия с ног – и только мы упали на дно окопа, как сверху раздался взрыв, показавшийся мне уже далеко не таким безобидным.

Пульсирующая боль в правой руке быстро нарастает и становится нестерпимой, а сознание начинает словно бы тухнуть. Буквально: в глазах темнеет на самом деле. Понимая, что может дойти и до скорой гибели рандомно выбранного персонажа, усилием воли вызываю игровой интерфейс – и сознание тут же проясняется, а боль автоматически притупляется и ощущается лишь где-то на периферии. Приободренный, я выбираю в открывшемся меню «Сохранить».

Ошибка.

Какая, на хрен, ошибка?! Сохранить!!!

Ошибка. Аварийное отключение электропитания. Программа инициирует режим дублирования пользовательских настроек с целью обеспечить функционирование текущего игрового процесса.

Что?! Выход!!!

Ошибка…

Интерфейс пропадает, и сознание вновь заполняет кажущаяся нестерпимой боль. Так и не осмелившись посмотреть на раненую руку, зажимаю ее кистью левой там, где больно – пальцы тут же ощущают что-то влажное и горячее.

Кровь.

Блин, так и загнуться недолго! Вновь отчаянная попытка вызвать игровой интерфейс, которая проваливается, несмотря на все мои усилия.

Долбаная игра!!!

Я пытаюсь позвать Василия, которого особо уже и не вижу, – но с губ срывается лишь тонкий всхлип.

А затем меня накрывает тьма…

Интермедия

Ромка Самсонов по жизни был неплохим парнем, умеющим сопереживать чужой беде. Хотя далеко не всегда ему хватало решимости прийти на помощь окружающим или постоять за себя. Этакий домашний мальчик, хорошо учившийся в школе и самостоятельно поступивший в университет; уважение у одноклассников он пытался завоевать, помогая им с домашкой. Как результат, ребята охотно его использовали, но мало уважали, а девушки замечали только тогда, когда им нужно было что-то списать.

Родители Ромки снимали ему жилье в другом городе, давали денег на питание, но более уже ничем не могли помочь сыну-студенту. А тут на втором курсе обучения Самсонова в продажу как раз поступили навороченные капсулы игровой реальности «Великая Отечественная». Увлекающийся по жизни Самсонов решил во что бы то ни стало накопить денег и купить себе капсулу! Ведь это было очень круто и престижно в среде студентов – а главное, она позволила бы ему отправиться на поле боя великой войны XX века! Там, в игровой реальности, он мечтал найти себя, точнее, построить нового себя – сильного, смелого, уверенного в себе. Этакого киношного героя, способного мочить фрицев направо и налево и обязательно нравящегося всем девушкам.

Короче, закусился Ромка, стал копить деньги. Полтора года копил, перепробовав кучу подработок от уличного интервьюера до грузчика, от официанта до землероя. Но накопить удалось чуть больше половины требуемой суммы.

И тут вдруг знакомые подсказали отличный вариант: есть заводская капсула с техпаспортом, но продается за полцены, типа возврат! Удивился и насторожился Ромка, но, увидев игровую капсулу в нулевой заводской обертке со всеми необходимыми штемпелями и полным пакетом технических документов к ней, Самсонов решился на покупку. Нет, он, конечно, прошел все предварительные тесты, попросил домой документы – «на посмотреть». Но все вроде бы соответствовало утвержденным нормам. На вопрос, почему капсула стоит всего половину, продавец-частник флегматично пожимал плечами: возврат.

Ну, возврат так возврат. Роман осуществил свою мечту, установив у себя в квартире капсулу и с головой погрузившись в игру. Вот только невдомек ему было, что капсула-то оказалась бракованной, с редким заводским дефектом: при аварийном отключение тока и запуске резервной батареи игра начинала очень опасно глючить. Обнаружив неисправность только при контрольной проверке уже перед самой отправкой в продажу, специалисты пришли к выводу, что при подобном глюке юзер не сможет самостоятельно выйти из игрового процесса, а вытащить его сможет только заводской специалист, подключившись к системе извне. Самое страшное в этой ситуации было то, что при гибели персонажа последствия для игрока были совершенно непредсказуемыми – от последующих психических расстройств до летаргического сна (по самым мрачным прогнозам).

Короче, дефектную капсулу отправили в утиль, ничего не объяснив техперсоналу пункта утилизации. А там, увидев, считай, полностью рабочую капсулу с полным набором предпродажных документов, который просто забыли убрать (да и кому в голову пришло бы это сделать, ведь в утиль же отправили?!), решили самостоятельно ее потестить. Потестили с исправно работающим электричеством – и, не обнаружив никаких дефектов, решили ее по-тихому толкнуть на черном рынке…

Короче, Роману досталась дефектная капсула – и по закону подлости электричество в съемной квартире, в которой он остался на выходные, отключили именно в тот момент, когда он попытался покинуть игру.

Стечение обстоятельств…

Глава третья

22 июня 1941 года. Декретное время: 21 час. Опорный пункт третьей заставы 17-го Краснознаменного Брестского пограничного отряда

Очнулся я от боли в правой руке. И еще не открывая глаз, понял, что с ней что-то не так: рану держат чьи-то крепкие пальцы. А потом боль, разбудившая меня, повторилась – по ощущениям, кто-то словно прокалывает мясо в районе бицепса.

Размежив веки, я убедился в том, что ощущения не обманули – сняв с меня гимнастерку, мою правую руку положила к себе на колени загорелая молодая женщина с длинными вьющимися черными волосами, заплетенными в косу. В текущий момент она сосредоточенно и сноровисто зашивает рану, плотно сжав ее края.

Заметив мой взгляд, девушка – мне сложно определить ее возраст, на вид от двадцати пяти до тридцати лет – коротко, но очень мило улыбнулась, заговорив со мной негромким грудным голосом:

– Очнулся, боец? Потерпи, сейчас еще один шов наложу, и готово. Рану я тебе промыла, края обеззаразила спиртом… Сейчас дошью и наложу свежую повязку. Будешь как новенький!

Очередная мягкая, женственная улыбка – и я чувствую, как в груди у меня все замирает, а тело бросает в жар. Незнакомка, может, и не писаная красавица, но точно не ошибешься, если назовешь ее очень привлекательной: высокий чистый лоб, тонкие, красиво изогнутые брови и длинные пушистые ресницы, обрамляющие большие серые глаза. Лицо ее пропорционально сужается к подбородку; несколько длинноватый, но не портящий общее впечатление нос – и красиво очерченные полные губы, между которыми при улыбке заметны ровные белые зубки. Есть в ее лице какой-то аристократизм, а в одновременно сочувствующем и успокаивающем взгляде чувствуются и ум, и благородство.

Не удержавшись, пробегаю глазами по фигуре незнакомки – и первое положительное впечатление только усиливается: гимнастерка не скрывает высокой женской груди, а вот ниже ее нет даже намека хоть на какой-то животик. Плюс идеально ровная, прямая спина – и длинные загорелые ноги, которые по колени скрывает юбка; в лучах вечернего закатного солнца кожа на голенях кажется глянцевой.

Блин, интересно, а создатели игры предполагали секс в сюжетном развитии?! Вроде бы тэг изначально был «18+» за счет реалистичности боевых сцен и максимальной приближенности к реальности…

– Так, ну вот и все: пуля, по сути, только царапнула бицепс, не задев кости и лишь слегка надорвав бицепс. Старайся не мочить рану, перевязку будем делать ежедневно… А теперь давай промоем тебе глаз.

Быстро и сноровисто наложив повязку на руку, девушка приподняла мою голову и начала аккуратно лить на глаз тонкую струйку воды, стараясь, чтобы она стекала от зрачка к переносице. В первую секунду процедуры я рефлекторно зажмурился, но потом стоически терпел, пока на глаз льется тепловатая вода. Под конец даже понравилось – возникло ощущение, что купаюсь, подставив лицо под струи из душа. Причем после процедуры глаз стал видеть действительно лучше, зрение практически восстановилось!

В завершение моя спасительница приложила свои длинные аристократические пальчики ко лбу, как видно проверяя температуру. Ладонь у девушки теплая, кожа нежная на прикосновение – и от нее исходит едва уловимый земляничный аромат… Тактильный контакт был совсем коротким, но будь то в моей власти – незнакомка никогда бы не отнимала руку от моего лица! Удивившись собственной смелости и в целом не осознавая, что делаю, я потянулся губами к теплой ладони девушки, что вызвало ее удивленный смешок:

– Совсем ожил, Самсонов?! Жара у тебя нет, а поведение странное!

Восхищенный близостью красивой женщины, я пропустил ее замечание мимо ушей и прямо спросил:

– Как тебя зовут?

Моя спасительница неожиданно нахмурилась и тихо проговорила:

– Странно, вроде бы внешних признаков сотрясения нет, с чем связана потеря памяти?

После чего она уже громче обратилась ко мне:

– Ром, ты что, меня забыл? Я Оля Мещерякова, медсестра!

И вот тут-то меня накрыло настоящим страхом, мгновенно задавившим романтический флер. Только сейчас до меня дошло, что девушка – в форме! Девушка в форме, а никакого послезнания о ее звании или о том, с кем вообще я разговариваю, в голове так и не всплыло! Я вспомнил о неудачной попытке выйти из игры, попытался вызвать интерфейс игры… Ничего.

Твою же ж!!!..

– Что с ним, Ольга Михайловна?

Знакомый голос. Это подошедший к нам парторг.

– Не знаю, – тон у медсестры явно встревоженный, – он бился сегодня головой? Мины или гранаты рвались рядом?

– И то, и другое с рассвета. Но ведь так у большинства.

– А провалы в памяти?

После короткий паузы Нежельский ответил:

– Да, были.

Медсестра уже гораздо более жестко и требовательно обратилась ко мне:

– Как тебя зовут?

– Рома… Роман Самсонов.

– Попробуй улыбнуться. Так… А теперь покажи язык. Так… Подними обе руки одновременно! Так… Встань и пройди пару метров.

Придавленный свалившейся на меня жирной задницей просто космического масштаба, я безропотно выполняю все, что говорит мне Ольга. Наконец, она резюмирует:

– Послушай, никаких признаков инсульта у него нет: улыбка ровная, язык в сторону не уводит, слушаются обе руки, идет вроде по прямой. Но контузия есть контузия, а человеческий мозг полон загадок. Он в бою как участвовал?

– Нормально. Пока не потерял сознание, дрался нормально, фрица с автоматом пристрелил, диски быстро набивал, гранаты метал хорошо, две к немцам уложил точно.

После короткой паузы Ольга ответила:

– Тогда присматривай за вторым номером. Если до этого воевал, может, и впредь сумеет… В отличие от других.

На этих словах голос женщины предательски дрогнул, и она поспешила отойти от нас.

Парторг синхронно со мной посмотрел ей вслед:

– Красавица и умница, но казачка. Было бы иначе, небось в Москве в госпитале бы оперировала, а не у нас на заставе фурункулы выводила… М-да… У нее сегодня Олег Остапов прямо на руках отошел, пробитое легкое… Слово притом какое-то умное называла – пневматоракс, кажется…

Василий обернулся ко мне, и в первое мгновение взгляд его показался мне очень жестким и злым. Я аж съежился, представляя, что первый номер собирается устроить мне головомойку за то, что выбыл из-за несерьезного ранения. Однако вместо этого он вдруг порывисто шагнул ко мне и крепко обнял:

– Прости, брат, прости! Ты меня от подрыва гранаты спас, утром под обстрелом выручил, а я тебя сразу-то после ранения и не смог перевязать. Потом думал, что ты кровью истек, вот в себя и не приходишь… Но сам пойми: не мог я тогда тебе помочь – без пулемета не удержали бы позицию. А пока немцев отогнали, все диски расстрелял, в аккурат хватило! Согласись, будь иначе – и германцы тебя так и так добили бы!

Чуть отстранившись, парторг ищуще смотрит мне в глаза. Стараясь не показывать своего облегчения, отвечаю насколько возможно равнодушно:

– Да ладно, что уж там… Значит, отогнали немцев?

Нежельский хищно осклабился:

– Вломили по полной! Хотя надо признать, упрямые они, немчура… Пять раз на штурм ходили, человек сто у заставы потеряли! В тот раз, когда тебя ранило, десятка три с половиной мы их положили. Пащенко здорово сбоку их проредил своим ДС, Гринев вроде бы ротного их уделал да расчет пулеметный еще один положил. И мы вчетвером кинжальным огнем в упор всех, кто дернулся было до окопов добежать, навеки упокоили. На вот, держи.

Парторг протянул мне кожаную кобуру. Видя, что я не спешу ее брать, парторг понял меня по-своему:

– Да бери же, твой трофей, заслуженный! Предпоследней гранатой ты накрыл второго номера расчета, я вот с него после боя пистолет и снял, Р-38 называется – сбоку выбито, прочитал.

Видя мое замешательство, вызванное прежде всего тем, что я просто не знаю, как пользоваться предлагаемым оружием, Василий буквально силком вложил мне кобуру в руки:

– Да не переживай ты! Никакого мародерства, товарищ старший лейтенант сам приказал обойти убитых, собрать исправные пулеметы, гранаты, фляги с водой да сухпай, если есть. Кстати, есть – с собой фрицы сухарные сумки взяли. И фляги ладные, алюминиевые, не чета нашим стеклянным, я на тебя тоже припас… Что пистолетов и автоматов шесть штук прихватили, ни старлей, ни политрук и слова не сказали. Бери!

Взяв кобуру, я как-то глуповато спросил:

– А как им пользоваться?

Васька крепко хлопнул меня по плечу:

– Пойдем, поешь, я уже и тушенку немецкую вскрыл – свиная, вкусная, зараза! А там тогда и покажу, как с пистолетом управляться.

Только сейчас я обращаю внимание, что мы находимся не на позициях заставы, а в лесном массиве – правда, чистом, в основном здесь одни сосны, сквозь кроны которых пробивается солнечный свет. По бокам же и спереди раздается частый гул, похожий на раскаты грома, иногда более звонкий, иногда, наоборот, более глухой. Когда я пришел в себя, то находился в каком-то полубессознательном состоянии и не сумел выделить из окружающих звуков канонаду – уж источник гула я понимаю и без послезнания! Но сейчас то, что бой идет фактически по всей границе, причем уже впереди нас, совершенно не радует. Впрочем, о чем я? Немцы в 41-м до Москвы дошли, тут стоит удивляться, что третья застава сегодня отбилась.

Погранцы расположились между деревьев довольно скученно; пока мы идем мимо групп жующих трофейные консервы людей, оживленно обсуждающих прошедший бой, меня озаряет еще раз: в лес-то я добирался не на своих двоих – меня вынесли с поля боя!

Надо сказать, что, кроме родителей и близких родственников типа бабушки и тети, в моей жизни мало кто обо мне заботился или приходил на помощь в сложной ситуации – причем тогда, когда я об этом не просил. Во всех коллективах, где бы я ни бывал – от школьного класса и секции самбо, где занимался два года с 11 лет, до университетской группы или коллег по временным подработкам – везде исповедовали принцип «сам по себе и сам за себя». И тут вдруг меня, раненого, без сознания, вынесли с поле боя.

По совести говоря, это трогает – вместе с искренностью Нежельского, что только усиливает произведенный эффект. То есть умом я понимаю, что по-прежнему нахожусь в игре – хотя тут бабка надвое сказала, где я сейчас нахожусь и что тут вообще происходит! – но внутри проняло. И неслабо проняло!

…До стоянки парторга, которую хорошо заметно по стоящему у толстого стола сосны «дегтяреву», нам пришлось пройти всего метров десять. Тут же товарищ вручил мне ополовиненную банку тушенки и пару галет.

– Лопай, мне очень понравилось!

Я с некоторым подозрением уставился на розоватого цвета массу, в которой встречаются комки нерастаявшего жира. Запах тоже… не айс. Хотя нет и ничего отвратительного.

Но тут вдруг страшным образом заурчал голодный желудок – если разобраться, я ведь с рассвета ничего не ел! Потому, покрепче ухватив ложку, отважно беру кусок мяса без жира и отправляю его в рот… Ну что сказать, если кто представляет, что, открыв банку как следует не разогретых мясных консервов, сумеет насладиться вкусом настоящего деликатеса, он глубоко заблуждается. И страшно себе даже представить, каков советский тушняк, раз парторг так нахваливает трофейный.

Впрочем, пережеванное мясо не вызывает рвотных спазмов – скорее наоборот, желудок урчит уже довольно. Потому дальше я метаю свинину без каких-либо терзаний и размышлений, заедая ее ломкими и хрусткими галетами. Последние, в общем-то, безвкусные, так, солоноватые, – но с мясом идет вполне неплохо.

– А попить?

Нежельский только усмехнулся, покачав головой, но фляжку протянул:

– Держи, твоя!

Я с удовольствием присосался к горлышку и начал жадно глотать тепловатую воду – только сейчас понимаю, как сильно хотел пить. Живительная влага кажется настоящим нектаром…

Пока я ем, парторг возится с собственным трофейным пистолетом – ладным, вороненым. И только я завершаю трапезу, как он тут же обращается ко мне:

– Доставай свой.

Оживившись после еды, я и сам с удовольствием решил освоиться с оружием, потому с энтузиазмом раскрыл клапан кобуры – что оказалось совсем несложно – и достал из нее сам ствол, попутно обратив внимание, что внутри в специальном отделении остался еще один магазин.

– Смотри, – Василий показывает на рукоять пистолета, – тут внизу защелка. Нажимаешь на нее, и магазин можно доставать.

Я в точности повторяю все действия товарища, извлекшего магазин из рукояти Р-38.

– Рассчитан на восемь патронов, калибр, как я понял, – девять миллиметров. Обратно загоняется вручную до фиксации защелкой. Смотри дальше – слева наверху предохранитель. Видишь?

– Вижу.

– Режим огня – положение предохранителя параллельно стволу. Поднимаешь флажок только непосредственно перед боем! Нижнее положение защищает от самопроизвольного выстрела.

Слушая парторга, я тут же попробовал сместить флажок – и он без особых усилий сдвинулся из нижней точки вверх, заняв положение для стрельбы.

– Опусти вниз!

Негодующий окрик первого номера заставляет меня испуганно направить ствол в землю – до того я держал его у самого лица, дулом в сторону леса. То есть в сторону погранцов.

– Так, – голос Нежельского вновь спокоен, – а теперь берешься двумя пальцами за затвор и аккуратно отводишь его назад.

Повторив действие Василия, я испуганно уставился на патрон, открывшийся моему взгляду – правда, он тут же упал вниз, провалившись сквозь пустую рукоять.

– Видишь?!

Вижу. Спина покрывается холодным потом от понимания того, что все это время в моих руках было готовое к бою оружие с патроном в стволе.

– Ну а теперь чуть приподними флажок предохранителя и подай затвор обратно. Можешь нажимать на спусковой крючок.

Я послушно повторил все, что мне сказал сделать парторг – раздается сухой щелчок. Спуск показался мне довольно мягким, несложным.

– Ну, вот и все. Теперь вставь магазин в рукоять и дошли патрон в ствол, передернув затвор.

Выполняю все манипуляции уже с некоторой сноровкой.

– Опусти рычаг предохранителя вниз.

Сделано, – но тут вдруг щелкает курок и спусковой крючок. Я аж вздрогнул! Но выстрела не произошло, а Нежельский только улыбнулся.

– Безопасный спуск. Хорошее оружие, надежное… А теперь достань магазин, доснаряди в него выпавший патрон и снова загоняй обратно. В бою если придется использовать, будет у тебя на один патрон больше.

Пока я выполняю все эти манипуляции, Василий достает из трофейной сумки длинноручную немецкую «колотушку».

– Удобные у фрицев гранаты – я шесть штук урвал, но свои впредь понесешь сам, понял?

– Да, конечно!

Парторг по-доброму усмехнулся.

– Ну, вот на том и порешили. Значит, смотри: тут никаких заморочек нет. Свинчиваешь нижнюю крышку у рукояти, выпадает шарик на шнурке, – первый номер наглядно показывает все, что озвучивает, так что никаких лишних вопросов не возникает, – рвешь шнурок, запал начинает гореть. После чего гранату можно бросать в цель, летит отлично, очень удобная при броске. Тебе – три штуки, плюс две эргэде.

Я только подивился тому, сколько всего тащил на себе Василий, лишь сейчас заметив у ствола сосны и свою СВТ. Проследив за моим взглядом, Нежельский вновь ко мне обратился:

– Тебе бы ее почистить, а то до боя дойдет, и будешь ты из пукалки отстреливаться – ведь заклинит же винтарь. Пистолет дело хорошее в окопном бою, а на дистанции лучше «светки» и не придумаешь; выход через двадцать минут, как раз успеешь.

Растерянно осмотрев самозарядку, я грустно спросил:

– Поможешь?

Пулеметчик, судя по выражению лица, удивился, – но вслух ничего не сказал, видать, вспомнил о моих провалах в памяти. Между тем, осмотревшись по сторонам, я решил поинтересоваться:

– Куда отходить-то будем?

– Товарищ старший лейтенант сказал, что к узлу обороны нашего укрепрайона, что у Новоселок. Там доты, пушки, пулеметы, патронов и запасов еды в достатке, гарнизон… Зацепимся – и удержим фрицев до контрудара наших. С заставы уходить, конечно, жаль, но командир боится, что окажемся в окружении. Да и артиллерией вновь накрыть могут, только более точно.

Согласно кивнув и приступив к чистке самозарядки под чутким руководством бывалого бойца, сам я всерьез задумался над тем, как быть дальше. Каким-то, блин, могильным холодом повеяло после слов о контрударе наших – не будет ведь никакого контрудара в 41-м под Брестом! Будет драп армии от границы под массированными воздушными атаками фрицев!

Хотя… Как-то не так я представлял себе первый день этого драпа – уж больно успешно дрались пограничники с германцами: инициативно, смело, с умным использованием тех же пулеметов или гранат. Да и никакого технического превосходства врага я не заметил, разве что безнаказанный минометный обстрел, так от него хорошо защитили окопы. Конечно, одинокую заставу еще не бомбили самолеты, фрицы не бросали в бой многочисленные танки… И все-таки никакого морального слома и пораженческого настроя у погранцов я не заметил – все возбуждены и оптимистичны. Чувствуют, что в этот раз победа осталась за ними!

Однако это сегодня – а что будет завтра? Про доты, конечно, здорово звучит, и я не сомневаюсь, что, если погранцы до них благополучно доберутся, немцам они крови попьют. Но ведь в конечном итоге их все равно там перемелят! И меня вместе с ними, если пойду к обреченному узлу обороны…

Тогда что? Кинуть, предать товарищей по оружию? Да какие это товарищи?! Боты, просто игровые боты! Долбаной виртуальной игры, которая, походу, как-то заглючила. Весь вопрос в том, что будет, если я погибну здесь? То, что ничего хорошего, понятно и так – уж очень реальной была боль от ранения. Но что случится с моим сознанием в реальности, если меня убьют?! Может быть так, что игровой процесс, запущенный в моей же голове, в этом случае искалечит мозги? Не исключено – я же, блин, не знаю, как все в капсуле работает и какими могут быть последствия сбоя!

Ведь чуял же, что будет какая-то подстава с этой скидкой на капсулу, чуял!

Ладно, что теперь в прошлом копаться… Самое важное то, что я не должен дать себя убить. Ни при каких раскладах!

Тогда как быть? Бежать от погранцов на марше, благо что смеркается, а вокруг меня лес? Звучит неплохо – на первый взгляд. Но, блин, я в форме, при оружии… Даже если все стволы и гранаты скинуть, распознать во мне военного не составит труда. Поменять обмундирование у местных на гражданскую одежду, пересидеть где-нибудь в окрестностях? Да я, блин, даже не знаю, куда идти, где здесь ближайший населенный пункт. Заблужусь в лесу, закружив ночью, а утром выйду к заставе, где обозленные потерями немцы мне даже руки поднять не дадут… Ведь, судя по воспоминаниям из курса школьной истории и фильмов по ВОВ, никакого щепетильного отношения у фрицев к пленным не было. Стреляли себе на потеху, ни о чем не переживая… Засада, блин!

Плен отпадает – даже если мне удастся выйти к «добрым» фрицам и меня тут же не шлепнут, в концлагерях мои шансы выжить вряд ли выше, чем в бою. Об этом как раз читал красочную, подробную статью, и даже если она и приукрашена, проверять на собственной шкуре как-то неохота… Вместе с погранцами хотя бы посопротивляюсь напоследок, а в лагере ждут бесконечные мучения, к которым я просто не готов… Хотя, с другой стороны, есть шанс, что к тому моменту игра восстановится или капсулу починят – должны же родители спохватиться, когда я перестану отвечать на звонки?

Вот только в описании игры заранее же озвучили, что здесь время бежит в десять раз быстрее, чем в реальности. Тогда это казалось преимуществом… А по факту за последние четырнадцать часов пребывания в виртуальном мире «Великой Отечественной» за пределами капсулы прошло полтора часа. Родители забьют тревогу не ранее, чем завтра… Пока приедут, пока поймут, в чем дело, пока вызовут специалистов… Играть я начал в восемь, то есть настоящее время полдесятого. До понедельника – рассчитываю так, чтобы наверняка, чтобы достали специалиста с работы – нужно продержаться… Так-так… Да часов пятьдесят – или пятьсот здесь, на полях ВОВ. То есть как минимум двадцать дней.

Двадцать дней на войне… Когда-то казалось, что это совсем немного. Теперь же я понимаю, что этот отрезок времени – едва ли не вечность для сражающихся солдат. Тут ведь один день не каждый протянет…

А может, попробовать отбиться от погранцов, вернуться на заставу, добыть там по максимуму запасов еды – если, конечно, там что-то осталось! – да попытаться перекантоваться хоть бы в этом лесу? Конец июня, жара, ночью точно не замерзну. Наверняка здесь и речка поблизости какая протекает… А немцы, может, сюда и не сунутся?

Соблазнительная мысль, не лишенная логики. Однако, осмотревшись по сторонам, я понял, что не знаю даже, каких размеров этот лес. А если это и не лес вовсе, а так, лесок?

– Слушай, Василий, а тут лес-то большой?

Парторг, чистящий затвор СВТ, на секунду замер:

– Самсон, ты меня пугаешь! Ты что, вообще все позабыл?

Я виновато пожал плечами.

– Ну ты даешь… Да пару километров всего в сторону Новоселок. И до Величковичей максимум километр. А тебе зачем?

Последний вопрос прозвучал уже с какими-то подозрительными нотками. Отвечаю максимально беспечно, стараясь не провоцировать товарища:

– Да просто подумал, сколько сумеем пройти под прикрытием деревьев.

– Полпути…

Два-три километра в длину, километр в ширину. Разве много? Не так и мало, но если кто-то типа полицаев будет его чистить, найти мои следы и любое укрытие, что оборудую – типа шалаша, – им не составит труда. Или какой-нибудь немецкий полковник решит устроить себе пикник… Твою же ж налево!

– Привал окончен, собираемся!

Так ничего и не решив, я поднялся от дерева, поспешно собирая самозарядку. Куда ни кинь, везде клин, как в поговорке про богатырей на распутье! Направо пойдешь – смерть, и налево пойдешь – тоже смерть… Но если разум так и не смог сделать выбора, то сердце определенно зовет пойти со своими…

Глава четвертая

23 июня 1941 года. Декретное время: 6 часов утра. 8-й опорный узел обороны 62-го Брестского укрепрайона

На рассвете от реки повеял легкий ветерок, хорошо освеживший лицо и приятно остудивший влажное от пота тело. Хоть и ненадолго, но он отогнал смрадный запах гари от сожженных дотов. И всего на несколько мгновений донес до меня запах полевых трав и цветов… Будто бы в аду распахнули окошко и дали всего один глоток чистого воздуха.

В аду… Я проклял решение остаться с группой. Уж лучше было бы скитаться по лесу и ждать, когда меня накроют тыловые части фрицев или полицаи, чем переться сюда! Но понял я это, только увидев опорный узел и обреченные взгляды его защитников в самые первые секунды прорыва к ним погранцов. Хотя вначале-то люди подумали, что пришло подкрепление, что они выполнили свою задачу по обороне вверенного им рубежа – и каким же счастьем засветились их лица! Но спустя всего несколько секунд, после того как они убедились, что к узлу обороны пробились чуть меньше сорока погранцов… их глаза просто потухли. Буквально, блин, потухли, я выражения подобной безнадеги никогда ранее в жизни не видел.

А ведь был у меня шанс уйти! Был!!!

Вскоре после выхода из леса наш отряд столкнулся с немецкой разведгруппой – или как там ее правильно называть? – короче, вступили в бой с фрицами. Правда, и было-то их не более отделения. К встречному бою оказались не готовы обе стороны, но сказалось численное и качественное превосходство бойцов-пограничников, вынесших с заставы восемь штатных пулеметов да прихвативших два трофейных МГ. В общем, немчуру буквально покрошили автоматическим огнем; я, например, только и успел упасть наземь – причем, как обычно, протормозив, – и испуганно, неловко потянуть самозарядку через плечо, как драка уже закончилась.

Оказалось, что фрицы преследовали двух выживших погранцов, чудом спасшихся в бою за те самые Новоселки, к коим мы шли, – это были бойцы второй заставы. Ее разгромили; кроме того, стало известно, что враг уже занял штаб-комендатуру отряда в Волчине. Однако же на узле обороны бой продолжался и вечером, судя по канонаде и частой пулеметной стрельбе. В этой ситуации старший лейтенант и штабной политрук, прибывший на заставу в ночь с 21 на 22 июня, решили разделить отряд.

Только на марше я узнал, что жены и дети командиров заставы жили вместе с мужьями в отдельно выделенном доме. В частности, у самого Михайлова – жена и двое детей, у его помощника, лейтенанта Перминова – молодая жена, студентка Галя. И судя по разговору бойцов, днем она сама сидела в окопах рядом с мужем и вроде бы даже во фрицев стреляла… Тащить их на убой никто не захотел, и штабной политрук Кадацкий, собрав отделение легкораненых бойцов, двинулся в сторону Беловежской пущи, сопровождая две повозки с семьями командиров и тяжелоранеными бойцами. С ними же отправили и медсестру Мещерякову, следящую за состоянием тяжелораненых.

Вот, собственно, это и был мой бездарно профуканный шанс.

А ведь все начиналось неплохо! Я легкораненый, с провалами в памяти – подхожу по всем параметрам! Даже Василий, после недолгого колебания, отпустил меня со словами «удачи, Рома». Говорил он искренне, – и прощаться с парторгом мне было действительно жаль. Но когда я уже подходил к уходящей группе, то заметил, каким сальным взглядом мазнул по оттопыренной заднице медсестры Кадацкий – Оля как раз склонилась над одним из раненых. Зрелище действительно заслуживающее интереса, вот только не в то время и не в том месте. Как следствие, вспыхнувшую в душе неприязнь к политруку я не смог погасить сразу, не успел стереть раздражение с лица – и он это заметил.

– Товарищ политрук, разрешите пойти вместе с вами? Я легкораненый, как раз могу помочь.

Кадацкий откровенно неприязненно посмотрел уже на меня, после чего с этакой чванливой ленцой бросил в ответ:

– Группа сформирована, боец! Нам тунеядцы и трусы не нужны, вернись в строй!

– Товарищ политрук, – услышав мой голос и обратив внимание на наш разговор, в него попыталась было вклиниться Мещерякова, – Самсонов действительно ранен. Он может пойти с нами…

– Товарищ медсестра, – голос Кадацкого буквально источает лед, а должность Ольги он и вовсе выделил презрительной интонацией, демонстрируя свое превосходство в положении, – решение о том, кого из своих людей направить к нам, принимал начальник заставы. Боец, ты направлен сюда старшим лейтенантом Михайловым?

Вот что мне тогда стоило сказать «Так точно!»? Пусть я по глупости и из-за страха отказа не подошел к командиру с малодушной просьбой отпустить меня, но ведь не побежал бы тогда политрук лично у старлея спрашивать, он уже колонну погранцов уводил! Но я на секунду растерялся, а Кадацкий, не дав мне времени сообразить, что ответить, злобно рявкнул:

– В строй!!!

Его крик словно обжег меня; отступив назад и в ярости сжав зубы, я развернулся по направлению к уходящим погранцам… Тут-то у меня еще был шанс оторваться от заставы и попробовать пойти следом за группой политрука, держа их в зоне видимости. Собственно, когда это пришло мне в голову, я и затормозил – но, как назло, меня заметил лейтенант Перминов, замыкающий колонну. Может, он даже расслышал часть разговора – и, раздраженный расставанием с женой, буквально рыкнул на меня:

– Самсонов, в строй! Бегом!!!

Уж его-то, прекрасно осознающего, что вряд ли еще доведется встретиться с любимой, моя попытка спастись, прикрывшись легким ранением, наверняка разозлила. Так что летеха внимательно проследил за тем, чтобы я пристроился к погранцам, и только после этого повернулся к телегам, отчаянно замахав рукой своей Гале. Та это увидела, замахала в ответ, крикнула что-то вроде «я тебя дождусь»… Прозвучало искренне и в то же время с каким-то отчаянным надрывом. Даже меня, стороннего человека, сцена их расставания пробрала до печенок. А что чувствовал в этот миг сам лейтенант?! Он ведь не мог быть даже уверенным в том, что его жертва не будет напрасной, что возлюбленная спасется… Хотя, может, они все здесь еще верят в то, что могучая Красная армия за ближайшие пару дней крепким контрударом выбьет фрицев за Буг? Вполне вероятно – ведь это единственное, что держит сейчас людей, вступающих с врагом в неравный бой.

Только в отличие от них у меня-то как раз есть знание того, что случится на самом деле. А еще у меня есть что терять. По-настоящему терять.

…Выходя к узлу обороны, мы по дуге обошли Новоселки, потеряв время. И так получилось, что в тылу немецкого подразделения, занявшего позицию за дотами, мы оказались уже ближе к рассвету, где-то в половину четвертого. В то самое время, которое у местных называется «собачья вахта» – другими словами, когда самый крепкий сон у отдыхающих и самое сонное состояние у караульных. Плюс фрицы откровенно не ждали атаки с тыла.

Старший лейтенант, обладающий задатками отличного тактика, очень толково подготовил прорыв. Вперед выдвинулись две группы с автоматами, причем первыми пошли бойцы с немецкими трофеями – ведь у них родной для фрицев «голос». Ну, то есть звук выстрелов. Второй волной отправились десять наиболее подготовленных погранцов с советскими ППД (еще пять автоматов и один ручной «дегтярев» выделили людям Кадацкого). Обе группы взяли с собой по максимуму гранат.

Штурмовики по-пластунски подползли к свежевырытым немецким окопам метров на тридцать-сорок, после чего и пустили в ход германские М-24 и отечественные эргэдэшки. С первыми разрывами на участке прорыва поднялась дикая суета, фрицы принялись беспорядочно, хаотично стрелять (причем дозоры поначалу били в сторону дотов) и пускать в воздух сигнальные ракеты. Вот в их свете по врагу и открыли кинжальный огонь из шестнадцати автоматов…

По сигналу старлея в атаку пошла и вторая часть заставы. Я бежал вместе со всеми, держась рядом с Нежельским (парторг удивился моему возвращению, но подумал, что это был душевный порыв; разубеждать его было как-то неудобно). Поначалу было страшно, а потом я уже просто бежал, буквально ни о чем не думая. Один раз, правда, чуть ли не рухнул в окоп, словно разверзшийся под ногами, но сумел все же удачно спрыгнуть, ничего не повредив. Живых немцев там не оказалось…

В общем, прорыв вышел удачным, фрицев застали врасплох, очень мощно ударив. Конечно, не обошлось и без потерь: немецкие пулеметчики развернули МГ на станках и также буквально в упор обстреляли пограничников, погибло шесть человек. Но один расчет тут же закидали гранатами, другой положили уже наши пулеметчики, прикрывая атаку заставы. А боевое охранение врага, выдавшее себя еще огнем по дотам, упокоил снайпер Гринев.

В свою очередь, гарнизон дотов, видя, что на фрицевских позициях идет настоящий бой, благоразумно не открыл по нам преждевременного огня, хотя Василий такую возможность на бегу озвучил. А действительно, может, немцы хитрость какую удумали, решили изобразить схватку и прорыв советского подразделения к укреплению, а на самом деле это штурмовая группа врага? Но обошлось. Свою роль сыграло то, что гарнизон ждал деблокирующего удара кадровых частей, а погранцы еще издали закричали: «Свои! Не стреляйте!» Ну и матюкались, конечно, на бегу, куда ж без этого. Зато никаких сомнений в том, что пробиваются реально свои, у защитников узла обороны не возникло.

В общем, первая часть плана старшего лейтенанта Михайлова – пробиться к хорошо оборудованным и защищенным долговременным огневым точкам, дабы продолжить бои с врагом на границе, – была воплощена в жизнь блестяще. Но, как мне кажется, старлей не мог себе даже представить, в каком бедственном положении окажется гарнизон этого куска укрепрайона на второй день войны.

Что такое дот? Увидев их вблизи и даже заглянув внутрь, теперь я могу на это ответить. Дот – это несколько десятков сантиметров армированного бетона, выдерживающего попадания гаубичных снарядов, вооруженный несколькими пулеметами и в отдельных случаях пушками. Каждый дот – это мини-крепость с собственным гарнизоном, запасом еды и воды и боеприпасов, защищенный мощными бронированными дверями и заслонками на каждой амбразуре… Еще доты должны быть обеспечены автономным электропитанием, вентиляцией воздуха и связью с другими дотами, каждый из которых имеет свои сектора обстрела и в то же время прикрывает соседей. А соседи прикрывают его.

Кажется, что доты просто невозможно победить…

Да, все это так.

Вот только, как выяснилось, доты восьмого узла обороны оказались банально не достроены: не в полной мере обеспечены бронезаслонками и дверьми, в них как следует не работает система вентилирования, не везде есть источники водоснабжения. Но самое страшное даже не это.

Самое страшное – то, что доты оказались не готовы к войне! Утром 22 июня их гарнизоны располагались в казарменном городке, за исключением караульного взвода. В дотах не было подготовлено запасов еды и патронов, кроме так называемого НЗ (неприкосновенного запаса), которого хватает в лучшем случае на несколько часов интенсивного боя. Как итог, бойцы и командиры добирались до своих мини-крепостей под вражеским огнем, потеряв где до половины, а где и до двух третей личного состава, а склад боеприпасов был уничтожен во время артналета.

Тем не менее на своем участке фронта третья рота, занявшая в общей сложности семь дотов (один и вовсе недостроенный, не вооруженный ни пушками, ни пулеметами), отбила все атаки. Но! Амбразуры бетонных крепостей предполагают ведение фронтального и фланкирующего (то есть бокового) огня, однако в большинстве своем доты не сконструированы для круговой обороны (по злой иронии судьбы – все, кроме недостроенного). В лучшем случае с тыла у них есть одна-две пулеметные амбразуры – и те в большинстве своем находятся напротив дверей, защищая гарнизон от вторжения внутрь штурмовой группы. Однако, как оказалось, фрицы отлично умеют уничтожать долговременные огневые точки, не подставляя своих людей под кинжальный пулеметный огонь.

К вечеру первого дня войны они уничтожили два из семи дотов. Нет, несколько фронтальных, лобовых атак германцев было закономерно отбито. Но обойдя узел обороны с тыла, немецкие штурмовики, уже практически недосягаемые для огня гарнизона, прорвались к двум пулеметным дотам, находящимся позади остальных. Они забрались на обреченные «крепости», имеющие всего одну амбразуру, смотрящую в сторону реки (их задачей было прикрытие по фронту впереди стоящих укреплений), и подорвали бронезаслонки, закрывающие шахты перископов. После чего накидали сквозь них гранат, тротиловых шашек, залили бензином, подожгли – и уцелевшие защитники сами открыли броневые двери, спасаясь от забивающего легкие дыма. А на выходе их встретили тугие струи химического пламени немецких огнеметчиков… Жуткая смерть.

Поняв, что происходит, защитники остальных «крепостей» вышли наружу, сняв ручные пулеметы и разобрав имеющиеся винтовки. С большими потерями они отразили немецкий штурм. А потери были обусловлены тем, что полевых траншей вокруг дотов никто заранее не подготовил… Гарнизон копал стрелковые ячейки имеющимся шанцевым инструментом первую половину ночи, а расширяли и углубляли их уже мы, наскоро соединив ходами сообщений. Поспать мне не удалось – и что удивительно, как таковой сонливости и нет. Изматывающее напряжение, физическая усталость – сколько угодно, а вот сна ни в одном глазу.

Н-да… Еще вчера защитники укрепрайона особо не сомневались в том, что второй день войны станет для них последним: снарядов для орудий осталось по три-четыре штуки на ствол, гранат и винтовочных патронов в обрез. Правда, большинство их отчаянно надеялись (кто-то надеется и сейчас), что вот-вот подойдут кадровые части, подтянутся советские танки, а с неба на врага рухнут «красные соколы»… Возможно, только эта вера и не позволила многим сложить оружие, удержала их от сдачи в плен. Однако вместо армии к ним пробились тридцать семь погранцов – невелика сила. Но если вдуматься, благодаря нашей поддержке 8-й узел обороны, может, еще и протянет один день…

Порыв ветра из-за реки словно погладил кожу на лице, но тут же рассеялся; растворился и луговой аромат в смраде сгоревших дотов и быстро разлагающихся на жарком июньском солнце трупов. Справа раздался громкий, уверенный голос моего бывшего отделенного, младшего сержанта Артема Зиборова, поставленного старшим на нашей позиции:

– Боеприпас экономим, издалека не стреляем. Эти фрицы с нами еще не дрались, так что поступим как на заставе: подпустим поближе и ударим трофейными гранатами. После в бой сразу включается расчет Нежельского, поддерживаю я, открывают огонь остальные. Все понятно?

В ответ раздается нестройное «так точно». Погранцов распределили практически равномерно между каждым из пяти дотов, по семь бойцов. Кроме того, наши группы усилили красноармейцами из гарнизона, доведя численность каждой до размера стрелкового отделения – одиннадцати человек. Трофейные машингеверы поделили поровну, сформировав расчеты из наиболее подготовленных бойцов; парторг, кстати, получил второго номера из пехотинцев, так что я вновь стал рядовым стрелком, получив свой участок обороны.

Лейтенанты же наши засели в тылу с «максимами». Крупные, громоздкие пулеметы, как оказалось, дают хорошую кучность и точность боя, позволяя вести плотный огонь без смены ствола – у «старичков» водяное охлаждение. В общем, всем хороши «максимы», только слишком они заметные. Но как бы то ни было, командиры, взяв себе вторых номеров из защитников узла обороны, окопались позади нас, поделив между собой сектора стрельбы. До поры до времени они будут молчать, но если возникнет опасность прорыва фрицев в окопы, то тут-то их и встретит кинжальный огонь «максимов». В общем, очень разумно и, можно сказать, даже надежно.

И почему только в сердце так настойчиво заползает страх при виде многочисленных серых фигурок, начавших к нам приближаться?!

Глава пятая

23 июня 1941 года. Декретное время: 6 часов утра. 8-й опорный узел обороны 62-го Брестского укрепрайона

Враг открывает огонь по нашей позиции. Пока редкий, но очень точный: пограничника Сережку Ветрова угодившая в лоб пуля отбросила на стенку окопа.

– Все спрятались! Не высовываемся! Ждем, когда подойдут ближе!

Зиборов командует злым, срывающимся голосом – его можно понять, бой только начался, а отделение уже потеряло одного бойца. Сам сержант продолжает следить за приближением противника сквозь небольшую амбразурку, проделанную внутри бруствера. Я же с радостью выполняю его команду, внутренне похолодев при мысли о снайперах.

Хоть я уже и не второй номер, но сумел занять место рядом с позицией расчета парторга. Сейчас же на полусогнутых переползаю к Нежельскому и Степану, бойцу из гарнизона.

– Ну что, Вась, видать, ты был прав насчет снайперов!

Оба пулеметчика обращают на меня встревоженные взгляды.

– Да не похоже это на звук выстрелов винтовок, Ром. Скорее на одиночные от МГ. Ты ночью видел их станки?

Я отрицательно мотаю головой.

– Я тоже нет, а вот Зайцев Олег и Прошин Валера – они расчет гранатами забросали – позже говорили, что на станке у немчуры был оптический прицел. У нас на станках к ДС тоже бывает, что монтируют. Так что выходит, что и не снайперы это вовсе, а пулеметчики их резвятся одиночным огнем.

В горле словно ком образовался. Нервно сглотнув, осторожно уточняю:

– И что, получается, с ними никак не сладить?

Василий удрученно покачал головой:

– Как?! Будь у всех дотов в ту сторону развернуты орудийные и пулеметные амбразуры да обеспечены оружием штатно, фрицы и станки бы не подтянули, да и окопаться бы не смогли. А так нам только на Гринева и надеяться. Он в недостроенном доте у амбразуры встал, своя оптика есть…

Свой снайпер – это, конечно, хорошо, особенно если Саша догадается, кто и откуда так точно по окопам бьет. Ну, будем надеяться, что догадается и сумеет кого из вояк вражеских заткнуть.

Вновь возвращаюсь на свою позицию. По примеру других, в своей стрелковой ячейке на уровне груди я сделал – неровно, но как смог – земляную полку для гранат. Осталось у меня всего две «колотушки» и одна эргэдэшка, остальные отдал ночью штурмовой группе. Запалы вложены во все, изготовить к бою и метнуть во врага – дело нескольких секунд. Что приятно, меня после вчерашнего боя похвалили за то, как уверенно я действовал гранатами. Мол, в боевой обстановке так сможет не каждый, некоторые бойцы реально теряются… Внизу справа на дне ячейки стоит пустая консервная банка из-под тушенки, уже, кстати, советской. Почему-то решил не выбрасывать ее после быстрого завтрака, а вместо этого набил землей и решил придержать. В голову пришла бредовая идея, что, если припрет, можно будет ее бросить с криком «граната» и, пока фрицы залягут, сделать ноги.

Вопрос лишь в том – куда? До дотов отступать здесь не так далеко, но если противник нас сомнет, укрепления после проживут считаные минуты. А ведь за ними уже начинается река и вовсе вражеская сторона.

Тягостно длится ожидание схватки… Перед атакой я хотел и себе сделать амбразурку в бруствере, но проходящий мимо младший сержант отсоветовал. Мол, для боя неудобно, так как ограниченный сектор стрельбы, да и опасно. Шанс, что пуля или осколок залетит именно в крохотную амбразурку, ничтожен, но все же есть. Так зачем ослаблять защиту, если о приближении противника все равно предупредят наблюдатели?

