Кэтрин Уэбб

Исчезновение

Katherine Webb

THE DISAPPEARANCE

Copyright © 2019 by Katherine Webb

First published by Orion, a division of The Orion Publishing Group Ltd., London

All rights reserved

© Ю. М. Медведько, перевод, 2021

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2021

Издательство АЗБУКА®

* * *

Кэтрин Уэбб – английская писательница, чьи произведения переведены на 26 языков. Дебютный роман Уэбб «Наследие» стал номинантом Национальной литературной премии Великобритании, имел огромный успех и открыл для писательницы двери лучших издательств. Романы «Незримое, или Тайная жизнь Кэт Морли», «Незаконнорожденная», «Девушка из Англии», «Полузабытая песня любви» занимают верхние строчки рейтинга «Sunday Times».

Кэтрин Уэбб родилась в Англии в 1977 году. Ее детство прошло в Хемпшире. Она изучала историю в университете Дарема, жила в Лондоне и Венеции, работала официанткой, помощницей библиотекаря и продавщицей карнавальных костюмов. Сейчас Кэтрин Уэбб живет в тихом коттедже на юге Англии, целиком посвятив себя литературе.

Кэтрин Уэбб обладает редким даром создавать абсолютно достоверный исторический фон и персонажей той эпохи, к которой она обращается в своих книгах… Трогательная история об умении забывать и отпускать свое прошлое, история о любви и искуплении.

The Lancashire Post

Захватывающая, яркая, превосходно написанная книга, которая держит в напряжении с первой до последней страницы.

Amazon

Пытаясь смириться с загадочным исчезновением своей подруги, пропавшей более двадцати лет назад, героиня романа старается жить лишь настоящим… Но когда на Бат начинают падать бомбы, прошлое само врывается в ее жизнь и уводит по тревожной тропе давно похороненных секретов…

Women's Weekly Magazine

Книги Кэтрин Уэбб

Наследие

Незримое, или Тайная жизнь Кэт Морли

Полузабытая песня любви

Незаконнорожденная

Английская девушка

Опускается ночь

Потаенные места

Исчезновение

1

Суббота

1942 г. Первый день бомбардировки

В ту субботу, двадцать пятого апреля, был день рождения Вин. Воспоминания прошлого донимали Френсис весь день; и вечером, после ужина, сидя в доме матери с малышом Дэви, который дремал у нее на коленях, она просто не находила себе места. Судя по времени, уже можно было не рассчитывать, что мать мальчика, Кэрис, придет за ним. Наверняка она решила оставить его с Френсис, что бывало уже не раз. И хотя Дэви был очень худой и маленький для своих шести лет, Френсис изнывала от его близости. Крохотное тельце излучало столько тепла, что Френсис даже вспотела и стала задыхаться. Вдобавок ко всему мать включила радио и сама что-то бормотала себе под нос, пытаясь штопать рубашку при свете настольной лампы. Она наотрез отказывалась включать основное освещение во время режима светомаскировки, хотя отец Френсис позаботился о полной безопасности. Комната начала угнетать Френсис – слишком жарко, слишком тесно, слишком многолюдно…

Френсис заглянула в лицо Дэви, обмякшее во сне. Отметила бледно-сиреневый цвет его век и ощутила знакомый уже приступ тревоги за него, поскольку он всегда выглядел изнуренным.

– Я хочу выйти подышать свежим воздухом, – сказала Френсис, пытаясь сесть поудобнее, чтобы тело Дэви не так сильно давило ей на бедра.

Сьюзен, мать Френсис, резко вскинула голову.

– Что, сейчас? – спросила она с тревогой. – Да уже скоро спать пора.

– Я не устала.

– А я устала. К тому же, сама понимаешь, Дэви сразу проснется, как только ты шевельнешься, и таблетки не помогут. Ты не можешь уйти и оставить его на меня, а Кэрис наверняка уже не в лучшей форме.

Френсис подавила в себе отчаянное желание немедленно встать и выйти вон. Она с трудом поднялась со стула. Дэви зашевелился, уткнувшись лицом ей