…– Гранаты к бою!

Ну, наконец-то! Уже ошалев от бездействия, от того, что над головой все гуще летят немецкие пули да сыплется на макушку земля, я едва ли не с радостью приподнимаюсь над бруствером, одновременно раскручивая колпачок «колотушки». Руки аж дрожат от адреналина, но даже охваченный возбуждением, я все же очень аккуратно высовываюсь, чтобы выбрать лучшую цель. Мое внимание тут же привлекает группа из трех фрицев, держащихся довольно близко друг к другу и как раз заканчивающих перебежку. А у меня для вас есть подарок, голубчики…

Резко дергаю шнурок и, всего на секунду распрямившись, с силой метаю гранату. Бицепс правой резануло острой болью, которую я перетерпел, сцепив зубы… Все же оттого, что с непривычки от копа устала раненая рука, а может, просто от лишней спешки, бросок выходит не слишком удачным – «колотушка» упала за спиной и заметно позади фрицев. Но! Броска они не увидели. И осколки достают одного из немцев, не успевшего еще лечь на землю.

Практически одновременно с моей взрываются гранаты других бойцов отделения. При этом больше всех преуспел Зиборов: младший сержант метнул эргэдэшку с секундной задержкой – в итоге она взорвалась не на земле, а над головами фрицев, уделав сразу двойку врагов. Один из них, кстати, сам привставал с гранатой… Комот перед боем объяснял нам этот прием, хотя и не советовал им пользоваться без должной практики – и вот я увидел его в действии.

Не удержавшись от соблазна, хватаюсь за РГД. Мгновение спустя флажок предохранителя уже сдвинут, и я крепко встряхиваю гранату. Четко произношу «двадцать два», как научил сержант, и вновь полностью встаю с одновременным броском. Эргэдэшка летит не так далеко и не так высоко, но, взорвавшись над землей, также, кажется, кого-то достала. Из-за дымного облачка в момент взрыва было не разглядеть в подробностях, но, по-моему, впереди кто-то упал.

Тем не менее сердце тут же сжалось от сожаления о бездумно потраченной гранате – все же ее можно было бы использовать более удачно! Однако сделанного не воротишь, и, буквально зарычав от боли – после второго броска бицепс заныл уже совсем сильно, а на гимнастерке над повязкой проступила свежая кровь, – хватаюсь за СВТ. Ну, сейчас я вам покажу, твари…

«Твари», правда, не очень хотят быть легкой мишенью, перемещаясь стремительно, коротки ми бросками, так и норовя уйти с линии прицеливания, а еще они очень плотно бьют в ответ. Пока, правда, не по мне, а по пулеметчикам нашего отделения, уже несколько секунд прижимающим врага плотным огнем «дегтярева» и трофейного МГ.

Неожиданно в поле зрения попадает немец, привставший для броска «колотушки». Он развернут ко мне лицом и залег всего метрах в пятидесяти от окопа. Чересчур поспешно, суетясь и от того теряя лишнее время, я направляю в его сторону самозарядку и прицеливаюсь. Но перед выстрелом делаю паузу – враг уже метнул гранату, уже практически распластался на земле… И в этот миг целик ровно сходится с мушкой, скрестившись на груди фрица.

Мягко тяну за спуск…

Выстрел прогремел одновременно со взрывом гранаты, которую немчура, кстати, бросал в мою ячейку. Она не долетела буквально метров пять до окопа, и я успел увидеть, как дернулся от попадания немец, прежде чем нырнул вниз, а по брустверу стегнули осколки.

Сердце бешено бьется в груди – то ли от страха, то ли от восторга. В любом случае я уложил выстрел в цель, сумел попасть во врага – а значит, что и того унтера (как назвал его Нежельский) я поразил сам, без всяких бонусов от игры.

Я. Сам. Выстрелил. И. Уничтожил. Врага! Дома со мной такого никогда не было, я заступался за себя в крайних случаях, стараясь с детства избегать драк – а тут на тебе. Выходит, живет во мне что-то такое… боевое. И незнакомое самому себе.

Воодушевленный успехом, вновь приподнимаюсь над бруствером, вновь выбираю цель, вновь жму на спуск… И слышу лишь какой-то посторонний щелчок. По дурости нажимаю на спуск второй раз – тот же результат. И только после я вновь ныряю на дно окопа – но теперь весь восторг мгновенно подавляет первобытный ужас от осознания собственной беспомощности. Винтовка заела, винтовку заклинило – со «светкой» такое бывает довольно часто еще и потому, что она очень восприимчива к загрязнению. Не знаю, что именно случилось с самозарядкой, зато прекрасно осознаю другое – самому ее не починить. Тело начинает буквально трясти, в легких уже не хватает воздуха…

– Рома!!! Ромка, сюда беги! Степку убило, мне помощь нужна!

Крик Василия возвращает меня в сознание, становится тем спасательным кругом, который не дает провалиться в шоковое состояние. Подхватив последнюю гранату, одновременно освобождаю пистолет из кобуры и, сняв его с предохранителя (на всякий случай), бегу к товарищу. Впрочем, до Нежельского я добираюсь без происшествий – а вот в ячейке товарища едва ли не спотыкаюсь о труп Степана, которому пуля вошла в правый глаз.

Я уже видел мертвых на этой войне – с обеих сторон. Но еще ни разу не смотрел на них так близко, не вглядывался с ужасом в черты лица знакомого человека, который еще полчаса назад разговаривал с тобой, двигался, сопереживал, чувствовал… Был живым. И вот теперь я смотрю на лицо убитого товарища, не в силах поверить, что его больше нет. Что парня, с которым я только утром познакомился, больше нет; что это – именно его лицо, а не искусно сделанная маска, изуродованная какими-то вандалами, проколовшими ей глаз и намешавшими в нем серо-бурую жидкость, заодно брызнув на переносицу и щеку…

– Самса, не спи!!! Диски набивай!

Василий оборачивается ко мне, наши взгляды встречаются. Его, охваченный боевым азартом, горячкой боя, – и мой, со стороны наверняка кажущийся переполненным ужаса, безвольным… Хотя почему только кажущийся?

Вдруг голова Нежельского дергается, как от удара, отклоняется в сторону. Ярость и возбуждение в его глазах сменяются удивлением – и тут же они словно бы тухнут. А я, как в замедленной съемке, смотрю на то, как единственного человека в этой игр… в этом мире убивает ударившая ему в левый висок немецкая пуля.

Немецкая пуля.

Немецкая…

– А-а-а-а-а-а-а!!!

Что-то внутри меня ломается, а сознание затопляет невиданная раньше ярость – звериная, отчаянная. Как будто прорвало плотину, за которой всю жизнь копилась боль от обид и унижений, наносимых сверстниками в школе и в универе. А заодно и раздражение на самого себя из-за того, что так и не смог как следует дать отпор… Этой ярости достаточно, чтобы вытолкнуть меня из окопа и бросить в рукопашную на врага, чтобы рубить их саперной лопаткой Нежельского, оставленной здесь же, в ячейке, чтобы колоть штык-ножом, рвать зубами…

Но все же какая-то часть сознания остается на плаву. Потому совсем безумных глупостей я не совершаю, а, схватившись за съехавший по брустверу пулемет, поднимаю его над окопом и жму на спуск.

Сильнейшая отдача едва не опрокинула меня назад, а из-за незакрепленных сошек дуло пулемета тут же повело в сторону, и очередь ушла в землю буквально перед самым окопом. Поняв ошибку и уже немного придя в себя, сильнее упираю сошки в землю, попытавшись даже чуть притопить их, и гораздо крепче прижимаю приклад пулемета к плечу правой рукой, что есть силы стиснув ложе «дегтярева» левой.

Даже не пытаясь ловить группу наступающих справа фрицев в прицел, двумя короткими очередями заставляю их залечь, ведя стволом от головного немца к замыкающему и обратно. Одного удалось зацепить – но атакующих нашу позицию много. Очень много, и приблизились они уже на последний бросок до траншей. Справа вдруг замолчал до того практически все время ревущий МГ Зиборова…

В окопы летят гранаты. Много гранат. Одна падает прямо за спину. Раньше я бы наверняка растерялся, замер, парализованный ужасом, а сейчас просто, без всяких раздумий резко наклоняюсь к «колотушке». Взорвется – и хрен с ней, ну и со мной заодно. Но хотя бы попытался!

Кстати, попытка мне удается: схватив гранату за длинную деревянную ручку, одним резким броском успеваю выкинуть ее из ячейки – жалко только, что не в сторону немцев… Она тут же взрывается – а фрицы, подбадривая себя криком, бросаются к окопам.

В голове промелькнула мысль, что нужно сменить пристрелянную то ли вражеским снайпером, то ли пулеметчиком позицию. Промелькнула и тут же пропала – один хрен не успеваю. Просто встаю и, видя сразу несколько групп немцев, бегущих к нам, рывком поднимаю «дегтярев» на бруствер.

Жму на спуск.

В этот раз я не пытаюсь целиться или стрелять грамотно, короткими очередями выбивая конкретные цели. Просто жму на спуск, направив ствол пулемета в сторону врага и ведя огненную строчку по наступающим слева направо.

– А-а-а-а-а!

Я даже не вижу результата стрельбы – оружие, словно живое, бьется в руках; так же бешено бьется в груди сердце, усиленно гоняя по венам перенасыщенную адреналином кровь. Дым застилает прицел, и в довершение всего кажется, что сама земля будто дрожит под ногами.

А потом раздается тихий клацающий щелчок – в диске кончились патроны. Я еще успеваю разглядеть, что мне все же удалось заставить фрицев залечь, как левая сторона лица взрывается дикой болью…

Прихожу в себя я на дне ячейки, смотря в ясное, чистое небо над головой. Такое спокойное, мирное солнечное небо, лениво гонящее небольшие облачка… Ребенком я обожал смотреть на них, представлять себе замки или сказочных драконов, лежа в траве или стогу сена, когда бывал в гостях у бабушки. И настолько болезненным получился контраст светлых детских воспоминаний с тем, что происходит здесь и сейчас, пока я лежу на телах своих товарищей, что глаза на мгновение наполнились влагой, и я вскрикнул, словно от боли.

И, словно в ответ, через сильный звон в левом ухе до меня донеслись другие крики. И голоса. И русский мат. И немецкие ругательства… Они раздались совсем близко.

Стремительно прихожу в себя, пытаюсь резко встать. Получается, хотя голова и левая скула отзываются сильнейшей болью. Коснувшись рукой щеки, чувствую кровь, но понимаю, что пуля только царапнула ее, повредив скулу. Провожу кистью дальше и обнаруживаю на месте мочки уха какие-то обильно кровоточащие ошметки. Раньше я бы умер от ужаса, получив подобное ранение, но после смерти Степана и Василия в этой же ячейке понимаю, что, в общем-то, легко отделался.

Крики и брань дерущихся, стреляющих друг в друга людей различаю все явственнее; хватаюсь рукой за кобуру – и, похолодев от страха, понимаю, что она пуста. Тут же вспоминаю, что держал подарок Нежельского в руках, когда бежал к нему на помощь, и, посмотрев под ноги, замечаю пистолет на дне ячейки у правой стенки.

Сжав пальцы на его прохладной, ребристой рукояти и почувствовав в руках тяжесть увесистого оружия, тут же ощущаю себя гораздо более спокойным и защищенным. Аккуратно высовываюсь в ход сообщения – и тут же дважды жму на спуск. Заметивший движение и уже успевший на него среагировать немецкий унтер вскинул автомат, но обе пули вошли в его живот прежде, чем он успел выпустить в меня очередь. Сам дивлюсь своей меткости, но тут же понимаю, что с пяти метров довольно сложно промахнуться по человеку, которому некуда деться в узком ходе сообщения.

На мгновение обернувшись назад и удостоверившись, что там никого нет, быстрым шагом двигаюсь к убитому. Внезапно впереди показывается еще один фриц – мы замечаем друг друга одновременно. Вот только он вооружен винтовкой и вынужден вскинуть ее к плечу, чтобы прицелиться. Хотя бывалый германский вояка делает все это быстро и сноровисто, пистолет в моей руке еще быстрее: после короткого мгновения моей растерянности он тут же оживает двумя выстрелами. Первая пуля вскользь задела фрицу правую руку (прям как мне!), сбив тому прицел, а вот вторая точно угодила в грудь противника. Он тоже успел нажать на спуск, вот только выстрелила его винтовка куда-то в небо…

На дне окопа я замечаю и другие немецкие трупы, и павших погранцов. Но судя по звукам, впереди еще идет драка, и я стараюсь успеть вступить в нее прежде, чем погибнут последние соратники, оставив меня с врагом один на один. Про автомат убитого унтера счастливо забываю, а вспомнив, уже не возвращаюсь, лишь горестно цокнув языком.

Впрочем, как бы я ни торопился, все равно опоздал. На моих глазах немецкий стрелок выстрелом в упор свалил бросившегося на него красноармейца с саперной лопаткой. Еще один немец попытался заколоть штык-ножом, пристегнутым к винтовке, погранца с СВТ, не успевшего примкнуть свой штык. Но он сумел сбить вражеский укол стволом самозарядки в сторону и тут же ударил прикладом навстречу, плотно зарядив противнику в челюсть и сбив его с ног. Однако третий немец уже подскочил к нему сзади и ударил ножом в спину, прихватив за шею…

Все это произошло за несколько секунд, и стрелять раньше я не стал только потому, что побоялся попасть в Игоря Степанова – зарезанного на моих глазах пограничника. Особо мы с ним не общались, но познакомиться успели, и при виде гибели товарища душу вновь заполонила черная ярость. Направив ствол Р-38 на врагов, я начал жать на спуск.

Раз, два, три, четыре, пять… Первую пулю получил убийца Игоря, еще три – вражеский стрелок, спешно передергивающий затвор, но так и не успевший выстрелить… Пятая пуля вновь досталась фрицу, заколовшему Степанова, ибо вначале я только ранил его в плечо.

Клац…

На сбитого пограничником немца, попытавшегося встать, патронов уже не хватило. Поменять магазин я точно не успеваю – а потому просто бросаю пистолет в лицо немца, встающего с колен и также перезаряжающего свой винтарь. Может быть, секунду (а может быть, и полсекунды) трофей мне подарил, пролетев рядом с головой врага (тот все-таки отвлекся). А пока фриц возится с затвором, я сам бросаюсь вперед, понимая, что это единственный шанс. Рука нащупывает клапан на ножнах штык-ножа, срывая его и рывком выдергивая клинок…

Фриц все же выстрелил. Но за секунду до того я успел ударить по длинному стволу винтовки – и пуля прошла мимо, а отдернуть оружие немцу уже не хватило времени. Схватившись левой за ложе винтаря и навалившись на него всем весом, что есть силы бью сверху вниз правой рукой с зажатым в ней ножом; клинок держу обратным хватом. Немец пытается перекрыться предплечьем, но я вновь бью, целя куда-то в шею, хотя на деле даже не смотрю, куда в итоге приходит удар.

– На, на, на-а-а!!!

Я бью много раз, пока уже глаза не застилает кровавыми брызгами – только тогда понимаю, что враг подо мной не сопротивляется, а лишь безвольно дергается при каждом ударе.

Несколько секунд просто лежу сверху – мне уже все равно, есть ли еще немцы в окопах или нет и что будет дальше. Я даже боюсь посмотреть, что сделал с убитым – ведь такого быть просто не должно. Не должно! Люди же ведь не звери, так почему же столь жестоко убиваем друг друга?! Этот бой… Этого слишком много, чтобы все спокойно пережить. Этого слишком много, чтобы пропустить через себя. Я выгорел, и сейчас мне практически все равно, что будет дальше.

Все же где-то минуту спустя я приподнимаюсь над бруствером – стало банально любопытно, куда же все-таки подевались немцы. А они, оказывается, отошли, оставив, кстати, немало трупов именно перед самыми окопами, – и что-то подсказывает, что это вряд ли только моя заслуга. Скорее всего, вражеское отступление связано с кинжальным огнем «максимов», а в траншеи сумела ворваться не такая уж и большая группа врагов, самых быстрых и самых везучих.

Хотя про их везучесть теперь уже можно поспорить.

Заслышав уже хорошо знакомый вымораживающий свист, я даже не особо удивился. Точнее, удивился – тому, что фрицы начали атаку, не обработав как следует наши позиции минами. Но теперь-то, я уверен, «огурцов» они точно не пожалеют…

Глава шестая

23 июня 1941 года. Декретное время: 9 часов утра. 8-й опорный узел обороны 62-го Брестского укрепрайона

Мин немцы действительно не жалеют. Потому, забившись в ближнюю к месту схватки ячейку, я обреченно вслушиваюсь в свист падающих снарядов.

До меня вдруг доходит: я в окопах остался один. Один. Вокруг меня нет живых, только мертвые, причем убитые и мной, и сейчас от этого стало почему-то только гадко и жутко.

А с неба падают фрицевские «огурцы». Свистят, врезаются в землю, взрываются… Сколько их? Не десятки – сотни! А чтобы убить меня, нужен только один… И ведь от мин сейчас нет уже никакой защиты, никакого укрытия!

И мне вдруг становится страшно. А ведь всего несколько минут назад мне было уже все равно, умру я или нет. Мне казалось, что я оставил позади весь свой страх – ан нет! Я перестал бояться врага, перестал бояться драки с ним – и то, скорее всего, лишь на время. Может, на самом деле я и не перестал бояться, а просто научился побеждать свой собственный страх перед теми, кто желает мне зла? Научился давать сдачи, научился себя защищать?!

Это все, конечно, хорошо, но минам-то сдачи не дашь. По крайней мере, ни у меня, ни у сводного отряда нет оружия, способного подавить огонь противника. И при осознании, что сейчас, под обстрелом, я не могу сделать ничего большего и лучшего, чем забиться в угол открытой сверху ячейки, мне становится очень-очень страшно.

И обидно. Как же так… Умереть, или сойти с ума, или потерять память – что там еще может случиться, если я погибну здесь, а сознание фактически отключено от интерфейса игры? Так что мне очень обидно. Все те, кто бился на полях Великой Отечественной и погибал, – они хотя бы понимали, за что принимают смерть. Они осознавали, что в момент гибели в бою забирали и вражеские жизни, тем самым спасая своих родных – или мстя за них. Но у них все было по-настоящему!!! А я, если здесь умру, то во имя чего? Кто узнает о том, что я наконец-то пересилил свой страх и оказался способен дать врагу бой? Кто узнает, что ради дружбы я был готов на самопожертвование, готов был драться до конца?!

Хочется жить. Как же хочется жить… Проснуться дома – а там нет войны. Нет этой гребаной капсулы, а только мамкина яичница с беконом на завтрак и оладьи с творогом, да ласковый кот, который сам запрыгнет ко мне на колени и мягко заурчит. Проснуться дома, где меня все любят и ценят такого, каков я есть…

Как же хочется домой.

Господи, помоги… Господи, защити!

Незнакомые, когда-то и где-то услышанные слова вдруг срываются с губ. А может, и не с губ, может быть, я произнес их только про себя… На мгновение я прерываюсь, даже сержусь на себя за то, что проявил слабость. А потом вдруг понимаю, что сейчас любая из падающих сверху мин может угодить в мою ячейку, и нет у меня над головой березовых плах в три наката, а только чистое небо… Я вдруг понимаю, что эти слова, эта какая-то детская, незрелая молитва – это единственное, что может сейчас помочь.

– Господи, спаси!!!

Я начинаю молиться – как могу. Да, молиться – убежденный атеист, в жизни не ходивший в храм и крещенный только благодаря моде на крещение, еще держащейся в год моего рождения… Сейчас, я слышал, детей уже особо никто и не крестит.

Всю жизнь я смеялся над попами, над их двойными стандартами – в храме говорят о нестяжании, а сами катаются на дорогущих иномарках. Смеялся над теми глупцами, кто выстаивает службы по воскресеньям, вместо того чтобы выспаться. Правда, сам лично я никого не знал из попов и прихожан, но и зачем мне это, если в соцсетях, да в инете сейчас просто куча информации об их воровстве и двуличии?! Открывай, читай да смейся над ворами в рясах. Или злись на них – тут кому что.

Иногда, правда, где-то краем глаз я замечал другую инфу – типа о батюшке, защитившем дочку от пьяного быдла, или о раненом священнике, продолжавшем молиться под обстрелом в горячей точке. О молодом парне, которому отрезали голову за то, что он отказался снять крестик… Ну, это все я списывал на тот процент убежденных фанатиков, который наличествует в любом религиозном течении. Хотя, когда повзрослел, в голову нет-нет да и приходило сомнение: если в инете так много грязи о церковниках, которая подается уже практически как реклама, – а не организованный ли это хейт?! Уж больно, блин, похоже, особенно учитывая, что в соцсетях процентов девяносто постов публикуется с фейковых страниц или всякими гендерными да радфемковыми активистами.

Но особо в это я углубляться не стал, ибо, повторюсь, в Бога никогда не верил. Однако к церковникам и их пастве стал относиться уже более нейтрально – верят и верят, их дело. В конце концов, в самой Библии, как я слышал, написаны правильные вещи – о доброте там, о том, чтобы помогать окружающим… Короче, «не убий» и все такое. Чем хуже, если какой-то процент фанатиков будет эти самые принципы исповедовать?

А вот сейчас мне уже хочется верить. Хочется надеяться на то, что оттуда, сверху, кто-то смотрит на нас, следит за нами, и если мы обращаемся к Нему за помощью, то Он может и услышать, и помочь.

И я обращаюсь к Нему. И молю Его о помощи.

– Господи, пожалуйста, вытащи меня отсюда… Господи, не дай погибнуть в этой игре… Не дай умереть здесь, без всякого смысла, потерять себя… Господи, я не забуду, правда не забуду! Я буду помогать людям, буду заступаться за тех, кого обижают… Только спаси меня, вытащи отсюда… Господи, помоги…

В голове вдруг всплывает услышанная когда-то очень давно фраза: «В окопах атеистов нет». Теперь я знаю – это действительно так.

– Помоги, Господи! Спаси!!!

…Наконец-то обстрел закончился. Н-да, я его пережил. И хотя острота чувств в момент молитвы под минометным огнем тут же отступает, в сердце что-то такое остается… Я не знаю, сколько длился артналет и сколько времени прошло – по ощущениям, целую вечность, хотя на деле вряд ли более часа. Но выглянув за бруствер и увидев очередную волну наступающих фрицев, понимаю – надо уходить. Однако безоружным уходить нельзя, «дегтярев» требуется просто обязательно вытащить. Да и автомат с унтера снять – законный ведь трофей! Нужно только быстрее двигаться…

В недостроенный дот я буквально вваливаюсь, нагруженный словно верблюд и дышащий словно загнанная лошадь. Еще бы: в руках «дегтярев», на спине мешок с дисками от ДП и неполный цинк с патронами. Там же кобура с пистолетом Василия и снятые с пояса унтера подсумки с магазинами от автомата. Трофейный МП-40 закинут через плечо на спину. Второй мешок – и также на спине! – с десятком «колотушек», которые я успел с немчуры снять. Короче, полный фарш, прибарахлился как смог, с невеселым смешком вспомнив, как, играя, в старых играх набивал в инвентарь бесконечное количество трофеев. Вот они, трофеи, попробуй только утащить на собственном горбу. Думал, помру на фиг, пока доползу до дота… Но ведь дополз же, и успел это сделать до того, как фрицы подошли.

Бойцов в доте человек шесть, погранцы и красноармейцы гарнизона – и с ними раненый Михайлов: осколок мины задел голову. Однако старлей в сознании и подзывает меня к себе.

– Самсонов… Молодец. Не думал, что там кто-то остался, на вашей позиции.

Голос у командира слабый, болезненный. Отвечаю ему, а у самого сердце аж сжимается от горечи:

– Я один остался, товарищ старший лейтенант.

– Вижу, Роман, вижу… Слушай, пулеметчику край нужно встать на спуске в дот. Из амбразур обстрел ограничен, а нам страшнее всего, если сумеют вплотную подобраться. Там на спуске позиция не такая плохая, и угол обстрела хороший… Справишься с пулеметом? Мой «максим» миной разбило, да меня ранило. Иначе сам бы встал… Или кого поопытнее дать? Тут вроде есть один боец из местных, «дегтярев» хорошо знает.

Раньше я по жизни старался избегать лишней ответственности, хотя моментов, когда мне были готовы поручить что-то важное, было раз-два и обчелся. И по привычке я уже приготовился сказать: «Пусть лучше опытный», но что-то во мне изменилось:

– Я пойду, товарищ старший лейтенант! А этого специалиста мне вторым номером. Можно?

Михайлов слабо улыбнулся:

– Можно. Возьмешь с собой, фамилия Томилин.

– Есть! Разрешите идти?

– Иди. И, Рома…

Уже сделав шаг в сторону, оборачиваюсь на голос командира:

– Я, товарищ старший…

Оборвав меня жестом руки, командир улыбается и внятно, громко произносит:

– Вломи им, Самсон! Так, чтобы аж жарко стало!

Усмехаюсь в ответ – и чувствую, как в груди разгорается злобный такой, яростный азарт.

Прохожу вдоль бойниц в поисках второго номера – и тут же замечаю снайпера. Подойдя к Гриневу, здороваюсь.

– Ну что, Саня, видел, как нас фашистские пулеметчики выбивают по одному?!

Вроде бы и не хотел, чтобы звучало со злом, но прозвучало – и с вызовом, и с гневом, и с обидой… Не сразу я разглядел, какая горечь застыла в глазах младшего сержанта, а то бы промолчал. Но слово не воробей, и снайпер мне ответил хриплым, надломленным голосом:

– Рома… У меня у СВТ прицельная дальность максимум восемьсот метров. А фрицы в вас больше чем с километра садили, а еще между вами и дотом сотня метров. Мне, чтобы их достать, нужно было вперед окопов выползать. Да и в этом случае какая может быть точность на предельной дистанции?!

Поняв, что был несправедлив к сослуживцу, ободряюще хлопаю его по плечу:

– Прости. Что-то нашло на меня… Но несправедливо. Прости!

Гринев лишь кивает, пряча глаза. Однако я успеваю разглядеть в них слезы. На душе становится как-то муторно, гадко.

– Бойцы! Кто здесь Томилин?

– Я! – отвечает мне довольно худой паренек с неуловимым налетом интеллигентности во взгляде.

Несколько удивленный, на всякий пожарный уточняю:

– Ты пулеметчик?

Боец уверенно кивает, а я задним умом понимаю, что все более-менее сложные специальности в армии, начиная с того же пулеметчика, требуют определенного интеллектуального развития и хотя бы начального технического образования. Деревенских нельзя назвать глупыми, но в большинстве своем они не так хорошо разбираются в технике. В отличие от городских ребят с полным школьным образованием.

– Значит, так: ты мой второй номер – это приказ старшего лейтенанта Михайлова. Что приказываю, то и делаешь, это ясно?

Очередная особенность нового меня, о которой я раньше даже не догадывался: командирские нотки в голосе и безапелляционный тон. Как, кстати, и легкое удовольствие от того, что теперь я могу кому-то приказывать и кем-то командовать. Красноармеец согласно, уверенно кивает, чем в определенной степени располагает к себе.

– Звать-то тебя как?

– Евгений.

– Ну, а меня Роман. Пошли.

Уже располагаясь на ступеньках у спуска в дот, я понимаю, насколько более сложная теперь стоит передо мной задача: ведь фрицы могут спокойно занять наши окопы и, укрывшись, бить по мне с кинжальной дистанции в сто метров. Считаные секунды лихорадочно соображаю, как лучше поступить: пытаться не дать им занять ячейки, встретив огнем с оставшихся между нами двухсот метров? Но ведь тогда опять могут сработать пулеметчики-снайперы… Или же открывать огонь непосредственно по штурмовой группе, атакующей дот? Так ведь гранатами забросают, шакалы…

– Ну что, Женя, набивай диски!

Жиденький гарнизон дота вяло огрызается единичными выстрелами, хотя я точно знаю – один снайперский выстрел Гринева наверняка находит свою цель. Но этого все равно недостаточно, чтобы прижать немцев. Сделав выбор, я крепко упираю сошки пулемета в землю, плотно прижимаю приклад к плечу и мягко тяну за спуск.

Пулемет отзывается короткой, прицельной очередью, срезавшей одного из бегущих. Приободрившись, смещаю прицел влево, на вскочившую было группу фрицев – вторая очередь.

– Лежать, обезьяны!

В мою сторону начинает бить расчет с ручным МГ, но в первую секунду веер пуль проходит выше над головой, ударив по бетону. А дальше я будто вычленил сухой выстрел «светки» – и рокочущий рев вражеского пулемета обрывается.

– Молодец, Саня!!!

Тут же ловлю в прицел второго номера вражеского расчета и прежде, чем он успевает продолжить стрельбу, короткой очередью опрокидываю его на спину.

– Готов голубчик…

Бой длится ровно сорок минут – а показалось, что пролетел всего за пять, не более того. Но теперь – спасибо фрицевскому унтеру! – у меня самовзводные механические часы. И я могу точно определять время. Даже как-то не по себе стало…

Не знаю, можно ли назвать это чудом, но мы сумели удержать врага на той самой дистанции, на которой и встретили, – двести метров. Хотя справедливости ради стоит отметить, что утром на наше отделение наступало человек сто при поддержке пяти-шести пулеметных расчетов и под прикрытием снайперов. А в этот раз мы отражали атаку взвода, даже, быть может, меньше. И по какой-то причине пулеметчики-снайперы меня не достали. Может быть, нам «посчастливилось» вырыть окопы на границах досягаемости их огня, а оставшиеся сто метров оказались уже за пределами эффективной стрельбы МГ. Может, и действительно так… Но скорее всего, я просто оказался вне зоны их видимости (был чем-то прикрыт?), или же враг сосредоточился на других целях.

А вот наш снайпер отработал на отлично, лучше, чем когда-либо! Убийственный огонь Гринева одного за другим выбил три пулеметных расчета, пытавшихся меня подавить. Также он уничтожил нескольких унтеров, организующих атаку, и, возможно, убил вражеского офицера. В любом случае именно его стрельба внесла сумятицу в ряды наступающих, лишив их средств усиления. Я же, расстреляв все диски и опустошив цинк (заодно перегрев ствол, фактически лишившись оружия), отправил человек пятнадцать фрицев в их долбаную вальхаллу. Они же ведь себя наследниками древних богов считают, за чистотой расы следят, гребаные арийцы! Но, по-моему, летящей пуле все равно, кого убивать – немца, русского ли, цыгана или еврея. Что и было наглядно доказано – всякий раз, когда поднималась группа немцев, я давал им встать и тут же бил на первых шагах. Рядом азартно стрелял из самозарядки Томилин, внося свою лепту в схватку и предупреждая о попытках рывка, которые я не замечал. Конечно, тут важнейшую роль играл снайпер: видя, что я сосредоточил огонь на одной группе, а другая в это время прорывается к доту, он тут же открывал по ней огонь.

В какой-то момент я почувствовал странный, неприятный запах – Томилин предупредил, что это признак перегрева ствола. Также я обратил внимание, что вдруг резко упала точность боя, но просто не мог прекратить стрелять. В итоге из-за перегрева произошел перекос патрона; ох и осуждающим же взглядом посмотрел на меня второй номер! Но дело было сделано: фрицы начали откатываться.

Когда закончился бой, я обессиленно приложился к фляжке. Теплая, отдающая чем-то металлическим вода показалась настоящим нектаром, и я не мог остановиться, пока не вылакал половину сосуда, после чего щедро полил себе лицо и макушку. Об экономии думать не хотелось – в голове же неверяще и восторженно билось: я жив! жив!

А потом мы услышали шум мотора чего-то крупного – вначале издалека, а потом все ближе и громче становился этот звук, и оттого страшнее. Наконец, я разглядел вдалеке приближающийся с тыла к фрицевским позициям танк. На секунду я даже обрадовался: как же, может быть, это наш? Но после понял: нет, не наш.

А еще понял, что с танком фрицы нас размажут до конца дня.

Вновь стало страшно и горько. Немного оклемавшийся старший лейтенант, выйдя на поверхность, только злобно, забористо выругался – танк медленно так, неспешно приближается к дотам. За ним держатся две или три группы фрицев, среди которых снайпер заметил даже огнеметчиков. Пока, правда, немецкий штурмовой отряд приближается к самому крупному укреплению на правом фланге, а ведь там находится командир роты гарнизона. Эх, если бы орудия дотов можно было развернуть к танку…

Кажется, я сказал это вслух – потому как возившийся с пулеметом недовольный Томилин (который, кстати, действительно хорошо знает матчасть и, возможно, все же сумеет починить «дегтярева») глухо ответил:

– Если подойдет поближе, то фланкирующим огнем доты могут гадину достать. У нас на вооружении сорокапятимиллиметровое орудие противотанковое, оно на пятьсот метров до сорока миллиметров брони взять может. А казематная пушка – у нее калибр семьдесят шесть и два миллиметра, она и больше пятидесяти пробивает. Но только немец не дурак, подходить не будет. Встанет как раз за полкилометра и будет снаряды в бронезаслонки вгонять один к одному – у них, говорят, оптика качественная, цейсовская. А пока дот молчит под обстрелом, штурмовики его и выжгут. Наши вон, везде уже отступили…

– Да как тут не отступишь, если потери?! Да у нас отделение погибло, прикрывая дот!

Немного успокоившись после вспышки эмоций, я спросил уже мягче, но с поддевкой:

– Что за танк-то? Или не все знаешь, умник?

Евгений немного стушевался, пытаясь разобрать медленно двигающуюся вперед машину, потом плюнул на это дело:

– Танк как танк, пушка, гусеницы…

Я согласно кивнул – танк как танк, хотя башня у него какая-то странная… И вдруг в голове будто бы само собой всплыло:

Штурмовое орудие вермахта StuG III Ausf. A. Лобовое бронирование 50 мм, вооружение – короткоствольная 75-мм пушка. Состоит в штате моторизованных и пехотных дивизий вермахта как мобильное средство уничтожения пулеметных гнезд и полковой артиллерии, способное наступать в боевых порядках пехоты. Отличие от танка – отсутствие дорогостоящей вращающейся башни. В годы Великой Отечественной войны самоходка зарекомендовала себя в качестве эффективного истребителя танков, обладает мощным бронированием и удачными малыми габаритами, удобными для засад.

Что-о-о-о?! У меня вновь открылось послезнание, игра заработала?!

Глава седьмая

23 июня 1941 года. Декретное время: 12 часов утра. 8-й опорный узел обороны 62-го Брестского укрепрайона

Интерфейс!

Чудо! Интерфейс оказывается перед моими глазами… Быстрее!

Выход!

Ошибка… Отказано по уровню доступа.

Да что за хрень?!

Выход!!!

Ошибка… Отказано по уровню доступа.

Так, ладно, не паримся… Это ничего страшного, раз игровое сопровождение подает признаки жизни, значит, в будущем оно сможет восстановиться до своего нормально рабочего состояния. Наудачу пробую команду «сохранить».

Ошибка… Отказано по уровню доступа.

Твою ж дивизию!

Но ведь хоть что-то же должно работать?!

Настройки!

Так, вроде не выдает никаких сбоев! Заработала?!

Нет, не заработала. Интерфейс задрожал, а буквально секунду спустя и вовсе пропал. На повторную попытку что-либо вызвать игра не отзывается, уродина…

– Ром, ты чего? С тобой все в порядке?

Ко мне довольно встревоженно обращается второй номер, и я тут же на него срываюсь, не удержав в себе накопившееся раздражение:

– За пулеметом смотри, мастер-ломастер! Чтобы через минуту был готов к бою!!!

Женька дергается от моего крика, как от пощечины. Глаза его наливаются яростью, и, кажется, парня сейчас прорвет – довольно справедливо, кстати – до перегрева «дегтярев» довел именно я. Однако Томилин сдержался – и только что готовый встретить в штыки его пусть и справедливый, но наезд, я тут же сдуваюсь.

– Прости… Накатило просто.

Взгляд товарища яснеет, хотя обида, конечно, не уходит полностью. Но слово, как говорится, не воробей…

Между тем «штуга» подкатывается к командирскому доту метров на триста – все равно ведь вне зоны стрельбы орудийных казематов. И снять с них пушки, увы, невозможно… Грохот выстрела самоходки подобен удару грома, а от бетона советского укрепления поднимается белое облако взвеси. Интересно, сколько попаданий выдержат стальные створки амбразур?

Впрочем, фрицы не дожидаются, пока «штуга» их пробьет – под прикрытием огня боевой машины к доту бегом устремляется группа фрицев.

Неожиданно сзади сухо щелкает одинокий выстрел «светки», а на спине одного из фрицев ярко вспыхивает пламя, задев и бегущего рядом солдата. Даже до нас доносится отголосок рева объятых химическим огнем людей…

– Молоток, Гриня!

Александр, вставший рядом, лишь победно улыбается, зато восторженно кричит старлей, вернувшийся из дота вместе со снайпером. Однако их ликование словно ножом обрывает, когда «штуга» вдруг разворачивается в нашу сторону. Спустя секунду взревел мотор самоходки, и, довернувшись так, чтобы следовать параллельно линии укреплений, штурмовое орудие начинает неспешно катить вперед. При этом фрицы отступают к бронированной машине и прячутся за ее правым бортом таким образом, чтобы «штуга» закрыла их от нашего огня во время движения.

– Боец, достань ствол, аккуратно постучи по нему в месте, где застряла гильза, и выбивай шомполом. Если успеешь смазать – смажь, но чтоб к началу атаки пулемет был исправен!

Совсем недавно едва ли не умирающий Михайлов приободрился, точнее сказать, разозлился, и злость ему явно помогла. В голосе командира слышится рокочущий гнев, не терпящий задержек или возражений, потому о том, что цинк мы весь опустошили, я уже молчу. Вместо этого, хлопнув Женьку по плечу, тихо говорю, как только командир от нас отступил:

– Самоходка вон как черепаха ползет, не спешит. Сейчас я попробую до окопов слазить, патронов и гранат, если есть, достану.

Томилин лишь согласно кивает. Предупредив второго номера, я поднимаюсь по ступенькам и тут же, распластавшись на земле, начинаю спешно ползти по-пластунски к оставленной позиции. Бегом эти сто метров можно преодолеть одним рывком, но как-то неохота подставляться под пули.

Ползу минут пять, весь взмокший от напряжения. И каково же мое удивление, когда в траншею буквально следом вваливается, считай, весь гарнизон дота, включая второго номера с пулеметом и самого старлея! Нет только снайпера; а Михайлов меж тем держит в руках трофейный МП – мой трофейный! – а за спиной командира болтается мешок с гранатами. У меня буквально пропадет дар речи от неожиданности, а старлей тут же начинает отдавать распоряжения властным, жестким голосом:

– Разобрать трофейные винтовки и боеприпасы! Все найденные патроны от СВТ сдаем пулеметному расчету. Самсонов и Томилин: набить максимум дисков и приготовить «дегтярев» к стрельбе!

Люди принимаются энергично двигаться по ходам сообщений на полусогнутых, не высовываясь за бруствер; я «мародерствую» вместе со всеми. Спустя пять минут, отщелкнув все имеющиеся винтовочные патроны из магазинов, найденных на телах павших, нам с Женькой удается набить шесть дисков. Тела наших павших, как и трупы фрицев, складируем на разных концах траншеи; по окончании же работы я с изумлением уставился на старшего лейтенанта, переодевшегося в форму погибшего унтера! Точнее, только в китель. На моих глазах командир сноровисто увязывает несколько немецких колотушек с помощью телефонного кабеля. Заметив мой взгляд, Михайлов сухо прокомментировал:

– Противотанковая связка. Если не подорвать танк, он нас похоронит в ближайшие пару часов. Подойдет он на все те же триста метров, так что мне нужно проползти еще двести и притвориться мертвым фрицем. Может, что и получится… Ну а вы, братцы, уж постарайтесь меня прикрыть!

Я замер, не в силах и слова произнести. Это же верная смерть, там за самоходкой еще человек тридцать держатся! Старлей только приподнимется для броска, как его тут же нашпигуют свинцом!

Из-за поворота траншеи показался Филатов, прервав мои панические размышления:

– Разрешите обратиться, товарищ старший лейтенант?

– Разрешаю.

– Диски к «дегтяреву» набиты всеми найденными патронами 7,62, но я также обнаружил исправный и готовый к бою трофейный немецкий пулемет. К нему еще есть половина ленты в пятьдесят патронов. Я могу набить ее до конца и поддержать огнем, я уже разобрался, как из МГ стрелять. Самсонову ведь второй номер сейчас все равно не нужен.

Командир согласно кивает.

– Добро. Значит, теперь смотрите внимательно оба: я выползаю вперед и двигаюсь навстречу танку двести метров – он вон уже, к нам развернулся. Вы внимательно смотрите, где я остановлюсь. Когда машина подкатит ко мне метров на десять – не раньше! – тогда открывайте огонь по фрицам, отвлеките их. Эта грохотулина, – тут Михайлов показал на связку аж из семи гранат, – весит килограмма под два, мне бы ее хоть на десять метров швырнуть, и то удача… Так что раньше не стреляйте.

После короткой паузы старлей как-то вымученно улыбнулся и добавил словно бы извиняющимся тоном:

– Ну что, соколики, пожелайте мне удачи!

– Удачи!!!

Мы практически хором выкрикнули свой ответ с Томилиным. И у меня нешуточно сжалось сердце – больно сжалось. Что-то такое я поймал во взгляде Михайлова, обращенном к нам напоследок, прежде чем старлей начал свой последний путь навстречу смерти, перевалившись через бруствер… Хотя придумка командира с переодеванием и может сработать, и сам он вооружен трофейным автоматом, однако же шансов, что ему удастся отступить, пусть и под нашим прикрытием, подпустив врага вплотную… Я их не вижу. И в его взгляде я точно угадал обреченность, но еще… в нем будто бы сквозило немое извинение. Словно бы не сам начальник заставы пополз на верную гибель, а нас послал…

В голове сами собой всплыли строки из мемуаров какого-то петербуржского экскурсовода, ветерана ВОВ. Он в своей книге приводил примеры исключительно жестоких командиров РККА, способных без всяких зазрений совести кидать людей на убой, под вражеские пулеметы, даже не попытавшись их подавить. И что только предельно жестокие, безжалостные и бессердечные командиры могли выжить в бойне Великой Отечественной. Ибо те, кто сохранил человечность и совесть, сами шли на смерть, видя, как гибнут вверенные им подразделения…

Кажется, сегодня, здесь и сейчас я вижу живое воплощение этого примера. Иначе почему именно командир пошел на смерть? У него ведь двое детей, жена… Но и застава действительно погибла. Сколько нас в строю осталось, тех, кто только вчера на рассвете принял первый бой?! После утреннего штурма десятка полтора от силы…

Так, хорош. Надо успокоиться. Что бы там ни задумал Михайлов, но из всех здесь присутствующих только он сам способен воплотить это в жизнь. А вот лично мне нужно постараться его прикрыть так, чтобы старлей живым вернулся в этот окоп, и нечего хоронить командира раньше времени!

Стоит сказать, что план Михайлова вполне удался: медленно, практически незаметно ползя вперед, он сумел сблизиться с самоходкой. Причем та, несмотря на первоначальный прогноз про остановку за триста метров от дота, проехала даже чуть дальше. И теперь все мое внимание приковано к кажущейся практически детской фигурке, аккуратно ползущей по невысокой траве навстречу немецкой технике.

Вот между ней и «штугой» остается метров тридцать… Потом двадцать… Я нервно облизываю губы и еще крепче сжимаю левой рукой ложе пулемета.

Пятнадцать…

Неожиданно штурмовое орудие тормозит, а секунду спустя из-за ее кормы показывается пара фрицев, буквально бегом срывающихся вперед – и ведь по направлению к старлею! А в следующий миг справа пророкотал МГ Томилина – и короткая очередь буквально смела обоих фашистов.

Все, похоже, командира заметили. Открываю огонь и я, силясь достать кого за броней машины – и тут вдруг мотор «штуги» взревел, и самоходка рванула вперед, прямо на привставшего Михайлова. Последний даже не попытался уйти в сторону или отбежать назад – несильно размахнувшись, он метнул связку гранат под днище накатывающей на него стальной громадины… Через секунду страшный удар бронированного корпуса самоходки просто разорвал старлея пополам, тут же подгребая под себя поломанное, искалеченное тело геройского мужика. Жуткая смерть, при виде которой меня словно парализовало… А еще две секунды спустя пророкотал негромкий взрыв уже под задними катками штурмового орудия, и, дернувшись, самоходка встала. Еще не веря, что у командира все-таки получилось, я до рези в глазах всматриваюсь вперед, туда, где застыла бронированная «штуга». Минуту ничего не происходит, а потом люки машины открываются, и из стального нутра показываются артиллеристы, окутанные густыми клубами дыма. Экипаж спасается с обреченной самоходки…

– Да хрен вам, твари!!!

Жму на спуск, отстрелив три-четыре патрона. Прицеливаюсь, и снова стреляю. Две очереди сбивают с брони двух фрицев, еще одного члена экипажа снимает Женька. Был ли четвертый или нет – не знаю. Но больше из подбитой машины уже никто не показался, а минуту спустя в ней начали детонировать снаряды. Вскоре мощный взрыв вырвался двумя струями пламени из люков, одновременно раздув броню изнутри… Штурмовая немецкая группа в этот момент решила благополучно отойти, оставшись вне досягаемости нашего эффективного огня.

…А тело командира, Василия Михайлова, так и осталось погребено под горящей броней. И хоронить не придется – что там теперь хоронить-то осталось? Будет числиться без вести пропавшим, если, конечно, мы не доберемся до своих и не расскажем, как сложил голову настоящий русский герой – один из сотен тысяч павших на поле боя в эту страшную войну.

И вновь в голове всплыло когда-то давно прочитанное и до поры до времени прочно забытое: «Нет больше той любви, чем если кто положит жизнь свою за други своя…» Может, не дословно, но примерно так. И вновь я увидел тому наглядный пример…

Тут до моего обоняния донесся запах паленой плоти – и когда я понял, чья именно плоть горит сейчас под самоходкой, меня жестоко вывернуло наизнанку. Что за гребаная гадость эта война!!! Мерзость, грязь, боль и кровь – все, что я могу сказать о ней!

…Это был страшный день, к концу которого я едва мог отдышаться от гари и дыма сгоревшего пороха. Доты выдержали еще три атаки, хотя и не все: командирский, который начала гробить самоходка, под вечер издали расстреляли три легких маленьких орудия. Под прикрытием их огня к укреплению все же подобрались огнеметчики и выжгли его, не жалея химических смесей.

Гарнизоны же оставшихся дотов потратили все снаряды и практически все патроны, и ночью человек восемнадцать уцелевших красноармейцев и погранцов откатились к нашему укреплению. Ибо только оно, безоружное и незащищенное, по злой насмешке судьбы имеет амбразуры с тыла… Мы пережили два мощнейших артналета, когда по бетонным укрытиям долбила мощная гаубичная артиллерия, и это, скажу я вам, пожалуй, одно из самых страшных событий, что я пережил в жизни. Хотя… за последние два дня я пережил много чего страшного, такого, что и представить себе не мог! И все же, когда огромные снаряды врезались в перекрытия на потолке, гулко взрываясь, так что каждый раз закладывало уши да плиты над головой буквально гнулись, устрашая возможностью обрушиться сверху, подгребая под себя… Такого и врагу не пожелаешь пережить.

Конечно, какому-нибудь абстрактному врагу. Вполне конкретным немцам я бы пожелал пережить все это воочию и в двойном размере – к примеру, чтобы потолок дота на них реально рухнул!

Все диски «дегтярева» я выпустил днем по врагу – вон стоит пулемет в углу, пылится. Толку от него больше нет, но выбрасывать верно послужившее оружие как-то негоже… Между тем сейчас у парней на руках уже не осталось советского вооружения. Точнее, «светки» у некоторых есть, но только для рукопашного боя, с примкнутыми штыками. У десятка бойцов немецкие магазинные карабины; каким-то чудом вновь сумел снарядить ленту трофейного МГ Томилин (а ведь пятую за день!). Оставшиеся три обоймы «родных» патронов 7,62 отдали Гриневу. Из командиров – пара младших лейтенантов, кто возглавлял доты, да раненный в руку лейтенант Перминов, автоматически возглавивший заставу… Из девяти бойцов. У него, как и у прочих офицеров (вообще это слово здесь вроде не в ходу, но я иногда так называю про себя мужиков с кубарями в петлицах), при себе остались табельный ТТ и наганы – как, впрочем, и у меня еще есть трофейный пистолет. Точнее, пистолеты.

Ужина уже не было – консервы кончились, а фрицы в этот раз ходили в бой без сухарных сумок. Но есть-то в принципе и не хочется, только пить, а вот фляжками, наоборот, мне разжиться удалось. Так что лично я напиваюсь вволю, прежде чем закрыть глаза. После всего увиденного думал – не усну, но, как оказалось, вторую ночь бодрствования организм не потянул, практически сразу забывшись беспокойной, тяжкой дремой. Что удивительно – со сновидениями.

Вначале я увидел обеспокоенную маму. Что-то ей объяснял, доказывал, спорил… Потом она заплакала, и я почувствовал, как отдаляюсь от нее, уже не успевая сказать такие важные и простые три слова: «Я люблю тебя».

Потом я подумал, что проснулся, увидев все тот же бетонный каземат вокруг себя и спящих рядом парней, однако понял, что все же нахожусь за гранью реального, разглядев над собой улыбающихся Нежельского и Михайлова. Они оба как-то мягко, ласково смотрели на меня, и это было особенно страшно, учитывая, что из виска парторга мне прямо на лицо капала холодная кровь, а запекшиеся, обгоревшие губы старлея полностью открывали зубы. Они звали меня за собой, пытались поднять, я бешено упирался, сопротивлялся, а потом…

Потом вдруг, словно наяву, я вновь увидел каземат – только днем. Кажется, следующим днем, назавтра, потому как в этой яви сквозь амбразуру я стреляю из пистолета, а не из пулемета или самозарядки. Стреляю в виднеющиеся сразу за стеной серые фигурки. Раз, два, три… Сухой щелчок – в обойме кончаются патроны. В панике оборачиваюсь, смотрю по сторонам, взгляд утыкается в валяющегося у другой амбразуры мертвенно-бледного Томилина, пытающегося что-то прохрипеть… В ленте трофейного МГ блестит всего один патрон, но прежде, чем я успеваю броситься к пулемету, свет в моей бойнице меркнет. Вновь разворачиваюсь к ней – и взгляд утыкается в раструб огнемета, смотрящего мне прямо в глаза.

А потом из него вылетает тугая струя химического пламени, опалив лицо, и, взревев от дикой, невыносимой боли, я просыпаюсь…

Глава восьмая

24 июня 1941 года. Декретное время: 1 час 37 минут. 8-й опорный узел обороны 62-го Брестского укрепрайона

Со страхом озираюсь вокруг – тьма. Сегодня новолуние, и только при запуске немецких осветительных ракет внутрь сквозь амбразуры попадает немного белесого, мертвого света. Нежельского и Михайлова рядом нет. Касаюсь по-прежнему болящего лица – и чувствую под пальцами кровь, ровно в том месте, куда она падала из прострелянного виска парторга. Холодею от мистического ужаса, но секунду спустя понимаю, что это моя собственная кровь из полученной утром раны – привет от пулеметчика-снайпера. За день я о ней просто забыл, а вот сейчас она сама напомнила о себе, разболевшись… Зараза.

Однако еще взглянув на амбразуру, понимаю, что все увиденное, может, и было обычным сном, однако сном явно провидческим. Третий день боя закончится гибелью всех уцелевших сегодня. Гибелью страшной и жуткой. От этой мысли болезненно заныло сердце – вон и прощание с матерью в руку… Однако пока душа скорбит, освежившийся ото сна мозг работает как никогда четко.

Нужно выжить. Выжить любой ценой.

Плен? Не возьмут. После всех потерь, понесенных у упрямых, несдающихся дотов, фрицы будут до последнего издеваться над пленными, но жизни не сохранят никому.

Ночной прорыв? Вряд ли удастся, после нашей вчерашней атаки немчура наверняка ухо востро держит. Да и в прошлый раз они были готовы отразить атаку пробивающихся из окружения, а значит, тем более будут готовы этой ночью!

Попробовать выбраться одному? Зараза, одного ведь и правда могут не заметить… А могут и заметить. Да и не хочется получить пулю в спину от своих же часовых, наверняка имеющих четкие инструкции насчет дезертиров.

Думай, голова, думай…

Эврика! Есть решение – и какое же оно, блин, простое! Почему раньше-то не додумался?! Так, нужно срочно поднимать Перминова, если у нас и есть шанс вырваться из западни, то только сейчас, ночью.

Главное, чтобы лейтенант меня услышал и понял…

– Товарищ лейтенант! Товарищ лейтенант, проснитесь!

Перминов, которого я просто беспощадно трясу за плечо, нехотя открывает глаза – но тут же взгляд их становится осмысленным, и он тревожно спрашивает:

– Немцы?!

– Немцы, немцы. Только не сейчас, а завтра днем нас здесь всех и поджарят из огнеметов. Нужно уходить!

Что-то такое сквозит во взгляде командира… Что-то очень близкое к тому, чтобы послать меня в далекое эротическое путешествие и обязательно пешком, да с емким целеуказателем в три буквы. А еще явственное желание хоть как-то наказать меня за дерзость – в целом, у армейского начальника наверняка ведь должны быть свои рычаги воздействия? «Губа» там, наряды, хозяйственные работы – ну, это первое, что приходит в голову. Однако мгновение спустя готовый уже разразиться гневной отповедью Перминов вдруг шумно выдыхает и вполне себе спокойно спрашивает:

– И как ты себе это представляешь, боец? Немцы доты окопами окружили, осветительные ракеты пускают каждые десять минут, пулеметчики у них дежурят – покрошат нас на хрен на прорыве, и все дела.

– Товарищ лейтенант, это если мы в сторону Беловежской пущи будем прорываться. А если к реке?

Секунд десять командир молчит, словно бы удивленный моим предложением. Потом неверяще качает головой:

– Ну, спустимся мы к Бугу, а дальше-то что? Все лодки и плоты немцы наверняка отогнали на ту сторону, но даже если и не отогнали – заметят нас при сплаве по реке. Да даже раньше заметят: вон, в поле у них дежурные пулеметные расчеты также регулярно в нашу сторону постреливают да ракеты осветительные запускают. Попытаемся с боем прорваться – так уже с той стороны «люстры» в воздух пустят, десятка два, и при их свете минометами да пулеметами на станках покрошат!

Подивившись необычному и такому гражданскому названию «люстры», от которого тут же повеяло семейным празднованием и домашним застольем, после короткой паузы спрашиваю:

– А если по-тихому один из расчетов снять? Они ведь сами свое расположение выдали. Все же за спиной их хотя бы окопов нет, только пулеметные гнезда. Если получится уделать фрицев без шума, отряд сумеет спуститься к берегу и незаметно обойти вдоль реки дозоры фрицев. А там уже и на рывок можно!

Лейтенант тихонько присвистнул:

– Экий ты, Самсонов! По-тихому снять! Кто снимать-то будет, где ты у нас видишь матерых зубров ОСНАЗА?

ОСНАЗ – это, видать, местный спецназ, оно и по смыслу, и по звучанию подходит. Однако же Перминов прав – показавшаяся гениальной идея прорываться там, где прорыва ждут меньше всего, начинает трещать по швам при столкновении с убийственной логикой лейтенанта. И все же я не сдаюсь:

– Так если погибнем, то хотя бы на рывке, в атаке! Тошно же умирать в выжженном каземате!

Наш разговор будит двух младших лейтенантов из гарнизона, спящих здесь же, рядом с начальником заставы. И один из них, протерев глаза, неожиданно горячо меня поддерживает:

– Товарищ лейтенант, боец ведь дело говорит, тошно умирать от огня, запертым в доте! Но я предлагаю ударить по окопам – все одно помирать, но так хоть сколько-то гансов успеем шлепнуть!

Впервые слышу именование «ганс». Но подходит не хуже, чем «фриц». Между тем в обсуждение включается третий командир:

– Можно сформировать две группы по два человека, дать им последние гранаты. Пусть подползут к дежурным расчетам и закидают их гранатами, а там всем остальным – на рывок и в окопы! Гульнем напоследок, посмотрим, чьи зубы крепче!

Н-да, не туда потянуло офицеров, не на прорыв и спасение, а на верную смерть. И ведь я сам же и подал им идею…

Неожиданно голову осеняет очередная догадка:

– А что, если все же удастся снять пулеметчиков бесшумно? Не лучше ли тогда попытаться уйти вдоль берега Буга?

Перминов прерывает обсуждение одним лишь словом, жестко выделив его интонацией:

– Как?

Быстро все обмозговав, отвечаю:

– Мне нужно две небольшие, но крепкие палки. И, если есть, лишняя гимнастерка, точнее, рукав от нее.

Без лишних вопросов все требуемое находится в течение пяти минут. А люди в доте уже просыпаются, протирают глаза – и тут же, заслышав о возможном прорыве, начинают возбужденно его обсуждать.

Между тем под внимательными взглядами командиров, я приладил обе палки к тонкому стволу Р-38, уперев их в ствольную коробку, после чего принялся туго, жестко обматывать их рукавом гимнастерки. Поверху для надежности зафиксировал телефонным кабелем.

Там же, где палки выступали за ствол – примерно так сантиметров на пятнадцать, я перемотал их восьмеркой, а поверху еще в два витка и также зафиксировал телефонным кабелем.

– Сейчас пробовать не будем. Но ткань должна заглушить первый выстрел и второй, а возможно, и третий, заодно погасив вспышки. Если подползти ближе, можно просто перестрелять расчет.

Оба младших лейтенанта с восхищением взирают на меня, а вот Перминов смотрит задумчиво…

– А хрен его знает… Может, и получится. Только ведь фрицы, заприметив, что расчет осветительные ракеты не пускает, тут же забеспокоятся, пустят сразу несколько «люстр» и все равно нас увидят.

Тут меня неожиданно поддержал один из младших лейтенантов:

– Снимать расчет нужно сразу после запуска, пока осветительная ракета висит в воздухе. Ведь внимание соседей в этом случае будет приковано к пространству между дотами и рекой, а не к самому караулу. Сняв расчет, товарищ подаст нам условный сигнал, и отряд придет в движение. Отсчитав десять минут, он снова пустит «люстру», но мы за это время уже должны пройти. В крайнем случае пустит в сторону. Спуститься к реке да убраться подобру-поздорову, прежде чем немчура нас заметит… Полчаса быстрого шага – и мы обойдем кольцо окружения.

– Давай так, боец, – летеха обращается ко мне, – если снимешь часовых без шума, мы идем вперед. Пока обойдем окоп, пускаешь первый «светлячок», строго соблюдая интервал времени, но у тебя же вон и часы есть! Пока спускаемся к берегу, еще одну «люстру» зажжешь… И четыре для верности, чтобы мы успели уйти. После четвертой снимаешься сам и уходишь от реки вправо – там роща есть, в ней и будем укрываться. В помощь тебе дадим еще одного бойца и будем ждать твоего прихода в роще – ее хорошо видно с берега, идти как раз полчаса. Ждем ровно час. Если не появитесь за это время или поднимется стрельба, мы тут же снимаемся и уходим. А на твое имя наградной лист с перечислением всех заслуг. Идет?

Поспешил я определением «поддержал», сильно поспешил… Скорее, подтолкнул на смертельно опасный риск. Несколько секунд я колеблюсь, уже намереваясь послать младшего лейтенанта с его предложениями далеко и надолго, но в голове одновременно с негодующими мыслями билась и другая, яркая, красочная: «Я справлюсь! Только я и справлюсь!»

– Хорошо, я готов.

– Вот и отлично! А вторым номером тебе будет красноармеец Томилин, вы с ним сегодня уже воевали вместе. Согласен?

– Так точно!

Н-да, втравили тебя, Евген, по моей вине, втравили… Мне-то проще, инициатива в армии имеет инициатора (вот оно, очередное подтверждение расхожей истины!), тут все по справедливости. Женек же попал в переплет, потому что рядом со мной оказался.

Хотя какая, в сущности, разница? Так и так ведь пропадать, но с прорывом есть небольшой шанс, что все удастся. Главное теперь – за исполнителем, то бишь мной.

…Как я и думал, страх перед врагом ко мне вернулся. Хотя сейчас это прежде всего страх быть обнаруженным, щедро сдобренный возбуждением перед нападением на расчет.

Лишь бы не услышали, лишь бы не почувствовали… Перед выходом Перминов инструктировал меня довольно жестко:

– Самсонов, задумка твоя, и исполнять тебе, придумал ты с пистолетом грамотно, и шанс у твоей авантюры есть. Однако учти: на сонливость фрицев уповать нечего, они если увидят какое движение в свете «люстр», пиши пропало. Но даже если не увидят, а им почудится какое-либо шевеление или услышат звук, то тут же откроют огонь. Если первой очередью не попадут, значит, бьют не прицельно, навскидку. В этом случае даже не помышляй дергаться, только тогда есть шанс, что не пустят контрольного «светлячка» и не обстреляют уже точно. Понял?

– Так точно!

– Молодец, раз понял… Тебе нужно обползти их и забраться с тыла; ближе семи метров не приближайся, и так попадешь. Постарайся только подгадать момент, когда вновь «люстру» запустят, – при ее свете различишь весь расчет. Ну а дальше действуй своим изобретением.

Заставив меня попрыгать на месте, чтобы проверить, не звенит ли и не звякает ли что, командир добавил:

– Вот еще что – хотя сам ведь знаешь, в погранцах уж как несколько месяцев, но все же напомню: есть чувствительные бойцы, которые способны чуйкой своей уловить даже враждебный взгляд из кустов. Потому старайся голову держать пустой, атаковать спокойно, без лишних эмоций. Если вдруг обратят на тебя внимание издалека, ты замри – и старайся вообще ни о чем не думать. Ни о чем! Представь, что ты камень там или что засыпаешь на пуховой перине. Весь счастливый и расслабленный, а рядом девка голая лежит… И не хрен скалиться, я таким макаром на учениях даже к матерым пограничникам подбирался!

…Я и не думал тогда скалиться, это уже лейтенант сам себя накрутил. А вот сейчас, лежа на нейтралке (в смысле, на нейтральной полосе) и ожидая, когда в небе надо мной погаснут сразу две «люстры», я отчетливо вспоминаю его слова, даже интонации. Кстати, пущенные в воздух и спускающиеся на мини-парашютах немецкие осветительные ракеты действительно похожи на люстры, и фрицы действительно не жалеют патронов, регулярно пуская очереди в поле. Одна вспорола землю всего в полуметре от меня, но каким-то дичайшим усилием воли я сумел удержаться от того, чтобы не вскочить и не попытаться убежать от пуль МГ. Правда в том, что никуда от них не убежишь… Но сердце тогда билось в груди так, что я слышал его удары в ушах! А тело после первого порыва к бегству словно бы каменной тяжестью налилось и стало непослушным. Потом еле смог сдвинуться с места…

Но вот, «светлячки» тухнут. И я вновь начинаю ползти вперед, стараясь держаться посередине между двумя вражескими расчетами, вспоминая слова покойного Михайлова – насчет «прижимать к земле пятую точку». Геройский был мужик, и нужно сделать все, чтобы выжить. Иначе жертва его будет напрасна…

Ладно, это все лирика. Важно другое: когда запускали «люстру», успел разглядеть на циферблате – 2:49. Нужно спешить, ведь часа через полтора начнет светать. Хорошо хоть, еще днем часы перевел, а то ведь у немцев время на час раньше, чем в СССР. По ихнему-то в три уже рассвет!

Но все равно нужно поднажать!

…3:04. Я позади окопа фрицевского расчета и в свете «люстры» вижу трех человек. Вот только между нами никак не семь, а где-то еще семнадцать метров. Зараза… Наконец, «люстра» меркнет, и я вновь очень аккуратно, с бешено колотящимся сердцем ползу вперед, плотно сжимая пальцами правой руки пистолет с глушителем.

Вот до меня уже доносится отголосок тихого немецкого разговора…

Неожиданно подо мной хрустит то ли какая-то веточка, то ли кустик. Разговоры замолкают, и один из часовых – это заметно даже при тусклом свете звезд – оборачивается в мою сторону.

Замираю. В ушах уже словно молоты стучат – так часто и гулко бухает сердце! Мне становится реально плохо, вдобавок глаза заливает едкий пот. Он же буквально пропитал ткань гимнастерки и галифе, которые жестко натирают в паху. Я пытаюсь прикинуться камнем, освободившись от всех посторонних мыслей, но тут же в голове промелькнула страшная догадка: фрицы ведь могут почуять мой запах! Я же буквально воняю от пота!!!

Страшная догадка, от которой немеют конечности. Но, поборов себя усилием воли, направляю ствол Р-38 в сторону окопа и очень аккуратно поднимаю предохранитель. Сам же при этом буквально трясусь от ужаса… Господи, никогда мне не было так страшно…

Господи, помоги!

Легкий порыв прохладного ветра бьет мне в лицо, снося смрад грязного тела в сторону реки. Раздается спокойный, расслабляющий голос одного из пулеметчиков, и его товарищ оборачивается к пулемету… У меня аж отлегло от сердца…

Как вдруг противник пускает осветительную ракету в мою сторону!

Вспышка «люстры» на мгновение ослепляет и меня, и фрицев, но я успеваю увидеть, как в страхе исказились их лица и как практически мгновенно на смену испугу приходит бойцовская ярость.

Всего через секунду они поднимут тревогу.

Тук… Тук… Тук… Тук!

Трофейный Р-38 делает четыре выстрела. Первый – совсем негромкий хлопок, и пуля достается дозорному-перестраховщику. Второй, практически столь же тихий – и свинцовый подарок врезается в грудь еще не успевшего что-либо предпринять пулеметчика. Третий только ранит успевшего было дернуться и коротко вскрикнуть второго номера.

А четвертый его добивает.

Все происходит в интервале двух-трех секунд. Меня спасает то, что я уже был готов к бою, нацелив пистолет в сторону скучковавшихся в окопе врагов, а их же губит неготовность немедленно открыть огонь. Причем на момент столкновения только у дозорного в руке была винтовка – в одной руке. Он успел лишь схватиться за нее второй, но даже не сумел вскинуть к плечу для точного выстрела! Оставшиеся двое были и вовсе безоружны, только последний фриц перед смертью схватился за кобуру, да и вскрик его был не слишком громким.

Зато довольно громким был мой четвертый выстрел.

Осознав это, я как можно сильнее вжимаюсь в землю, внутренне приготовившись к тому, что вскоре услышу раскатистые очереди МГ. Очень красочно представив, как при свете еще не потухшей «люстры» на мне скрестятся пулеметные очереди немецких дозоров…

Глава девятая

24 июня 1941 года. Декретное время: 3 часа 13 минут. 8-й опорный узел обороны 62-го Брестского укрепрайона

Тишина. Ни звука, ни выстрела. Осветительная ракета тухнет, и я одним рывком оказываюсь в окопе. Тут же зажигаю огонек на выданной Перминовым зажигалке и, закрыв его ладонью сзади и по бокам, аккуратно вожу по кругу три раза, повернувшись лицом к доту. Это и есть наш условный сигнал.

В ответ на короткое мгновение в амбразуре вспыхивает одинокий огонек и тут же пропадает.

Приняли…

Обеспокоенно смотрю на немцев. Вдруг кто-то из них ранен и теперь притаился, выжидая удобный момент? Может, добить?

Угум. Чем? Глушитель все, тю-тю. Если только прислонять ствол к телам, так ведь патронов жалко… А с другой стороны, у двух пулеметчиков кобуры с пистолетами… Ножом точно не смогу. Один раз смог, больше, наверное, никогда. Разве что в бою – а это уже не бой, это хрен пойми что. Гребаное издевательство над трупами!

Все же проблему нужно как-то решать, и, аккуратно склонившись над убитыми, держа наготове пистолет, я вглядываюсь в нанесенные раны. Да вроде готовы – получилось так, что все три главных попадания пришлись на грудь фрицев. Даже удивительно за свою точность! Но, похоже, какие-то природные данные или склонность к стрельбе у меня есть. Что в общем и целом очень даже неплохо в свете последних событий.

Напряжение последних минут начинает понемногу отпускать. Посмотрев на часы и отметив про себя, что до очередного запуска «люстры» остается где-то минут семь, начинаю осматриваться на предмет трофеев, которые можно будет тут же передать своим. Ну, винтовка одна, это понятно… Гранаты – их в сумку… Стоп, а что в сумке?!

С радостно бухающим сердцем понимаю, что в моих руках сейчас находится увесистая такая сухарная сумка фрицев – и в желудке тут же начинает требовательно урчать. Последний прием пищи, считай, сутки назад, есть с чего проголодаться. Всего пару секунд я размышляю, уместно ли сейчас есть еду погибших немцев, а потом понимаю, что жмурики, в общем-то, мне ничем не помешают.

Забыв о желании подготовить трофеи, по-хозяйски запускаю руку в мешок. Не понял?! Это что такое?! Газировка?! Достаю находку и пытаюсь вчитаться в название напитка на ребристой стеклянной бутылке: Fanta.

Отставив изумление на потом, тут же вскрываю крышку и делаю мощный глоток. Потом еще и еще – и с удивлением смотрю на бутылку. М-да, неожиданно… На вкус что-то сладковато-яблочное, нисколько не похожее на привычный с детства напиток. Но в то же время довольно приятное, и я вновь присасываюсь к горлышку.

Утолив жажду, я вновь начинаю шариться в сумке… И – да. Это определенно она. Колбаса.

Извлекаю небольшую сдвоенную палку и рву прямо зубами. М-м-м, как же вкусно… Нашариваю в сухарке пачку галет и, отправив в рот пару следом за копченым мясом, смакую этот неповторимый домашний букет вкуса… Потом вновь смотрю на часы и, поняв, что до следующего пуска осталось всего четыре минуты, начинаю шуршать, как заведенный. Вытряхнув харчи под ноги – упали еще какие-то банки и упаковки – я принялся поспешно забивать в нее гранаты. У немцев находится всего двенадцать штук. Поднимаю на бруствер. Туда же отправляется винтарь, а спустя минуту – и пулемет с цинками, набитыми лентами и патронами. Вновь смотрю на часы и вглядываюсь в черноту перед окопом – до выстрела еще одна минута, а пробираются, видать, ползком… Ладно, все это было обговорено.

Еще раз куснув колбасы и запив ее фантой, беру в руки тубус с сигнальной ракетой – и, выждав положенные шестьдесят секунд, отправляю «люстру» в небо чуть в правую сторону. На границах видимости отчетливо различаю притаившиеся фигурки погранцов и красноармейцев, уже совсем близко к окопу. Хорошо хоть, у каждого из немецких дозоров свой участок ответственности, и пулеметчики врага следят за собственными.

Все, первая фаза проходит успешно – никаких признаков нервозности или подозрительной активности у соседей не замечаю. А буквально через минуту к окопу подобрался Перминов:

– Самсонов, герой, справился! Да я тебя к награде представлю…

Тут он прервался, шумно втянув воздух носом, и констатировал уже совсем другим тоном:

– Жрешь, значит. Неплохо… Трофей есть трофей, Ромка, но будем считать, что свою награду ты получил.

Отвечаю не по-уставному, с легкой бравадой:

– Да с такими харчами и помирать не страшно, товарищ лейтенант! Но вы возьмите, у меня еще есть!

Командир сухо замечает:

– Оружие с боеприпасами возьмем, а едой с товарищем поделишься. И это, Ромка… Не пропадай. Мы тебя дождемся.

Последние слова произнесены неожиданно сердечно, тепло. У меня после них аж ком в горле встал, поэтому ответил я севшим голосом, постаравшись вложить в него как можно больше признательности:

– Спасибо, товарищ лейтенант. Мы не пропадем, только дождитесь!

Передав пулемет подоспевшим погранцам, Перминов лишь сосредоточенно кивнул, после чего двинулся вперед, а вместо в него в окоп спрыгнул Женька Томилин:

– Это чем таким вкусно пахнет?!

Я улыбнулся товарищу во все тридцать два зуба:

– Харч наш трофейный!

Делюсь с пулеметчиком половиной палки колбасы и галетами, после чего тот начинает возбужденно активно чавкать. От звуков его трапезы на пожрать пробивает и меня, и остатки моей доли колбасы и сухарей заканчиваются всего за пару минут. Как раз этого времени хватило, чтобы сводный отряд прошел мимо, следуя к реке. Дышать стало вроде бы легче – с задачей практически справился, но с уходом наших пропало и чувство защищенности, при котором было так легко получать удовольствие от еды…

– Давай посмотрим, что еще есть?

Невольно задумавшись, я не сразу понял просьбу Евгена, после чего суетливо подал ему выброшенные из сухарного мешка консервные банки.

– Посмотри, что там. И вот, попей, газировка сладкая.

С этими словами я протянул Томилину бутылку с фантой. Поблагодарив, парень сноровисто вскрыл бутылку и с удовольствием приложился к горлышку. Вылакав половину ее содержимого и, не удержавшись, шумно рыгнув, парень извиняющимся тоном спросил:

– Ты это, Ром… Следишь за часами?

– Еще четыре минуты до пуска «люстры».

– О, хорошо! Тогда как запустишь ее, посмотрим получше, что на банках написано – я так чуток понимаю по-немецки.

– Не вопрос, давай.

Разговор затухает сам собой. Эйфория от успеха с уничтожением дозора, обнаружения еды, пропуска наших – она медленно, но верно затухает, сменяясь грустью, все более отчетливо проступающей с уходом погранцов. Между тем Женька, похоже, только-только разглядел мертвых фрицев:

– Самсон, ты это… Ты ел, пока здесь мертвые лежат?!

Я тихонько фыркнул в ответ:

– Им с нами еще минут сорок лежать. А жрать-то хочется – ты, кстати, тоже в их компании откушал.

После минутного молчания товарищ только легонько присвистнул:

– Силен… Слушай, а может, нам каски фрицевские снять? Если вдруг кто посмотрит, по каскам своих узнает. Да и защита какая-никакая. У нас утром, когда обстрел поднялся, мало кто на головы их надеть успел.

– Идея хорошая, товарищ Томилин. Мне нравится! Вот только вам с телами их и возиться. Не возражаете?

Жека никак не реагирует на откровенно ернический тон, хотя по его тяжелому сопению я и понимаю, что желания возиться со жмурами у него нет никакого. Но – инициатива наказуема! Да и потом, озвученная идея точно не лишена смысла – и мы, кстати, также без касок приняли первый бой. От пули такая защита не убережет, но вот осколок небольшой остановить в состоянии.

Пока товарищ возится с касками, подходит время запуска «люстры». Поспешно приняв от него «головной убор» и накинув его на макушку, пускаю осветительную ракету. Прибарахлившийся же товарищ принялся быстро читать этикетки на банках консервов при белесом свете «светлячка»:

– Консервированная тушеная капуста…

– Надо же, какую гадость едят! Выбрасывай на хрен!

– Хорошо.

Банка летит на пол.

– Так… А это концентрат из гороха для супа. «Гороховая колбаса».

– Туда же! Что это за еда такая вообще?

Томилин заупрямился:

– Подожди, подожди! У нас тоже суповые концентраты из того же гороха ведь бывают, очень вкусные, когда сваришь!

– Ну, тогда отложи с собой. Сейчас не сварим, а выберемся отсюда, глядишь, и супчика поедим.

– Согласен. Тут их две банки. Берем с собой… Так, а это свинина, все просто. Тушенка.

Немного подумав, я предложил:

– Сколько банок? Мне, если честно, сейчас есть холодные мясные консервы совсем неохота. Может, лучше с собой возьмем, а там их в гороховый суп?

Женька согласно кивает.

– Остались какие-то не очень толстые жестяные баночки. Так, что тут у нас… Слушай, не могу понять, написано «Шо-ка-кола». Может, это…

Такое ощущение, что пулеметчик боится озвучить свою догадку вслух – настолько не обычной и в то же время потрясающей она ему кажется, что теперь как бы не спугнуть удачу.

– Дай сюда!

Услышав знакомое название, нетерпеливо хватаю одну из круглых баночек, открываю – шоколад! Вот это неплохо живут фрицы на передовой! Жадно берусь за один из кусочков – и в рот. Жмурю глаза от удовольствия… По вкусу вроде бы шоколад горький, причем в нем четко улавливается кофе. Но в то же время мягкий, в меру сладкий.

– Кушай, это настоящий деликатес, елы-палы! Сколько этих банок?

– Три штуки!

В голосе Томилина слышится неподдельная радость.

– Тогда съедаем одну на двоих и по одной на брата, на самый крайний случай. Шоколад – он ведь хорошо питает, а этот еще вроде и с кофе, значит, вдобавок ко всему и тонизирует.

– Ага… Слушай, да он орехами вроде отдает…

Жека на своей волне – но ему сейчас это простительно. Думаю, даже городской парень в Союзе 30-х годов хорошо если вообще сумел попробовать шоколад хоть раз в жизни. И уж точно он вряд ли мог позволить себе есть его часто – в лучшем случае раз в месяц, раз в два месяца. Наверняка ведь дефицитный и дорогой продукт! А тут я сам вкушаю трофей, будто это самая классная сладость за всю жизнь – и это я, перед капсулой смолотивший пару шоколадных батончиков! Как тут не понять чувства товарища…

– Пулемет нашим отдал?

Парнишка при словах об оружии приходит в себя и немного грустно выдает:

– Да. Но нам налегке будет и отступать проще, сможем бегом вдоль берега.

– Сможем…

Мне нравится оптимизм товарища, вот только мне осталось сделать еще три пуска «люстр». А небо-то начинает понемногу сереть…

– Слушай, я тут при поисках гранат обнаружил подсумок с запчастями какими-то от пулемета, еще вон пара тубусов стоит – как я понял, в них стволы запасные для МГ уложены. Тебе это все нужно?

Жекин голос аж звенит от радости:

– Да, еще бы!

– Ну тогда бери, вроде бы подсумок на ремень вешается, а тубусы за спину. Я, так и быть, себе тоже возьму один, поддержу товарища! Кстати, у тебя пистолет с собой?

Томилин, которому я перед выходом отдал Р-38 Нежельского, согласно кивает:

– Да, конечно.

– Давай посмотрим у фрицев запасные магазины? У них двое пулеметчиков с кобурами.

– Давай.

Как бы ни неохота было лезть к мертвым, уже начавшим остывать, но все же обновить боезапас нужно. Расстегнув кобуру на поясе одного из немцев, я с удивлением осознаю, что выглядит она несколько иначе, чем моя, и, потянув из нее пистолет, понимаю, что это, может, и немного похожая, но все же совершенно иная модификация, чем мой Р-38.

– Зараза, походу, другие! И магазин у них к нашим не подойдет. Жек, время уже, сейчас пущу «люстру». Ты при ее свете попробуй разобраться, что за оружие, как извлечь магазин и главное – какие там патроны, хорошо?

– Да, конечно!

Жду полторы минуты до контрольного времени, после чего пускаю очередную осветительную ракету. Удается все сделать синхронно с другими расчетами – что, впрочем, не так и сложно. Немцы запускают «светлячки» строго с десятиминутными интервалами, что я определил, еще ползая по полю на брюхе.

На всякий пожарный смотрю назад, в сторону берега. Никого не видно, незаметно и какого-либо движения, как и вражеской активности. Пока все идет хорошо.

– Пистолет называется Р-08. Магазин я извлек, запасной в дополнительном отсеке в кобуре – вроде бы патроны подходят.

– Отлично, тогда выщелкиваем все и набиваем наши, к Р-38.

Склонившись над убитым мной первым номером расчета МГ, запускаю руку в кобуру, чтобы достать магазин, и случайно цепляю карман – там чувствуется что-то выпукло-круглое, металлическое. Переборов брезгливость, достаю из кармана небольшую гладкую гранату.

– Лишним не будет!

Осмотрев труп на предмет «чем бы еще поживиться», обнаруживаю на руке пулеметчика часы – и, расстегнув ремешок, протягиваю их Евгену:

– Держи, теперь у тебя тоже будут.

Кажется, парень даже покраснел от смущения и признательности – так, по крайней мере, мне показалось. Конечно, цвета кожи его лица я в темноте не разглядел, но в голосе просквозила целая палитра эмоций:

– Спасибо… Спасибо, Ром, спасибо огромное! У нас в цеху только у мастеров часы были!

– Ну, так и носи на здоровье! Хоть какая-то нам польза от фрицев.

Немного подумав, я достал штык-нож «светки» – заевшее оружие так и осталось лежать в окопе, а вот с клинком я остался неразлучен – после чего принялся сноровисто резать рукав немецкого кителя.

– Ром… Ты чего творишь?

Вот теперь в голосе товарища сквозит удивление и легкий испуг.

– Да вот, решил руку ему отрезать, с собой прихватим – будет у нас отличное немецкое жаркое на углях.

– Ты серьезно?!

Сколько наивного изумления и негодования в голосе Томилина! Не удержавшись, я прыснул со смеху:

– Да расслабься ты, шутка! Мне ткань нужна, я хочу «глушитель» обновить.

– А-а-а… Понятно.

По интонациям понимаю, что ничего смекалистому пулеметчику сейчас не понятно, потому как можно более дружелюбно замечаю:

– Сейчас сам все увидишь.

Минуты до очередного запуска «люстры» проходят незаметно – мы переснаряжаем магазины, и я считай на ощупь перевязываю «глушитель» на пистолете. В груди зреет тревога, подтолкнувшая меня ускориться и начать готовиться к возможному бою. Связана ли она с тем, что мы остались одни посреди поля с немецкими дозорами (которых я на самом деле очень боюсь), или же это какое шестое чувство – не знаю. Но уверен, что в подобной ситуации лучше всего перестраховаться.

– Жень, цепляй подсумок, вешай тубус. Тушенку и горох есть куда положить?

– Вон, фрицевская сухарная сумка еще одна есть, правда, пустая – свернутая лежит внизу. И котелок рядом!

– О, это отлично!

Повесив за спину второй тубус со сменным стволом к МГ, собираю консервы; трофейные фляги с котелком также укладываю в суму.

А вот пора и «светлячок» пускать. Уже третий – еще один, и можно валить. Небо на востоке меж тем стремительно светлеет…

«Люстра» взмывает в небо, все спокойно. Еще один раз…

Сзади вдруг явственно послышался звук шагов. Обернувшись, при белесом свете ракеты, все еще парящей в воздухе, различаю две слегка пригнувшиеся фигуры, неторопливо шагающие в нашу сторону.

– Как на плацу маршируют! Не боятся ничего, гады…

Это нежданных «гостей» разглядел Томилин. Спрашиваю свистящим шепотом:

– Немцы?!

– Конечно, немцы, кого тут еще можно ждать? Небось, разводящий караула…

– Твою ж дивизию!

Сердце вновь начинает учащенно бухать в груди. Женька меж тем продолжает:

– Сейчас они приблизятся, и ты должен будешь запросить, кто это – если, конечно, их уставы совпадают с нашими. Но, думаю, устав караульной должен совпадать.

– И они поймут, что окоп занят врагами… Слушай, а на какой дистанции мы должны запросить?

– Heinrich, sind Sie dort eingeschlafen? Warum fragst du nicht, wer kommt?

Вопрос снимается с повестки дня. Они уже подошли на дистанцию, где я должен был запро-сить «кто идет» – или что там говорят в этом случае часовые?

Женька насколько возможно тихо прошептал мне на ухо:

– Спрашивают, уснул ли ты и почему так долго не запрашиваешь отзыва!

– Да я уже понял… – тихо отвечаю товарищу, – попроси, чтобы они остановились, если сможешь.

– Смогу… Хальт! Их верде шиссен!

Все еще едва заметные силуэты фрицев на мгновение замирают от неожиданности, ошарашенные громким окриком – и тут же раздаются тихие хлопки пистолетных выстрелов, заглушенных моей ноу-хау.

И вновь неготовность врага мгновенно вступить в бой вкупе с тем, что оба немца не поняли, что незнакомые хлопки несут в себе смертельную угрозу, спасают меня. Отправив первую пулю в ближнего ко мне врага, я тут же перевожу ствол пистолета на второго противника и дважды жму на спуск. Он просто не успевает сместиться в сторону, а мне везет попасть из пистолета навскидку. Удивительно, но на мгновение показалось, что оружие стало лишь продолжением моей руки…

Однако первый фриц еще не мертв. Упав на спину, он ворочается, хрипло, но не очень громко выкрикнув:

– Alarm!!!

И вместе с криком в сторону окопа ударила автоматная очередь… Одна из пуль вскользь задевает левое плечо, царапнув кожу; от неожиданной и резкой боли я вскрикиваю. Другая пуля со смачным чавкающим звуком попадает в Женьку – и тот, странно булькнув, заваливается на спину. Уже не щадя глушителя, дважды стреляю по ворочающемуся на земле фашисту и тут же, не сдерживаясь, кричу:

– Жека!!!

Товарищ лежит на земле и беспомощно хватает воздух руками. В это же время взмывают в небо новые «люстры», и в их свете я с ужасом рассматриваю смертельную рану Томилина… Кровь мощными толчками вырывается из пробитого горла, щедро растекаясь по коже; кажется, сквозь рану выходит и воздух.

Ловлю полный запредельного отчаяния взгляд Женьки; а еще в глазах пулеметчика, устремленных на меня, читается невероятной силы надежда – мне становится не по себе. Я же не могу ничем ему помочь! Но тут товарищ порывисто расстегивает дрожащими пальцами нагрудный карман и протягивает мне какой-то документ… Ну конечно, это военник, нужно будет передать командиру или семье! Порывисто выхватив его из рук товарища, едва ли не моляще обращаюсь к раненому:

– Прости! Прости, Женька!

После чего рывком выбираюсь из окопа, стараясь не смотреть за спину, где умирает брошенный мной боевой товарищ… Пулеметные очереди «соседей» пока бьют в сторону дотов – похоже, фрицы сочли, что красные пошли на прорыв. У меня есть считаные секунды, прежде чем они поймут, где на самом деле нужно искать врага… Начинаю насколько возможно быстро ползти в сторону реки – если побегу, движение точно заметят! – и в очередной раз за последние сутки принимаюсь молиться:

– Господи, спаси… Господи, защити… Господи, убереги…

Глава десятая

24 июня 1941 года. Декретное время: 3 часа 53 минуты. Восточный берег Буга

После нескольких минут суматошного, отчаянного бегства от смерти легкие горят огнем – каждый вдох делаю с отчаянным хрипом, будто бы задыхаясь. Сильно ноет в районе левой лопатки, икры же словно в камень обратились и стали такими же тяжелыми при движении. На минуту останавливаюсь за большим кустом плакучей ивы, пытаясь отдышаться; все тело бьет крупной дрожью. А всего в полутора метрах от меня бежит вода – такая прохладная, такая освежающая, такая вкусная… Сопротивляясь желанию нырнуть в нее, испытываю едва ли не физическую боль – и снова начинаю бежать…

Помогла ли мне молитва или случилось какое другое чудо, но я успел доползти до реки прежде, чем фрицы запустили «люстры» в сторону берега. Он оказался чистым от лодок и плотов – по всей видимости, на ночь их отогнали назад. Очевидно, личному составу атаковавшего нас подразделения было проще отдохнуть на той стороне реки, оставив на нашей лишь дежурные расчеты пулеметчиков. Впрочем, заслышав пальбу, противник тут же запустил несколько осветительных ракет над Бугом и простегнул берег несколькими плотными очередями. Но мне удалось сползти под укрытие во множестве растущих здесь ив и продолжить ползти, считай, у самой кромки воды в те мгновения, когда «люстры» гасли. Вскоре немцы начали переправу, темп вражеского огня снизился, и я продолжил движение уже бегом, пока меня не заметили и не грохнули…

Бежал я минут десять, прежде чем заметил явственно выделяющуюся в предрассветных сумерках стену деревьев практически у самого берега Буга. Вот она, «роща» младшего лейтенанта. Хотя по моим понятиям здесь целый лес! И вот, остановившись перед финальным броском в укрытие, я пытаюсь хоть немного продышаться, а потом вновь срываюсь на бег. Осталось совсем чуть-чуть…

Под прохладную сень деревьев я врываюсь с первыми лучами солнца, стараясь как можно быстрее углубиться в самую чащу. Лес встречает меня едва ли не первозданной чистотой, ароматами цветов и трав, оглушительным птичьим пением… Сказка – будто бы и нет войны! Вот только каким образом мне искать в этой сказке наших?! Нет, меня честно предупредили, что, если поднимется пальба, отряд снимется и ждать никого не будет. Но ведь и фора у них не такая большая, меньше получаса, по сути… А вдруг кого и оставили дождаться прикрытия?

Однако же и не крикнешь: «Ау, люди добрые, отзовитесь!» Отзовутся, еще как отзовутся – только совсем не добрые, да и не факт, что фашистов можно назвать людьми. По крайней мере, сражались мы друг с другом со звериным ожесточением, и о пощаде речи не шло с обеих сторон.

Но ведь впереди меня прошло шестнадцать человек. Шестнадцать! Пробираясь сквозь чащу, они просто обязаны были оставить след – притоптанную там траву, обломанные ветки… Может быть, и действительно оставили. Да только я не могу ничего разобрать в сумерках чащи – а тут, несмотря на восход солнца, пока по-прежнему стоят сумерки – или мне просто не хватает внимания все это заметить. А может, погранцы вообще как-то приучены ходить по лесу, аккуратно раздвигая перед собой ветки и стараясь попасть след в след впереди идущему товарищу? Бред, конечно… Ну а вдруг? Ведь не хуже меня понимают, что может быть погоня – зачем тогда оставлять лишний след?

Понимая, что в любом случае погранцы ушли от реки по направлению в глубь чащи, начинаю двигаться примерно тем же путем. Про то, что человеческий шаг один короче другого, отчего люди в снегах, пустынях и чащах имеют привычку бродить по кругу, слышал еще в детстве. И сейчас стараюсь наметить себе ориентиры – например, то или иное дерево с какими-либо необычностями в облике: раздвоенным, слишком тонким или, наоборот, слишком толстым стволом… Или вон тот же крупный муравейник из веток! Так, идя от ориентира к ориентиру, я хотя бы не закружу в чаще.

Проходит примерно минут пятнадцать, прежде чем мой взгляд в поисках ориентира вычленяет какие-то свежие зарубки на коре толстого, здорового дуба. Приблизившись, я разбираю четко вырезанные четыре буквы: «сам» и чуть в стороне «р».

Самсонов Роман!

Все-таки не забыли обо мне!

Едва ли не бегом подрываюсь к дереву – рядом никого. И вроде бы ничего… Обойдя вокруг дуба, замечаю наконец, что земля на обратной стороне его рыхлая. Наудачу запустив туда руку, с удивлением и радостью нащупываю что-то плоское, кожаное. Какая-то сумка… Внутри нее оказывается вчетверо сложенная небольшая карта и краткая записка к ней: «Идем за Кадацким. Удачи, Рома».

Идем за Кадацким… Это значит, в Беловежскую Пущу.

Устало приложившись спиной к толстому стволу дерева, я закрываю глаза. И тут же вижу пробитое горло Женьки, толчками выбивающуюся из него кровь, молящий взгляд обреченного человека, который еще не смирился, еще не поверил, что смерть-то – вот она… Неизбежна. Эта картина преследовала меня все время суматошного бегства, но тогда я активно боролся за собственную жизнь, и у меня просто не было времени переживать, пропускать случившееся через себя. А сейчас я словно со стороны слышу собственный тонкий всхлип, и в глазах мутнеет от влаги. Томилин… Михайлов… Нежельский… Товарищи, погибшие друзья…

Я трясусь в безуспешных попытках сдержать рыдания, но лица павших соратников, моменты их смерти один за другим встают перед глазами. Меня разрывает изнутри от жалости к ним – и от жалости к себе. От глупости и несправедливости смерти этих честных, прямых, как сталь, людей, каждый из которых в какой-то момент пожертвовал собой – и одновременно от понимания того, что одному мне здесь не выжить. Товарищи хотя бы погибли в бою – а как умру я? Какой конец мне уготован?!

…Гложет ли меня совесть за то, что бросил Жеку? И да, и нет. Умом я понимаю, что, оставшись с красноармейцем, я бы ничем не смог ему помочь, ничего бы не сумел сделать для того, чтобы спасти его. Туда бы операционной стол и опытного врача с реанимационной бригадой да запасом крови для переливания… Но это я понимаю умом. А вот сердцем… Я ведь заглянул ему в глаза. И буквально физически ощутил, как же страшно было умирать Томилину, как невыносимо страшно и больно осознавать, что это – конец, что он неизбежен. Ему было невыносимо одиноко в тот миг и страшно остаться одному, осознавая, что кругом враги и спасения нет… Женька не был эгоистом и ни за что не захотел бы, чтобы я умер рядом с ним без всяких шансов помочь. Но даже понимая это… Чувства порой далеки от доводов разума. Да, я осознаю, что поступил единственно верно. Однако в то же время чувствую, что предал друга…

А еще – что, окажись я на его месте, мне было бы очень важно, чтобы рядом находился хоть кто-то из своих. Как бы эгоистично это ни звучало…

Спустя минут десять я успокаиваюсь, хотя это удается не сразу. Но со слезами приходит и облегчение, проясняется в голове. Оставив все сантименты за спиной, я выделил для себя главную проблему, которая и стояла передо мной изначально: как выжить в ближайшие девятнадцать дней?

Да, теперь у меня есть небольшая карта окрестностей, в которой я даже сумел немного разобраться. Так, на ней отмечены Величковичи и Новоселки, Волчин, где находился штаб (или комендатура?) погранотряда, тот самый лесной массив, где я сейчас нахожусь. Кстати, довольно масштабный, как оказалось, «рощей» тут и не пахнет – вот только если идти на восток, то заканчивается он как раз у занятого немцами Волчина.

С юга лес огибает деревню Паниквы, севернее – деревню Мачулище (а может, и не деревню, а село). За ней начинаются открытая местность и целый ряд населенных пунктов: Токари, Макарово, Огородники, Ковалики, а дальше карта просто обрывается. И главное – где тут Беловежская пуща? Куда идти, если на восток, оказывается, нельзя?!

Участок реликтового первобытного леса под названием Беловежская пуща находится в Беловежском регионе на границе Польского генерал-губернаторства и СССР приблизительно в сорока километрах к северу от вашего месторасположения.

В этот раз никакого ликования насчет внезапной активации послезнания нет – плавали, знаем, как все будет работать. Пару минут функционирует, потом пропадает на сутки!

Неверная оценка работы автономного помощника. В связи со сбоем подачи электроэнергии капсула игры «Великая Отечественная» перенастроила рабочий цикл виртуальной реальности без перерыва игрового процесса. А с этой минуты вам будет доступен автономный помощник.

Что за бред? Эта хрень теперь что, читает мысли?!

Не забывайте, что виртуальная реальность построена искусственным интеллектом игры в вашем сознании.

– Хорошо!

Все же мне как-то проще общаться с незримым «автономным» помощником, проговаривая свои обращения и вопросы вслух:

– Я могу воспользоваться функционалом выхода из игры или хотя бы сохранения текущего прогресса?

Увы, допущена системная ошибка в рабочем цикле искусственного интеллекта. После переключения капсулы с внешнего электропитания на резервное перечисленный вами функционал временно недоступен игроку.

– Временно – это сколько?

Увы, помощник не может дать корректного ответа на вопрос.

Кто бы сомневался… Ладно, а если так:

– Что будет, если я – то есть игрок – погибну в виртуальном мире?

Увы, помощник не может дать корректного ответа на вопрос.

Да зараза!!!

…Уточнение по вашему последнему запросу: ИИ «Великая Отечественная» определяет вероятность пробуждения игрока от сна в 78 %.

Неплохо! Но что с оставшимися 22 %?

Прежде чем я успеваю озвучить вопрос, помощник уже дает ответ, в очередной раз прочитав мысли:

22 % – это определенная ИИ вероятность повреждения нейронных связей головного мозга разных степеней тяжести.

Твою ж… дивизию!

– Так, хорошо. А что будет, если перестанут работать батареи?

Игрок очнется от сна, процесс работы капсулы будет безопасно остановлен.

Вот оно! С волнением задаю следующий вопрос:

– И как долго работает капсула в автономном режиме без внешнего электричества? И что будет, если электричество вновь поступит?

Не менее трех суток. Капсула будет работать от батареи до полного израсходования ее ресурса, после чего – при подаче электричества – вновь перейдет на внешнее питание.

Да чтоб тебя!!! Гребаные конструкторы, гребаная капсула, гребаный я – лох, который повелся на дармовщинку!

Игрок желает продолжить общение с помощником?

– ДА!!! Да, желаю. Какой функционал мне доступен сейчас?

Любая информация по вооружению, от исторической справки до ТТХ и принципов работы, историческая справка по происходящим событиям.

– Так, хорошо. Ты можешь подсказать, как мне лучше всего выжить здесь?

Не умирать.

С уст невольно сорвался нервный смешок, но поняв, что долбаный помощник не шутит, я едва не сорвался на крик:

– Ты идиот?!

Не понимаю смысла поставленного вопроса.

– Да чтоб тебя!!!

Не понимает он смысла, тупая железяка… Стоп. Стоп-стоп-стоп. Может, он действительно не понимает смысла заданного вопроса? Слишком он размытый. А что, если задать более конкретизированный вопрос?

– Дай мне информацию о процентах выживших советских солдат, попавших в плен.

Сформулировано неверно. Понятия «советский солдат» в июне 1941 года не существует, его заменяют «бойцы и командиры РККА».

– Хорошо! Но ты можешь дать информацию по проценту выживших в плену бойцов и командиров РККА?

Одну минуту… Да, могу. Процент выживания попавших в плен военнослужащих Красной армии, оказавшихся в немецком плену летом 1941 года, составляет не более 15.

– Так мало?!

Немецкое командование в 1941 году не было готово к огромному числу военнопленных в первые месяцы войны – оно составило более миллиона человек. Отсутствовали обустроенные лагеря даже с минимальными условиями для существования и выживания, не было организовано снабжение продовольствием и медикаментами. Генералитет вермахта и фюрер планировали завершить боевые действия до наступления зимы, после чего часть наиболее лояльных лиц предполагалось распустить – однако затянувшаяся война и не налаженный быт пленных, встретивших зиму под открытым небом, привели к высокой смертности в концентрационных лагерях. Кроме того, значительную негативную роль сыграла идеологическая подготовка народа и армии Германии к войне с Советским Союзом. Охрана лагерей не воспринимала попавших к ним в плен бойцов и командиров РККА как нормальных людей с полагающимися им правами, в связи с чем факты военных преступлений немцев носили не единичный, а систематический характер.

– Благодарю за историческую справку. А что насчет продолживших воевать и пробиваться к своим?

Процент выживания составляет… не более 30.

Блин, не густо. Хотя все же лучше – точнее, вдвое лучше, чем плен.

– Столь высокая смертность в боях?

Отступающие по Варшавскому шоссе части РККА постоянно попадают под удары люфтваффе – немецкой авиации. Отступление не организовано, отсутствуют связь и командование военнослужащими, попытки руководства 4-й армии собрать боевые группы из морально сломленных бойцов не имеют на текущий момент особого успеха. Воздушное прикрытие, подвоз продовольствия и медикаментов отсутствуют. Упорно обороняющиеся на Варшавском шоссе подразделения 22-й танковой дивизии и 28-го стрелкового корпуса сильно перемешаны и регулярно подвергаются ударам вражеской авиации и массированным артиллерийским налетам. Отчаянные попытки контратак советских частей при поддержке танков 23 июня успеха не имели – 22-я ТД укомплектована легкими танками Т-26 с противопульной броней. Пехотные же подразделения вермахта насыщены средствами противотанковой обороны, имея на вооружении бронебойные ружья немецкого и польского производства, многочисленную противотанковую артиллерию. По штату на дивизию вермахта приходится 75 противотанковых орудий и 81 бронебойное ружье против 54 противотанковых орудий в составе советских подразделений при отсутствии на вооружении РККА бронебойных ружей в начале войны.

Уже вчера, 23 июня, командование 4-й армии отдало приказ о переходе от контрнаступления к удержанию текущих рубежей, однако к концу дня большая часть танков 22-й ТД, цементирующих оборону пехотных подразделений на Варшавском шоссе, была потеряна. Стоит отметить, что по этой магистрали на текущий момент наносится один из двух главных ударов группы армий «Центр», в частности, 2-й танковой группы Хайнца Гудериана.

– А что, немцы действительно такие крутые? Вроде ведь погранцы и гарнизон дотов неплохо дрались, я сам нескольких фрицев ведь уделал.

На текущий момент вермахт выигрывает за счет совершенства тактики «Блицкрига» – молниеносной войны – и неготовности советского генералитета к маневренным боевым действиям. Прежде всего, успехи немецкой армии обусловлены завоеванием господства в воздухе за счет массированных ударов по советским аэродромам, а также превосходства основного истребителя люфтваффе – «Мессершмитта» модификаций «Эмиль» и «Фридрих» – над основными советскими истребителями И-16 «Ишачок» и И-153 «Чайка». Важную роль играет значительно более совершенное и отработанное немцами взаимодействие родов войск. Так, даже небольшие ударные подразделения вермахта – кампфгруппы – одна-две моторизованные пехотные роты на бронетранспортерах, усиленные несколькими танками или САУ, способны запросить поддержку с воздуха. В то же время для воздушного прикрытия советских подразделений требуются продолжительные согласования, осложненные перебоями связи.

Между тем, кампфгруппы в силу мобильности и значительной ударной мощи довольно быстро находят слабые участки сырой, неравномерной советской обороны и наносят там удар. В случае успеха в прорыв, созданный кампфгруппой, входят подвижные механизированные – то есть танки с пехотным десантом – и моторизованные – пехота на грузовиках и броневиках – части вермахта. Они тут же стремительно движутся вперед, занимая важные транспортные развязки, перекрывая подачу боеприпасов и подкреплений сражающимся частям РККА и вызывая панику. Как только раздается крик «немцы в тылу!», советские подразделения стремительно теряют боеспособность…

Глава одиннадцатая

24 июня 1941 года. Декретное время: 4 часа 27 минут. Лесной массив севернее деревни Паниквы

– Хорошо. Есть еще какие-то варианты? Больший процент выживших в июне 41-го относительно сражавшихся и сдавшихся в плен? Все-таки я уже отбился от своих, но и в концлагерь как-то не хочется.

Помощник молчит некоторое время, и я уже начинаю переживать, что он все-таки отрубился, но тут информация вновь стала поступать в мое сознание:

Да. Процент выживания поднимается до 37, если вы сумеете укрыться в деревнях, располагающихся в стороне от основных немецких ударов и Белостокского котла, не попав при этом в плен. В данном случае, если вы сумеете добиться расположения одной из незамужних женщин или вдов с собственным хозяйством, то до осени сможете продержаться на положении «примака». Однако позже придется делать выбор – вступать в организованные немецким командованием полицейские формирования, активно привлекаемые к карательным операциям и борьбе с партизанами, или присоединиться к последним. Стоит добавить, что большинство первых партизанских отрядов в зиму 1941–1942 года будут уничтожены.

– Мне нужно продержаться всего двадцать дней! Где я могу гарантированно укрыться?

В приграничных населенных пунктах все красноармейцы и командиры будут выявлены, а оказавшие им помощь местные жители – расстреляны. Но если вы сумеете отступить на сто пятьдесят, двести километров восточнее, то в глухих белорусских деревнях и хуторах сможете получить приют и помощь.

– Как лучше всего это сделать?

Если вы сумеете добраться до Беловежской пущи, то сможете продвинуться на восток, следуя по лесным массивам, тянущимся от границы до брянских лесов. Однако стоит добавить, что углубляться в пущу не рекомендовано: высока вероятность заблудиться или попасть в болота. Также вам необходимо подготовить запасы еды и воды.

– Что-нибудь придумаю. Леса будут зачищаться немцами, ищущими красноармейцев?

Немецкое наступление проводится в два этапа. На направлении главных ударов используются механизированные и моторизованные соединения, задачей которых является максимально быстрое продвижение по территории противника. Главные удары наносятся вдоль ведущих магистралей – например, того же Варшавского шоссе. Второй волной следует большая часть немецких пехотных дивизий, зачищающих территорию от отступающих частей врага, лишившихся подвоза боеприпасов, продовольствия и топлива. Эти же подразделения замыкают «котлы» и громят окруженные соединения противника, в данном случае – РККА.

Со второй волной следуют отряды фельд-жандармерии, специализирующиеся на поиске избежавших плена вражеских военных и защите собственных коммуникаций от ударов прорывающихся из окружения или партизан. При этом зачистить Беловежскую пущу силами фель-джандармерии не представляется возможным, но пограничные лесные массивы будут обязательно исследованы на возможность нахождения там дезертиров и окруженцев Красной армии.

– Последний вопрос: где здесь север? Как выходить к Беловежской пуще?

Посмотрите налево. Север там. В дальнейшем вы можете ориентироваться по муравейникам – южная их сторона более выпуклая и пологая, а северная крутая и обрывистая. Мох и лишайник растут на деревьях более обильно с северной стороны.

– Благодарю. Исчерпывающе.

Я уже встал с земли, отбросив бесполезный теперь футляр со стволом от МГ (ведь все время с ним, заразой, бежал!), как помощник вновь ко мне обратился:

Не пытайтесь бежать по лесу, внимательно смотрите под ноги. Даже небольшое растяжение может привести к тому, что скорость вашего движения упадет в два раза. Не забывайте о необходимости перевязывания портянок и экономии запасов воды.

Портянки, точно…

– Поможешь их перевязать?

Да.

Вновь усевшись на пятую точку, я снял сапоги – и едва не задохнулся от ударившей в нос вони. Однако… Впрочем, «распаковав» обе ноги, я обратил внимание, что портянки отлично сохранили пятки от натирания. Провозившись минут пять с помощником, я сумел перемотать ступни сухой стороной портянок и наконец-то начал движение, съев на ходу дольку шоколада и запив ее тремя небольшими глотками воды. Удивительно, но все легкие ранения последних двух дней не так уж и болят, а потому запариваться с перевязкой руки я не стал, решив до поры придержать свой индивидуальный перевязочный пакет.

…На протяжении шести часов я пробираюсь лесом на север, стараясь не выходить на открытое пространство. Для этого пришлось даже сделать большой крюк, обходя Мачулище и Залесье – они еще были отмечены на оставленной мне карте. А вот никаких видимых признаков прошедшей впереди группы пограничников я не заметил, что, в общем-то, легко объясняется отсутствием какого-либо опыта и знаний в чтении следов.

На привал я встал – точнее, лег – после того, как миновал лесную дорогу, соединяющую Мачулище и Заречье. Увы, дальнейший путь мне преградила пусть и неширокая, но река; помощник подсказал мне ее название – Пульва. Один из притоков Западного Буга… Возможно, погранцы сумели ее форсировать, перейдя вброд. А может быть, дожидаются где-то рядом ночной поры, чтобы миновать деревянный мост при свете звезд – так же, как и я. Буду надеяться, что фрицы не выставили там никаких постов – в противном случае мне придется жарко… Кстати, никакой грусти, тяжести или тоски мысли о возможной близости соратников у меня не вызвали. У них свой путь – долгий, тяжелый и опасный. Никаких сомнений в том, что уцелевшие бойцы заставы и гарнизона дотов потратят все силы на выход к своим и в будущем продолжат яростно сражаться с немцами, у меня нет. Только теперь, как оказалось, наши дороги разошлись – оно и к лучшему. Моя задача – уцелеть здесь, пока родители не вскроют гребаную капсулу и не вытащат меня из этой кровавой каши. Примажусь к какой-нибудь бабе, пусть даже страшной или старой, буду делать ей все по хозяйству, и авось перекантуюсь оставшиеся дни. Угрызений совести на этот счет никаких: я честно дрался с фрицами два первых, кровавых дня войны – как оказалось, многие и их не пережили… Мне хватило за глаза.

После мучительной и продолжительной борьбы с самим собой банку тушенки вскрывать не стал… Мяса в ней много, все за раз не съешь, тем более на ночь… Лучше уж утром, чтобы восстановить силы и заодно запастись энергией на весь день. Про гороховый концентрат в голове даже мысли не возникло – я вообще едва удержался, чтобы его не выбросить. Но, увы, быть может, настанет время, когда я буду рад любой еде. А пока нет, ну и слава богу. Потому, съев дольку шоколадки и вновь запив ее водой, я попросил помощника разбудить меня при появлении посторонних или наступлении темноты – оказывается, он и это может, – после чего развалился прямо на земле. Точнее, на мягкой прошлогодней хвое за раскидистым кустом. Вроде бы и удобно, вроде бы и не видно со стороны – а спать-то как хочется! Просто неимоверно!

…Просыпаюсь, словно от толчка. Пытаюсь повернуться – и тут же кривлюсь от боли в затекших мышцах. Ох и дела… Не так-то удобно спать на земле! Но зато голова ясная и усталости нет. Уже хорошо!

После пробуждения запах вечернего леса словно впервые ласкает мое обоняние. Неповторимый аромат свежести, цветов и трав, смешанный со стойким горько-сладким духом хвои – первые пару минут я просто дышу ими, не в силах надышаться. В лесу спокойно – ни ветерка, только изредка крики птиц и шорох хвои. Это или грызуны местные, или ежики – ничего опасного для себя я не чувствую.

Наконец окончательно встаю, делаю несколько энергичных, разгоняющих кровь и разогревающих движений руками. Все, пора выходить на дорогу.

Держать направление в лесу ночью – да еще безлунной ночью! – далеко не просто. Но после пробуждения мое зрение удивительно хорошо адаптировалось к темноте, а определить конечное направление позволяет помощник.

Выйдя же на дорогу, я начинаю движение к мосту, зябко поеживаясь – несмотря на жаркие дни, с заходом солнца становится довольно прохладно, особенно учитывая близость реки. Но чем она ко мне ближе, тем чаще бухает сердце: на месте фрицев я бы обязательно выставил на мосту пост хотя бы из того же пулеметного расчета. Не знаю даже, откуда такая уверенность – какая-то хитрая работа послезнания или же во мне пробудилась нехилая такая чуйка, но подходить ближе метров пятисот к переправе я не решился.

– Помощник, впереди немцы есть? На мосту есть пост?

Уважаемый игрок, вы не можете задавать прямых вопросов о месторасположении и численности врага, а также о планах действий конкретных подразделений, не считая исторической справки.

– Зараза! А как же ты обещал разбудить при приближении посторонних?

Это не против правил игры.

Ну что, круто, блин…

– Так, а броды через реку есть?

Этой информации я также не могу предоставить.

– А что ты вообще можешь рассказать, железяка?!

Я не железяка. Я ваш персональный помощник. Я могу предоставить общую справочную информацию о реке Пульве.

Мне едва удалось сдержаться, чтобы не выругаться, но в конце концов я сумел сдержаться:

– Хорошо. Предоставляй.

Река Пульва на большей своей протяженности в ширину достигает от десяти до пятнадцати метров и глубиной редко превышает два-три метра.

– Так… А за эту информацию действительно спасибо!

Не за что.

Значит, говоришь, десять-пятнадцать метров от берега до берега? Это действительно немного. Я, конечно, тот еще пловец, но все же столь короткую дистанцию способен одолеть – тем более что глубина в два-три метра наверняка ведь не по всей ширине реки, часть ее можно будет пройти вброд. А вода в узкой речке по любому прогрелась.

Мысль о ночном купании не вызывает никакого отторжения, скорее наоборот – я обрадовался возможности смыть с себя пот и грязь и заодно освежиться. Потому без лишних раздумий начинаю движение в сторону от дороги к виднеющейся вдали деревне Заречье – ее выдают редкие огоньки да едва слышимый лай собак.

До реки добираюсь без происшествий: луна только начала нарождаться на небе, и даже если пост на мосту есть, то меня дежурному расчету никак не разглядеть. Ну, а осветительных ракет и вовсе никто не пускает, что, впрочем, не означает, что немецкой засады нет как таковой. Между тем гул канонады уже давно доносится вдалеке и стал чем-то обыденным, не выпадая из общей картины окружающей действительности, а багровые всполохи на востоке хоть и тревожат сердце, но следовать за ними я не намерен.

Увязав сапоги с обмотками, шаровары, сухарную сумку и пояс с кобурой в один узел из гимнастерки, медленно, аккуратно вхожу в речку, стараясь не выдавать себя плеском. М-м-м, какой же кайф! Дно у берега песчаное, водичка пусть и не парное молоко, но и не обжигает холодом. Скорее бодрит, заставляя сердце чаще бухать в радостном предвкушении. Что ни говоря, а искупаться в реке на хорошем, чистом пляже я всегда любил, не говоря уже о поездках на море, так что сейчас все происходящее напоминает мне о доме – и, как ни странно, без всякой тоски.

Как хорошо! Ноги уже практически не достают до дна, постепенно ставшего илистым, но течения практически нет, а ширина Пульвы на этом участке вряд ли превышает метров двенадцать. Потому я аккуратно, без всякого страха утонуть плыву, усиленно работая ногами и правой рукой – левую же с тюком старательно держу над головой. Вскоре приблизился противоположный берег, и я аккуратно попробовал поймать дно ногой. Как и ожидалось, ступня уверенно уткнулась в песок, после чего я живо выбрался из воды, уже едва ли не бегом – все же затекли мышцы держать и одежду, и оружие и не такой уж и легкий запас еды на вытянутой руке.

Красота!

Оставшуюся часть пути до следующего лесного массива преодолеваю примерно за час, стараясь держаться в стороне от дороги. Впрочем, это ведь не Варшавское шоссе, по которому активно бегут фрицевские танки. Это всего лишь рядовая деревенская грунтовка, на которой я ни разу не увидел движущегося транспорта и не услышал шума моторов. В итоге все прошло благополучно, и, войдя под сень деревьев, я стал забирать на восток по самой опушке, не углубляясь в чащу. Кто меня здесь увидит?

Уже ближе к рассвету я вышел к Огородникам. Дальше идти не планировал – за деревней начинаются сплошные открытые участки, по которым можно идти только ночью, стараясь к следующему рассвету успеть укрыться хоть в какой-нибудь рощице, что будет не так-то и просто. Приблизиться к деревне меня потянуло любопытство и желание разведать обстановку – все-таки будет спокойнее ложиться спать, если немцев в Огородниках нет.

…Увы, моим надеждам не суждено было сбыться. Проползя на брюхе последние метров сто к северо-восточной (вот, уже и стороны света научился неплохо определять!) оконечности леса, я увидел для себя крайне тревожную и неприглядную картину.

Точнее, вначале услышал – грубые, властные окрики и незнакомую лающую речь, которую, впрочем, было довольно легко определить как немецкую. А еще захлебывающийся брех дворовых псов и отчаянные вопли деревенских.

Короткая автоматная очередь ударила внезапно – я аж вздрогнул, однако все происходило уже на моих глазах, и я увидел, что один из фрицев таким образом заткнул самую шумную собаку. Гринписа на вас нет, уродцы… Перед моими глазами предстала околица деревни, несколько крепких бревенчатых домов с деревянной же оградой – и массивная угловатая бронемашина с черными крестами на бортах, стоящая от меня метрах в ста пятидесяти.

Полугусеничный бронетранспортер Hanomag, применяемый вермахтом для транспортировки мотопехоты и в качестве тягача артиллерии, а также другого тяжелого вооружения. Защищен противопульной броней и вооружен единым пулеметом MG-34. Экипаж – два человека, десант – до десяти человек с двумя ручными пулеметами.

Так, ну, понятненько… Ловить мне здесь нечего, лучше-ка подобру да поздорову уползу поглубже в чащу да забьюсь там понадежнее…

Хорошая, дельная мысль. Но ее воплощению помешало болезненное любопытство – и в принципе то, что происходит сейчас на окраине деревни. Со все более сильно бьющимся сердцем я со страхом наблюдаю, как группа явно недовольных фрицев из восьми человек ведет перед собой десяток деревенских – и не только. В ужасе я разглядел, что два мужика со слезами на глазах (!) помогают переставлять ноги перетянутому бинтами… пограничнику. Присмотревшись получше, я понял, что это боец не из ушедшего отряда лейтенанта Перминова, но тут же пришло и узнавание. Это один из тяжелораненых, кто эвакуировался с Кадацким.

Страшная догадка пронзила мое сердце – а потом я увидел ее. С разбитыми губами, багровым кровоподтеком в половину лица и заплывшим правым глазом, но все еще вполне узнаваемую казачку Мещерякову. Второе, открытое ее око пылает неукротимой яростью, кажется – она готова броситься на врагов, но ей мешает это сделать второй раненый, которого мужественная медсестра тащит на хрупком плече. А рядом с ней держится рыдающая молодая женщина, ведущая совсем маленькую девочку лет, может, семи-восьми, не более… Немчура подгоняет двух замыкающих группу стариков прикладами; сзади на некотором удалении следует десятка два жителей. Их лица отражают ужас и изумление, вперед никто не суется – им преградила путь пара солдат вермахта, вооруженных один пулеметом, другой автоматом. Кстати, я разглядел еще как минимум три пистолета-пулемета у других фрицев. Это что, так много унтеров?

Это мотопехота, в их штате большее количество единиц автоматического оружия.

В горле пересыхает, в груди словно молоты стучат: фашисты принялись строить людей у самой кромки леса, но в стороне от моей лежки. При этом командует ими мерзкого вида тип с презрительной улыбкой, играющей на губах; почему-то мне кажется, что он под какими-то наркотиками, уж больно дерганые движения у фрица. Вот он вновь что-то пролаял, и подчиненные тут же стали строиться напротив деревенских и пограничников. Те, кто с винтовками, вскинули приклады к плечу…

Моя рука сама по себе потянулась к кобуре – и тут же я ее отдернул, словно обжегшись. Десять человек с пулеметами и автоматами против меня одного с единственным пистолетиком-пукалкой? Да это даже не смешно! Грохнут через полминуты боя, даже мяукнуть не успею!

И ради кого? Игровых ботов?!

Защелкали затворы немецких винтовок, досылая патроны. Еще секунда – и обреченных людей не станет. Еще секунда – и не станет Мещеряковой, понравившейся мне, но несуществующей женщины, которую я и по игре знал слишком мало…

А ведь их всех просто нет! Это ведь все порождения игры, плод моего воображения… Да, осталось продержаться еще секунду, и после залпа фашистов уже не будет никаких моральных терзаний. Просто не из-за кого будет терзаться.

Ведь это всего лишь боты…

Да, именно боты. И плевать, что я вряд ли поступил бы иначе, будь все взаправду. Мне ведь никогда не хватало мужества перебороть свою слабость и испуг ради того, чтобы заступиться за слабого и беззащитного… В своих глазах я сам всю жизнь был слабым и беззащитным.

…Еще секунда – и я навсегда останусь сломленным трусом, который даже в игре не сумел поступить правильно. Трусом, всегда помнящим за собой, что ему просто не дано пойти против течения – и даже первые дни, когда я еще ломал свой страх, уже ничего не изменят…

Нет!!!

Рука вырывает пистолет из кобуры, а большой палец тут же поднимает флажок предохранителя – еще до того, как целик и мушка скрестились на животе отдающего команды унтера. Одновременно с этим я встаю на колено, приподнимаясь для более точной стрельбы. А вожак немчуры улыбается – наслаждается моментом своей власти над людской жизнью прежде, чем отнимет ее своей волей. Отморозок, который подарил мне одну-единственную секунду, потерянную на принятие решения…

Выстрел!

Мой выстрел звучит оглушительно громко, а пуля бьет в живот фрица в тот самый миг, когда он уже открыл рот для подачи команды. И прежде, чем оставшиеся зольдаты доблестного вермахта, как-то позабывшие о понятии «военное преступление», опомнились, я успеваю нажать на спуск еще раз, целя в одного из автоматчиков.

Он приседает, схватившись за плечо, скривив лицо в гримасе боли. Однако, судя по всему, я его лишь ранил – возможно даже, только зацепил вскользь. Но именно вторым выстрелом я раскрыл свою позицию – и изготовившиеся к стрельбе немцы открывают практически ураганный огонь в мою сторону.

Я едва успеваю прыгнуть на землю, как автоматные очереди буквально срезают ветки над головой; последние падают на спину, заставляя вздрогнуть всем телом. Между тем сельчане подняли испуганный вой, а на околице зашумел мотор «Ганомага», и к голосу винтовок и пистолетов-пулеметов добавляется рокот МГ.

Не вставая с земли, двумя перекатами ухожу в сторону, не забывая посмотреть вперед. Большая часть немцев уже приближается к опушке, следуя в мою сторону. Но раненый автоматчик, яростно посмотрев в спину деревенских, дружно ломанувшихся в лес при первых выстрелах, вскинул свой МП-40, намереваясь догнать беглецов очередями скорострельного оружия. На линии прицеливания оказывается прямо стоящая Мещерякова с раненым, которого девушка так и не бросила…

– Нет!!!

Мои выстрелы и очередь фрица ударили одновременно – но в этот же миг раненый сумел выпрямиться и оттолкнуть медсестру, от неожиданности полетевшую вниз. Тут же погранца простегнула вражеская очередь, отбросив на спину – а секунду спустя упал немец: вторая выпущенная мной пуля ударила ему в голову, и я четко увидел, как она дернулась, словно от сильного удара.

Только вот два моих выстрела послужили отличным целеуказателем для врага – очереди МГ «Ганомага» буквально срезают небольшой холмик, так удачно прикрывший меня от бронетранспортера, а мотопехотинцы открывают настолько плотный огонь, что приподняться уже просто невозможно.

Вновь дважды перекатываюсь вправо – и тут же в землю, где я был всего секунду назад, врезается одинокая (видимо, винтовочная) пуля. Они что, заметили движение?

То есть все, это конец?!

А стоило ли оно того…

Сцепив зубы и едва не взвыв от отчаяния, ловлю в прицел ближнего ко мне фрица, показавшегося между деревьев – но, перенеся вес тела на правую сторону, невольно отвлекаюсь: что-то мешает мне полностью распластаться на земле. И только сейчас до меня доходит, что в правом кармане по-прежнему лежит трофейная граната.

Это же шанс!

Выпустив из пальцев пистолет, нашариваю в кармане гладкий стальной корпус круглого, как яйцо, трофея. В голове тут же щелкает послезнание:

Ручная осколочно-фугасная граната М-39, применяемая при наступлении. Радиус сплошного поражения осколками составляет 3 метра, время горения запала – от 4,5 до 7,5 секунд. Его можно определить по цвету колпачка – в первом случае он голубой, во втором желтый.

Насколько возможно быстро раскручиваю голубой – 4,5 секунды! – колпачок, после чего рву шнурок и тихо шепчу про себя: «двадцать два».

Граната летит в воздух, по направлению пары вошедших в лес фрицев; один уже вскидывает винтовку, разглядев меня – но в этот самый миг в воздухе взрывается «яйцо», накрыв осколками обоих. Кажется, в момент взрыва пригнулись и остальные – и тут же вскочив, я начинаю бежать. Со спины вновь раздаются выстрелы – жму на спуск и я, четыре раза подряд. Нажав пятый, слышу сухой щелчок бойка; я даже не надеялся попасть, уповая лишь на то, что мои пули заставят хоть кого-то из гансов пригнуться и выстрелить не прицельно уже по мне… А еще я осознаю, что эта отчаянная попытка привлечь к себе внимание, возможно, подарит лишние мгновения жизни Мещеряковой.

То, что медсестра – всего лишь образ из моей головы, сейчас стараюсь не думать. Как-то это будет слишком глупо и страшно умереть из-за эфемерного человека, никогда не существовавшего на самом деле…

Или существовавшего, но расстрелянного на околице белорусской деревни Огородники жарким утром 24 июня 1941 года…

Глава двенадцатая

25 июня 1941 года. Декретное время: 5 часов 33 минуты. Лесной массив западнее деревни Огородники

…Пуля бьет в спину и опрокидывает меня на живот. Взвизгнув от страха, ползу вперед, пытаясь понять, куда попали. Не понимаю – вроде бы никакой острой боли, жжения, как при предыдущих ранениях, нет. Болевой шок? Однако же ведь чувствуется, что чем-то тяжелым по спине приложили!

Когда до меня, наконец, доходит, на глаза наворачиваются слезы радости и облегчения – точный выстрел встретила одна из консервных банок, хотя какой он точный? Я отчетливо слышал автоматную очередь перед ударом – вот и ответ: достала меня на излете более легкая и слабая пистолетная пуля, застряв в тушенке или горохе. Очереди МП-40 сильно рассеиваются при стрельбе без надежного упора на дистанции в более чем сто метров, а между мной и догоняющими фрицами уже свыше двухсот.

Ну же, еще один рывок – и я оторвусь! Ох, не зря гимнастерки у красноармейцев зеленые, не так-то просто заметить меня в лесу да на приличной дистанции…

Впереди показываются плотные, высокие кусты – может, орешник, может, еще что. Ужом доползаю до них, и тут же вскакиваю и даю такого стрекача – только пятки сверкают! Наверняка ведь рекорд поставил – по крайней мере, свой личный!

Пробегаю метров сто пятьдесят всего за несколько секунд – и тут земля неожиданно уходит из-под ног. Оступившись, падаю, подвернув ногу. Дикая боль пронзает ступню, на мгновение я взвыл – и тут же испуганно заткнулся. Услышат ведь…

Трясущимися пальцами вытаскиваю из рукояти пистолета пустой магазин, меняю на снаряженный запасной, загнав до щелчка. В левом кармане должны быть еще патроны, восемь штук. Может, уже часть и выпала на бегу – плевать. Набивать их сейчас времени все равно нет.

Пытаюсь встать на ногу – не получается. Со второго раза поднимаюсь, но идти не могу – ступню даже при аккуратном нажатии простреливает сильной болью. Вновь ложусь на живот и начинаю ползти по-пластунски. В этот раз в сторону от первоначально выбранного направления движения – может, повезет и получится обмануть? Немецкие голоса пока доносятся на некотором удалении: в отличие от меня, мотопехотинцы не пытаются стремглав гонять по лесу – умные германские парни берегут ноги. А вот свалить меня точным выстрелом никто не смог – впрочем, постреляв из самозарядки, я начинаю понимать, насколько сложно попасть в стремительно движущуюся цель, особенно если ее то и дело закрывают деревья. Тут эффективнее пистолеты-пулеметы, но мне повезло быстро разорвать дистанцию их точного боя; может, действительно выкручусь и в этот раз?!

…Ползу я полчаса, покуда хватает сил. Но когда щедро насыщенные адреналином мышцы рук начинает уже сводить от усталости, останавливаюсь. Вроде бы фрицев не слышно уже минут как двадцать – то ли решили не углубляться в лес, опасаясь моей возможной засады, то ли сочли, что одинокий красноармеец не столь и важная цель и лучше вернуться к своим и помочь раненым, если таковые остались. А может, и то и другое.

Я же, прижавшись спиной к дереву, невольно начал смеяться – сквозь слезы. Потому как, в очередной раз побывав на краю пропасти, по нимаю, насколько на деле везуч! И в то же время дает знать о себе страх пережитого. Кажется, что к смерти я еще никогда не был так близок, как этим утром.

Немного успокоившись, снимаю с пояса трофейную фляжку и жадно пью тепловатую, отдающую чем-то затхлым воду – сейчас это не имеет никакого значения. Лишь бы напиться…

Шорох справа заставляет меня встрепенуться и потянуться рукой к кобуре. Достав пистолет и аккуратно, стараясь не выдать себя металлическим лязгом, поднимаю предохранитель в режим огня, после чего осторожно высовываюсь из-за дерева.

В первую секунду я просто не верю своим глазам, а потом тихо зову:

– Оля… Оля, Мещерякова! Казачка!

Как-то бестолково идущая по лесу женщина, понуро смотрящая прямо перед собой, встрепенулась только после третьего оклика. Неверяще оглянувшись в поисках источника звука, она, наконец, посмотрела в мою сторону. В единственном открытом ее глазе отразилось вначале узнавание, после изумление, затем огнем вспыхнувшая радость – и, громко всхлипнув, медсестра бросилась ко мне. Через секунду ее крепкое тело буквально упало сверху, и, спрятав голову у меня на груди, Ольга зашлась сдавленными рыданиями.

– Блин! М-м-м-м…

Мне не удалось сдержать стона боли из-за потревоженной ноги. Словно очнувшись, женщина тут же перестала плакать и, ищуще посмотрев мне в глаза, негромко – возможно, из-за пересохшего горла – спросила:

– Ранен?

– Да нет… Ногу подвернул.

Мещерякова серьезно кивнула, превращаясь из беспомощной и отчаявшейся плаксы в профессионального медработника, после чего требовательно произнесла:

– Показывай.

Вспомнив о запахе портянок, я невольно засмущался:

– Может, позже? Немцы ведь могу появиться…

– Пока не появятся – их всего отделение было на бронетранспортере, какую-то шишку сопровождали на легковом авто. Черном таком, словно лакированном… На ночь встали в деревне, а утром какой-то предатель донес, что одна из семей укрывает у себя раненых красноармейцев. Вот они и пришли за нами. Но одно дело расстрелять, и совсем другое – прочесывать лес, когда жертва еще и сдачи дать может. Это ведь ты нас спас?

Взгляд Мещеряковой стал вопрошающе-требовательным, от чего я невольно смутился. И вместо того, чтобы похвалиться своим поступком, благо ведь действительно есть чем, я лишь демонстративно показал пистолет, после тут же убрав его в кобуру.

Ольга очень серьезно кивнула и сердечно произнесла – так, что у меня аж мурашки по спине побежали:

– Спасибо, Рома. Я никогда не забуду. Так, ну а теперь показывай ногу. И нечего смущаться, я как-никак медработник.

Делать нечего – приходится снимать сапог. Стараюсь сделать это как можно аккуратнее, но боль все равно простреливает ступню, и сдержать раздраженного шипения не удается. Но увидев опухшую стопу, буквально болтающуюся в суставе, я понял, что помощь медика мне была действительно очень нужна. Между тем Мещерякова внимательно осмотрела поврежденную конечность, совершенно не обращая внимания на запах, после чего сухо констатировала:

– Идти ты сам не сможешь. Ногу нельзя держать в сапоге. Сейчас я аккуратно перебинтую ее портянкой и найду тебе подходящую палку для опоры. Только с ней сможешь хоть как-то двигаться.

От слов Ольги меня бросает в холодный пот. Лесок-то на деле совсем небольшой, при желании его в легкую прочешет рота солдат. И если, с одной стороны, люди сейчас нужны на передовой, то с другой – все зависит от того, насколько важная шишка останавливалась на постой в деревне и насколько она злопамятна.

– Надо уходить при любом раскладе. Если повезет, до вечера искать не будут, но до утра отсюда стоит убраться наверняка.

Мещерякова лишь согласно кивнула, ответив, впрочем, не слишком уверенно:

– Хорошо. Я тебе помогу, ночью, надеюсь, сумеем уйти отсюда. А пока дай я осмотрю твою руку.

Медсестра приблизилась ко мне, ее грудь оказалась совсем рядом с моим лицом, а левое бедро коснулось ноги. Через ткань галифе и ее юбки я почувствовал тепло горячего, крепкого тела казачки, а ноздри уловили сладко-пряный запах ее пота и одновременно чего-то неуловимо женского, тоже сладкого… и влекущего. Аккуратно распутывающая бинты Ольга повернута ко мне неразбитой стороной головы, и я невольно залюбовался ее чистой, загорелой кожей, мягкими и правильными чертами лица, красиво обрамленными черными как смоль волосами.

Близость привлекательной, даже очень привлекательной женщины неожиданно сильно разволновала меня – часто забухало сердце, а кровь весело побежала к низу живота. Невольно я смутился физиологической реакции организма, но в тот же самый миг Мещерякова посмотрела мне в глаза – и явно что-то в них прочитала. Ибо взгляд ее на мгновение стал чисто по-женски ехидным, но тут же лукавое их выражение сменилось серьезным:

– Во-первых, везет тебе, Самсонов, не воспалилась рана. Во-вторых – ну чего ты глазами меня съедаешь? Ой ли нравлюсь?

Конечно, вид багрового кровоподтека и заплывшего глаза Ольги несколько ослабляют произведенный ею эффект. Но вместо того, чтобы привычно смутиться, как зачастую происходило при прошлом общением с прекрасным полом, я вдруг честно и неожиданно смело отвечаю:

– Понравилась. С первого взгляда понравилась. Я и с фрицами сцепился прежде всего из-за тебя – не мог видеть, как тебя расстреливают.

В глазах девушки легкая оторопь сменяется благодарностью, после удовольствием и тут же сильным смущением – и все это всего за пару секунд. Спохватившись, девушка опускает взгляд и как можно более мягко произносит:

– Рома, это все война, кровь, риск – они ведь сильный афродизиак, я читала. Все что ты испытываешь сейчас – это минутный порыв, только и всего. Давай не будем обижать друг друга, мы же ведь товарищи?

Молодая женщина вновь поднимает на меня свой взгляд, теперь уже ищущий, обеспокоенный. Не знаю, на что она рассчитывала – видимо, что я приму ее доводы или стану привычно смущаться (что более реально). Однако сделав первый шаг, сказав правду о том, что Ольга мне действительно нравится, я вдруг понял, что более уже не ощущаю никакого смущения и внутреннего сопротивления.

– А почему вдруг мы обидим друг друга?

Мои пальцы легко, практически невесомо касаются разбитой щеки Мещеряковой. Медсестра сильно вздрагивает, но не успевает отстраниться прежде, чем я мягко погладил ее, тихо, но отчетливо прошептав:

– Надеюсь, того, кто это сделал, я сегодня прикончил.

Боль и отголосок былой ярости на мгновение заслонили все остальные эмоции во взгляде Ольге – и мне это понравилось. Понравилось, что очевидно сильная и смелая женщина – много сильнее меня, по крайней мере, прежнего меня – сидит сейчас передо мной и смущается, и словно бы отступает перед моим напором. Потому я осмелился до того, чтобы пойти дальше – и, аккуратно приблизившись к так и не отстранившейся девушке, коснулся губами уголка ее губ. Очень нежно, очень мягко, словно передавая ей собственное душевное тепло.

И кажется, у меня получилось – Мещерякова не отдернулась, не оттолкнула, а только повернула ко мне голову и очень робко, неуверенно ответила поцелуем на поцелуй. Солоновато-сладкий привкус ее горячих, мягких губ остался на моих, даже когда она отстранилась…

– Ром, это ошибка.

Открыв глаза – оказывается, я успел их закрыть! – с удивлением и нескрываемым огорчением спрашиваю:

– Почему?!

– Потому, – взгляд казачки становится более жестким, – что я очень благодарна тебе и очень хочу забыть все то, что случилось за последние дни. Нападение на заставу, первые раненые, первый человек, умерший у меня на руках – давно знакомый человек, которого я очень хотела спасти, но не смогла. Хочу забыть, как стонали растрясенные на телеге тяжелораненые, как я осталась с ними у добрых людей в Огородниках – и как в дом вошли немцы. Я пыталась встать перед ними, объяснить, что это раненые – а меня прикладом… Прикладом! Медработника, у меня же повязка с красным крестом на рукаве была, понимаешь?!

Сосредоточенно киваю, стараясь не перебивать разошедшуюся женщину, а Ольга продолжает:

– Я очень хочу забыть, как на рассвете нас вели на расстрел. Они же радовались этому, словно развлечению какому, звери, – голос девушки начинает дрожать, в нем прорезаются слезы, – сказали, что в назидание деревенским расстреляют всю семью, вместе с детьми, понимаешь?!

Киваю в ответ, а в груди у самого медленно, но верно разгорается гнев.

– Когда в нас выстрелил тот автоматчик, Слава Прокопенко меня закрыл – собой закрыл… Я упала, а он рядом, прошитый пулями, хрипит, кровью кашляет – и пытается улыбнуться… И второй раненый, это ведь Ваня Перекалин был… Он ведь сам вообще идти не мог… Когда к нам фрицы последние подоспели – те, что с пулеметом, он мне кивнул так, без всякого осуждения, вроде бы подтолкнул, мол, иди… И я пошла, я побежала в лес, потому что стало вдруг очень страшно… Очень страшно, Рома, понимаешь?!

Вновь киваю готовой уже разрыдаться девушке. Последние слова она выдавливает из себя уже шепотом, сквозь рвущиеся наружу слезы.

– Я хочу, очень хочу забыть это, Рома! Если мы с тобой… Если… Мне станет легче, я слышала, что после должно стать легче… Но, знаешь, – тут ее голос становится тверже, – я струсила, я бросила Ваню, чтобы спастись самой. Меня изнутри стыд изжигает! Но все-таки с этим я еще смогу жить, потому что помочь ему точно не смогла бы. Но вот если бы немцы меня перед расстрелом снасильничали скопом, пустили бы по рукам, как нескольких девок деревенских этой ночью, – тогда хоть сразу в омут, тут и жизнь не мила. Понимаешь?!

Хоть и не совсем понимаю – кому станет лучше, если жертва изнасилования себя убьет?! – все же вновь киваю, по-прежнему не раскрывая рта.

– Это должно быть по любви, Рома, по-настоящему… А я хочу только все забыть…

На последних словах девушка уже не стерпела, едва ли не в голос завыв – и тут-то я ее понял. Не в смысле что «по любви», хотя и это тоже понял, пусть не разумом, но сердцем понял, а прежде всего то, что Мещерякова за последние дни пережила едва ли меньше моего. Только в отличие от меня Ольга женщина, на самом деле хрупкая и беззащитная, пусть и сильная духом, и места на войне ей нет. Вообще не должно быть баб на войне, не женское это дело… Еще понял, что первый долг мужика – защищать женщин и детей, понял, что не хрена себя жалеть, когда тут такой замес разворачивается на захваченной фрицами земле. И наконец, осознал, что пытаться трахнуть Мещерякову, пока в душе ее кровоточит рана, нанесенная войной, – это просто низко.

Плечи девушки трясутся, но рыдания едва доносятся до меня – казачка пытается сдержаться. И вот именно в этот миг душу словно обожгло жалостью:

– Оль, я все понял.

А после короткой паузы позвал ее:

– Иди ко мне. Я тебя правда не обижу. Попробуй забыть все без… Просто забыть. Даже пальцем не трону – обещаю.

Ольга трясет головой и, доверившись, аккуратно ложится мне на грудь, стараясь не потревожить ногу и все так же сильно и часто дрожа от безмолвного плача. Я же крепко обнял ее – и вдруг почувствовал внутри какое-то незнакомое тепло и одновременно железобетонное спокойствие. Пришло осознание, что любого, кто попытается ее обидеть, я просто зубами порву – и еще то, что я больше в принципе неспособен воспринимать Мещерякову как бота. Слишком она для того живая…

Покрепче обняв девушку, я украдкой начинаю гладить ее волосы, словно котенка. И от этого внутри стало еще теплее, а казачка начала понемногу успокаиваться, одновременно еще плотнее прижавшись ко мне. Такая ранимая, такая беззащитная… Меня бросило в жар – и от объятий с красивой молодой женщиной, и от родившегося в груди желания быть рядом с ней все время, слышать голос, ощущать присутствие, чувствовать даже мимолетные прикосновения… Раньше я такого никогда не испытывал.

Глава тринадцатая

25 июня 1941 года. Декретное время: 7 часов 48 минут. Лесной массив западнее деревни Огородники

– Послушай, а почему тебя все называют казачкой? Ты действительно из казаков? Просто, когда я звал тебя по имени и по фамилии, ты в итоге отозвалась только на прозвище.

Идущая справа Ольга, в любой момент готовая придержать меня в случае, если начну заваливаться набок, неудачно уперев в землю посох-костыль (как это уже было пару раз до того), болезненно поморщилась. Что-то, походу, не то я сказал.

– А я и есть казачка, Самсонов. Природная донская казачка, родом из станицы Луганской.

Ответила Мещерякова с явным вызовом, что поставило меня в тупик. На секунду притормозив, чтобы отдышаться, я постарался как-то разрядить обстановку:

– Ну и хорошо, что казачка, да еще и донская. Тихий Дон и все такое, казаки еще татар рубили, Ермак Сибирь покорял…

Девушка на мгновение замерла, внимательно посмотрев мне в глаза, после чего словно бы сдулась, не уловив фальши.

– Ты действительно думаешь, что… ничего плохого? Ты читал Шолохова?

Шолохова я не читал, хоть его самые популярные книги и были включены в школьную программу, но на разбор четырех «казачьих» томов на уроках литературы было выделено всего пять или шесть часов, так что занимались мы с ними не более двух недель. Понятно, что за такой срок большую серию не осилить, а честно попытавшись начать читать первый том, я буквально завяз в описании казачьего быта в начале двадцатого столетия. Ромка Гармонов, правда, утверждал, что со второй части повествование быстро набирает ритм и события Первой мировой в «Тихом Доне» еще как заходят, – но не срослось. На уроках литературы мне хватило ответить пару раз, прочитав краткий пересказ книги, а читать сверх того уже не захотелось. Хотя все же легкое сожаление осталось – вроде бы перспективные романы, но изучаются всего две недели, в то время как над «Войной и миром» Толстого мы бились два месяца. Но вот его я читать не смог от слова совсем…

Решив, что честность сейчас все же выгоднее неправды – а вдруг задаст наводящие вопросы? – я отрицательно мотнул головой:

– Не, не читал. Хорошая книга?

Мещерякова грустно потупилась.

– Хорошая ли? Да, пожалуй… Она тяжелая, очень тяжелая, но правдивая. Знаешь, читаешь ее, а словно бы и про свою семью узнаешь, что написано…

Подумав, я решил задать наводящий и в целом безобидный вопрос:

– Расскажешь мне о своих? В смысле, о семье.

В глазах девушки вновь сверкнула боль – блин горелый, опять мимо! Да что такого я спросил, почему хоть опять что-то не то?! Стараясь как можно скорее исправить ситуацию, быстро заговорил:

– Слушай, если там что личное и неприятное и не хочешь вспоминать, то и не надо. Извини, если вдруг чем огорчил…

Ольга с грустным вздохом ответила:

– Там очень много личного и «неприятного», и я старалась никому ничего не рассказывать о судьбе родных. Но, если честно, иногда хочется выговориться, просто некому было, никто бы на заставе не понял. Ром… а тебе можно рассказать? Ты поймешь?

Последний вопрос задан очень проникновенно и немного встревоженно. Не совсем понимая, о чем в конечном итоге идет речь, но верно уловив интонации, я насколько мог радушно улыбнулся и максимально искренне ответил:

– Да, конечно, пойму! А как иначе-то?

Мещерякова тяжеловато так вздохнула:

– Ну, тогда слушай. Семья моя, сколько старожилы помнили, в станице Луганской и прожила. Батюшка мой был видным казаком, смелым, отчаянным, на Германской стал георгиевским кавалером, крест получил за австрийского языка, важного какого-то офицера взял. Мамка его очень любила и очень им гордилась… Я ведь в семье самый поздний ребенок была, в двенадцатом году родилась. Еще у меня старший брат был и сестренка старшая…

Тут голос Ольги стал странно тихим, но, помолчав буквально пару секунд, она продолжила, правда, глухо так, словно что-то тяжелое для себя говорит. Впрочем, вскоре я понял, что так оно и есть:

– Батька в пятнадцатом на Германской и сгинул, я его, считай, и не помню совсем. Разве что иногда снится, что слышу его голос и как он меня совсем маленькую на руки поднимает да в седло перед собой сажает…

Тут девушка коротко всхлипнула, но тут же продолжила:

– Брат Матвей, как ему четырнадцать годов исполнилось, в восемнадцатом пошел за советскую власть воевать, «контру» бить. Он уже крепким был, рослым – работа в поле быстро закалила. Мать не послушал, с дедовской саблей и отцовским «наганом», что тот ему подарил в последний свой отпуск, из дому сбежал… Ну так его самого «контра» и срубила – станичники из соседней Митякинской, не пожалели мальца… Да и как его в бою пожалеть, если он одного казака из револьвера в упор свалил, а другого шашкой поранил? Озверели, не посмотрели на возраст – а он, дурак молодой, в самое пекло лез…

От Олиного рассказа мне стало не по себе, но, как оказалось, это было только начало пережитого ее семьей кошмара:

– В двадцатом, когда Махно по Деникину с тыла ударил, к нам в станицу зашел отряд вооруженных людей. И кто их знает, за кого были? Точно не казаки – вроде бы махновцы. А может, из белых какой отряд дезертировал, а может…

«Может, и красных», – закончил за нее я мысль, но вслух девушка этого не сказала.

– К нам на постой пять мужиков встало, мама не посмела им отказать, при оружии ведь все. Только нас с сестрой старшей, Аринкой – ей как раз двенадцать исполнилось, – на полатях спрятала, за печкой. А «постояльцы», – последнее слово Мещерякова выделила с особой ненавистью – подхарчившись да выпив первака крепкого, на мать полезли. Она еще видная была, хоть уже и в годах, но хмельным-то все едино… Я спряталась, испугалась, забилась в угол, уши ладошками закрыла. А Аринка – она ведь посмелее была…

От интонации, с которой было произнесено последнее слово, у меня волосы на голове зашевелились – понять, что случилось дальше, было несложно.

– Оль, ты это… Можешь не рассказывать, я уже все понял.

– Понял?! – голос девушки словно надломился. – А я там была! И все слышала. Как они маму с сестренкой, попытавшейся ей помочь, гуртом бесчестили, да не по разу!

Опять слезы. Да что за день такой-то…

– Оля. Я. Все. Понял. Не надо дальше.

Какая же боль плещется в ее глазах…

– Обещаю, тебя я никому не отдам.

Смахнув набежавшие на глаза слезы, Мещерякова заговорила уже более спокойно, словно не слыша моих последних слов.

– Сестра после в себя не пришла. Помучилась два дня да померла. Мама же… мама еще пожила… Ради меня она старалась выжить – надеялась хотя бы меня уберечь, выходить да прокормить. Только за ту ночь она лет на десять постарела, волосы все седыми стали. А в двадцать первом и ее не стало… Тиф.

Не сдержавшись, я выматерился, поскольку спокойно слушать подобное оказалось выше моих сил. Проклятая Гражданская… И как хоть Олька после такого умом не тронулась? Всю семью ребенком потеряла! Да уж, дела…

– Вот такая вот у меня история. Потом всех казаков в «контру» записали, «расказачивать» принялись, хотя ведь многие за советскую власть голову сложили… Но мне повезло, меня в Донецк, точнее, в Сталино в детский дом определили. Там я и выучилась, там и выросла, а как десять классов закончила, так в Москву поехала, в институт медицинский поступать. До четвертого курса доучилась, вроде и не трогали, а в тридцать пятом меня отчислили.

– За что?

Ольга усмехнулась и ответила неожиданно жестко:

– За то, что одному мудаку с кафедры не дала.

– И что, неужели нельзя было как-то пожаловаться, управу на него найти?!

Мещерякова равнодушно пожала плечами:

– Так отчисляли-то якобы за неуспеваемость, еще и к казачьему происхождению придрались, хотя в графе национальность мы тогда все писали «русский, русская». Одним словом, сожрали меня в институте, тогда пошла в медсестры, хоть как-то прожить… Только и там счастья не было – другие сестры завидовали, что высшее образование получала, врачи же, наоборот, за недоучку считали. Еще и не замужем, тут и личное вмешивалось… Трудно было работать, дважды госпитали да больницы меняла. Но тут как раз казакам разрешили в армии служить, я и решила, что санинструктором мне, может, чуть легче станет. Только ведь везде мужики – и все голодные, до баб охочие! Командиры помладше и красноармейцы еще ничего, а комбаты и выше под юбку едва ли не при свете дня лезут! Переводилась отовсюду, пока на заставу не попала, а тут ребята все дружные, как на подбор – словно большая семья! Была…

Вся тяжелая, полная невзгод и лишений жизнь Ольги промелькнула перед глазами каким-то мрачным, пугающим калейдоскопом, произведшим на меня очень тягостное впечатление – какая-то беспросветная жизнь у Мещеряковой получилась. Но один факт я решил уточнить:

– Погоди, так ты что, выходит, замужем не была?

Казачка обожгла меня раздраженным взглядом, коротко ответив:

– Не звали. В койку тянули многие, а замуж не звали.

Не сдержавшись, ляпнул невпопад:

– То есть у тебя и не было никого?

Ох, как сверкнули ее глаза! Аж в груди защемило – огонь ведь баба, настоящий огонь!

– Пошел ты знаешь куда, Самсонов?!

Голос девушки звенит от негодования.

– Так я это… Тоже как бы… Ни с кем…

Олька зло усмехнулась:

– И что, выходит, я на тебя сейчас прыгнуть должна, раз ты еще ни одной бабы не оттоптал? Или передком расплатиться за то, что спас утром?!

Огонь в глазах казачки разгорается все сильнее, превращаясь в уже пугающее пламя:

– Так, что ли?! Чего молчишь, Самсонов?! Хочешь, у того дерева раком встану да огуляешь, а? И я тебе ничего не должна?!

Мещерякова едва ли не кричит, а от ее предложения веет какой-то истеричной безысходностью. Принимать его, несмотря на охватившее меня сладостное томление, точно нельзя.

А еще я понимаю, что, несмотря на всю показную браваду, Ольга по жизни очень одинока. И одиночество ее это очень сильно гложет, раз простые и порядочные отношения на заставе она воспринимала уже как семейные. Скорее всего, вспышка ее гнева сейчас вызвана страхом – страхом того, что я поступлю как большинство встреченных ею мужчин. То есть попытаюсь переспать, не считаясь с чувствами девушки, не желая создать чего-то большего… Ну вообще-то о чем-то большем задумываться в моем положении странно и глупо, и все же обижать казачку, как-то ранить ее мне точно не хочется.

– Глупости не говори. Ты мне и так ничего не должна, я тебя спасти пытался не потому, что ни с кем до того не переспал, а с тобой вдруг решился. Я тебя спасал, потому что не мог видеть, как тебя расстреливают, и никогда бы себе не простил, если бы не попытался выручить.

Девушка, смущенная моим ответом, опускает взгляд. Я же, засунув руку в левый карман, тихо ее зову:

– Оль, а у меня ведь для тебя подарок есть.

Мещерякова удивленно поднимает на меня глаза, и в них явно читается интерес напополам с каким-то детским предвкушением:

– Держи. Это шоколад. Я, правда, съел уже три дольки, но там еще много…

Как завороженная, казачка уставилась на круглую красную коробочку, после чего осторожно взяла ее в руки и, наконец, раскрыла. Последовал тяжкий выдох, будто бы с ним молодая женщина выпустила из себя весь негатив. И действительно, Ольга очень мягко мне улыбнулась:

– Спасибо, Ром. Спасибо… За все.

Осторожно приблизившись, она попыталась чмокнуть меня в щеку, но, удивляясь собственной наглости, я успеваю повернуть голову и подставить под поцелуй губы. Коснувшись их, девушка тут же отстранилась, будто обожглась. Но я успел поймать ее чуть затуманившийся взгляд, в котором было гораздо больше от желания растянуть краткий миг близости на больший срок, нежели возмущения моим поступком. Однако затем он стал буквально ледяным:

– Самсонов, я же все тебе сказала…

Однако я тут же перебил ее, заговорив горячо, проникновенно, как никогда в своей жизни до этого не говорил:

– А я тебя услышал, Оль. И теперь понимаю, какая сложная судьба тебе досталась. Но то, что ты мне нравишься, это не отменяет. Да, я не могу сказать, что люблю – я этого чувства к женщине, может, и не знал никогда, да и влюбленности мои протекали иначе… Даже так – чувствовались иначе. Но я определенно к тебе что-то испытываю. И это нечто большее, чем желание просто провести ночь с красивой женщиной. И я не стану отрицать, что хотел бы этого. Но я уважаю твой выбор, твое желание засыпать и просыпаться только лишь с любимым человеком. Однако это не отменяет тот факт, что мне нравится быть рядом с тобой. Что мне безумно нравится слышать твой голос, смотреть на твою улыбку…

Я сам располагающе улыбнулся и тут же продолжил:

– Я обожаю видеть огонь в твоих глазах. И мне безумно сладко касаться твоих губ. Я такого и не чувствовал никогда, я-то и не целовался до тебя ни с кем, чего уж там… И знаешь что, Оль: если это мои последние часы и в следующем бою мне суждено погибнуть… то твое присутствие – это настоящий дар судьбы. Прощальный и оттого столь ценный, щедрый дар…

Вновь усмехнувшись, я ее добил:

– И ты не можешь запретить мне смотреть на тебя, слышать твой голос, любоваться твоей красотой. И да, если мне доведется еще хоть раз поцеловать тебя, я обязательно это сделаю, потому что это самое прекрасное, что было в моей жизни.

…Сам не ожидал от себя подобного красноречия – слова словно живые срывались с моих губ, своей волей складываясь в предложения, максимально емко и точно описывая то, что я чувствую к ней. И это возымело эффект: глаза девушки затуманились, и, порывисто шагнув ко мне, она прильнула своими губами к моим – жарко, сладко, нежно… Я буквально растворился в этом поцелуе, потому как ничего более совершенного действительно не испытывал… Однако стоило мне опереться правой рукой на костыль, а левой плотнее прижать казачку к себе, как она тут же отстранилась и, глубоко вздохнув, смерила меня с ног до головы лукавыми, смеющимися глазами:

– Ай лис, ай да лис! Самсонов! Как же так, не целовался он никогда с другими девками! Как же, как же… И не был он ни с кем и никогда, баюн сладкоречивый! Да ты любую своими речами охмуришь, даже не успеет понять, что происходит!

– Оль, я ведь все серьезно говорил.

Взгляд Мещеряковой вновь вспыхнул неукротимым огнем:

– Серьезно? Ну, пусть так. Смотреть на себя и слушать мой голос не запрещаю!

Н-да, такая казачка – озорная, ехидная, игривая – мне нравится даже сильнее. Между тем, послав мне еще одну лукавую улыбку, девушка развернулась спиной, явственно качнув бедрами, и пошла вперед, по направлению к виднеющемуся впереди малиннику.

– Там можно укрыться и развести костер. Поснедаем горячего – или ты решил накормить меня одним шоколадом?

Я только опасливо мотнул головой:

– А если дым увидят или почуют?

Ольга отрицательно мотнула головой:

– Сделаем все правильно – не увидят и не почуют.

И действительно, добравшись до малинника и сверившись с помощником, я узнал, что мы находимся как раз примерно посередине лесного массива. Что же касается костра, то придумка казачки заключалась в следующем: мы вырыли небольшую неглубокую яму (ну, как мы: рыл я штык-ножом и руками, а Мещерякова руководила процессом), потом еще одну, и после соединили их проходом. Помощник подсказал, что такой тип костра называется «дакотский очаг» и пользуется популярностью у разведчиков.

Девушка сама сходила и собрала сухих сучьев и горсть прошлогодней листвы на розжиг, выложив их на дне большей ямы шалашиком. Немного провозившись с зажигалкой Перминова, я таки сумел разжечь костерок, и тут же мы поставили на него трофейный котелок, высыпав туда одну из вскрытых банок тушенки и спасший меня гороховый концентрат. А я ведь хотел его выкинуть… Между тем, увидев пробитую жестянку и кусок свинца, завязший в горохе, Ольга только покачала головой:

– Рома, да ты в рубашке родился…

Мне оставалось только кивнуть, при этом задумчиво смотря на одну из двух трофейный фляг, опустошенных в кашу. Моя-то вода ведь уже кончилась, а в реке я не рискнул набирать фляжку; заметив мою задумчивость, как раз сделавшая щедрый глоток казачка справедливо заметила, что запас воды все равно пришлось бы пополнять. А вот горячая еда очень даже нужна для восстановления сил и, вообще, гораздо полезней сухомятки. Подумав, я был вынужден согласиться с удивительно логичными доводами Мещеряковой.

Запах от костра, к сожалению, был, хотя и не очень сильный. Зато дыма или огня никто бы не заметил, особенно в малиннике. Быстро затушив прогоревшие угли землей, мы сняли котелок с ароматно булькающей гороховой кашей, щедро сдобренной тушеной свининой, после чего принялись жадно есть, дуя на варево и все равно обжигаясь. Особую прелесть трапезе придавало то, что ложка была одна на двоих – также немецкая, трофейная. Но в целом за недостаток подобное обстоятельство никто из нас не посчитал, со смехом делясь «столовым прибором» после каждого зачерпывания. Горячее получилось довольно сносным по вкусу, и, слушая, как сладко урчит мой живот после трапезы, я вдруг подумал, что так классно не ел с самого 22 июня, а такого благостного умиротворения не испытывал даже дома…

Глава четырнадцатая

25 июня 1941 года. Декретное время: 21 час 37 минут. Лесной массив западнее деревни Огородники

Пробуждаюсь резко, словно от толчка, вынырнув из тьмы глубокого забвения. Вначале не могу понять, где я нахожусь и что происходит. Потом слышу шорох со спины, испуганно вскидываюсь, рефлекторно потянувшись к кобуре, но, обернувшись, различаю подходящую ко мне Мещерякову. Разглядев девушку, вспоминаю события предыдущего дня и, успокоившись, убираю пальцы с рукояти пистолета. Но тут же тревожная догадка пронзает сознание:

– Немцы?!

– Тихо, тихо, Рома. Нет, пока никого не слышно. Но уже стемнело, так что можем выходить.

– Ты отдохнула?

Под сенью деревьев сгустившиеся сумерки превращаются уже в полноценную ночь, но все же я различаю мягкую улыбку на лице Ольги:

– Немного. Но нам нужно выходить сейчас, если хотим убраться от Огородников подальше.

– Да, да, конечно…

Первоначальный маршрут приходится менять, но благодаря помощнику я задаю новый – от леса по полю, затем вновь через Пульву и дальше, мимо деревни Бордзевки по направлению к деревне Лумне. Расстояние приличное, но к утру, по моим прикидкам, мы должны добраться до крохотной рощицы рядом с Бордзевкой, где я и планирую переждать следующий световой день.

…Конечно, хромой я иду с посохом-костылем в три раза медленнее, чем обычно, но это, как говорится, неизбежное зло. А вот то, что разговор с Мещеряковой так и не сложился вот уже за пару часов хода, несмотря на все мои неуклюжие попытки пообщаться на какие-нибудь нейтральные темы, не касающиеся ее тяжелого прошлого – вот это меня всерьез разочаровало и огорчило. Но казачка, открывшись мне днем, сейчас стала будто бы сама не своя, погрузившись в собственные мысли и невпопад, нехотя отвечая на все мои вопросы.

Так продолжалось до того, как мы добрались до преградившей наш путь реки. А вот дальше начались «приятные» неловкости…

Вначале я без всякой задней мысли быстро разделся до трусов, увязав заметно облегченный узел (минус две банки консервов, гранату, опустевшие фляги, потраченные патроны) в гимнастерку, после чего развернулся к девушке с просьбой:

– Возьми, пожалуйста, мой посох-костыль, с ним мне перебраться будет сложновато…

Однако увидев полностью одетую, мнущуюся на месте казачку, я ошарашенно спросил:

– Ты что, плавать не умеешь?

Дурак, настоящий дурак! Я ведь не задавал этого вопроса ранее, а для не умеющего плавать человека и десять метров Пульвы могут стать непреодолимой преградой! От собственной глупости и страха по спине пробежала волна холода – однако казачка лишь сверкнула глазами:

– Отвернись! И иди первым!

Ну что же, если леди просит… Как смог, я поспешно похромал к реке, после чего с удовольствием погрузил растянутую стопу в прохладную (но не холодную!), освежающую и бодрящую чистую воду. Боль тут же стала вдвое меньше… Не сдержав радостного возгласа, я полностью вошел в реку, ощущая под пятками мягкий песочек – и, наконец, поплыл.

До противоположного берега я добрался столь же уверенно, как и вчера ночью. А выбравшись на мягкую травку, еще не растерявшую тепла жаркого солнечного дня, вновь погрузил в Пульву травмированную ногу и принялся поспешно развязывать узел гимнастерки. Безмолвно сверившись с помощником, я узнал, что вода в еще не загрязненной промышленными отходами реке вполне подходит для питья, так что решил пополнить все фляги, пока есть такая возможность. Одновременно с этим я не отрываю глаз от стремительно движущегося по водной глади гибкого женского силуэта. Поскольку, во-первых, заявление Мещеряковой о том, что она умеет плавать, могло оказаться банальным блефом (ну мало ли застеснялась и соврала, такое на деле часто бывает), так что я всерьез намеревался помочь, если вдруг казачка начнет тонуть… Ну а во-вторых – реку я первым перешел, смотря только вперед? Перешел! А вот о том, чтобы отворачиваться на той стороне Пульвы, уговора никакого не было!

Тем не менее приблизившаяся к берегу Ольга попыталась было меня пристыдить:

– Самсонов, я же тебе сказала: не смотреть!

– Но ведь днем ты разрешила любоваться своей красотой? Разрешила! А первое слово, как известно, дороже второго…

Я, конечно, мог закрыть глаза. Но пробудившиеся во мне наглость и непривычные авантюрные нотки помешали мне безвольно подчиниться – так что, ехидно усмехнувшись, я продолжил смотреть, стараясь даже моргать пореже. Казачка же сердито сверкнула глазами – однако, немного постояв в воде и убедившись, что я не отвернусь, раздраженно швырнула в меня палку и тюк с одеждой, после чего принялась выходить из воды. Причем неспешно так, горделиво вскинув голову, расправив плечи, по которым словно бы случайно рассыпались тяжелые локоны черных как смоль волос, прежде завязанных в узел… Выглядит очень эффектно, а сами движения неспешно ступающей девушки иначе как «царственными» не назовешь…

А пару секунд спустя я замер, не в силах оторвать взволнованного взгляда от показавшейся над водной гладью высокой женской груди, плотно обтянутой мокрой тканью. Белая уставная майка (ровно как у меня!) сейчас ее совершенно не скрывает, а скорее даже наоборот… Сделав еще несколько шагов, Мещерякова явила моему взору длиннющие, точеные стройные ножки, по нежной коже которых сейчас сбегают вниз крупные капли влаги. А негодующе отвернувшись, казачка представила на обозрение и красиво очерченные, крупные ягодицы, явственно проступившие под плотно облегающими их трусами-шортами.

М-да, вот это вид…

Не в силах реагировать как-то иначе, я встал и сделал пару шагов к столь соблазнительно выглядящей девушке, но услышав их, казачка резко обернулась, буквально стегнув меня чуть влажными волосами по лицу:

– Забыл свое обещание, Рома?

Голос Оли наполнен ядовитого ехидства, однако я не отвечаю на ее вопрос, нет. Вместо этого я резко опускаюсь перед девушкой на одно колено и, обхватив крепкие ягодицы, с силой привлекаю ее к себе. Тут же, задрав мокрую майку, я жадно прильнул губами к тугому животику, игнорируя довольно слабые на деле попытки оттолкнуть меня и ставший вдруг молящим голос Мещеряковой:

– Рома, не надо! Не надо, Рома, пожалуйста…

Я не слушаю ее – в голове стучат молоты, а более сильного возбуждения я никогда в жизни не испытывал. Толчком повалив казачку на спину, я рывком задираю на ней майку, заголив тяжелые, похожие на крупные груши груди, жадно схватив одну из них – и буквально зарычал, почувствовав под пальцами упругую плоть. Одновременно другой рукой я спешно стягиваю с себя трусы, освобождая вздыбившееся колом мужское естество, и наваливаюсь на казачку, запустив руку ей между ног.

Еще чуть-чуть…

– Рома… Как же ты… Ты же обещал…

Явственные всхлипы девушки, слезы, послышавшиеся в ее словах – их действие сравнимо с тяжелым ударом по голове. Я мгновенно прихожу в себя, разглядев скривившееся от плача лицо Оли, выражение отчаяния и обиды, застывшее на нем. Весь запал мгновенно уходит, а в груди словно раскрылась огромная дыра – на душе становится пусто и горько. Рухнув на траву рядом с отчаянно разрыдавшейся казачкой, я буквально зубами хватаю землю и начинаю яростно молотить по ней кулаком – в бешенстве на самого себя и от стыда за случившееся. Кажется, я сделал самое худшее, что мог сделать…

Сжавшись калачиком и отвернувшись от меня, казачка продолжает навзрыд плакать, рождая в душе настолько сильную нежность и желание обнять ее, успокоить… Однако я понимаю, что мои прикосновения и слова сейчас сделают только хуже. Даже так: гораздо хуже. Потому я возвращаюсь к вещам и сажусь у берега, матеря себя самыми последними словами.

Однако вновь опустив ногу в воду, я чувствую, как меня медленно, но верно отпускает, и начинаю оценивать случившееся трезво. Да, я оступился и едва ли не изнасиловал Мещерякову, зайдя слишком далеко, окрыленный и ведомый проявившимися (и ранее незнакомыми) свойствами собственной души. Но! Человечность в конечном итоге взяла верх, и хотя я и подорвал доверие к себе, оттолкнул Олю от себя, однако же сейчас наша дорога в любом случае едина. В данный момент я – ее единственный защитник, и то, что один раз мне уже довелось рискнуть ради нее жизнью, никто не отменит.

Успокоившись сам и обмыв по случаю котелок, я жду, когда девушка придет в себя, однако по-прежнему слышу ее отчаянные всхлипы. Наконец, не сдержавшись (время-то идет, а ночи сейчас короткие), я подхожу к лежащей на земле казачке, и вновь душу заполняет нежность и сострадание по отношению к Оле… Сцепив зубы от тут же вспыхнувшей на самого себя злости, тихо зову:

– Оль… Оля…

Ноль реакции, только участившиеся всхлипы. Однако времени действительно больше нет – и я разом выливаю на казачку полный котелок воды. Всхлипы обрываются, а секунду спустя Мещерякова резко встает и с силой толкает меня, скорее даже бьет в грудь прямыми руками.

– Урод!!!

Упав, кривлюсь от боли в ноге, но молчу – заслужил. Между тем, схватив с земли свой узел, казачка тут же распутывает его, спешно одевается и, злобно что-то процедив сквозь стиснутые зубы, резко подрывается в сторону от реки.

– Ну и пошла на хрен!!!

Обида и какая-то смертельная тоска пронзают сердце – не думал я, что она решит просто уйти. Все же надеялся, что голос разума возьмет верх… А тут еще после падения гораздо сильнее заболела подвернутая стопа. С трудом поднявшись, я взял сверток с гимнастеркой и, опершись на импровизированный костыль, захромал на север, где значительно впереди едва виднеется одинокий женский силуэт. Все пространство впереди вдруг стало странно плыть и ломаться – не сразу я понял, что на глаза навернулись слезы. Зараза…

Мещерякова вернулась ко мне где-то через час. Подошла вплотную, прожигая ледяным и одновременно яростным взглядом, и процедила сквозь зубы:

– Ну что, рад? Получил, что хотел?

Я промолчал, не опуская, однако, глаз. И тогда Оля заговорила уже чуть более спокойно:

– Самсонов, я же тебе днем предлагала. Чего отказался, раз так сильно хочешь кобелиться?

– Кобелиться. Я. Не. Хочу.

Злость молнией сверкнула в глазах казачки:

– А что же ты тогда на реке устроил?!

– А ты на себя посмотрела бы со стороны моими глазами, может быть, и поняла.

После секундной паузы Мещерякова ответила уже мягче, с заметной обидой, но не гневом:

– Я же попросила тебя – не смотри.

С некоторой запинкой я честно ответил:

– Так как же на тебя не смотреть, когда ты такая… красивая?

Легкая улыбка тронула губы девушки – а ведь это успех! Заговорив снова, Оля словно бы отпустила случившееся – по крайней мере, прежнего напряжения в ее голосе я уже не слышу:

– Ром, ты спрашивал меня, было ли у меня когда с мужчиной… Не было никогда. Потому что у казачек испокон веков заведено так: честь береги смолоду. А девичество – это женская честь, это дар, который молодая жена дарит мужу. Мужу, понимаешь?

Я горько усмехнулся:

– И кто же нас теперь поженит, а, Оль? Это ж война, тут убить могут до конца этой ночи или заката завтрашнего дня. Что тут жениться – тьфу, пустяк! Думать о будущем ведь не надо! Только кто поженит?!

Девушка коротко шмыгнула носом, а потом прямо, с непосредственной простотой отметила:

– Так ведь жениться-то нужно по любви.

Я едва удержался от того, чтобы не рассмеяться вслух – какая может быть любовь через сутки знакомства?! А потом вдруг понял, что мысль о женитьбе с Мещеряковой, в общем-то, и не вызывает никакого отторжения и что, происходи все в моей реальности, даже восьмилетняя разница в возрасте с казачкой меня, в общем-то, не смутила бы… Но здесь… А с другой стороны, что здесь? Сутки знакомства на войне – это ведь далеко немало, учитывая, что я чудом выжил в начале этих самых суток. По ее вине, кстати.

Так что ответ мой прозвучал неожиданно серьезно:

– По любви так по любви. Я не спорю.

Казачка замирает на несколько секунд, после чего с ехидцей и тщательно скрываемым волнением в голосе спрашивает:

– Это ты меня так замуж позвал, Самсонов?

Все же мне не удалось сдержать невольного смешка:

– Шустрая ты, Мещерякова, и хитрая, как лиса! Замуж… Это же ведь на всю жизнь!

Ольга разом посмурнела, после чего резко ответила:

– Так и не кружи тогда голову, Рома! Хуже всего, когда надежду дарят, а после ее топчут! Да лезут притом под юбку, едва ли не силком берут…

Меня уже начинает раздражать вся эта ситуация и хождения вокруг да около, потому замечаю в тон казачке, столь же резко:

– А мне тебе соврать насчет большой и чистой любви?! Я же сказал – что-то испытываю. Пока не могу понять и разобраться в том, что именно. День всего прошел! А ты уже о свадьбе говоришь – еще о детях вспомни!

Тут девушка и вовсе вспыхнула, едва ли не прошипев:

– А то ты не знаешь, умник, как бабы после вас, мужиков, непраздными становятся? Или думаешь, что, взяв меня у реки, без дитя бы оставил?!

Только тут до меня дошло, что никаких презервативов у меня с собой и в помине нет и что в случае возможного секса я бы вряд ли успел вовремя среагировать… Короче, Мещерякова права – в нашем случае физическая близость вполне могла окончиться ее беременностью. И в этом ракурсе все ее заявления о супружестве и прочем имеют под собой вполне себе практическое основание. Осознав это, я заговорил уже гораздо мягче:

– Слушай, что было – за то извиняюсь. Правда, лучше бы не смотрел, сам не свой стал! Но тут и врать не придется – я таких красивых девушек, да еще едва ли не обнаженных, вживую впервые видел. Подумал, что вдруг ты не против будешь, а потом и вовсе… понесло меня. Прости.

После секундной паузы Ольга с явственной горечью в голосе тихо ответила:

– А я, может, и была бы не против, Рома… Но устала я одной быть, давно уже по всем меркам в девках и перестарках засиделась. А веришь, нет – как хочу семью свою, чтоб муж добрый да честный, да деток малых! Мне не везло таких мужчин встретить, чтобы ради меня готов был… на поступок. А ты его утром прошлым совершил. И после заставил поверить, что люба я тебе, не только телом люба, но и душой. Я весь вечер что вся не своя была – все думала о словах твоих о войне, о том, что сгинуть можем в любой миг, так любви и не узнав… Думала, что, может, и стоит девичество свое тебе подарить – и молиться, чтобы оба живы остались да после семью создали! Но когда ты меня силой брать стал, такая обида сердце взяла, душу черной тоской наполнила… Подумала, что ничем ты не лучше других, что судьба моя вновь надо мной зло пошутила, положив под лжеца молодого, что слов красивых говорить мастак.

М-да, после такой отповеди у меня горит от стыда все тело, включая кончики ушей! И ведь самое главное – вот о чем она думала, всего в шаге я был от согласия казачки! Но теперь… Теперь переспать с ней, не будучи уверенным в том, что я чувствую, – это предать ее… Даже хуже. Предать себя. Ибо такой скотской лжи в моей жизни еще не было, каким бы слабовольным и трусливым человечишкой я себя ни считал… Но как можно быть уверенным в чувствах к игровому боту?!

Боту… Невероятно живому, яркому, красивому боту, которого я давно воспринимаю как реального человека!

Будучи мальчишкой, я нередко мечтал о том, что в моей жизни появится кто-то. В смысле – очень красивая, яркая, любящая меня женщина. В моих фантазиях у нас всегда были невероятно романтичные истории любви, и порой казалось, что я действительно испытываю что-то к выдуманному образу. Глупость? Конечно. Но я был ребенком.

Однако сейчас передо мной стоит и едва ли не плачет (в очередной раз, зараза!) далеко не просто образ. Бот или не бот (может, я сошел с ума или действительно переместился во времени, а помощник не более чем игра воспаленного разума?) – но Ольга чувствует. А еще сопереживает, помогает мне, заботится обо мне… И как можно считать ее нереальной, когда ее можно потрогать – и почувствовать под руками жар крепкого женского тела? Когда ее можно слышать, чувствовать запах ее волос, любоваться улыбкой на ее губах? Когда у нее есть история, которую я вряд ли мог себе даже представить возможной?! Как тут можно считать ее ненастоящей?!

– Оль, мои слова – это не просто пустые звуки, за которыми ничего не стоит. Но если я сейчас скажу, что люблю – я обману. А обманывать тебя не желаю. Но знай – ты первая в моей жизни женщина, которой я хотел бы это сказать.

Девушка молчит какое-то время. А потом она неожиданно шагнула ко мне, осторожно прижавшись – и вновь поцеловала. Сама. В губы. И поцелуй этот длился значительно дольше, чем днем… Когда же казачка отступила, дав нам обоим вздохнуть умопомрачительного сладкого воздуха (кажется, что даже мир вокруг заиграл какими-то новыми красками!), она тихо прошептала:

– Я тебе верю, Рома. Верю, что ты настоящий.

И после, совсем тихо, доверительно так, едва ли не шепотом:

– Но ты когда поймешь, что чувствуешь – не молчи…

Глава пятнадцатая

6 июня 1941 года. Декретное время: 4 часа 21 минута. Окрестности деревни Бордзевка

Если у меня и были какие планы да мыслишки о том, как мы проведем с Олей день, оставшись наедине друг с другом в роще, то все они разбились о суровую реальность войны.

Уже на подходе к деревне стало понятно, что в ней находится какая-то немецкая часть. То и дело до нас доносились крики, среди которых выделялись отрывистые мужские команды да бабский вой, несколько раз ударили одиночные винтовочные выстрелы, оборвавшие заливистый собачий лай. А за спиной на дороге несколько раз отчетливо раздавался рокот моторов.

К нашему единственному возможному укрытию я спешил дохромать столь отчаянно, что оставил все силы в поле, буквально ворвавшись в крохотную рощицу с первыми лучами солнца. Сердце бешено стучало в груди, в горле пересохло так, что капни туда хоть немного воды – зашипит, зараза! Ну и мышцы, непривычные к движению с костылем, забились до каменной твердости. За последние пару часов мы с Олей не обмолвились и парой слов, едва ли не кожей ощущая близость врага. Не получилось разговора и позже, когда, устроившись в единственную, крохотную ложбинку под березкой, мы съели по две дольки шоколада и вдоволь напились воды. Как оказалось, Пульва подходит именно к границе рощи, так что запас питья в этот раз был обновляем.

Несмотря на совсем небольшой размер ложбинки, Мещерякова все же сумела лечь отдельно, лицом ко мне, после чего в считаные мгновения забылась тревожной дремой, готовая открыть глаза на малейший посторонний шорох. Я же, хоть и имел при себе помощника, способного разбудить при приближении врага, никак не мог уснуть. Непростая выдалась ночка, и морально, и физически, а к полученной нагрузке добавился страх перед близостью фрицев. Ведь эта маленькая роща – наше единственное укрытие на несколько километров открытого пространства вокруг! Столкнемся с врагом – и все, только принимать бой. Бежать, представляя собой потрясную мишень, не выход, уж лучше принять тогда смерть в короткой схватке.

Прислушавшись к собственным тревожным ощущениям, я достал трофейный пистолет и разобрал его с подсказками помощника. После чего кое-как почистил «вальтер» (так, оказывается, называется Р-38), оторвав от майки более-менее чистый кусок ткани да подобрав палку, используемую в качестве шомпола. Оружие стоило бы смазать, да только чем?! Немного поколебавшись, отхватил клинком от давно брошенной СВТ рукав гимастерки и в очередной раз смастерил что-то типа тряпичного глушителя. Второй магазин был уже давно снаряжен, потому, вложив пистолет в горло раскрытого сухарного мешка, я горько вздохнул и попытался все же отдохнуть, положив голову на сцепленные кисти. Однако и тогда уснуть сразу не удалось – дрему отогнали мысли о лежащей рядом казачке, чье дыхание выровнялось во сне и стало мерным, тихим и глубоким. Ведь если я прав и предчувствия меня не обманывают, этот день действительно может стать последним – а раз так, то как можно уйти, не испытав сладости секса? О том, что все происходит в виртуале, даже на периферии не возникло ни единой мысли – судя по ночным реакциям организма после купания, здесь мне доступен полный спектр физического удовольствия от близости с женщиной. Я уже хотел было потянуться к девушке, погладить по волосам, разбудить ее… Но потом вспомнил слезы Мещеряковой, и все желание разом обрубило. Не согласится она ни на что, не тот сейчас будет настрой – а еще раз переживать случившееся ночью нет никакого желания.

В итоге я уснул под умиротворяющее пение птиц. А проснулся от рокота мотора, слышимого совсем рядом с нашей лежкой…

Мы открыли глаза с девушкой одновременно и несколько секунд смотрели друг на друга, с нарастающим ужасом осознавая происходящее. Первым опомнился я, вытащив пистолет из сухарной сумки и сняв его с предохранителя. После чего максимально незаметно и аккуратно приподнимаю голову – только чтобы осмотреться.

На окраине рощи остановился мотоцикл с коляской. Понятное дело, что немецкий. Но пулемета на люльке я не разглядел, а членов экипажа оказалось всего двое. Причем у обоих я разглядел карабины (в голове автоматически всплыло, что немецкие винтовки называются карабинами «маузер») за спиной. Что-то громко и эмоционально проговорив, они рассмеялись и, заглушив мотор, потопали к речке.

– Искупаться, что ли, решили, гады?!

В принципе, почему бы и нет? Только зачем тогда было переться в рощу и вообще, как так получается, что солдаты ведущей наступление армии вдруг устраивают себе отдых с купанием?! Впрочем, может быть, это кто-то вроде посыльных или связистов, пользующихся определенной свободой, вот и решили запылившиеся в дороге немецкие парни окунуться в прохладную речку жарким июньским денечком…

Однако моим светлым надеждам не суждено было сбыться. Вместо того чтобы лезть в воду, они внимательно осмотрели несколько заболоченный берег образовавшей что-то типа запруды Пульвы, после чего пошли обратно в рощу. С нарастающим ужасом я услышал характерный металлический лязг досылаемых затворами патронов, после разглядел в руках фрицев снятые с плеч карабины.

– Сюда идут.

Казачка едва слышно прокомментировала происходящее, я же лишь слегка кивнул, с каким-то опустошением в груди понимая, что немчура заметит нас раньше, чем приблизится на дистанцию эффективной стрельбы из пистолета. И словно вторя моим мыслям, Мещерякова прошептала:

– Сейчас заметят.

После секундой паузы я ответил:

– Попробую достать из пистолета. Далеко, конечно… Но без боя не уйду.

Однако только было я собрался привстать, как Оля крепко вцепилась в уцелевший рукав гимнастерки, жарко проговорив в самое ухо:

– Подожди! Попробую их приблизить!

Пользуясь тем, что мотоциклисты в данную секунду смотрят в другую сторону, девушка отчаянно завозилась, снимая с себя гимнастерку. Немцы вскоре заметили движение, тут же вскинув карабины – но в этот же миг раздалось тревожное, молящее, отчаянное:

– Нихт щиссен! Нихт щиссен!!!

Фрицы, конечно, могли пальнуть и на бабский крик, однако казачка явила вдруг недюжинный актерский талант, вложив в совершенно естественно прозвучавшую мольбу какие-то совершенно беззащитные женственные нотки. И у нее получилось – вместо того чтобы выстрелить, один из фрицев властно рявкнул:

– Hande hoch!

Мещерякова тут же жалобно и одновременно волнующе ответила:

– Йа, йа…

После чего подняла руки.

От увиденного не по себе стало даже мне, несмотря на напряжение момента. Чего уж там говорить о фрицах, наверняка заинтригованных встречей с русской девушкой – они уж точно не разочаровались! Ибо, как оказалось, Олька успела снять с себя не только гимнастерку, но и майку под ней, как бы невзначай бросив одежду на мои ноги и таким образом спрятав их (голову и корпус пока еще неплохо скрывает ложбина и высокая, сочная трава поверху).

Прикрыв волосами разбитую сторону лица (кстати, после сна опухоль заметно спала), девушка высоко подняла руки над головой, при этом чуть прогнувшись в пояснице. И тут же она аккуратно приподнялась на коленях, представив жадным, похотливым мужским взорам крупную, упругую грудь молочного цвета с неожиданно темными, шоколадными сосками. Крайне соблазнительный вид – и эффект только усилили вибрирующие, вновь молящие нотки в голосе Мещеряковой:

– Нихт щиссен…

Один из мотоциклистов, опустив карабин, уже совершенно спокойным, даже слащавым голосом заметил:

– Wer würde so eine Schönheit mit dem Schießen verderben?

В голове словно дубляжом перевел помощник:

Кто будет портить такую красоту стрельбой?

Девушка, вряд ли хорошо поняв сказанное, но верно определив интонации, шагнула вперед, приветливо и немного смущенно улыбаясь немцам. Какая же она все-таки молодец, как верно отыгрывает… Один из двух фрицев, тот, кто слащаво, воркующе общался с казачкой – рослый, крупный блондин – шагнул к Ольге навстречу, опустив к земле ствол карабина и держа его в одной руке. Однако второй, хоть и сделал два шага следом за товарищем, оружия из рук не выпустил, напряженно смотря на Мещерякову. Голос его зазвучал гораздо резче, отрывисто, буквально стегнув по ушам:

– Wer bist du? Bist du allein?

Кто ты? Ты одна?

Мещерякова неуверенно пролепетала в ответ:

– Йа, йа…

После чего для уверенности добавила:

– Нихт щиссен…

Высокий блондин недовольно ответил сослуживцу:

– Otto, verderben Sie nicht den Moment, du Idiot! Bist du blind? Sie ist allein! Jetzt amüsieren wir uns mit der russischen Schönheit…

Отто, не порть момент, зануда! Ты слеп? Она одна! Сейчас позабавимся с русской красоткой…

Что-то мне подсказывает, что Отто далеко не зануда, а битый жизнью волчара с боевым опытом и хорошей чуйкой. Потому, стараясь не выдать себя ни единым лишним движением, пытаясь даже не думать, я аккуратно навожу ствол пистолета на живот более опасного невысокого, но коренастого брюнета. Вот, блин, пара противоположностей в мотоциклетном экипаже! Но для точной стрельбы до них еще слишком далеко…

Мещерякова делает еще пару шагов, после чего плавно опускается на колени (умничка, все правильно делаешь!), стыдливо прикрыв грудь и потупив взгляд. Невинная – и одновременно столь соблазнительная…

– Нихт щиссен…

Интонация последних слов звучит как приглашение к прелюдии – и блондин принимает его. В его глазах плещется уже просто животная похоть, а на губах играет мерзкая придурковатая улыбка. Ну ничего, тварь, сейчас ты у меня позабавишься!

Острый укол ревности пронзает сердце, однако она не затмевает разум, и потому я прежде всего слежу за Отто. Брюнет же, сделав несколько шагов вперед и даже стрельнув в сторону Мещеряковой вполне себе мужским, жадным взглядом, по-прежнему не выпускает карабина из рук и не спешит ставить его на предохранитель.

Его ищущий, напряженный взгляд утыкается в ложбинку – и хотя мои ноги прикрыты вещами Ольги, спину буквально обдает ледяным холодом! Вещи-то форменные, армейские… А в следующую секунду взгляд фрица становится из напряженного встревоженным, и он тут же вскидывает карабин.

Разглядел!

Тук…

Бах!

Тук… Тук…

Отчаянно жму на спуск – трижды: первая пуля уходит правее, вскользь зацепив бок противника, с одновременно прогремевшим ответным выстрелом. Смерть, отлитая из немецкого свинца, откланяется всего на десяток сантиметров, вздыбив землю слева, практически у самого лица! Уже не таясь, привстаю и, скорректировав прицел, вновь дважды стреляю. Отто, успевший опуститься на колено и отчаянно досылающий патрон затвором, получает одну из «маслин» в грудь и падает на спину, выпустив карабин из рук.

Однако его напарник при первых признаках опасности мгновенно приходит в себя и в считаные мгновения снимает оружие с предохранителя, вскинув его к плечу и нацелив в мою сторону… Отчаянно завизжала Ольга, вскочив с колен и бросившись к фрицу. Отвлекшись на крик, последний разворачивает ствол карабина к казачке…

– Ложись!!!

Мой крик гремит одновременно с выстрелом; девушка падает вперед, на живот. Не помня себя от ужаса и ярости, дважды жму на спуск, уложив оба выстрела точно в живот немца. Блондин стоял ко мне вполоборота, гораздо ближе напарника… Подрываюсь к распластавшейся на земле Мещеряковой и одним рывком переворачиваю ее на спину; горло сдавил спазм, и имя казачки срывается с губ едва слышно:

– Оля…

Однако, несмотря на мои опасения, я не замечаю на молочной коже девушки следов ранения. А встретившись взглядом с ее глазами, я с радостью осознаю, что они хоть и наполнены пережитым ужасом, но в них нет ни плещущейся боли, ни потусторонней отстраненности смертельно раненного человека.

– Господи… Слава богу…

Порывисто обняв девушку, я с нежностью и одновременно негодованием шепчу ей на ухо:

– Куда ты дернулась, дуреха?

В ответ раздается тихо, но отчетливо:

– Он бы успел в тебя выстрелить…

Я понимаю ее правоту, а мгновение спустя до меня доходит, что казачка совершенно сознательно рискнула жизнью, чтобы спасти меня. И тогда с губ невольно срывается абсолютно искреннее, сакральное признание, от которого тут же становится неожиданно тепло и легко на душе:

– Я люблю тебя…

А мгновение спустя в ответ над самым ухом раздается безумно ласковый женский шепот, тут же сменившийся нежным укусом:

– А я люблю тебя!

Никогда я не чувствовал себя таким счастливым – а посмотрев в шалые, лучащиеся радостью и каким-то необыкновенным светом глаза Ольги, чувствую, что в груди разливается неведанное ранее тепло. Будто в очах девушки засияло одному мне предназначенные солнце, согрев и тело, и душу…

Несколько мгновений мы смотрим друг на друга, готовые в любую секунду встретиться губами – и случись это, я уверен, разгоревшееся между нами чувство полыхнуло бы ярким пламенем, буквально заставив забыться в объятьях друг друга!

…И, чудом уцелев сейчас, мы погибли бы минут двадцать спустя, когда на звук выстрелов в рощу прибыл бы немецкий патруль…

Рывком поднявшись с девушки, я помогаю ей встать и тут же встревоженно, хоть и мягко указываю:

– Быстрее! Пока не успели прийти им на помощь!

Я бросаюсь к блондину, чьи глаза уже успели остекленеть, и живо расстегиваю на его груди китель. Девушка, кинувшаяся было к своим вещам, с удивлением и недоверием смотрит за моими действиями. Приходится объяснить:

– Наш единственный шанс уцелеть – это прямо сейчас угнать к Беловежской пуще на их мотоцикле, выжав из него весь бензин! Если хотя бы издалека будем на фрицев похожи, может, и сойдем за своих, а значит, их кители нужно надеть, каски, очки…

Однако, несмотря на всю логичность моих слов, Мещерякова с чисто женским возмущением воскликнула:

– Они же в крови!!! Нет, я их не надену!

Прервавшись на мгновение, я поднял на нее взгляд и тихо, отчетливо произнес:

– Тогда мы умрем. Очень скоро. Ты к этому готова?

К чести казачки стоит отметить, что колебалась она всего секунду, после чего быстрым шагом приблизилась ко мне, не забывая, впрочем, сердито причитать, но уже вполголоса:

– Они же в крови… Еще висеть будут, как на пугале…

Усмехнувшись словам любимой женщины, я рывком расстегнул пояс фрица, после чего властно приказал:

– Одевайся! Китель и пояс с подсумками на себя, да про карабин не забудь!

Тут же до меня дошло, что оружие находится на боевом взводе, после чего я поспешно кинулся к нему:

– Сейчас, только на предохранитель поставлю…

На что казачка довольно резко ответила:

– Иди сам «обнову» надевай, командир! А с оружием разберусь, чай, на заставе стрелять научилась!

Однако девка мне досталась с норовом… Сомнений в том, что она разберется с трофейным оружием, нет никаких. Внутренне усмехнувшись, бегом направляюсь к Отто, но тут же останавливаюсь: мотоциклист еще жив и глухо хрипит, пытаясь зажать рану на груди индивидуальным перевязочным пакетом. До валяющегося в стороне «маузера» брюнет даже не попытался дотянуться, но, возможно, просто не смог.

Мгновение я промедлил, решая, как поступить, потом потянулся к пистолету. Потом понял, что «вальтер» – мой единственный шанс в скоротечной ближней схватке, уже не раз спасший мою жизнь. А патронов к нему осталось совсем ничего… Нерешительно взявшись за рукоять штык-ножа и вновь проколебавшись одно мгновение, я пытаюсь собраться с духом, чтобы добить смертельно раненного, истекающего кровью человека, ничем мне не угрожающего. Не получается. Сцепив зубы, делаю шаг вперед, воскрешая в памяти образ Ольги, бегущей на целящегося в нее фрица, грохот выстрела и свои чувства в тот миг. Как оказалось, эта картина отпечаталась в памяти будто живая – и вызвала в душе настоящую волну ярости. Уже нисколько не колеблясь, стремительно приближаюсь к врагу, вскинувшему руки в отчаянном, молящем жесте, и одним ударом загоняю клинок тому в гортань, по самую рукоять. В голове будто само собой всплыло сакральное: «Кто с мечом к нам придет…»

Глава шестнадцатая

26 июня 1941 года. Декретное время: 11 часов 43 минуты. Окрестности деревни Бордзевка

Сорвав с убитого китель, я подозвал Ольку:

– Иди лучше этот надень, он поменьше, а мне свой отдай, как раз поверх гимнастерки самое оно.

Ни на голое тело, ни даже на майку напяливать на себя окровавленные фрицевские тряпки я не собираюсь – уж лучше запариться, чем так. Отложив китель в сторону, берусь за трофейное оружие.

Карабин «Маузер 98k», укороченный и несколько модернизированный вариант винтовки «Маузер 98», основное оружие вермахта в годы ВОВ. Вид боепитания – неотъемный магазин на пять патронов калибра 7,9 мм, снаряжаемый обоймами. Принят на вооружение в 1935 году…

– Достаточно!

Вполголоса оборвав помощника, беру винтарь в руки и, подняв затвор вверх, резко подаю его на себя. Открывается паз магазина, и одновременно выщелкивается патрон с блестящей латунной гильзой. Поднимаю его и вновь вставляю в паз, после чего подаю затвором вперед и тут же закрываю его, опустив вправо. Винтовка заряжена, и, судя по всему, теперь в ней осталось четыре патрона.

На всякий пожарный пробую закрыть также и предохранитель. По информации помощника он флажковый, находится позади затвора и имеет три положения. Так вот, мне сейчас нужно перевести его из крайнего левого в крайнее правое, что я и пытаюсь сделать, без труда обнаружив сам флажок. Однако идет он очень туго, аж промялись подушечки пальцев, заболевшие от усилий! Все же переведя его в требуемое положение, я с сомнением смотрю на карабин – во внезапной сшибке несколько самых важных, драгоценных секунд будет потрачено на то, чтобы только изготовиться к стрельбе. Может, ну его на фиг, этот предохранитель? Однако, пораскинув мозгами, останавливаюсь на том, что все-таки нужен – мало ли, не дай бог, случится самопроизвольный спуск? А в скоротечной схватке я вряд ли даже успею сорвать карабин с плеча. Уж лучше полагаться на пистолет – жаль, конечно, что у немцев не оказалось своих, патронами разжился бы… А с другой стороны, что я несу? Будь у мотоциклетного экипажа те же «вальтеры», покрошили бы они нас с Мещеряковой, как пить дать!

– Оль, ты на винтовке предохранитель сумела опустить? Если нет, дай сюда, сделаю.

Казачка, старательно не смотрящая в сторону мертвого и только-только успевшая облачиться в трофейный китель, отчего на ее лице держится выражение крайнего отвращения, раздраженно ответила:

– Нет, и не буду! Я же тогда не смогу сама его открыть!

– А ты что, воевать собралась?!

Получается неожиданно резко, я буквально рявкнул на Мещерякову – и тут же внутренне усмехнулся: пока даже не переспали, а ведем себя уже как притирающаяся семейная пара! Между тем несколько поубавившая пыл девушка ответила уже спокойнее и немножко обиженно:

– Так ведь две винтовки всяко лучше, чем одна. А я неплохо поражала мишени из «мосинки» на стрельбище заставы, не хуже некоторых! И с немецкой при случае справлюсь.

Казачка все же не удержалась от шпильки, что вызвало у меня очередную улыбку. Немного подумав, я спросил ее:

– А из пистолетов пробовала?

Девушка уверенно кивнула:

– Да, и из ТТ стреляла, и из револьвера командирского, нагана. У него, правда, спуск тугой для меня был, хуже попадала.

Я молча кивнул, после чего протянул ей снятую с ремня кобуру с Р-38.

– Разберешься? Предохранитель слева, в поднятом положении можно стрелять.

Олька уверенно кивнула, но после встревоженно спросила:

– А как же ты?

– Я мотоцикл вести буду, мне руки на руле держать придется. А тебе в люльке сидеть, сможешь при необходимости изготовиться к бою.

После короткой паузы задаю главный вопрос:

– Ты в живого человека выстрелить сможешь?

Мещерякова уверенно кивнула, односложно ответив:

– Да.

Но тут же продолжила:

– Казачки что на Дону, что на Кубани и Тереке испокон веков станицы от басурман защищали, когда мужей дома не было.

Я криво усмехнулся:

– Но тебе-то ведь еще не доводилось убивать.

Ольга лишь упрямо тряхнула головой:

– После того, как нас с ранеными и детьми построили на расстрел… Я смогу, правда смогу.

Ну что же, я ей верю. Вспомнив, что расстрелял практически весь магазин, меняю его на полный запасной, заодно показав девушке, как снаряжается пистолет. После чего быстро надеваю на себя китель блондина, стараясь при этом не сильно морщиться от брезгливости, и закрываю предохранитель на карабине Мещеряковой.

– Они их за спину вешали.

Казачка только кивнула, сноровисто перекинув трофейное оружие через плечо и грудь.

– Забери консервы, я пока пойду с мотоциклом разбираться. И давай бегом, время дорого!

Шуточно козырнув, девушка действительно побежала к лежке, я же поспешил к мотоциклу со все сильнее бьющимся сердцем. Вот он, наш единственный шанс спастись! И ведь все теперь зависит от меня, сумею разобраться я в трофейной технике или нет! В детстве с отцом когда-то катался на мотоцикле – но это же так давно было… Эх, помощник, выручай!

И, как по команде, в голове тут же всплывает:

Мотоцикл вермахта «Zündapp KS750». Состоит на вооружении разведывательных или отдельных мотоциклетно-стрелковых частей. Вес с коляской 420 килограммов, оснащен оппозитным двухцилиндровым четырехтактным двигателем объемом 751 кубических сантиметров, мощностью 26 лошадиных сил при 4000 об./мин. Предназначается для движения по тяжелому бездорожью и обладает повышенной проходимостью и маневренностью. Максимальная скорость по шоссе достигает 95 км/ч…

– Да не это сейчас важно! Как его, заразу, завести?! Хотя, конечно, хорошо, что проходимый…

Подойдите ближе, я все расскажу.

– Отлично!

Подойдя вплотную к мотоциклу, обращаю внимание на то, какой он действительно мощный и массивный; выкрашен «цундапп» в стальной серый цвет.

Зажигание, подача топлива – все это уже включено. Вам необходимо запустить мотоцикл, выжав педаль стартера.

Послушно выполняю указание помощника, выдвинув к себе нижнюю педаль и рывком нажав на нее ногой. Ничего. Повторяю еще раз – опять без результата.

Нужно резче.

Нажимаю ногой еще раз, насколько возможно резко – запускается! Затарахтел, бродяга!

Выжмите рычаг сцепления на левой ручке и включите пониженную передачу. Коробка передач располагается справа. На ней два положения: рычаг четырех основных скоростей – здесь просто, от первой к четвертой вверх, нейтральное положение между первой и второй. Второй рычаг имеет три положения: первое впереди – движение вперед. Среднее – пониженная передача для пересеченной местности. Заднее – движение назад. Это так же просто.

– Так, хорошо…

Выжимаю ручку сцепления и переключаю скорость в режим пониженной передачи.

Плавно отпускаете сцепление и поворачиваете правую ручку по часовой стрелке. Тем самым вы увеличиваете обороты двигателя и повышаете скорость. Не забудьте сесть на мотоцикл!

Залихватски перекинув ногу через седло и взгромоздившись на «цундапп», повторяю все действия, предложенные мне помощником. И – о чудо! – мотоцикл тронулся с места. Да весело тронулся, можно сказать, побежал в сторону ближнего ко мне дерева, подняв в душе волну паники! Рывком вырулив его – в сторону другого дерева! – я отчаянно закричал:

– Как тормозить? Тормозить как?!

Выжмите рукоять сцепления на левой ручке и медленно – рукоять тормоза на правой. Медленно.

Обнадежившись, я выполняю все, что сказал мне помощник. После выжатого сцепления мотоцикл потерял в скорости, так что я сумел увести его в сторону от ствола ближней березы и уже спокойно, как и рекомендовали, выжал тормоз. «Цундапп» встал, после чего тут же заглох. Облегченно выдохнув – вроде разобрался! – я кричу Ольге:

– Быстрее! Гоним отсюда!

Сзади раздается ехидный смешок, после чего казачка ловко влезает в люльку. Волосы под каской, трофейные очки в половину лица, китель с перекинутым за спину карабином – издалека действительно ничего не заподозришь. Вблизи, конечно, заметны бурые пятна на сером мундире и то, что он сильно великоват девушке. Ну и нечего нам близко подъезжать к врагу… Только секунду спустя до меня доходит: Мещерякова видела весь «цирковой номер» с моей первой попыткой завести мотоцикл! Вроде бы и ничего такого стыдного, но я тут же заливаюсь краской…

В сумках, прикрепленных к люльке, находятся боеприпасы.

Мысленно поблагодарив помощника за подсказку, тут же открываю обе. В одной цинк с патронами, в другой – несколько гранат. Достав два «яйца», протягиваю их Ольге:

– Гранаты! Раскручиваешь колпачок, дергаешь за веревку, обрываешь – и к немцам!

Казачка настороженно кивнула, аккуратно взяв оба трофея в руки. Я же засунул за пояс две «колотушки» – вроде видел, что фрицы так и бегают в атаку, – после чего уже более уверенно завел мотоцикл:

– Ну что, поехали?!

– У меня под ногами моток с проводом!

– Нафиг его отсюда!

Приходится заглушить «цундапп» и вышвырнуть из люльки то ли кабель, то ли провод. Из-за долгой возни на меня накатывает раздражение напополам со страхом, а гимнастерка под кителем и вовсе становится мокрой – и от жары, и от переживаний. Наконец, в третий раз заведя мотоцикл, я выкатываю его из рощи в поле, держа направление на север, к Беловежской пуще.

…Поначалу нам везет. Всего ничего прокравшись по полю со скоростью не более 16 километров в час и отчаянно при этом держась за руль в страхе, что могу перевернуть мотоцикл, я выехал на проселочную дорогу, ведущую к деревне Лумне. Тут уж я разогнался до 25 километров в час, переключившись на вторую скорость – с ветерком, можно сказать! Бьющий навстречу воздух приятно холодил распаренное тело, даря ощущение свежести и легкости… Однако ближе к поселку мы увидели отдыхающих у дороги фрицев.

Немцев человек может двадцать или тридцать – короче, не больше взвода. Разлеглись прямо у дороги, кашеварят, смеются, кто-то играет в мяч, кто-то на губной гармошке. Словно на пикнике развлекаются, обезьяны! Вроде даже мясо на углях жарят… Сволочи.

Кто-то, заприметив нас, приветственно поднимает руку – зеркальным жестом отвечаю дружелюбному нацисту и тут же заворачиваю мотоцикл с дороги вправо, направляя «цундапп» к околице села.

Мой маневр не мог не озадачить фрицев, но пока признаков тревоги никто не подает, незаметно и нездоровой суеты при изготовке к бою.

Хоть бы получилось, хоть бы получилось… Хоть бы не разглядели мои галифе…

Мельком взглянув на губы девушки, замечаю, что они шевелятся. Молится? Не иначе, тут самому впору начать молиться.

Господи, помоги… Господи, спаси…

Несколько немцев встают, пристально следя за моим маневром. Стараясь хоть как-то разрядить напряжение, вновь приветственно вскидываю руку, мой жест повторяет и Оля. У самого же вся спина насквозь сырая – а как иначе, если каждую секунду я ожидаю и страшусь услышать грохот ударившего сбоку выстрела? Почувствовать, как в тело впивается добрый заряд свинца, разрывая кости и плоть?!

Однако же пронесло – спасла ли отчаянная молитва или же фрицы не имеют привычки палить в сторону своих же мотоциклистов, даже если последние ведут себя как-то странно (а может, и вовсе выполняют собственное, ответственное поручение?!), или же нам достались какие-то тыловики, предпочитающие лишний раз не хвататься за оружие, не будучи полностью уверенными в происходящем… Короче, нам повезло.

Деревню мы обогнули с юга. Удача сопутствует нам и дальше – выехав на развилку, мы довольно бодро промчались по довольно неплохой, раскатанной проселочной дороге, где я рискнул переключиться на третью скорость и разогнаться до 30 километров в час. Никогда бы не подумал, что такая скорость вызовет в моей душе столь бурный восторг гонщика! И ведь действительно, бьющие навстречу потоки воздуха словно бы сдували с души и тела напряжение последних минут, вновь заменяя их потрясающей легкостью и ощущением свободы! В какой-то миг захотелось закричать от восторга – особенно когда мы въехали в очередную рощу и помимо прохлады я почувствовал сладкий аромат леса…

А вот миновав следующий лесной участок, мы выкатили к единственному в ближайшей округе мосту через треклятую Пульву, где я тут же разглядел мобильный немецкий пост…

Встреча вышла неожиданной для обеих сторон; фрицы не сразу заметили несоответствие в моем облике (и что мне стоило надеть брюки мертвеца?!). Но старший группы из трех человек все равно повелительно поднял руку, жестом приказывая мне тормозить. Видать, такой порядок; на шее у унтера висит МП-40… Первой мыслью было плюнуть на команды немецкого «гаишника», однако тут же меня едва ли не сковало от ужаса – на люльке вражеского мотоцикла я разглядел смотрящий в нашу сторону пулемет.

– Твою ж дивизию…

Счет идет на секунды – одна ошибка, и нас с Мещеряковой простегнет единственная очередь МГ-34. Да что там, на оставшейся между мотоциклами дистанции – менее сорока метров – нас достанет даже автоматчик-унтер!

– Оля, раскручивай крышки на ручках моих гранат! Быстрее!!!

Сам я выжимаю сцепление, начав медленно тормозить. Девушка трясущимися руками откручивает колпачок; старший поста с подозрением смотрит на нас, взявшись правой рукой за пистолетную рукоять автомата, но меня больше беспокоит пулеметчик. Тот, правда, еще не выказывает признаков тревоги, положив на приклад МГ сцепленные руки и устало облокотившись на него.

– Готово!

Жаркий шепот казачки совпадает с моим приветственным жестом, призванным разрядить обстановку. Однако Мещеряковой я тут же отвечаю:

– Рви шарик и раскручивай крышку на другой!

Все, мотоцикл остановился метрах в тридцати пяти от поста. Теперь или пан, или пропал. Или я успеваю метнуть гранату, или мы подрываемся с возлюбленной из-за моей нерасторопности…

Девушка обрывает шарик, и я тут же сжимаю в кисти боевую часть «колотушки», внутренне молясь о том, чтобы не перепутать гранаты впопыхах! Рывком выхватив трофей из-за пояса, краем глаза замечаю, как унтер нацеливает автомат в нашу сторону, как прижимает к плечу приклад МГ встревоженный пулеметчик, еще какую-то возню за мотоциклом…

– Граната!

Одновременно с криком что есть силы бросаю трофей, метнув его довольно коряво, хватом за цилиндр. Но мой окрик и синхронный бросок дарит драгоценное мгновение, за время которого фрицы признают опасность и пытаются спастись. Так, вместо того чтобы открыть огонь, унтер скакнул в сторону, и тут же упал, подался назад и пулеметчик.

«Колотушка» взрывается в воздухе, не долетев метров пять до автоматчика, но в моей руке уже вторая граната. Рву шарик и, проговорив про себя «двадцать два», метаю ее точно в сторону вражеского мотоцикла.

Взрыв!

В лицо опасно дыхнуло жаром; я отчетливо слышу крики боли – и тут же в поле зрения возникает полыхающий, покореженный мотоцикл. А потом раздаются первые выстрелы: начали рваться боеприпасы. Отчаянно рванув стартер, с первого раза завожу «цундапп» и тут же увожу его с дороги, свернув вправо. За спиной по-прежнему рвутся патроны и свистят пули…

Отчаянно молясь, чтобы смертоносный свинец не зацепил кого-то из нас, я гоню в сторону виднеющегося впереди лесного массива. Мы уже проезжали участок его по дороге; теперь же, как кажется, только под сенью деревьев можно обрести долгожданное укрытие!

…И мы благополучно доезжаем до них, а вот после, заглушив двигатель и пытаясь шумно отдышаться, я лихорадочно соображаю, как поступить дальше.

Помощник услужливо подсказывает, что по западной оконечности далеко не маленького, в общем-то, леса проходит хорошая асфальтированная дорога и есть еще один мост через Пульву, что однозначно говорит о том, что там также есть пост. И как бы не посильнее того, с которым уже довелось столкнуться! Можно, конечно, сразу завернуть к реке. Но пока еще нет и трех часов, световой день закончится ближе к десяти вечера, а на той стороне нет ни единого достойного укрытия на несколько километров вперед.

Осознав это, я принимаю единственное возможное в сложившейся ситуации решение – закатить «цундапп» под деревья и укрыться в лесу в надежде, что его не сразу бросятся шерстить. Вдруг фрицы решат, что уничтожившие их мобильный пост прорвались дальше по дороге, и не обратят внимания на след из примятой травы, оставшийся за нами?! Хотя глупость, конечно…

– Оль, ты как? Не зацепило? Сможешь идти?

Девушка ответила мне лишь энергичными кивками. Да и то, у самого, несмотря на жару, после столкновения с фрицами все еще холодом спину обдает…

Глава семнадцатая

26 июня 1941 года. Декретное время: 15 часов 07 минут. Лесной массив восточнее деревни Лумна

Из последних сил вкатываем мотоцикл в лес; пот струями бежит по телу, заливается в глаза, выедая их солью, а хриплое, частое дыхание с трудом вырывается из груди, словно мне не хватает воздуха. Какой же «цундапп», зараза, тяжелый! Тут еще постреливает болью потянутая стопа – правда, уже и не так, как вчера утром, после травмы. По крайней мере, я могу на нее опираться, хотя при более сильном нажиме хочется просто взвыть!

– Все, шабаш!

Олька, изо всех сил толкавшая люльку мотоцикла, просто упала на колени, дыша натужно, словно загнанная лошадь. Мне хочется последовать ее примеру и вовсе лечь на землю, но подобной роскоши я себе просто не могу позволить. Вместо этого заставляю себя наклониться над люлькой в поисках чего-либо полезного.

К собственной вящей радости я обнаруживаю внутри и сбоку две сухарные сумки – а позади них какой-то «неуставной», но увесистый мешок. Вытащив его на свет, с невольным волнением развязываю горло, и – о чудо! – моему взору открывается каравай свежего черного хлеба, пара луковиц, четыре вареных яйца (помятых, правда, с растрескавшейся скорлупой – но разве это проблема?), крепко запечатанная бутыль молока и… заботливо обернутый чистой холстиной увесистый шмат копченого, пахучего сала! М-м-м… Пища богов… На две консервные банки с тушеным мясом и брикеты галет из НЗ уже даже не обращаю внимания.

– Оль, сейчас уйдем подальше и попируем! Все, снимай с себя тряпки немецкие, больше не пригодятся.

Девушка поднимает на меня свои выразительные глаза, в которых сейчас, однако, плещется бесконечная усталость. С трудом расстегнув пуговицы кителя, она пытается снять его, забыв о повешенном за спиной карабине. Невольно усмехнувшись, наблюдаю за движениями казачки, я сам быстро качаю ситуацию, размышляя над тем, что мы можем с собой взять и что придется оставить.

Для начала исследую трехсекционный подсумок на собственном, трофейном ремне. В каждой секции по две пятипатронные обоймы, только одна из них пустая. Понятливо кивнув, достаю цинк, снаряжаю обойму, а немного повозившись с предохранителями, загоняю по недостающему патрону в каждый карабин.

– Сможешь нести флягу, сухарную сумку, подсумок с патронами и кобуру?

Мещерякова, страдальчески посмотрев на небо, отрицательно качает головой.

– Хорошо, тогда пистолет забираю назад. С остальным справишься?

Тут уж Ольга кивнула утвердительно, однако всем своим видом демонстрируя крайнюю степень усталости. Так, мне, значит, остаются две сухарные сумки – в принципе, консервы можно переложить и в одну, а во вторую накидать гранат… Подсумок, котелок, индивидуальный перевязочный пакет, кобура с пистолетом, котелок, штык-нож от СВТ – как-то я уже с ним сроднился, чтобы менять на трофей. Хм…

Открыв ящик с гранатами, достаю из него еще две «колотушки» и два «яйца» – больше там ничего нет. У Мещеряковой я маленькие гранаты уже забрал – но, внимательно посмотрев на мотоцикл, одну из них решил попридержать. Плюс еще фляги с водой… Кстати о воде!

Пить хочется неимоверно, а ведь о трофейных флягах мы напрочь забыли! Из трех имеющихся до столкновения с мотоциклистами мы утром осушили полторы, а вот обновить из реки уже не успели. Вроде бы и снятые с мотоциклистов не целиком полные, так что можно слить воду как раз в пару…

С этими мыслями я поспешно раскрутил колпачок на своей, жадно хлебнул, не успев даже услышать запаха – а после отчаянно закашлялся, вытаращив глаза! На вопросительный взгляд казачки ответил, как только продышался:

– То ли спирт, то ли водка…

– Дай!

Девушка требовательно протянула руку. Что же, не вижу никаких причин отказывать – в прошлом я никогда не был особым любителем алкоголя.

Аккуратно понюхав, Оля утвердительно кивнула – видимо, в ответ собственным мыслям:

– Первак, крепкий. Подойдет для дезинфекции, ничего другого все равно нет. А вот пить его не надо, он самый ядовитый при перегонке…

Украдкой бросив на меня несколько подозрительный взгляд, Мещерякова как бы невзначай перевесила флягу к себе на пояс, что вызвало у меня лишь понятливую улыбку. После чего казачка понюхала из горлышка уже собственной фляги:

– Вода.

– Пей, и перельем все, что останется.

Утолив жажду и собрав практически всю свою ношу, я закрепил трофейный ремень разгрузочными, накинув их на плечи, и щедро сыпанул во вторую сухарную сумку горсть патронов из цинка. В памяти вдруг всплыла когда-то давно слышанная поговорка: боеприпаса бывает просто мало или мало, но больше не унести. Не ручаясь за точность воспроизведения, но зато сейчас отчетливо понимаю ее справедливость.

Немного подумав, предохранители на карабинах не закрываю, предупредив об этом казачку. Та вполне себе спокойно согласилась с моим решением. Напоследок трачу пару минут, чтобы приготовить фрицам сюрприз: в ящик с патронами щедро заливаю бензин из прикрепленной к люльке канистры, после чего, раскрутив на одном из «яиц» колпачок, аккуратно привязываю его к крышке ящика. Саму гранату, как смог, я зажал между стенкой и цинком. Если повезет, и крышку откроют рывком, шнурок может оборваться – и тогда граната упадет в бензин, к патронам… Бахнет, уверен, знатно!

– Уходим.

…Мы углубляемся в сердце леса ровно два часа, стараясь экономить силы и даже не разговаривая лишний раз. Но вот, наконец-то, и долгожданный привал!

Единственный нож тут же забирает Оля, в общем-то справедливо решив, что сервировкой стола должна заниматься женщина. Клинок СВТ она брезгливо, но очень тщательно протерла холстиной, щедро промочив ее перваком, и принялась нарезать копченое, с крупными мясными прожилками сало тоненькими ломтиками. Видя это, я принялся демонстративно рвать каравай руками – жрать-то ведь охота, и как можно быстрее, да чтобы рот куску радовался! Довольно быстро поняв намек, девушка начинает резать сало уже крупными шматами, нашинковав таким образом где-то третью часть. Отложив оставшееся, на мой немой вопрос казачка спокойно ответила:

– Копченое же, может еще пару дней полежать, не портясь. А нам больше есть сейчас и не стоит, вдруг плохо станет?

Это да, если скрутит живот – еще неизвестно, как быть и что делать. До сего момента я справлялся с помощью лопухов или тугих пучков свежей травы, стыдливо удаляясь от девушки как можно дальше. Так что лучше действительно не рисковать.

Потому приходится согласиться – тем более что у нас еще есть яйца и лук. Скорлупу очищаю довольно быстро и сноровисто – сам не ожидал от себя подобной прыти! – а луковицы крупными полукольцами шинкует казачка. О возможности будущих поцелуев сейчас вряд ли думает хоть кто-то из нас – пожрать бы да отдохнуть! А о физической близости, после того как мы оба дико пропотели за время поездки, да еще и в окровавленных трофейных кителях, сейчас даже мечтать не хочется. Хоть бы до реки добраться да смыть с себя всю грязь – все равно ведь ночью, если повезет и нас не обнаружат, вновь через Пульву переправляться, да и не раз… До чего же, однако, разветвленная река!

Но вот, наконец, миг «пиршества» настал: подцепив шмат пахучего сала, бросаю его в рот, тут же заедаю хрустящим на зубах сочным луком и крепкой ароматной ржаной ковригой. Пару минут жую, блаженно подкатив глаза… Блин, да это же вкуснее всего, что я когда-либо пробовал в жизни! Открыв бутылку с молоком и понюхав – вроде бы еще не скисло, – делаю щедрый глоток, после чего протягиваю бутыль благодарно кивнувшей мне девушке. Так, а теперь яичко…

К концу «трапезы» – хотя скорее сказать, отчаянного, беспощадного жора – я уже не могу даже просто сидеть! Да и не пытаюсь, разлегшись прямо на земле. Ждать, что вот-вот появятся фрицы и устроят здесь полный «ахтунг», нет никаких душевных сил – и, дежурно попросив помощника предупредить о появлении посторонних, я блаженно закрываю глаза…

А открываю их спустя пару часов от звука взрыва, грянувшего где-то в стороне оставленного мотоцикла. Пусть из-за расстояния километра в два – два с половиной и не очень громкого, но вполне явственного. К слову, фронтовой канонады со вчерашнего дня не слыхать… Переглянувшись с насторожившейся также проснувшейся казачкой, я только тихо сказал:

– Идем. Ближе к дороге северная оконечность леса выходит к реке. Должны успеть.

Девушка молча сосредоточенно кивает, но когда мы уже встали, в спину раздается ее вопрос:

– А откуда ты знаешь про этот лес и вообще куда идти?

Я немного опешил – не говорить же, что у меня есть игровой помощник! – но быстро сориентировался:

– А я на досуге карты района изучал. Ты знаешь, хорошая память и все такое…

Ольга с недоверием хмыкнула, но промолчала – впрочем, сейчас это действительно не самое важное…

Мы следуем через лес минут сорок, и к этому времени под сенью деревьев становится уже довольно сумеречно. В то же время никаких признаков приближающейся погони я не замечаю. А благодаря размеренности движения (из-за моей больной ноги идти по пересеченной местности особо быстро как-то и не выходит) оно более напоминает неспешную прогулку влюбленных, чем бегство от возможно преследующего врага. На лирический лад настраивает и птичье пение, и аромат вечерней лесной свежести. Поддавшись влиянию момента, я решаюсь разговорить Мещерякову:

– Оль… Оль, можно задать вопрос?

– Да, конечно.

В голосе девушки не слышно никакой настороженности или излишней усталости, но и особо бодрым его не назовешь. Поэтому в последний момент я немного смалодушничал и изменил тему, желая начать с чего-то более нейтрального:

– Слушай, а ты мне вот говорила о казачках, защищавших родные станицы от басурман. А можешь рассказать эти истории?

Мещерякова молчит минуты полторы, и когда я уже был готов первым прервать неловкую паузу, она все же заговорила – между прочим, вкрадчивым и тихим голосом опытного рассказчика. Я невольно заслушался.

– Случилось это лет двести назад, может чуть больше, может меньше. Шла турецкая война, и к терской станице Наурской подошла целая тьма татар крымских, да турок, да кабардинцев. Говорят, было их тысяч пять, а другие – что и десять… И вел их родственник самих крымских ханов! А мужей-то казаков в станице и не было, только старики немощные да хлопцы еще безусые – и казачки… Но Наурская была обнесена валом и рвом, а на валу стояли пушки.

Басурмане-то думали, что с ходу станицу возьмут, раз казаков нет! А когда на вал скопом полезли, их сверху из пушек встретили, казачки все ружья старые дедовские взяли, а кто и сабли – ведь оружием владеть тогда учили не только мальцов, но и девок. Не так, конечно, как казачат, но заряжать ружья и стрелять из них умели все бабы.

Понесли татары потери, откатились от станицы, осадили ее, так казачки каждый раз на валу их встречали, из ружей палили, смолу кипящую сверху лили. Говорят даже, – тут Мещерякова озорно усмехнулась, – что и щи, варившиеся к обеду, в ход шли! Не испугались терские казачки ни свиста стрел и пуль, ни рева и дикого гика басурманского. А кто на вал поднимался, тех они серпами резали, косами косили, вилами кололи! Пушки чугунные с места на место волоком перетаскивали туда, где дело жарче! Целый день бились бабы да старики с малолетками, несколько штурмов отбили! Утром же следующего казак Перепорх удачным выстрелом из пушки убил, как говорят, племянника вожака басурман. Подумали те, подумали, да отступили, не солоно хлебавши…

Рассказ девушки показался мне сильно преувеличенным, так что мне едва удавалось сдерживать насмешливую, недоверчивую ухмылку. Однако мысленно связавшись с помощником, я с удивлением узнал, что факт битвы за станицу Наурскую со значительно превосходящими силами мусульман из числа турок, татар и кабардинцев действительно имел место быть в 1771 году. Как и то, что станицу наравне с ветеранами и необстрелянной молодежью защищали бабы да девки.

А потом я уже другими глазами посмотрел на Мещерякову. Ведь история сделала виток, и спустя практически двести лет на защиту не станицы, а уже огромной Родины вновь встали женщины, наравне с мужчинами. И то, что та же казачка «всего лишь» санинструктор… Так ведь в бою ей рисковать под пулями не меньше, чем мужикам.

Неожиданно включился помощник, накидавший мне целую кучу историй женщин-героинь Великой Отечественной:

Лидия (Лилия) Владимировна Литвяк (18 августа 1921 – 1 августа 1943) по прозвищу «Белая Лилия Сталинграда». Советский летчик-истребитель, командир авиационного звена, самая результативная женщина-пилот Второй мировой войны: 168 боевых вылетов, 12 личных побед и 4 в группе. Летала на Як-1, уступающем по своим характеристикам «мессершмиттам», однако на счету летчицы помимо сбитых бомбардировщиков есть и немецкие истребители. Погибла в возрасте неполных 22 лет в бою над Миус-фронтом…

Матрена Исаевна Вольская (6 ноября 1919 – 23 декабря 1978) – советская учительница, партизанка. Совершила более чем двухсоткилометровой пеший переход через линию фронта, выведя более 3 тысяч подростков Смоленской области в советский тыл, избавив их от угона в Германию…

Людмила Михайловна Павличенко (29 июня 1916 – 27 октября 1974) – советская женщина-снайпер 25-й Чапаевской стрелковой дивизии РККА. Герой Советского Союза (1943). Самая успешная женщина-снайпер в мировой истории – 309 уничтоженных солдат и офицеров противника, из них 36 снайперов. Участница обороны Одессы и Севастополя. Тело своего жениха, Леонида Киценко, вытащила после минометного обстрела, накрывшего снайперскую пару…

Мария Васильевна Октябрьская (19051944) – советская танкистка, участница боевых действий. На собственные сбережения оплатила постройку танка Т-34 «Боевая подруга» и стала его механиком-водителем. На фронте с ноября 1943-го по январь 1944 года. В последнем бою Октябрьской экипаж танка уничтожил три пулеметные точки и двадцать солдат противника. Тяжело ранена осколком в глаз. Умерла от ранения…

Информация потоком поступала в мозг, и пока я ее качал, у меня буквально навернулись слезы на глаза. Да, история женщин на войне всегда была тяжелой и далеко не всегда однозначной. Изголодавшиеся по женской ласке солдаты и офицеры, в большинстве своем жившие на передовой не более трех месяцев, были очень настойчивы, добиваясь близости с женщинами, которые оказались рядом – чаще всего у санитарок, медсестер, связисток. Впрочем, самые яркие и красивые девушки чаще обращали на себя внимание командования, не участвующего в боях лично и способного при случае предоставить сытое и безопасное местечко в штабе за услуги интимного характера. Так родился институт ППЖ, походно-полевых жен. И надо сказать, что хоть многие бойцы и считали таких девушек… особами с низкой социальной ответственностью, но как человек, несколько дней бывший в боях, я прекрасно понимаю, с каким ужасом сталкивались те связистки или медработницы, кто оказался на передовой. Тут волей-неволей будешь искать любую возможность сбежать от ливня пуль и падающих сверху мин… Кстати, многие из них боялись не столько смерти, сколько быть покалеченными и изувеченными…

А ведь были еще и полноценные «комбатантки» – в смысле, непосредственные участницы боев. К примеру, зенитчицы – как в романе «А зори здесь тихие». Кстати, первые прорвавшиеся к Сталинграду немецкие танки также отражали девушки-артиллеристы из зенитных расчетов… Еще воевали так называемые «ночные ведьмы» (немецкое прозвище) – летчицы-бомбардировщицы, летавшие на фанерных По-2. И ведь девушки не брали с собой парашютов, предпочитая отправиться в бой с лишними двадцатью килограммами бомб! А сбить их хиленькие самолеты было вполне реально даже из стрелкового оружия, и «ведьмы» несли огромные потери с первого же боевого вылета… Девушки-снайперы пусть не массово принимали участие в боях, но присутствие их на фронте не ограничивается редкими исключениями. А по результативности Павличенко на пятки наступали Клавдия Калугина (257 солдат и офицеров противника), погибшая на фронте красавица Роза Шанина (59, а по другим данным – 75 военнослужащих вермахта), Ольга Васильева (186 врагов), виолончелистка Геня Перетятько (148 фрицев), Инна Мудрецова (138 нацистов). Считая вместе с Людмилой Михайловной, шесть женщин-снайперов уничтожили целый вражеский полк! И, судя по сообщениям помощника, снайперская охота хоть и была весьма результативной, но также и очень опасной. К примеру, демаскировавшего себя вторым выстрелом с одной точки (или же выбравшего неудачную лежку) снайпера немцы гасили всеми возможными средствами, от ливневого пулеметного огня до шквального минометного обстрела, который удавалось пережить далеко не всем советским стрелкам – Роза Шанина тому пример…

Да, история сделала виток. Несколько столетий назад в станице Наурской на вал вышли все способные драться казачки. Но тут стоит добавить (сужу по той же Мещеряковой), что в казачьей среде исконно свободный, истинно русский дух сохранился в своем первозданном виде, закаленный опасностями и не угнетаемый рабством крепостного права… Так вот, русские женщины – наследницы славы наурских казачек – в годы ВОВ подтвердили звание самых сильных духом, самых самоотверженных женщин в мире. И слава богу, что их участие в той бойне было все же ограниченным…

Остается только гадать, почему на уроках истории в моей школе нам задалбливали какие-то сухие, безликие даты, строки с перечислением количества единиц боевой техники, приводили общие слова о подвигах защитников Сталинграда, Москвы, Ленинграда, почему-то даже не пытаясь рассказать о конкретных судьбах этих самых защитников или защитниц. Все было слишком обезличено, чтобы быть интересным – а ведь я, может, многое бы переосмыслил, если бы знал историю той же «Сталинградской Лилии»… Все-таки когда осознаешь, что за меня, за мое свободное будущее когда-то воевала двадцатилетняя девчонка, в душе невольно просыпается что-то мужское, заставляющее постоять за себя! Или за тех слабых, кого обижают и унижают голимые дегенераты, пытаясь самоутвердиться…

Глава восемнадцатая

26 июня 1941 года. Декретное время: 21 час 38 минут. Лесной массив восточнее деревни Лумна

К реке подбираемся очень аккуратно: на расположенном метрах в трехстах правее каменном, добротном мосту царской постройки расположился стационарный немецкий пост, регулярно запускающий в воздух «люстры». И каждый раз, когда густые вечерние сумерки рассеивают осветительные ракеты, мы с Олей останавливаемся, стараясь не выдать себя лишним движением – береженого, как говорится, бог бережет.

Ночные купания в таких условиях остались без каких-либо последствий, но все же краем глаза я полюбовался красотой едва ли не обнаженного тела казачки. Ну, плюс и сам насладился свежестью прохладной к вечеру речки, хотя бы частично смывшей грязь и пот, а также хорошо взбодрившей. Быстро одевшись, мы поспешили уйти в сторону от моста, где приходилось хорониться от «люстр», после чего уже пошли в рост, в стороне от железнодорожного полотна. Как бы невзначай взяв девушку за руку, уже не отпускаю ее, а Мещерякова и не пытается освободиться. Сердце вновь наполняется трепетом от волнующей близости смелой красавицы, которой я уже успел признаться утром в любви, получив и ответное признание. Однако за время погони мы вроде бы отдалились, сосредоточившись прежде всего на выживании и бегстве. Но вот душевное волнение вновь вернулось – благо что обманчиво тихая ночь позволяет хоть ненадолго, но забыть о войне.

– Ром, а ты расскажешь о себе?

Здрасьте, приехали. Хотя личных вопросов от Ольги, конечно, стоило ожидать и примерный ответ я уже успел набросать в уме, подогнав свою историю под реалии двадцатых – тридцатых годов.

– Да мне и рассказывать о себе особо нечего. Родом я из Ливен (правда). Отца нет. Погиб… После Гражданской, с басмачами воевал (на самом деле он ушел из семьи, когда мне было четыре года, и с тех пор отделывался от нас с мамой алиментами, даже не пытаясь принять хоть какое-то участие в моей жизни; отчим же, тихий и рассудительный дядя Валера, стал частью семьи лет шесть назад). Мама – бухгалтер на заводе (ну, практически правда). Братьев-сестер нет. Окончил школу, поступил… – тут с губ едва не сорвалось запретное «универ», но, быстро запросив справку у помощника, решил выдать что попроще: —…в техникум.

– Ух ты, техникум? А на кого?

Восторг в голосе казачки звучит неподдельный – а вот что ей ответить?! Признаться, что на экономиста? Блин, что придумать-то…

– Учителем хотел стать. Математики.

Девушка крепче сжала мою ладонь:

– Ром, а какой ты, оказывается, молодец! Учитель – профессия серьезная, так и директором школы стать можно!

Так, похоже, мой экспромт прокатил. Надеюсь, тестирования по точным наукам мне никто не организует…

Не организовали. Мещерякова неожиданно оступилась, едва не упав, но я успел придержать казачку, тесно прижав стройную красавицу к себе. Ее полные губы оказались совсем рядом с моими… И та самая искра, которой не хватило утром, чтобы разжечь самоубийственный тогда пожар страсти, ярко полыхнула ночью, когда покров тьмы укрыл землю, скрыв и нашу любовь от посторонних глаз.

Мои губы переплелись воедино с девичьими на несколько томительно-сладостных минут, за время которых я так и не смог насытиться поцелуями с любимой, зато разум мой затуманился, и я совершенно потерял над собой контроль. Когда и как мы легли на землю, сняв ремни и карабины, я так и не понял, и уж тем более этого не поняла Оля. Но в какой-то миг мы оба оказались также и без гимнастерок, и, крепко прижав к себе девушку, едва ли не до боли стиснув ее в своих объятьях, я почувствовал, как крепкие, тугие груди казачки уперлись мне в грудь, и от этого мне вовсе сорвало крышу. Я жадно прильнул к ним губами, лаская их поцелуями, покусывая их, крепко, но не до боли стискивая в ладонях, все сильнее шалея от приятной упругости женской плоти, от нежности ее бархатной кожи…

То, что мои галифе и трусы оказались спущены, я осознал, когда ночная свежесть холодком обдала пах – но это лишь усилило восторг от предвкушения скорой близости. Но в тот миг, когда мои ладони заскользили вверх по стройным, крепким ножкам девушки к ее мягким и одновременно тугим бедрам, задирая при этом юбку, Оля вдруг пронзительно вскрикнула:

– Нет!

Я аж опешил от неожиданности.

– Оль, ты чего?! Я же утром тебе не соврал! Я тебя люблю! А ты ведь сама говорила, что по любви – можно!

Но успевшая уже сесть и одернуть юбку казачка ответила мне твердо, хотя в голосе ее и сквозят извиняющиеся нотки:

– Ром, я так не могу.

– Почему?!

В моем голосе столько искреннего недоумения, что девушка невольно усмехнулась, после чего заговорила мягче и как-то… ранимо-женственнее, что ли:

– Потому что я боюсь.

Прозвучало неожиданно серьезно и искренне – так, что меня проняло до самого нутра. И все же я попытался ее как-то переубедить, развеять сомнения:

– Но…

– Ром, – Мещерякова заговорила тверже, и я уже загодя понял, что моя попытка обречена на провал, – ты говоришь, что любишь, и я тебе верю. Ты делом доказал, что способен на поступок ради меня… – тут голос казачки дал слабину, став необыкновенно теплым, и дальше она продолжила ворковать мягче, стараясь именно что убедить в своей правоте, – но ведь поступок – это еще не вся жизнь! Пойми, я боюсь – и не только этой боли. Хотя ее я тоже боюсь. Очень.

Прозвучало как-то по-девичьи трогательно, невольно вызвав в груди волну нежности. Между тем девушка продолжила:

– Но самое страшное, чего я боюсь – это жить обесчещенной, в блуде, в позоре. Пойми, когда я говорила про женскую честь, я ведь говорила серьезно, это для меня не пустые слова. Сколько пришлось пережить, чтобы пройти мимо всего этого, когда… когда на моем пути оказывались мужчины, желавшие только использовать – и ничего не дать взамен.

Тут в словах Ольги звучит неподдельная боль, и я понимаю, точнее, чувствую теперь то, что она меня убедила. Уже.

– И если ты любишь – действительно любишь, ты сможешь подождать, пока мы не станем супругами. Иначе это уже не любовь.

В голосе казачки на этот раз сквозит просто стальная убежденность в собственной правоте, которой возразить просто нечего. Да я и не пытаюсь:

– Да понял я тебя, понял… И не возражаю. Просто все это… – тут я жестами указал на ее манящую наготу, потом на себя, в частности и ниже пояса, – просто все это было так сладко… И так тяжело теперь будет терпеть… Но я буду, правда буду – ради тебя.

Как же ласково она мне улыбнулась! В груди вновь стало теплее, а девушка вдруг подалась вперед, замерев прямо передо мной и горячо прошептала:

– Ну, совсем-совсем терпеть не обязательно…

Я еще не успел понять, что происходит, как гибкая казачка мягким, но требовательным движением слегка толкнула меня, заваливая на спину, после чего сама медленно так, неторопливо легла сверху, при этом пощекотав лицо волосами… Ее губы нашли мои – и этот поцелуй возлюбленной был гораздо более требовательным и ненасытным, чем все предыдущие, заведя меня с пол-оборота. Что есть силы прижав к себе любимую, я крепко обнял ее за тонкую талию, одновременно жадно стиснув тугую грудь. И в тот миг, когда мое естество едва не запульсировало от возбуждения, на него легло крепкое женское бедро, проскользнувшее сперва вперед, а потом назад, доводя до дурмана ласкающими прикосновениями нежной, гладкой кожи…

– Какой же он… М-м-м…

В мурлыкающем голосе любимой помимо игривых ноток сквозит и искреннее удивление напополам с неподдельным восхищением:

– И ты это хотел в меня… Пожалей бедную девушку, Рома, с одного раза мне будет очень больно…

Горячий, волнующий шепот девушки срабатывает похлеще любого афродизиака, стремительно приближая развязку. А тут она еще и бедро прижала к моему телу так крепко, что стала немного больно – и оттого еще вкуснее… Казачке хватило всего нескольких частых, быстрых движений, чтобы довести меня до полного опустошения и изнеможения, после чего, еще раз меня поцеловав, она одним гибким движением встала и тихо, но счастливо рассмеялась:

– Доволен, котяра мартовский? А теперь одевайся и идем, сам говорил – ночи сейчас короткие!

…Невероятно ободренный случившейся ночью близостью – пусть не полноценной, но в то же время невероятно яркой (и стоит ли говорить, что в моей жизни это был первый подобный опыт?), я пошел уже довольно быстро – с равной с девушкой скоростью. Неплохо натренированные предыдущими переходами, мы выбрали лучший момент, когда ни по железной дороге, ни по протянувшейся рядом с ней трассой не было никакого движения, и в один финальный марш-бросок добрались до лесного массива в районе деревни Альвус, осилив за ночь двадцать километров. Когда я в изнеможении упал наземь, сквозь кроны деревьев пробивались первые лучи солнца, а на мои глаза навернулись слезы облегчения: мы добрались до южной оконечности Беловежской пущи! Мы смогли!!!

Кажется, что я столь стремительно провалился в сон, прижав к себе Олю, что забыл даже попросить помощника предупредить о посторонних. Иначе никак не объяснить того, что проснулся я от довольно громкого смешка и прозвучавшего над самым ухом смутно знакомого голоса:

– Рядовой Самсонов, подъем!

В первую секунду, еще не разобравшись в ситуации, я резко дернулся на источник звука, попытавшись ударить левой рукой, а правой бестолково дергая клапан на кобуре. По итогу удар был блокирован еще в момент замаха, а достать пистолет я просто не успел – тяжелый толчок опрокинул меня на спину, после чего раздался уже возмущенный окрик лейтенанта Перминова:

– Ты охренел, боец! Прочисти окуляры!

Поначалу я просто не смог поверить своим глазам, пытаясь отчаянно проморгаться. А когда наконец понял, кто стоит передо мной, насмешливо улыбаясь, я едва не подскочил от радости:

– Товарищ лейтенант, вы?! Но как?!

Командир усмехнулся и крепко пожал мне руку, после чего поздоровался уже и с проснувшейся Мещеряковой:

– Здравствуйте, Ольга Ивановна. Рад вас видеть в добром здравии.

– Здравствуйте, Михаил Александрович.

Летеха приветливо улыбнулся казачке, но тут же по лицу его пробежала тень:

– Так вот, товарищи, это вы мне расскажите – как. Ольга Ивановна, вы ведь были с тяжелоранеными в группе политрука Кадацкого. Что-то… случилось?!

Голос Перминова дрогнул, но Мещерякова тут же попыталась его успокоить:

– Товарищ лейтенант, я находилась с группой Кадацкого до 23 июня. Двух тяжелораненых сильно растрясло, и нас оставили в деревне Огородники. Простите, но ни про вашу жену, ни про остальных я ничего не знаю. Однако днем звуков боя в той стороне, куда они ушли, слышно не было.

Командир тяжело вздохнул, после чего опустил голову:

– Хотя бы это хорошо. А что с ранеными?

Теперь пришел черед помрачнеть Мещеряковой:

– Ваню Перекалина и Славу Прокопенко немцы расстреляли. Я сама спаслась только благодаря Роме – он вступил с фашистами в бой, а Слава Прокопенко закрыл собой от пуль…

Отступив на полшага назад, я прикрыл казачку плечом, и та сама подалась ко мне, тем самым наглядно продемонстрировав Перминову, что мы вместе. Командир открыл было рот для следующего вопроса, но неожиданно сзади него раздался еще один знакомый мне голос:

– Товарищ лейтенант, нужно дальше в лес уходить…

Тут появившийся из-за спины старшого наш штатный снайпер Саша Гринев разглядел и меня, и казачку, и глаза его радостно округлились:

– Ребята! Как?!

Я широко улыбнулся товарищу в ответ, но ликование неожиданной встречи прервал лейтенант:

– Так, бойцы, встретились – и отлично. Трофейное оружие Мещеряковой отдадим Макарову, а ты, Самсонов, занимай место в строю.

Небрежность, с которой Перминов отдал мне приказ – словно и не было ухода отряда, оставившего меня одного! – зацепила неожиданно сильно. С губ едва не сорвалось, что мы с Ольгой и сами можем за себя постоять и что сами дойдем до своих, но тут же до меня дошло, что мы по-прежнему в воинской форме и что по-прежнему являемся военнослужащими заставы. Потому вместо возмущения я молча принялся застегивать на себе ремни, решив, что попробую поговорить с летехой «за жизнь» чуть позже. Между тем командир обратился к казачке:

– Ольга Ивановна, прошу вас осмотреть наших раненых. Тяжелых нет, но и за легкими нужен уход.

Олька машинально кивнула, после чего взяла сухарную сумку – и тут же ее отложила:

– Михаил Александрович, у нас есть консервы. Если люди голодны, мы можем накормить их горячим.

Жадный, голодный огонь загорелся в глазах обоих пограничников, но быстро взяв себя в руки, лейтенант отрезал:

– Надо уйти дальше. Тогда и поедим.

Все вместе мы двинулись назад, и так получилось, что казачка оказалась чуть в стороне от меня. Давно привыкнув к тому, что любимая всегда находится рядом, я испытал очередной укол то ли ревности, то ли неприязни к товарищам, которым при встрече так обрадовался… Но не растерявший оптимизма Гринев тут же меня отвлек:

– Рома, ты не представляешь, как я рад тебя видеть! Мы ведь, когда началась стрельба, думали – все, пропал Самсонов! А ты вот он, живой да невредимый!

Машинально коснувшись болячки на левой щеке, пробороздившей ее до самого уха, я внутренне усмехнулся над «невредимым», но вслух спросил о другом:

– Расскажи, как выбрались?

– Да что тут рассказывать! Драпака дали при первых выстрелах, лейтенант только и успел оставить тебе метку и спрятать карту. Кстати, а что с Томилиным? Он с вами, вышел?

Я коротко мотнул головой и односложно ответил:

– Погиб Женька.

Не вдаваясь в подробности, Саша только огорченно кивнул:

– Понятно… Жаль, хороший был парень. Но и у нас без потерь не обошлось. Мы как смогли быстро покинули лес, но на пешем марше в сторону Огородников отряд накрыл немецкий самолет. Точнее, летела пара с нашей, советской стороны, но снизился только один. Лейтенант кричит: «Ложись, огонь!» – а вражина как спустился ниже, так издалека по группе из пулеметов и врезал, только клочья в стороны полетели… Пятерых срезал, гад!

Я ошарашенно покачал головой, представив, как с неба ко мне приближается крылатая смерть, и зябко передернул плечами: мне еще не доводилось попадать под удары авиации. Днем рев моторов в небе слышал, но в это время или укрывался в лесах, или путешествовал на мотоцикле.

– А что дальше?

– А дальше… Ударили мы ему вдогонку из обоих пулеметов, но как по мне, только патроны пожгли – ушел фашист без всяких для себя последствий. Правда, и на второй заход не пошел, но, может, он сам возвращался уже пустой, по нам остаток лент высадил…

За неторопливым разговором мы вышли к первоначальной стоянке маленького отряда пограничников – всего шесть человек, включая и Перминова. Как позже я узнал, добравшись до леса у Огородников, командиры сводного отряда решили разделить людей – чем больше группа, тем быстрее ее заметят, а у малых еще есть шанс пройти незамеченными даже по открытой местности. Добив на привале остатке провизии, оба отряда снялись и двинулись вперед уже ночью – обогнав меня, таким образом, на целый день. А вот дальше завернули по маршруту, который я намечал для себя изначально: на восток, до крупного лесного массива у деревни Плянты, а уже оттуда на север, через Верхи, Беловежский, Каролин.

В Верхах погранцы потеряли два дня, запершись в сарае одного из домов на время, пока в деревне отдыхал взвод немецких солдат. Фрицы-то были там день и ночь, утром уже ушли, но вновь вести людей при свете солнца Перминов не решился. А в целом сослуживцам крупно повезло: никто их не сдал, а наоборот, местные жители собрали им еды в дорогу. Правда, с тех самых пор отряд старался обходить любые населенные пункты стороной.

В итоге, кроме обстрела фашистским летчиком и разделения групп, ничего особенно ного и яркого с уцелевшей заставой не произошло. Нас с Олей летеха обнаружил совершенно случайно, решив отойти в сторону от вставшей на привале группы – видимо, по нужде… Судьба! А ведь если бы не лишняя дневка, ребята и вовсе вышли бы к пуще на сутки раньше – но получилось так, как получилось, да оно и к лучшему. Все же вместе надежнее.

Глава девятнадцатая

27 июня 1941 года. Декретное время: 11 часов 14 минут. Южная оконечность Беловежской пущи в районе деревни Альвус

Оставшиеся пограничники встречают нас приветственными радушными возгласами и искренней радостью, написанной на их лицах. Со мной по очереди здороваются все бойцы, крепко сжимая руку и так же крепко шлепая по плечам; со всех сторон сыплются вопросы, на большинство которых я просто не успеваю ответить, смущенный подобным вниманием. Однако все благодушие разом слетает с меня при виде лучезарной улыбки одного из бойцов, адресованной Мещеряковой. Кажется, Витя Петров его зовут; казачка как раз начала его перевязывать, и пограничник словно бы невзначай положил ладонь ей на предплечье – вроде бы ничего и страшного, но я заметил, что любимая чуть вздрогнула и попыталась отстраниться от Петрова.

– Эй, руку убери!!!

Еще не успев даже обдумать происходящее и выбрать правильную линию поведения, я среагировал инстинктивно, едва ли не зарычав на сослуживца. Чересчур дружелюбный боец удивленно посмотрел на меня, но тут же черты и его лица ожесточились. Возможно, он хотел бы ответить мне в тон, но конфликт в зародыше подавил Перминов, негромко, но властно приказав:

– Отставить. Самсонов – ко мне.

Сцепив зубы и заиграв желваками, я подхожу к командиру, который сознательно отходит в сторону от стоянки отряда. Внимательно посмотрев мне в глаза, лейтенант спокойно, без злобы спрашивает:

– Я так понимаю, у тебя с Мещеряковой шуры-муры? А то, что война идет, ты, случаем, не забыл, боец?

Спокойно выдержав взгляд Перминова, я ответил ему довольно жестко:

– А может, вы забыли, товарищ лейтенант, как я всех вас вытащил из обреченного дота, а вы меня после даже не дождались?

Михаил смутился – но только на мгновение:

– Самсонов, ты был предупрежден, что отряд тебя ждать не станет, если начнется стрельба. Я не мог рисковать всей заставой ради одного бойца!

– Так я на вас зла не держу. Шли своей дорогой? Так идите. А я пойду с Мещеряковой.

В этот раз глаза старшого сверкнули уже неприкрытым гневом:

– Забываешься, боец! Или под трибунал захотел как дезертир?!

– Да пошел ты со своим трибуналом…

Мы оба уже успели наговорить лишнего, но Перминов изначально выбрал неверную тактику давления уставом и командирским авторитетом. Понятно, что ему не нужны конфликты из-за единственной женщины в тесном мужском коллективе, вот только речь идет о моей женщине! И если нужно отстоять право на нее, так я готов! После событий последних дней, регулярных столкновений с опасностью и смертью, офицерские (или как их там в 41-м?) кубари не производят на меня ровным счетом никакого впечатления. И к слову, в отличие от остальных погранцов, в меня на деле никто не вбивал уважения перед уставом и пиететом перед старшими по званию!

Но все же, когда я открыто послал лейтенанта, в душе что-то словно сломалось; появилось ощущение, что только что была пройдена точка невозврата. Однако отступать я не намерен, – и когда правая рука набычившегося, стремительно краснеющего Перминова коснулась кобуры, мои пальцы автоматически расстегнули клапан собственной…

– Товарищ лейтенант! Товарищ лейтенант! Разрешите обратиться!

Ольга говорит громко, едва ли не кричит. Невольно посмотрев на казачку, я обратил внимание, что она закрыла нас обоих от взглядов остальных бойцов, и что вряд ли они видели, как мы с летехой потянулись к оружию…

Мещерякова же, сумев разрядить изрядно накалившуюся обстановку своим появлением, замерла рядом со мной. Командир, недовольно поиграв желваками (но руку от кобуры он убрал – как, впрочем, и я), нехотя, сквозь зубы процедил:

– Обращайтесь.

Оля же, словно не замечая недовольство старшого, радостно выпалила:

– Товарищ лейтенант, вы можете нас расписать?

Сказать, что глаза Перминова изумленно округлились, это ничего не сказать, они стали словно два блюдца! Впрочем, вряд ли мой взгляд был менее ошарашенным. Тем не менее, придя в себя, Михаил сдавленно прошипел:

– Да вы совсем охренели, что ли?!

Но тут уж закусила удила казачка, приняв обиженный и даже возмущенный вид – правда, получилось у нее наивно-мило, словно у совсем еще маленькой девочки, топающей ножками из-за запретного сладкого!

– Товарищ лейтенант, вы как командир в боевой обстановке имеете право заключить брак между двумя любящими друг друга подчиненными. Я вот люблю Рому, Роман любит меня… Правда ведь, Рома?!

Взгляд старшого стал ехидно-насмешливым при виде моего изумления, однако я быстро пришел в себя, после чего твердо ответил обоим:

– Так точно, товарищ лейтенант, я очень люблю Ольгу. И был бы безмерно рад и признателен вам, если бы вы смогли заключить наш брак. Я бы и сам попросил вас об этом раньше, но не знал, что такое вообще возможно!

В этот раз Михаил задумался на пару минут, после чего ответил:

– По совести сказать, я не помню положений устава, по которым я имел бы право зарегистрировать вас как супругов.

Оля смутилась – видимо, что-то она когда-то слышала, но точно и наверняка не знала, решив пойти ва-банк, пока мы с летехой не наломали дров. Однако, едва я лишь только подумал о том, что было бы неплохо узнать поподробней об этой традиции, как в голове тут же всплыло:

На основании Указа Президиума Верховного Совета СССР от 8 июля 1944 года, регистрация фактических брачных отношений без явки военнослужащего в органы записи актов гражданского состояния производится на основании заявления военнослужащего, заверенного командиром воинской части.

При этом во время войны на оккупированной территории браки оформлялись в партизанских отрядах или проводились по религиозным обрядам. Такие браки государство признавало в случае, если они не противоречили советскому законодательству.

Стоит также отметить, что Постановлением № 38/18/У от 30 августа 1941 года все гражданские дела были приостанавлены в отношении лиц, состоящих в действующих частях Красной армии и Военно-морского флота.

Спасибо тебе, помощник!

– Товарищ лейтенант, я вспомнил! На время боевых действий все гражданское делопроизводство в отношении военнослужащих приостанавливается, но браки между партизанами, находящимися в тылу врага, заключает непосредственный командир – так было в Гражданскую. Мы, может, не партизаны, но ведь давно в тылу врага. И вы действительно можете нас расписать, заполнив соответствующие строки в военных билетах и заверив своей подписью, а если со мной что случится… я хочу написать заявление и прошу вас его заверить, чтобы Оля потом могла отдать его в загс. Тогда, в случае чего, ребенок без отца не останется…

Теперь пришел черед Мещеряковой изумленно вытаращиться на меня, но Перминов, хмыкнув и скользнув по казачке понимающим мужским взглядом, на мгновение задержав его на животе, понятливо кивнул:

– Ребенок, значит… Ну, понятно. А вы вообще подумали, как беременная будет выходить к линии фронта?

Я насупился:

– Должны успеть. А в случае чего, я ее не брошу.

И ведь действительно – не брошу. То есть не вру я, значит, – ни людям, ни самому себе. Двадцать дней (точнее, пятнадцать оставшихся), или сто дней, или всю войну… Я готов провести их здесь. Потому что действительно влюбился в казачку. И потому что узнал здесь себя совершенно иного – способного на поступок, способного наступить на горло страху, сцепив зубы и сделав, что должно, ставшего, наконец, мужиком! Даже если этот мир ненастоящий – для меня он более настоящий, честный и живой, чем тот, в котором я прожил всю предшествующую жизнь.

И даже если родители все же вытащат меня, я вернусь, я обязательно вернусь!

Что-то такое Михаил разглядел в моих глазах, чему поверил и с чем был вынужден согласиться:

– Ну, может, так оно будет и к лучшему – раз станете супругами, у других бойцов уже никаких мыслей возникнуть не должно. А коли все же возникнут, – тут Перминов демонстративно хрустнул пальцами, – удержу дисциплину… Ладно, молодые, распишу я вас! Только карандашом, чернил негде взять.

Засветившаяся от радости Оля неожиданно заявила:

– А я вам ягод лесных наберу, бузины или голубики. Выдавлю, будут вам и чернила!

Командир усмехнулся:

– Добро! Но раз так, с вас, молодые, праздничный стол!

Тут уж обрадованно улыбнулся я:

– Стол не стол, но что выпить и закусить, найдется!

…Мы углубляемся в лес часа три, причем я с казачкой держусь несколько отдельно – девушка ищет ягоды, а я собираю грибы, постоянно консультируясь с помощником. Какие-то темные плоды любимая действительно находит, а я собираю целый котелок грибов, так что к моменту привала у нас практически все готово!

Показательно вырыв четыре ямы под «костры разведчика», на одной начинаю варить кашу из двух банок тушенки и одной – горохового концентрата. Вспомнив былые навыки кулинара – готовить я всегда умел и любил, – на дно котелка кидаю немного мелко порезанного сала и горсть найденных лисичек, после чего аккуратно обжариваю грибы в топленом жире и лишь затем добавляю консервы. Аромат копчения и лисичек вареву обеспечен! Оставшиеся боровики и подосиновики нанизываю на крепкие обструганные ветки и терпеливо жду, когда прогорит второй костер. Оля в это время аккуратно нарезает сало тонкими ломтями – и красиво, и так больше достанется! – после чего берется за остатки каравая, выкладывая бутерброды с хлебом и трофейными галетами. Также казачка аккуратно разводит половину фляги первака с водой, опустив его градус до водочного.

Погранцы же весело наблюдают за нашими приготовлениями, оживленно переговариваясь – все, кроме Петрова, который сидит в сторонке, задумчивый и грустный, и изредка бросает на нас с Мещеряковой тяжелые задумчивые взгляды. Любимая между делом рассказала мне, что Витя оказывал ей знаки внимания – правда, все в пределах разумного, никогда не перегибал палку. Оля в свое время отбрила его, и боец вроде бы все понял, а вот при встрече, видать, столь сильно обрадовался возвращению в отряд красивой казачки, что попытался продемонстрировать ей эту самую радость. На самом деле ничего плохого он действительно не сделал, да и парень он неплохой, ну а если что дурное в голову взбредет, так порву, как тузик грелку! Я теперь кого угодно за жену порву!

– Скоро все будет готово!

Каша весело кипит, а угли покрываются белым пеплом. Нанизав вперемешку с грибами на «шампуры» (ровно восемь штук) несколько наиболее крупных ломтей сала, начинаю зажаривать импровизированный шашлык под восторженные вопли товарищей:

– Самсон, ну ты даешь!

– Где так научился?!

– Тут от одного запаха ноги протянешь!!!

Сводящий с ума аромат жарящегося на углях сала, пропитывающего боровики и подберезовики своим соком, расходится на всю округу, демаскируя стоянку отряда. Но и хрен с ней, с демаскировкой, у фрицев сейчас хватает забот помимо чистки лесов, да и крупных полицейских частей, заточенных на борьбу с партизанами, у них нет – по крайней мере, в нашем районе. И, по всей видимости, мысли командира созвучны моим – на наши приготовления Перминов бросает уж очень одобрительные взгляды, не выказывая при этом ни грамма беспокойства! Хотя большую часть времени он старательно выводит записи в военниках, используя чернила, полученные из раздавленных в крышке от котелка ягод. Приободрился даже Петров, теперь жадно смотрящий только на безумно ароматный шашлык.

– Пять минут до готовности!

…И вот, наконец, мы накрываем на стол, в середину которого ставится трофейный котелок. Конечно, каши на всех не хватит – так, чтобы наесться, – но черпая ее по очереди, ложек пять-шесть получит каждый. Вокруг котелка выстраиваются бутерброды – по целых две штуки на брата! – рядом находит свое место фляга со спиртным. Шампуры аккуратно ложатся сверху бутербродов. Все готово к праздничной трапезе – но ей предшествует не менее значимая для нас с Олей торжественная часть!

Ну, как торжественная… Марша Мендельсона нет, цветами нас никто не закидывает, да и форма на обоих выглядит далеко не идеально и уж точно не похожа на свадебные костюмы. Ну, да и плевать – мы ведь друг для друга женимся, по любви, а не для гостей и фотопоказухи!

Все по-армейски, строго и конкретно. Не придумав ничего лучшего, лейтенант приказал построиться, после чего навытяжку встал перед куцей шеренгой и громко вызвал нас с Олей:

– Рядовой Самсонов, рядовая Мещерякова, шаг из строя!

Выходим синхронно, при этом я отчаянно стараюсь, чтобы сделанное мною уставное движение хотя бы на уровне казачки смотрелось более-менее приемлемо! В последний раз мне доводилось маршировать в старших классах на уроках ОБЖ… Ну, худо-бедно получается.

– Дорогие товарищи! – А ведь Перминов отыгрывает свою роль просто на ура, умело напустив на себя строгий и торжественный вид. – Сегодня мы все здесь присутствуем при создании новой ячейки советского общества. И я рад, что наши сослуживцы решились на этот шаг, несмотря на войну! Рядовой Самсонов Роман Витальевич!

– Я!

– Согласны ли вы взять в жены рядовую Мещерякову Ольгу Ивановну?

– Так точно! Да!

Моя оговорка рассмешила бойцов, я явственно услышал, как кто-то за спиной сдавленно фыркнул от смеха. Но на светящуюся казачку, радостно смотрящую на меня влюбленными глазами, это не произвело никакого впечатления.

– Рядовая Мещерякова, Ольга Ивановна!

– Я!

– Согласны ли вы взять в мужья рядового Самсонова Романа Витальевича?

– Согласна!

Как же у нее звенит голос от счастья! Любимая моя…

– Как старший командир третьей заставы семнадцатого Краснознаменного Брестского пограничного отряда… – от сурового, сильного голоса лейтенанта все аж подобрались и вытянулись, словно на реальном параде, – …и ваш непосредственный начальник, я объявляю вас мужем и женой!

И тут же Михаил добавил уже тише и как-то мягче, добрее:

– Можете поцеловаться.

Я развернулся к стоящей рядом жене и, озорно улыбаясь Оле, сам невольно задумался о том, что происходит сейчас в моей жизни и как сильно это разнится с тем, о чем я мечтал, впервые запуская игровую капсулу… Однако порефлексировать мне не дали теплые, нежные губы казачки, неуверенно, но так нежно коснувшиеся моих губ…

Первый супружеский поцелуй получился долгим – так, что уже недовольно закряхтели в строю, а Перминов позволил себе пару раз громко кашлянуть. Наконец оторвавшись друг от друга, смущенные, мы развернулись к лейтенанту, который сам подошел к нам и протянул военники:

– Графы «семейное положение» я заполнил, а заявление заверю тогда потом, как Рома его напишет. Ну что, молодые, будете угощать или как?!

…Застолье прошло душевно, под шутки товарищей и дружные пожелания счастья в семейной жизни. Первый тост поднял командир, коротко сказав:

– За молодых!

Сделав первый глоток из фляги, летеха чуть скривился и пустил ее по кругу, дав вначале мне. Немного отпил и я – и, зажав нос и рот руками, протянул первак Оле. Что за мерзость все-таки…

Хотя пару секунд спустя по телу начало разливаться хмельное тепло, что немного примирило с отвратительным вкусом выпивки. Супруга же слегка вздрогнула во время глотка, но виду не подала и пустила флягу дальше по кругу.

Наконец, когда отпили все, мы приступили к трапезе – кто-то схватился за шампур, кто-то потянулся к бутербродам, а Михаил пригласил нас с любимой попробовать кашу. Я хотел было уступить девушке, но та знаками отказалась, и тогда я первым отведал горячее. Хм, ну что сказать? Получилось очень наваристо, очень жирно от мяса, с тонким душком копченостей и лисичек – по совести сказать, я таких вкусных каш и не готовил никогда! В нее бы еще лучку, но тут уж сами сплоховали, съели раньше – так ведь кто знал?!

Вторая ложка досталась Мещеряковой – стоп, ведь уже Самсоновой! Ну что же, ее реакция меня ожидаемо порадовала – после того как девушка проглотила варево, глаза ее изумленно и восторженно округлились. Прижавшись ко мне, казачка в самое ухо спросила:

– Научишь меня так же готовить?!

– Конечно, научу!

Оценили горячее и сослуживцы, а я отдал должное шашлычку. Получилось довольно необычно, но очень вкусно – ужарившееся сало превратилось в небольшие ароматные мясные кусочки, а его сок напитал зарумянившиеся грибы, придав им неповторимый дух копчения. Не сдержавшись, я слопал все просто молниеносно, буквально за пару минут, и тут же лейтенант вновь взял фляжку, встряхнув ее и протянув мне:

– По второй, и баста! Ну что, молодожены, с вас ответное слово!

Переглянувшись с любимой, я коротко, но зычно произнес:

– За победу!

Надо ли говорить, что такой тост вызвал бешеную поддержку товарищей?!

Вскоре трапеза была окончена, и командир разрешил отбиваться:

– Так, отдых до следующего утра. Дежурим по очереди, по два с половиной часа каждый – кроме Самсонова и Мещ… Самсоновой. Им увольнительная до шести утра. Первым на часах Гринев. Все, отбой!

Мы с Олей еще немножко посидели у потухшего костра, а потом как бы невзначай она отошла в сторону, причем ведь вся пунцовая, как помидор! С улыбкой я последовал за ней в сторону чащи, удивленно заметив, как все сильнее горят уши и щеки от понятливых и насмешливых взглядов, которыми нас провожают сослуживцы! Не удержавшись, я обернулся и нашел глазами Петрова – но боец, закрыв глаза, уже мерно дышал. Странно, но я испытал при этом определенное облегчение и, кивнув товарищам, поспешил вслед за любимой.

…А потом между нами все случилось. Уже не стесняющаяся, а счастливо сверкающая глазами женушка отвела меня метров на триста в глубину чащи – туда, где мы смогли заключить друг друга в объятья, не боясь быть замеченными или услышанными пограничниками…

В этот раз я не спешил, не спешила и она, аккуратно снимая с себя гимнастерку, юбку, нижнее белье… Но когда казачка предстала передо мной обнаженной при свете дня, я буквально замер от восторга и желания быть с ней, обладать ей, любить ее… Я не спешил. Сделав первый шаг к девушке, дождался, когда она подойдет навстречу. А после приобнял за талию и мягко привлек к себе улыбающуюся, счастливую красавицу, дарующие мне столь теплые и одновременно манящие взгляды, что сердце билось буквально с перебоями… Наконец, мы начали целоваться – вначале нежно, томительно-сладостно, но с каждым мгновением все более жадно и страстно, слившись губами в ожидании еще большей, всепоглощающей близости…

Мы аккуратно легли на расстеленные мной гимнастерки. Оказавшись сверху и видя, как волнуется и страшится любимая первых мгновений единения, я не выпускал ее из объятий, стараясь подарить Оле всю нежность, на которую когда-либо был способен. Поцелуи перемежались со словами любви, произносимыми тихим шепотом в самое ушко казачке, а иногда я просто щекотал ее кожу своим дыханием, специально дуя ей на животик или грудь… перед тем как поцеловать ее или погладить, ощущая губами или пальцами восхитительное тепло и шелковистую нежность ее кожи, шалея от удовольствия и наслаждения…

Наконец, девушка сама подалась мне навстречу, привлекая к себе, тесно прижавшись бедрами… Я не спешил. Я наслаждался каждым мгновением происходящего между нами, каждым мгновением того, что в моей собственной жизни случилось впервые. Причем вышло так, что первый раз – и сразу с любимой женщиной! Потому я очень боялся сделать ей больно, подаваясь вперед очень медленно, неторопливо, прислушиваясь к собственным ощущениям – и внимательно следя за женой. В какой-то момент она сильно вздрогнула, напряглась, издав короткий стон – и тогда я вновь остановился и продолжил целовать ее, гладить и нежно покусывать, радуясь в душе тому, что у нас была ночная близость. Иначе все волшебство давно бы уже кончилось…

В конце концов разнеженная моими ласками жена позволила мне податься вперед еще чуть, и еще… И тут же она вновь не сдержала столь сладостного для моих ушей стона, неожиданно сильно сжав предплечья своими тонкими пальцами, а ноги – горячими, чуть влажными бедрами… В этот миг меня словно током пробило от шеи и через позвоночник к паху, и, найдя губами губы жены, я что есть силы прижал Олю собственным телом к земле, одновременно выдохнув еще недавно столь необычные для меня слова:

– Как же я тебя люблю…

Глава двадцатая

28 июня 1941 года. Декретное время: 6 часов 15 минут утра. Южная оконечность Беловежской пущи.

– Значит, слушаем боевые задачи: первая – дойти до своих. Как воинское подразделение застава более не представляет собой организованной силы, потому в боевое взаимодействие с врагом не вступаем или вступаем только в крайнем случае. Вторая – нам нужна провизия. Но ее запас можно обновить только во встречающихся по пути населенных пунктах. Покупать ее не на что, так что будем оставлять расписки. Вопросы?

Перминов, держащийся необычно – хотя, скорее, нет, как раз наоборот, обычно официально, сухо обращается к подчиненным, то есть к нам. Впрочем, может, его напыщенный официоз – это на деле тонкий психологический ход? Ведь лейтенант таким образом создает хотя бы видимость того, что мы все еще представляем собой воинское подразделение, а не кучку отчаявшихся окруженцев, которые только и ищут повода разбежаться по окрестным деревням. Если так, то он действительно справляется, взбодрив людей и задав своим выступлением этакий деловой тон. И, видимо, потому неожиданно для себя я первым открываю рот, сверившись с помощником:

– По ходу движения нам предстоит перейти вброд речку, вытекающую из озера Сипурка. Там мы можем пополнить фляги. А чуть дальше за озером в лесу располагается деревня Волкоставец. Думаю, местные могут выделить нам хлеба, яиц, сала, молока и немного картохи.

Командир, с трудом сдерживая удивление, только и спросил:

– Откуда сведения? Ты же не местный!

Пришлось включать дурачка, и, мысленно обматерив самого себя, я максимально уверенно и равнодушно ответил:

– Так изучал карты района, товарищ лейтенант. В голове отложилось.

Михаил буквально прожег меня подозрительным взглядом, но ничего более спрашивать не стал.

– Самсонова все слышали? Переберемся через реку, наполним фляжки, а в деревню отправим разведчика. Думаю, ты, Роман, и сходишь, как проявивший инициативу. Вопросов больше нет? Выход через три минуты!

Зараза, как же я мог забыть, что в армии инициатива всегда «любит» инициатора…

…Впрочем, все идет вполне нормально, в смысле спокойно. Да, пуща постепенно становится преимущественно хвойной, а значит, все более чистой и светлой. Но деревья стоят все же довольно густо и всего в ста – ста пятидесяти метрах в сторону уже особо ничего не различить. А сверху их раскидистые кроны надежно защищают нас от глаз нацистских летунов.

Речку – хотя, скорее, полноводный ручей – мы форсируем даже не раздеваясь. Точнее, раздеваясь, но не целиком: уровень воды достигает всего-то середины бедер. Так что казачка только чуть задрала юбку, пройдя ручей вброд, и если остальные погранцы неожиданно тактично отвернулись от женщины, то я невольно засмотрелся, залюбовался женой, вспоминая самые горячие и страстные мгновения минувшей ночи, одновременно снимая с себя галифе. Мужикам все же пришлось обнажиться, чтобы не мочить штаны.

У воды лейтенант позволил отряду устроить небольшой привал, а уже оттуда мы шли до деревни чуть менее двух часов. Когда же послышался отдаленный собачий брех, Перминов дал команду тормозить, подозвав меня к себе:

– Ну что, молодожен, сможешь сходить на разведку, силы есть?

Этой ночью я, конечно, спал не так много, но и от усталости не валюсь, и вообще, как-то стыдно переваливать на других то, что было мне поручено. Потому я уверенно киваю в ответ.

– Тогда слушай: винтарь с боеприпасом оставляй здесь, с собой бери только пистолет и одну гранату. Заметишь хотя бы отдаленное присутствие фрицев, сразу уходите! Я пошлю вас в паре с Гриневым, он, если что, прикроет. Если все ровно, проси еду, сколько смогут дать. И учти…

Командир склонился к самому уху и зашептал довольно напряженно:

– …тут живут белорусы, еще два года назад бывшие под поляками. Вроде бы жилось им несладко, но мы не знаем, как они на самом деле относятся к советской власти. Если хозяева будут артачиться и на расписку еду не дадут или дадут совсем мало, разрешаю немного припугнуть. Немного – оружием не угрожать! Оно знаешь как – достал пистолет, а он словно сам тебя тянет на глупости… Короче, понял меня – можешь к кобуре потянуться, можешь намекнуть, что тебя в лесу целый взвод бойцов ждет и мы на такое количество людей еды берем совсем мало… Или еще как, по ситуации.

Немного смутившись, Михаил продолжил:

– Ты не подумай, я грабить людей считаю преступлением. Но бывает, что попадаются такие, знаешь… Ну вот прям «кулаки» с агитплакатов, настоящие скряги! Краюхи черствого хлеба не дадут! А мне, считай, отделение кормить хотя бы раз в день требуется. Понял?

Я только козырнул в ответ:

– Как не понять, товарищ старший лейтенант? Если что, буду импровизировать, но в пределах разумного!

Командир, удивленно качнув головой – видать, термин «импровизация» для него в новинку, все же согласно кивнул:

– Действуй по обстановке.

После чего уже громче подозвал снайпера:

– Гринев, пойдешь с Самсоновым! Обойдите деревню, в лесу она ведь наверняка небольшая, внимательно осмотритесь. Если есть фрицы – не лезьте, обойдем стороной. А какая вдруг случится напасть, ты, Саша, прикроешь Романа. Понял?

Товарищ только уверенно кивнул. Сняв с себя разгрузочные ремни и облегчив поясной от подсумков, оставляю лишь кобуру с «вальтером» да ножны со штык-ножом. Кажется, что он уже как-то сроднился со мной… Встретившись взглядом с любимой, я ободряюще кивнул ей, не желая как-то иначе проявлять свои чувства при погранцах. Супруга вернула улыбку, хотя в глазах ее застыло волнение; я заметил, что губы ее украдкой шевелятся, а пальцы, сложенные в горсть, тайком перекрестили нас с Гриневым. И хотя жест жены мог бы показаться со стороны проявлением какой-то деревенской дремучести, мне на душе стало легче и как-то спокойнее. Ведь понятно же, что молится и крестит с заботой, что для нее это проявление чувств. На свой лад даже более важное и значимое, чем слова любви, страстный секс или романтический завтрак в постель…

– Слушай, в голове не укладывается, что вы теперь с Мещеряковой! В нее же ползаставы было влюблено, так ведь никого к себе не подпускала! А тут вдруг…

Сашка замолкает на полуслове, но я понимаю его мысль и отвечаю в тон:

– Ты понимаешь, Саня, а я вдруг понял, что жизни мне остался один глоток и что сейчас нечего бояться сделать то, что всегда мечтал сделать. И, как видишь, мне казачка не отказала.

Товарищ хмыкнул, но после согласно кивнул:

– Это правильно – не бояться рисковать… Так, а вон и наша деревня.

Действительно, в просветах между соснами показались бревенчатые срубы. Сняв с плеча «светку», Гринев аккуратно ложится, умело спрятавшись за стволом ближайшего дерева так, чтобы из-за него выглядывал только тонкий ствол самозарядки. Его примеру последовал и я, достав из кобуры трофейный «вальтер» и заняв позицию чуть в стороне от снайпера.

Какое-то время мы следим за происходящим в деревне – точнее, следит Сашка, мне-то без оптики особо ничего не разглядеть. Затем аккуратно смещаемся в сторону, обойдя виднеющиеся строения, пока товарищ неожиданно не резюмирует:

– Да это не деревня никакая. Хутор на одного хозяина, правда, крепкий. Не иначе как кордон лесничего.

– Та-а-а-к… А хозяина ты видел?

– Да вроде мелькнул в окнах. Пойдешь?

С усмешкой отвечаю вопросом на вопрос:

– Прикроешь?

Гринев уверенно кивает, одновременно поудобнее распластавшись на земле.

– Ну тогда чего же не пойти?

Но несмотря на то, что задача мне досталась вроде бы плевая – пойти да попросить еды у лесничего для отступающих бойцов РККА, которым он по идее просто обязан помочь, – чем ближе кордон, тем сильнее мое волнение. Однако пистолет я заранее прячу в кобуру, нацепив на губы радушную, располагающую улыбку.

Первым присутствие чужака почуял пес, начав заливисто, громко брехать. Причем собака оказывается непривязанной и при моем приближении тут же бросается ко мне, громко рыча и озверело лая. И хотя кобель вроде бы и не самой агрессивной породы – не какой-нибудь алабай, не московская сторожевая и даже не овчарка, как у погранцов, но крупный самец-лайка, буквально летящий в мою сторону, яростно оскалив зубы, заставляет сердце бешено забиться в груди. Рука рефлекторно выхватывает «вальтер», на автомате сняв его с предохранителя, но в этот же миг раздается сердитое:

– Гром, место!

Пес останавливается как вкопанный и даже прекращает брехать. Облегченно выдохнув, я поворачиваюсь к источнику звука, чтобы поблагодарить хозяина, но мой взгляд натыкается на черную дырку в стволе нацеленной на меня «мосинки» – обрезанной, кстати.

Лесничий, или как его там, здоровый, рослый мужик с сединой на голове и роскошной бородой, спускающейся к груди, яростно буравит меня взглядом, не опуская оружия. Однако я быстро отхожу от первой оторопи и спокойно, практически дружелюбно говорю:

Убери обрез, дурак. Только дернешься, тебя снайпер снимет.

Ствол в руках хозяина хутора ощутимо дернулся, и, как кажется, в глазах его промелькнул страх. Но ответил он сурово, стараясь не демонстрировать секундной слабости:

– Брешешь. Сам пистоль убери!

Спокойно – собственное хладнокровие, кстати, меня самого удивляет! – убираю «вальтер» в кобуру, после чего говорю лесничему:

– Я убрал. И доставать не собирался, собака напугала. Снайпер у меня за спиной в двухстах метрах позади. Ты все еще жив благодаря приказу командира (на самом деле Гринев мог просто не успеть прицелиться из-за деревьев!). Мы просим выделить нам еды в дорогу, за нее лейтенант напишет расписку. Дернешься, попробуешь сделать глупость – умрешь. Гарантированно. Так что теперь и ты опусти оружие.

Обрез клонится к земле медленно, словно бы нехотя. При этом лицо мужика кривится в злобной гримасе:

– Коли врешь, пожалеешь, паря. Кажись, Грому ты не понравился…

– А ты не понравился мне. В лесу снайпер, а чуть в стороне схоронился неполный взвод пограничников, которые в случае моей смерти на хуторе бревна на бревне не оставят. Так понятней? Собери еду: сала там, картохи, молока. Можно и яиц, желательно вареных. Хлеб, если есть, тоже нужен.

Однако лесничий – если это вообще лесничий – только сплюнул на землю, после чего злобно прошипел в ответ:

– А нет у меня жратвы. Ни картохи, ни сала, хрена – и того нет!

Меня хозяин хутора начал откровенно раздражать, потому я жестко заметил:

– За базар отвечаешь? А если найду?!

Ехидная, злая улыбка мужика и вовсе превращается в гримасу ненависти. Ответил он нарочито ерничая, издевательски:

– Узнаю доблестных бойцов РККА! Вам лишь бы крестьян своих пограбить, да после того как на фронте получите по первое число! Защитнички гребаные…

– Ты, я смотрю, советскую власть не особо любишь?

Хуторянин, явно поймавший кураж, ответил вполне искренне:

– А за что мне ее любить?! За продразверстки в 20-м, когда треть моей семьи едва с голода не подохла? За то, как священника нашего – дядю моего – со старостой деревенским расстреляли без всякого суда? Или за то, что меня в армию силком забрали да в окопы бросили, с ляхами драться?

– Так ты по-русски чище меня шпаришь, что тебе до ляхов? Или под ними так сладко жилось? Не отвечай, по глазам вижу: слаще, чем сейчас. Да только тут такое дело, – я тяжело, показательно вздохнул, словно бы действительно жалея, – под немцами жизни тебе не будет. Совсем.

Призвав помощника, после короткой паузы я продолжил уже более уверенно:

– Они же как думают: мы, славяне, для них унтерменши – недочеловеки, значит. А раз недочеловеки, то и отношения к нам людского быть не должно. Захоти грабь, захоти насилуй, захоти убивай – и хрен тебе за это что будет. В Германскую немцы за колонии дрались в Африке, а теперь мы для них колония, от Буга до Урала. А население – не под корень, конечно, но сократить втрое, а оставшихся – в рабов, как раз как в Африке. Думаешь, вру? Ну так ведь вскоре сам все узнаешь… Мы пленного допрашивали, так он сказал, что все указания по гуманному обращению с гражданским населением и о преследовании военных преступлений у фрицев по армии отменили перед самым нападением на Союз.

Лесничий – а может, все же и лесничий – равнодушно пожал плечами:

– Так сам рассуди, солдатик: вы от границы драпаете? Драпаете, нас не защищаете. Еду отобрать хотите? Хотите. Немец придет теперь по-любому, а вот еды уже не будет, вам, оборванцам бегущим, отдал! Так надо ли оно мне?

Про оборванцев – это он мне на рукав указал обрезанный. Все, это уже был перебор…

Правая рука выхватила Р-38 из кобуры в одно мгновение – впрочем, прыткий мужичок также успел направить на меня обрез. Но не обращая внимания на опасность, я едва ли не зарычал:

– Видишь пистолет, мудак?! Трофейный, «вальтер» называется! После первого дня боев, когда застава пять атак отбила, мне его Василий Нежельский подарил! Знаешь, что с ним стало? На второй день войны пулеметчик вражеский срезал, дыра прям во лбу была! Но и тогда мы все атаки отбили от дотов, самоходку командир сжег, сам погиб! А ты, тварь, смеешь говорить «драпаем»?! Да мы на границе каждый метр земли своей кровью залили, а еще больше – немецкой! Так что опусти обрез, скотина, и неси жратву! А расписку честь по чести лейтенант напишет – и когда мы вернемся, не забудь предъявить, возместят!!!

На мой рев угрожающе зарычал кобель, однако я не обратил на него внимания, зло посмотрев дрогнувшему хуторянину прямо в глаза:

– Я сказал: положи! Обрез. На землю. Живо! И отзови пса, иначе завалю обоих!

После секундной паузы мужик наконец-то сломался:

– Подожди, паря, подожди. Не горячись. Гром! Место!

Послушный пес тут же замолчал и понуро пошел в сторону хутора, а лесничий вновь направил вниз ствол оружия:

– Много еды дать не смогу, иначе сам кони двину. Хлеба полкаравая осталось, отдам целиком. Яиц – два десятка есть, но их еще сварить нужно. Сала шмат да картохи полмешка – чем могу.

Облегченно выдохнув – тронулся лед! – я все же дожал хуторянина:

– Ты прежде обрез на землю положь да отойди назад. А когда жратву соберешь, так оружие и отдам обратно.

– Не заберете?

В голосе мужика сквозит сильнейшая тоска.

– Обрез нам нафиг не нужен.

Сказал я вслух и тут же злорадно продолжил про себя: а вот патроны к «мосинке» пригодятся, еще как пригодятся…

Хуторянин сделал все в точности как я сказал, после чего предложил гораздо более радушно – видать, проняло его, как понял, сколько лишнего наговорил на кураже:

– Так, может, это… Горяченького? У меня как раз в печи чугунок со щами на потрошках гусиных, наваристые! Оно можно и баньку истопить, чтобы не завшиветь. А, солдатик? Не побрезгуешь банькой деревенской?

Немного подумал – горячего поесть, конечно, неплохо, да и баня дело хорошее, а уж там и до ночевки под крышей дома недалеко… Однако ответил я неопределенно:

– У командира нужно спросить. Ты пока яйца вари, а через минут двадцать выходи с едой на порог. На хуторе есть кто-нибудь, кроме тебя?

Лесничий уверенно, без запинки ответил с какой-то просквозившей при этом потаенной болью:

– Один я.

После чего продолжил уже более спокойно:

– Спрашивай командира. Яйца сварю, щи погрею, остальную еду в мешок соберу. Идет?

– Идет. Но учти: снайпер за домом смотреть будет все время. Увидит что подозрительное, застрелит.

В ответ на мои угрозы хуторянин неопределенно пожал плечами и пошел в дом. Я же быстро подобрал его обрез, отщелкнул затвором все пять патронов, после чего поспешил к стоянке отряда.

Перминов, выслушав мой рассказ, всерьез задумался. С одной стороны, еду мы и так получим, а сам хуторянин тип какой-то мутный, явно в оппозиции к советской власти. С другой – жрать нам дадут все равно немного, а поесть горячего в нашей ситуации дорогого стоит. В конце концов, кому сейчас нужен удаленный лесной кордон и кто нас там будет искать? Тем более стоило бы пошукать у мужичка и запас патронов, и, глядишь, еще какую еду. Лесничие вообще-то нередко коптят мясо впрок, нам в дорогу оно самое то. Так что ответ лейтенанта не стал для меня откровением:

– Ладно, поедим на хуторе, выставив часового. Посмотрим, что за «контра» такая и что у него есть про запас.

Глава двадцать первая

28 июня 1941 года. Декретное время: 11 часов 10 минут. Южная оконечность Беловежской пущи.

Щи оказались действительно наваристыми, жирными, густыми – тут Макар не обманул. Едим, правда, без хлеба – но половину каравая лесничий, точнее, бывший лесничий, отложил в мешок с едой нам в дорогу. Как и обещал.

При виде вышедших из леса пограничников хуторянин заметно подобрался и стал вести себя максимально обходительно, стараясь угодить всем и во всем. Вон, даже первак на стол поставил, который, правда, никто пить не стал. Только Оля наполнила до предела флягу, запросив у хозяина еще и перевязочный материал – любые чистые тряпки – и гусиный жир, которым, оказывается, можно обрабатывать раны и ожоги. Макар все организовал, попутно в красочных подробностях рассказав историю своей жизни.

Как и ожидалось, родился и вырос будущий лесничий здесь же, в Волкоставице, когда тот еще входил в состав Российской империи. В Империалистическую (еще одно местное название Первой мировой) Макар воевал в стрелковом полку, был ранен и даже заслужил медаль «За храбрость» на Георгиевской ленте. Правда, чутка похвалившись, лесничий тут же напрягся – и, не совсем поняв, в чем дело, я тут же запросил помощника. Как оказалось, на лицевой стороне этой самой медали был отчеканен профиль Николая II. Но либо напряженно молчавший Перминов, сосредоточенно поглощающий щи, просто не знал об особенностях этой награды, либо не стал обострять. Я же, невольно усмехнувшись, также промолчал, жадно глотая янтарный бульон с кусками вареной капусты и мяса.

Смутившийся же Макар быстро закруглил свой рассказ тем, что после отпуска по ранению в царскую армию уже не вернулся, ибо на фронте началась разруха семнадцатого года. Причем факт дезертирства в его понимании оказался менее неприглядной страницей биографии, чем награждение злополучной медалью… В двадцатом же, когда боевые действия с Польшей пошли уже всерьез, ветерана Германской призвали в РККА, в составе которой он и попал в плен после контрудара Пилсудского под Варшавой. При словах о поражении Красной армии лейтенант болезненно сморщился, но комментировать не стал, а я подумал, что ярый антисоветчик, лесничий, потерявший должность в 39-м во время «Польского похода», с равным успехом мог и дезертировать из рядов славной Рабоче-крестьянской. Ну, да и Бог ему судья.

Когда в деревянных мисках, любезно предложенных хозяином, и наших собственных котелках (не всем хватило посуды) ложки начали скрести по дну, командир блаженно откинулся на спинку стула. Но бросив еще один взгляд на хозяина, он коротко бросил:

– Неси патроны. Все.

Макар выпучил глаза и шумно втянул воздух:

– Да как же так, товарищ лейтенант! Мне же обещали…

Не удержавшись, я влез в разговор, ехидно отметив:

– Так мы с тобой про обрез говорили. Не про боеприпас!

Однако натолкнувшись на тяжелый взгляд Перминова, я тут же замолчал. Командир же безмолвно, но очень выразительно напомнив, что старших по званию перебивать не стоит, вновь обратился к хуторянину:

– Отец, нам патроны нужнее. А тебе они и вовсе не положены, раз ты больше не лесничий. Так что давай, живо!

Хозяин кордона, аж побагровев лицом, пошел рыться в своих вещах, и именно в этот миг в хату вбежал Гринев, оставшийся на часах:

– Немцы!!!

Едва не перевернув стол, все вскакивают и бросаются к стенке, хватая приставленное к ней личное оружие. Тут же мы покидаем избу – только я в последний момент успеваю выхватить у опешившего Макара короб с патронами, в то время как сам Перминов сграбастал потертый мешок-«сидор» с припасами. Уже на выходе кричу хозяину:

– Прячься, отец!

…Однако сами мы уже не успеваем покинуть кордон. Из-за деревьев снайпер заметил приближение противника слишком поздно – да и Саня не все время в оптику пялился, он также жадно хлебал принесенные в котелке щи. Кроме того, противник не выдал себя шумом моторов – когда мы высыпали из дома, на дороге показались велосипедисты! Причем они приблизились к кордону уже метров на сто пятьдесят, непринужденно катя по лесной дорожке.

– Разбежались по двору! Занимайте укрытия!

Даже не отдавая себе отчет в том, что делаю, я с силой хватаю Ольку за руку и, едва ли не силком волоча ее за собой, одним коротким рывком добегаю до высокой, широкой поленницы. Разбегаются по двору и остальные пограничники; громко лает Гром, посаженный хозяином на цепь.

– Гринев, если там есть пулеметчик, снимешь! Карташов, Петров – по моей команде вдоль отряда, длинной очередью!

Снайпер занимает позицию за углом бани, а у околицы залегает расчет трофейного МГ. Однако командир уже не успевает дать отмашку: фрицы, заметив движение во дворе кордона, успели затормозить и, побросав велики у дороги, рассыпаются, укрывшись за деревьями.

– Встряли…

Коротко ругнувшись, отдаю жене пистолет с последними патронами, загнанными в магазин.

– Оль, только очень прошу тебя – не геройствуй зазря. У нас снайпер, с ним в бою преимущество на нашей стороне. Не лезь под пули!

Девушка серьезно кивает, молчаливо взяв пистолет, а я снимаю карабин с предохранителя; патрон уже в стволе. Однако бой как таковой еще не начался, обе стороны медлят. Наконец, от деревьев раздается уверенное:

– Russen, übergeben Sie, Sie werden nicht gehen!!!

Предлагают сдаться… А вот насчет не уйти – это еще бабка надвое сказала. Той же мысли придерживается и лейтенант:

– Гринев, пулеметчика нашел?

– Так точно, товарищ лейтенант!

После секундной паузы раздается властное:

– Застава! Огонь!!!

Первым сухо щелкает выстрел снайпера, за ним раздается рев трофейного пулемета; оживают самозарядки и трофейные «маузеры» оставшихся бойцов. Приподнявшись над поленницей и поудобнее примостив на ней ствол карабина, я также начинаю искать свою жертву.

Немцы огрызаются редким, недружным винтовочным огнем, однако, стараясь выбрать цель, замечаю движение между деревьями – и не только я. Опасность разглядел и Сашка:

– Командир, пытаются справа обойти!

– Гаси их!

– Есть!

В гуле частой стрельбы я не сумел расслышать выстрела Гринева, но он сам предупреждает Перминова:

– Залегли, товарищ лейтенант! Их трое!

И после короткой паузы добавил:

– Я промазал…

Михаил тут же реагирует на ситуацию:

– Карташов! Обойдите дом и держитесь там! Патроны берегите, бейте короткими очередями! Гринев – выбивай оставшихся по одному!

Снайпер на порядок увеличивает мощь стрелковой роты – не то что отделения. Его огромное преимущество – это возможность выбрать цель едва ли не на пределе дистанции эффективного огня винтовки и поразить ее практически наверняка. Так в самом начале боя мой товарищ тут же снял первого номера вражеского расчета, выстрелил во второго… Но встречная внезапная схватка – это все же не снайперская охота, где главное правило стрелка звучит так: один выстрел с лежки. Максимум два. Саша выстрелил несколько раз с одной позиции – а второго номера пулеметного расчета, как оказалось, он только ранил в руку. Такое бывает… Бывает и так, что даже раненый противник может продолжить бой.

Очередь скорострельного МГ ударила со стороны врага внезапно – и уткнулась точно в голову Гринева, буквально отбросив его на спину. И тут же человек пять фрицев рванулись вперед, под прикрытием машингевера… Как оказалось, зря – у двух погранцов, в частности у лейтенанта, остались еще исправные самозарядки. И когда противник пошел на бросок, их частый огонь прижал фрицев, ранив, а возможно, и убив двух зольдатов. Я также пытался поймать в прицел бегущих врагов, силясь взять упреждение в полфигуры – но единственный выстрел не попал в стремительно движущуюся между сосновыми стволами цель. А вот ответная очередь вражеского пулеметчика ударила чуть ниже головы, угодив в поленницу. Дерево отозвалось от тяжелых ударов пуль, и я рефлекторно нырнул вниз, страшась разделить судьбу товарища.

Сашка, Сашка, как же так…

– Выбивайте пулеметчика! Цельтесь чуть ниже язычков пламени на раструбе, разом!

Коротко взглянув во взволнованные, немного испуганные глаза Оли, ободряюще ей улыбаюсь – и рывком вновь встаю, одновременно дослав затвором очередной патрон. М-да, это тебе не самозарядка с полуавтоматикой и емким магазином в десять патронов, увы… Огонь немецких стрелков усилился, став более плотным и частым; коротко вскрикнув, упал еще один пограничник.

Тут же вновь заговорил МГ – пока, правда, не в мою сторону, а по позиции Кольки Соломатина, бойца с СВТ. Он вынужден залечь, но я успеваю различить язычки пламени, весело пляшущие на раструбе немецкого машингевера, и, сведя мушку с целиком в одну линию строго под ними, на выдохе мягко тяну за спуск.

Очередь обрывается.

Не знаю, я ли задавил второго номера или нет – по нему одновременно стрелял еще и Перминов, – но пулеметчик замолчал. Оставшиеся трое гансов залегают за деревьями, плотность огня их падает. Командир, уловив переломный момент в бою, закричал расчету:

– Карташов, чего так долго возитесь?!

– Двоих выбили, товарищ лейтенант!

– Бери пулемет и сюда бегом! Петров пусть остается!

– Есть!

Ну, с пулеметчиком мы живо оставшихся гадов задавим!

…Подумал я прежде, чем за хлесткими хлопками винтовочных выстрелов различил гул приближающегося мотора…

Оглушительная лающая очередь ударила от дороги. Неудачно показавшегося из-за сруба Володю Карташова она рвет буквально на куски, забрызгав полстены дома его кровью. В ужасе вытаращившись на бесформенный кусок мяса с торчащими из него костями, пару секунд назад бывший моим живым соратником, я замер в оторопи, не в силах пошевелиться.

Такого беспросветного ужаса я не испытывал еще никогда в жизни.

– Это игра… Это игра… Это всего лишь игра…

Я повторяю эти слова как мантру, цепляясь за их смысл ускользающим во тьму забытья сознанием, словно утопающий за спасательный круг. Конечно, такого в жизни не бывает, не бывает, это все не по-настоящему… С живым человеком такого просто не может произойти…

И что за хрень могла такое сотворить?!

Неожиданно мне на помощь приходит помощник:

20-миллиметровая автоматическая пушка KwK.30 L/55 с длиной ствола 1100 миллиметров. Питание орудия магазинное, в расчете на 10 выстрелов. Практическая скорострельность шестьдесят – сто выстрелов в минуту. Для стрельбы использовались бронебойные снаряды PzGr с начальной скоростью 780 м/с.

Она установлена на броневик?

Германский легкий бронеавтомобиль Leichter Panzersp hwagen (2 cm), Sd.Kfz. 222, в СССР известный также под названием «Хорьх» (по имени завода-производителя Horch в Цвиккау). Разработан в середине 1930-х годов на роль разведывательной или штабной машины. Лобовая броня корпуса и башни 14,5 миллиметров, борта 8 миллиметров, корма 5 миллиметров (только корпус). Башня усеченной пирамидальной формы с открытым верхом, вооружение – помимо автоматического орудия спаренный с ним пулемет MG-34. Прицел телескопический T.Z.F.3a. Экипаж – три человека.

Твою ж дивизию, как с этим монстром стальным драться?

Помощник, сумевший удержать мое сознание на плаву, уже не успевает ответить: рядом на поленницу падает лейтенант, сжимающий в руке «колотушку», мною же ему и выданную.

– Срочно, давай быстрее свою! Буду вязать связку противотанковую!

Нехорошее предчувствие сжимает сердце – даже очень физически сильный человек не метнет связку из двух гранат М-24 и одной оставшейся у командира РГД-33 дальше, чем на десять метров. То есть летеха планирует подпустить броник на десять метров? Три раза ха! Да «Хорьх» нас уже с трехсот достанет автоматической пушкой, прошибающей бронебойные плиты до двадцати миллиметров толщиной!

Помощник, какие средства борьбы есть с этой хренью?

Некорректный вопрос.

Что?! Твою ж… Так, ладно: какие имеющиеся в распоряжении пехотинцев средства могут помочь справиться с бронеавтомобилем?

Противотанковые ружья, крупнокалиберные пулеметы, противотанковые связки, бутылки с коктейлем Молотова, бронебойные патроны к обычным пулеметам, если бронеавтомобиль будет развернут к вам бортом или еще лучше – кормой.

Понятно… Вариантов нет.

Между тем Перминов, отчаянно сматывающий связку из гранат и какой-то тряпки, смотанной в жгут, нет-нет да высовывается из-за поленницы. Поймав мой вопросительный взгляд, он зло проговорил вполголоса:

– Фрицы зашевелились. Сейчас наверняка к нам сунутся под прикрытием броневика. Тот и головы поднять не даст, а немцы нас гранатами закидают!

– Значит, как приблизятся, нам нужно раньше их гранатами приголубить!

Лейтенант, согласно кивнув, достает трофейное «яйцо» – тоже, кстати, из моих запасов. Согласно кивнув, я вытягиваю свое из ставшего теперь пустым подсумка. Посмотрев на Олю, командир требовательно приказал:

– Мещерякова, аккуратно выгляни за поленницу и проследи за немчурой. Как приблизятся к нам метров на тридцать, говоришь нам и бегло стреляешь в их сторону – просто высаживаешь магазин, не целясь! Они залягут, а мы их гранатами закидаем! Поняла?

Супруга безмолвно, сосредоточенно кивает, с отчаянной решимостью сжав пистолетную рукоять, но тут же в разговор встреваю я:

– Во-первых, она Самсонова! Во-вторых, Миша, сам смотри за фрицами и сам стреляй! А я две гранаты брошу!

Лицо погранца исказилось в бешеном оскале:

– Нам секунда на бросок, Самсонов! Секунда! А ей только руку высунуть и на спуск нажать, хоть три раза! Ты же две штуки сразу бросить не успеешь, тебе еще понять куда метать нужно!

– Рома, я сделаю!

Не успел я и слова возразить, как супруга оттолкнулась от меня спиной и ловко по-пластунски переползла к дальнему от нас углу поленницы. Осторожно выглянув за край, казачка тут же отдернула голову и взволнованно прошептала:

– Идут, вдвоем!

Развернувшись к летехе, я зло выпалил ему в лицо:

– Если с ней что случится…

Однако Перминов жестко обрубил мой выпад:

– В живых сначала останься, боец! Соломатина в руку ранило, Петров нам сейчас не поможет, ему своего фрица снять нужно. На троих соображаем, Рома, сейчас все бойцы!

Ответить я не успеваю – раздается очередь пушки подъехавшего броневика, которая, правда, приходится на дом лесничего, прошив его стену несколькими попаданиями… И не прекратила еще лаять автоматика орудия, выбрасывая в нашу сторону двадцатимиллиметровые бронебойные болванки, как раздался отчаянный возглас Ольги:

– Бегут!

Девушка тут же начинает стрелять, и одновременно с этим я рву шнур «яйца» и разом встаю. Страх за любимую и отчаянное желание ее защитить заглушает ужас быть разорванным немецкими снарядами… Заметив залегающих метрах в двадцати пяти от нас фрицев, как раз выскочивших за деревья, мешающие точному броску, что есть силы метаю гранату. Синхронно со мной бросает «яйцо» и командир – и практически сразу верхние плошки поленницы сносит ударившая с броневика очередь МГ.

Не дожидаясь результата взрывов, я рывком бросаюсь к Ольке и, отчаянно дернув ее за руку, увожу назад к дому лесничего – как раз туда, где лежат останки Карташова. Но сейчас не до ужаса и брезгливости, сейчас лишь бы выжить, лишь бы успеть добежать, пока немцы перезаряжают пушку…

…Сзади вновь раздается лай орудийной автоматики…

Но мы успеваем добежать, буквально нырнув за угол сруба, и тут же продолжаем бег, направившись к Петрову. Если он замочил своего фрица, можно сваливать отсюда нафиг – до стены деревьев хотя бы добежать, а уж там, глядишь, и оторвемся!

Однако разглядев, что недавний конкурент распластался на земле с лужей крови у головы, я замедлил шаг, лихо матерясь от неожиданности и испуга. Не сошлось у погранца с фрицем, не он завалил врага, а наоборот… А секунду спустя из-за угла дома лесничего показался здоровенный немец.

На мгновение мы просто замерли. Я слышал, такое случается на войне, когда смертельные враги оказываются в шаге друг от друга, не готовые к подобной встрече. И как ни странно, но первой среагировала казачка, вскинув «вальтер» и нажав на спуск, вот только вместо выстрела раздался лишь сухой клац бойка.

Осечка!

Но именно она привел нас с противником в чувство.

…Винтовки обоих в момент встречи были направлены в сторону – а разом направив их к цели, мы зацепились стволами. Тут же я налег на свой карабин, оттесняя от себя штык вражеского «маузера» – у фрица штык-нож штатно прикреплен к стволу, – но сразу понял, что немец физически сильнее. Гораздо. И что парой секунд спустя он наведет оружие на меня, или застрелив, или заколов одним точным выпадом.

Эта отчаянная мысль придает мне сил – с шагом вперед я буквально бросаю тело на сцепленные карабины, а сблизившись с противником, тут же прыгаю ему в ноги. От борцовской базы самбо из детства у меня мало что осталось, но все же веса тела хватает, чтобы сбить здорового фрица наземь примитивным проходом!

Окрыленный первым успехом, выхватываю клинок СВТ из ножен, но падающую вниз руку перехватывают железные пальца врага, сжав запястье правой в стальном захвате. Я пытаюсь навалиться на рукоять штык-ножа корпусом – но тут в глазах словно звезды взрываются! Тяжелый удар немца сбивает меня на землю, а клинок вылетает из кисти… В следующую секунду крепкие пальцы врага сжимаются на моем горле, разом перекрыв поступление кислорода, но все же я успеваю почувствовать тяжелый запах пота и едва ли не смрад изо рта ганса…

Но спустя мгновение хватка противника ослабевает: упущенная им из вида казачка со всей силы бьет пистолетной рукоятью ниже каски, туда, где шея его стыкуется с плечами. Очевидно, это очень больно – но не смертельно: бешено зарычавший фриц встает и с размаху, еще на развороте заряжает тыльной стороной ладони по лицу моей любимой. Разом обмякшую Ольку кидает на стенку сруба…

Мразь!!!

Ярость приводит меня в чувство. Схватив выроненный клинок, я встаю и с дикой ненавистью всаживаю его в спину врага в районе почек – а потом еще и еще, ощущая в душе лишь мрачное, звериное ликование. Вскрикнувший немец заваливается на спину, едва не придавив меня в падении – но оттолкнув тело противника в сторону, я тут же бросаюсь к лежащей без чувств жене.

– Оля, Оля!

Отчаянно хлопаю по щекам девушки, из разбитого носа и губ которой обильно сочится кровь. Но глаза казачка открывает быстро, и взгляд у нее осознанный, что заставляет меня радостно воскликнуть:

– Слава богу!

Порывисто обняв девушку, я облегченно выдыхаю, но именно в этот же миг осознаю, что рев мотора «Хорьха» слышится уже совсем близко…

А потом в очередной раз раздается лающая автоматическая очередь пушки броневика – и секунду спустя довольно гулкий взрыв. Выстрелы замолкают, и, обрадованный, я бросаюсь к углу дома в надежде увидеть горящий бронеавтомобиль!

Но вижу въезжающий на подворье лесничего «Хорьх», переехавший изуродованное тело Перминова.

Эх, командир…

Быстрее прячусь за угол сруба; сердце бешено колотится. Уже не убежать – заметят, покрошат в спину, как только побежим к лесу… Шатаясь, ко мне подходит Оля с каким-то отчаянно горящим взглядом, в котором читаются одновременно и отчаяние, и решимость. Она услышала звук мотора броневика уже после взрыва противотанковой связки – и все поняла.

– Я тебя люблю.

Жена порывисто меня обняла – а я крепко-крепко сжал ее в своих объятьях, не в силах выдавить из клокочущего горла хоть что-то, кроме сдавленного сипа…

Помощник, пожалуйста, помоги! Сохрани игру или дай выйти! Я не хочу умирать, я не хочу видеть ее смерть…

Ваш запрос не может быть удовлетворен.

Эх, жестянка…

С трудом сдерживаюсь, чтобы не заплакать, хотя перед глазами все начинает плыть, но усилием воли давлю этот порыв. Вместо этого севшим горлом произношу, собрав в кулак все душевные силы:

– И я тебя люблю, Оля, очень сильно люблю…

Н-да… Если бы у меня была хоть одна граната, то я бы попробовал уйти достойно, на рывке, постаравшись в последний миг принять бой, пусть и с мизерными шансами на успех…

Граната…

Граната!

Твою ж дивизию, что я за мудак! Ведь у меня есть еще одно «яйцо»! Я его специально переложил в карман галифе после того, как вторым из пары Ольки заминировал «цундапп»! И оно все время было со мной, я просто привык к его тяжести, привык ощущать на бедре!

– Оля!

Девушка поднимает на меня красные от слез глаза:

– Да?!

Голос у казачки слабый – кажется, она уже смирилась с концом, как и я пару мгновений назад.

– Оль, а что за молитву ты читала, когда мы на мотоцикле немцев объезжали? Которые еще отдыхали у дороги.

Девушка облизнула распухшие губы, после чего сбивчиво ответила:

– Псалом девяностый, «Живый в помощи»!

Быстро поцеловав казачку, я тут же встал и ободряюще ей улыбнулся, доставая гранату из кармана:

– Помолись за меня! И беги…

Любимая испуганно, как-то неуверенно кивает, а я, возможно, в последний раз полюбовавшись ее красотой, ободряюще улыбнулся Самсоновой, после чего развернулся к подворью, сделав первый шаг. Колпачок гранаты скручиваю на ходу…

Помощник, начинай читать псалом девяностый, «Живый в помощи».

Одну секунду…

Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится…

Выныриваю из-за угла – и практически нос к носу сталкиваюсь с развернутым в мою сторону броневиком, уже движущимся к углу дома.

…Яко Той избавит тя от сети ловчи и от словесе мятежна…

Рву шнурок и размахиваюсь для броска с бешено колотящимся сердцем. В это же время отчаянно закричавший фриц, торчащий в открытой башне, вручную наводит на меня орудие, спаренное с пулеметом…

…Падет от страны твоея тысяща, и тьма одесную тебе, к тебе же не приближится…

Бросаю трофейное «яйцо» – и, возможно, впервые в жизни попадаю столь точно: граната залетает внутрь открытой башни, скрывшись внутри бронеавтомобиля!

Но на раструбе автоматической пушки уже вспыхивают языки пламени.

В последний миг закрыв глаза, я жду, когда мою плоть начнут рвать бронебойные болванки, напоследок услышав от помощника:

…Яко Ангелом Своим заповесть о тебе, сохранити тя во всех путех твоих. На руках возмут тя, да не когда преткнеши о камень ногу твою…

Тьма.

Нет ожидаемой боли – но тело я чувствую все же как-то иначе. С чего бы?

А потом по глазам вдруг бьет яркий свет, и первое, что я вижу – это встревоженное лицо матери, очень низко склонившейся над игровой капсулой. В комнате горит свет, а за окном темень – ночь, значит… Неожиданно раздается совершенно незнакомый мужской голос:

– Ну слава богу, вытащили. А на будущее обязательно предупредите сына, что ни в коем случае нельзя покупать на черном рынке игровой софт и оборудование для погружения в виртуальную реальность!

Мама устало кивает, украдкой смахнув слезу с уголка глаз. Я же привстаю, ощутив при этом дикую жажду, и рядом с напряженно молчащим отчимом замечаю мужчину в униформе игровой компании. После чего вновь облегченно откидываюсь на столь удобное эргономичное ложе бракованной капсулы.

Оказывается, у «Великой Отечественной» все же есть дежурные спецы…

Эпилог

Андрюха и Арсен просто вытирают татами Алинкой, схватив ее за руки и за ноги. Нет, они ни в коем случае не бьют и не наносят увечий обладательнице старшего после них синего пояса – просто, свалив ее, не дают встать, по-дружески глумясь над симпатичной девчонкой. Со стороны все происходящее действительно может показаться смешным, вон, некоторые ребята откровенно ухмыляются. Но вид неспособной сопротивляться девушки, которую так или иначе обижают два крепких лба, разжигает внутри неудержимое желание самому ввязаться в схватку.

– Закончили!

Тренер Миха улыбается и готов уже дать отмашку расходиться, но тут к нему подхожу я:

– Миш, можно я тоже попробую?

Умные, интеллигентные глаза сенсея меряют меня с ног до головы, после чего он осторожно замечает:

– Ты уверен?

– Хочу попробовать. Бросать ведь можно?

Тренер добродушно усмехнулся и ответил:

– Попробуй.

После чего сказал уже более громко, чтобы было слышно во всем зале:

– Закончили с Алинкой! И у нас еще один претендент!

Андрей и Арсен, выпустив красную как рак девчушку, молча посмотрели на меня, выходящего на татами, и с улыбкой переглянулись. Ну да, ну да, я ведь еще даже не белый пояс, в группе занимаюсь всего два месяца, кимоно – добок – приобрел всего три недели назад, начав понемногу учить броски… А тут с ними ничего не могли сделать парень со вторым желтым поясом, парень с зеленым поясом и девушка с синим. Последние двое уже активно участвуют в «показухах» – показательных выступлениях, в которые помимо эффектного разбивания деревянных досок ударами ног и рук, а также демонстраций классических приемов обезоруживания, вставляется программа с множеством эффектных, зрелищных бросков. У Алинки на «показухах» вообще получается очень зрелищно – не иначе потому Миха решил чуть спустить на землю обладателей «средних поясов», продемонстрировав в первую очередь им самим, что в реальной схватке постановочные броски не сильно-то работают.

Я замираю напротив ехидно смотрящих в мою сторону парней. Задача у меня не драться с ними, а, двигаясь, не давать по себе попасть, перемещаться до диагонали таким образом, чтобы против меня находился только один противник. Вроде просто – но пока что ни у кого с этим ничего не получилось. Ох, а адреналинчик-то подскочил, тело прям начинает потряхивать – нужно уже срочно начать! И словно в ответ на мои мысли прозвучала команда тренера:

– Начали!

Широкими приставными шагами начинаю стремительно двигаться вперед и одновременно вбок от обладателей самых старших на момент в группе красных поясов. Обхожу их без всяких проблем, а начавший синхронно со мной перемещаться Андрей оказывается четко против, один на один; Арсен же пока держится за его спиной.

Неожиданно оппонент делает резкий шаг вперед, успев ухватить меня за рукав кимоно, и, дернув на себя, одновременно с этим подставляет подножку под правую ногу. Вот только красный пояс и в прошлом КМС по дзюдо ошибся с весовой категорией и в оценке моей собственной физической силы – я устоял на ногах. А в следующую секунду, перехватив руку противника в районе запястья, выбиваю его стопу подсечкой!

Андрюха падает на татами впервые за время спаррингов, на глазах у замершей и притихшей группы. А следом лечу вниз и я, опрокинутый задней подножкой Арсена – у него, кстати, тоже есть спортивный опыт до хапкидо, что позволило одаренному парню довольно быстро подняться в ранговой системе поясов корейского единоборства. Только занимался он карате, где удары ногами по большому счету идентичны нашим.

Вместе мы падаем на татами, только Арсен пытается зафиксировать меня на удержание. С кем другим у него бы наверняка получилось – но я за последнее время вспомнил многое из самбо, да и здесь уже кое-чему научился. Так что, не дожидаясь зафиксированной за оппонентом победы, резко встаю на мостик и переворачиваю не ожидавшего подобной прыти Арсена на спину, оказавшись сверху. Руки автоматически схватились за отвороты его кимоно на груди и, до упора натянув на себя левый, правый я прижимаю к самому горлу противника, начав его душить.

То, что все происходящее здесь и сейчас даже не спортивный спарринг, а его лайтовое подобие, как-то забывается. Душу парня я всерьез, зарычав от внезапно накатившей ярости. Подоспевший Андрюха пытается оттащить меня от товарища, тренер громко кричит «Закончили!» – я не реагирую, все сильнее стягивая кимоно на шее Арсена.

– Самсонов, закончили!!!

Повторный крик Михи приводит меня в чувство. Прекратив душить одноклубника, я как-то ошалело посмотрел в его налившиеся дурной кровью глаза, но красный пояс так же быстро приходит в себя.

– Норм?

Несмотря на глупый вопрос, Арсен только кивает, не проявляя излишней агрессии. Помогаю ему встать и смотрю на тренера. Сенсей же, удивленно покачав головой, только усмехнулся и дал команду:

– Еще раз!

…– Ну, ты, блин, гладиатор!

При заходе в раздевалку Димка – товарищ из универа, с которым мы вместе ходили на курсы разговорного английского и который и пригласил меня в свою секцию, – дружески хлопает по плечу. Я же лишь устало киваю ему в ответ, внутренне переживая, что, замотивированные первой, неудачной для обоих «схваткой», красные пояса не оставили мне даже шанса во второй. Впрочем, неудивительно – только вновь встав напротив парней, я осознал, как сильно «задышал» и что мне совершенно не хватает воздуха. Потому легко перемещаться уже не получилось, а Андрюха, не делавший больше ошибок с недооценкой моих способностей, просто порвал меня в борьбе, швыряя и через бедро, и подножками, и разок даже через спину с колена. Только раз мне удалось ухватить его за ногу после падения – я вцепился в нее как клещ, стоя на коленях, и готовился было выбить вторую подсечкой. Но тут же несильный, однако чувствительный удар ноги Арсена опрокинул меня на спину. М-да уж, гладиатор… Тем не менее большинство ребят громко обсуждают именно мое противостояние с красными поясами, а сам Андрюха, смеясь, рассказывает о первой, неудачной попытке бросить меня. Я же, закрыв глаза, расслабленно откидываюсь на прохладную бетонную стену. Одну секунду, и встану, всего одну секунду…

…После «возвращения» в реальность я решил кардинально пересмотреть свою жизнь. Капсулу, несмотря на легкий протест в душе, мы сдали в центр утилизации «Великой Отечественной». Говорят, там был жуткий скандал с увольнением нескольких сотрудников… Но, положа руку на сердце, оказавшись в родном для себя мире, в настоящем, я не очень сильно хотел вернуться туда, где каждый день в меня стреляли, где в небе висели немецкие самолеты, где приходилось убивать прежде, чем быть убитым. Если бы еще не Олька… По казачке я тосковал, очень сильно тосковал, едва ли не каждую ночь после возвращения она снилась мне… Но, говоря по совести, только здесь я осознал всю нереальность происходящего в виртуальном мире и как-то сумел свыкнуться с мыслью, что Мещерякова была ненастоящей. Учитывая же, сколько вокруг ходило студенток с откровенными вырезами на груди и в коротких юбках, просто дыша свежестью и девичьей красотой, это было не столь уж и сложно.

Но за себя я взялся всерьез: слишком сильно отличалось мое рыхлое, заплывшее жирком тело от кондиций пограничника Самсонова, у которого были и рельефный, весь в кубиках пресса живот, и крепкая мускулатура. Конечно, ничего необычного в сравнении с другими бойцами заставы, до войны регулярно тренировавшимися на турниках и брусьях, но относительно меня самого эта физическая форма была идеальна… Так что уже следующим после игровой эпопеи утром я пришел на стадион. Правда, тогда я пробежал всего пятьсот метров, после чего, даже не смотря в сторону турника – тогда просто не умел подтягиваться, – отжался всего двенадцать раз. Но, как говорится, лиха беда начало. Вечером я вновь пришел на стадион. А утром следующего дня еле встав с кровати с дико болящими мышцами, не плюнул на все, а двинул в бассейн. Днем же позвонил Диману, когда-то предлагавшему мне пойти потренироваться в его секции…

За последние два месяца я сбросил десять килограммов, довел кроссовую дистанцию до двух километров, стал отжиматься по пятьдесят раз за подход. Подтягиваться, правда, научился всего неделю назад – не те группы мышц развивали многочисленные отжимания, но тут отчим подсказал мне лазить по трубе. Сумев забраться до самого верха на старой школьной спортплощадке, я наконец-то сумел поднять свое тело и на перекладине… После пошло уже веселее, и за последние семь дней я догнал число подтягиваний до восьми раз. В бассейне же плаваю уже по километру – правда, только на спине.

На тренировках мой рост, конечно, не так заметен, но все же пять базовых срывов (вариант освобождения от захвата) я выучил, несколько стоп-криков (нижних ударов ног) и лоукик более-менее освоил, так что на белый пояс можно сдавать смело. А занимаясь уже индивидуально со старым товарищем Виталиком, с которым когда-то вместе начинал ходить на самбо и не потерял связь за все последующие годы, мы немного подтянули мне руки и борьбу. В смысле уже более-менее наработали классические боксерские удары рук на лапах, а также обновили в моей памяти проход в ноги, зацепы-подсечки и бросок через спину с колена. А в партере – рычаг локтя и ущемление ахилла, плюс разучили все возможные варианты удушающих. Короче, физически я неплохо так прогрессирую относительно самого себя до капсулы. А вот в личной жизни все гораздо сложнее, хотя на похудевшего, подтянутого меня знакомые девушки смотрят куда как благосклоннее, чем раньше…

Выйдя из подвального помещения школы, где и располагается наш зал, я попрощался с Димкой и в гордом одиночестве двинул к автобусной остановке. Теплый, спокойный вечерок, когда дневная жара уже отступила, а вот ночная прохлада еще не пришла. Воздух как парное молоко, и дышится легко, свободно, полной грудью. Посмотрев на двух прошедших мимо девчонок, озорно смеющихся и стрельнувших в мою сторону заинтересованными взглядами, ловлю себя на мысли, что вот прям хочу познакомиться с чернявенькой. Перед внутренним взором тут же предстал образ Оли, но усилием воли я прогнал его: сколько можно, в конце концов, тосковать по игровому боту?! Что бы ни было между нами там, теперь уже все кончено!

Я уже начал ускоряться, чтобы догнать девушек, но тут вдруг позади раздался вежливый мужской голос:

– Роман Витальевич Самсонов?

Едва ли не подпрыгнув от неожиданности, разворачиваюсь к вопрошающему, одновременно скинув с плеча спортивную сумку и нашаривая в кармане бриджей газовый баллончик. Какое-никакое, но оружие – хотя вернее сказать, средство гражданской обороны. Просто после погружения в виртуальную реальность ходить совсем пустым стало как-то не по себе.

Между тем ко мне подходит интеллигентный мужчина в очочках и с большой залысиной на лбу, смотрящий, однако, твердо и требовательно.

– Мы знакомы?

«Интел» (сокращенно от «интеллигент», так я решил именовать незнакомца про себя) все тем же вежливым тоном ответил:

– Нет, Роман Витальевич, не знакомы. Меня зовут Александр, можно просто Саша. Я один из разработчиков виртуальной реальности проекта «Великая Отечественная» – в прошлом глава отдела. Вчера мне попал в руки отчет о вашем погружении…

– Знаете, Саша, а я ведь все уже подробно изложил вашим коллегам. Три раза. Так что общаться на эту тему ни с кем более не желаю!

Развернувшись от «интела» и злобно выругавшись, я вновь двинул в сторону остановки, остро жалея о том, что упустил симпатичных девчонок из-за очередного представителя игры. Но раздавшийся сзади вопрос заставил меня замереть на месте:

– То есть судьба Ольги Мещеряковой вас не интересует?

Повернулся я к Александру даже живее, чем в первый раз.

– Вы имеете в виду то, что случилось с ее реальным прототипом в жизни?

Саша коротко и как-то невесело усмехнулся:

– Нет, речь идет об игроке, чье сознание застряло в виртуальной реальности вот уже год назад.

Мое сердце бешено забилось в груди, а в горле разом пересохло. Я знал! Я чувствовал, что она живая!!!

– Вы серьезно?!

…Мы идем вдоль вечерней набережной, неспешно разговаривая. Точнее, говорит мой собеседник, я же очень внимательно его слушаю, боясь упустить даже одно слово.

– Оля воспитанница детдома, как и ее игровой персонаж. К нам в проект девушка пришла по объявлению о наборе бэта-тестеров, прошла конкурс, медкомиссию…

Александр показал мне фотографический снимок смущенно улыбающейся толстушки, в чертах лица которой я заметил лишь отдаленное сходство с возлюбленной казачкой. И все же Олины глаза я узнал. А потом другой – с неимоверно тонкой, худой девушкой, безжизненно лежащей в кровати. Правда, на этом снимке она показалась мне значительно более знакомой, только очень истощенной.

Сердце вновь ударило с перебоем:

– Что случилось?

Саша только огорченно покачал головой:

– Тогда было разработано только два игровых процессора – но ведь это был настоящий прорыв в конструкции виртуальной реальности! Максимально живой, максимально историчной, с гибким игровым сюжетом, без каких-либо возрастных ограничений… Вы ведь не знаете, Рома, что сегодня на остальных процессорах работает гораздо менее совершенная модель с кучей ограничений, они не могут передать накала боя, не столь достоверны и реалистичны – но и требуют меньший ресурс для поддержания рабочего процесса.

После короткой паузы собеседник продолжил:

– Создав первоначальный шедевр – я не побоюсь этого слова, ведь это действительно венец моей деятельности, – мы прошли несколько успешных тестов, в том числе и с Ольгой. Но когда уже было принято решение запустить процессор в серийное производство, во время завершающего теста случился перепад электричества. А пока мы пытались устранить сбой в работе капсулы, Мещерякова погибла в игровой реальности…

Тяжело вздохнув, «интел» вновь заговорил:

– Процессор вернули на доработку, новые капсулы снабдили системой внешнего аварийного выхода из виртуальной реальности, меня сняли с главы отдела, а Оля… О ней просто некому было беспокоиться, девчонка из детдома оказалась никому не нужна. Врачи диагностировали у Мещеряковой кому, но вытащить не смогли. А бракованный процессор при подключении внешней аппаратуры выбивал ошибку; удалось определить лишь то, что он загружается циклически, запуская игру 22 июня и заканчивая ее на рассвете 25 июня.

По моей спине пробежал холодок – это ведь эпизод с расстрелом немцами наших раненых! Как раз тот момент, когда я спас Олю!

Между тем Александр продолжил:

– Я оформил опекунство над девушкой, нанял сиделок, но… Это ведь не жизнь, верно? Для нее – да и для меня тоже. Ведь весь этот год я обвинял себя в случившемся… А вчера мне попал в руки отчет о вашем погружении, Рома. Я навел справки. Как оказалось, процессор в вашей капсуле – это единственная копия первой версии, пущенная в производство. Она была вмонтирована в новую капсулу по несчастливой – а может, и счастливой, тут как посмотреть, – случайности. Ее уже давно уничтожили, но я протестировал Олин процессор – он ведь по-прежнему хранится у меня – и опешил: игра с очередного запуска по-прежнему не завершена, Ольгино сознание все еще в вашей общей реальности! При этом она, по всей видимости, после сбоя уже не помнит себя настоящую и думает, что реально является санитаркой РККА в годы ВОВ. Еще хуже то, что ментально девушка стареет с учетом игрового сдвига во времени – если вы отметили, в виртуальной реальности ей ближе к тридцати, а при первом запуске ее возраст соответствовал биологическому, то есть девятнадцати годам.

Секунду спустя Саша продолжил свою речь:

– Но самое важное и неожиданное – это то, что ваш игровой персонаж, Рома, не погиб. Судя по вашему отчету, вы должны были умереть, но не умерли, а вместе с Ольгой, единственным уцелевшим, помимо вас, пограничником и еще несколькими окруженцами догнали фронт в октябре 1941-го, приняв участие в боях за Москву.

Я аж замер на месте:

– Но как?

Собеседник лишь пожал плечами:

– Не знаю. Ситуация в вашем случае была действительно патовой, но как-то сумели, вывернулись. Может, очередь автоматической пушки ударила над головой, а потом граната уже убила экипаж? Впрочем, важно другое: тестирование аппаратуры показало, что сейчас стало возможным синхронизировать Олин процессор с последним в этой серии, на удачу также оставшимся в моем распоряжении. Рома… Вы можете вновь войти в игру и рассказать Ольге о том, что случилось в реальности. Если у вас получится убедить девушку попробовать вызвать игровой интерфейс и выйти из игры, то… Есть вероятность, что мы все-таки вытащим ее сознание из капкана виртуальной реальности.

Я едва подпрыгнул на месте:

– Я готов, хоть сейчас!

Саша болезненно поморщился:

– Рома, к сожалению, не все так просто. Вы уже не вместе – в смысле, игровой процесс развивался по настоящий день. Я сумел его значительно замедлить, прежде чем отправиться на ваши поиски. Но в настоящий момент Ольга служит в госпитале, в Сталинграде. А вы, вернее, ваш персонаж получил назначение на Крымский фронт. И на дворе уже начало мая 1942 года, до наступления Манштейна на Керченский полуостров остались считаные дни. Равно как и до катастрофы Харьковской операции, после которой немцы рванули к Сталинграду и на Кавказ. Я положительно не знаю, как свести ваших с Олей персонажей прежде, чем в городе развернется настоящий ад…

Я ответил уже тверже:

– Ради спасения Ольги я готов на все.

Александр внимательно посмотрел мне в глаза:

– Рома, я гарантирую вашу безопасность, но у вас будет только один шанс. Погибнете вы или она – за последствия происходящего с Олиным сознанием я просто не могу ручаться.

– Но я должен хотя бы попробовать!

Авторское послесловие

Дорогой читатель! Приключения Романа Самсонова в реальности «Великой Отечественной» не заканчиваются, и я приложу все усилия, чтобы они были еще более увлекательными и захватывающими! Но здесь и сейчас я хотел бы сказать пару слов о бойцах третьей заставы 17-го пограничного отряда и гарнизоне 8-го (возможно, все же 9-го) узла обороны 62-го Брестского укрепрайона. Потому что это не вымышленные, а реальные люди.

Да, у меня не было возможности провести серьезный исследовательский труд, а обрывочная информация, почерпнутая в интернет-ресурсах, зачастую себя взаимоисключает. Так, например, 8-й узел обороны на карте и по современным данным располагается у деревни Новоселки и севернее Величковичей. А в источниках, описывающий бой узла обороны у деревни Новоселки, где приняла смерть 3-я рота 18-го ОПАБ лейтенанта С. И. Веселова, узел обороны называют 9-м.

Наконец, и про 3-ю погранзаставу в одном и том же источнике информация разнится: вначале написано, что отряд отступил к узлу обороны, а позже – что разделился надвое и уходил по частям в сторону Беловежской пущи.

Тем не менее основные факты ведения боевых действий в первые дни войны я отразил верно: 3-я погранзастава была поднята по тревоге в момент артиллерийского налета и выдержала за день пять штурмов, отразив их все. Отличившийся в бою парторг Нежельский, грамотно организовавший оборону заставы старший лейтенант Михайлов, помощник командира лейтенант Перминов и его жена Галя, сражавшаяся вместе с мужем, – все они реальные лица, погибшие или пропавшие без вести. Штабной политрук Кадацкий – также реальное лицо, прошедшее всю войну. Его непорядочность – не более чем авторский вымысел, основанный лишь на том, что политработники нередко избегали боя (но другие же храбро сражались!) и что пройти всю войну мог только невероятный счастливчик – либо человек, не бывший на передовой.

Старший лейтенант Михайлов принял смерть, подрывая танк. То есть геройский поступок командира, возможно действительно неспособного жить с мыслью о погибшей заставе – его заставе! – имел место быть в реальной истории. А что в тексте он взрывает не танк, а «штугу» – так кто из фронтовиков в начале войны мог отличить самоходку от танка, учитывая схожесть компоновки боевых машин? Подробности гибели передавались на словах, а при штурме дотов действительно использовались штурмовые орудия, состоящие на вооружение пехотных дивизий.

Обстоятельства геройской гибели узла обороны хронологически и событийно изложены также верно. И то, что гарнизоны пробивались к дотам под вражеским огнем, и то, что боеприпасов подготовлено не было, а сами укрепления просто не достроили… Без пехотного прикрытия обойденные с тыла доты гибли очень быстро – и все же в описании битвы 3-й роты Веселого С. И. я нашел упоминание пограничников. Значит, они действительно помогли продержаться узлу обороны три дня, неважно, какой литер он имел в заглавии – 8 или 9. На третий день войны укрывшихся в недостроенном доте бойцов ОПАБ и погранцов немцы добили гранатами и огнеметами…

Так было в реальной истории, и я постарался максимально приближенно к реальности описать всю тяжесть и напряжение боев, а также героизм и трагедию отдельных защитников нашего с тобой, читатель, Отечества. Надеюсь, мои усилия были не напрасны и что-то в твоем сердце мне ворохнуть да удалось.

В конце концов, книги о войне не должны быть только лишь боевиками, нет. Они должны и учить, а главное – рассказывать, какую цену заплатили тогда за свободу любимых и за родную землю наши деды и прадеды…

Content

Даниил Калинин
Игра не для всех. 1941

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Эпилог

Авторское послесловие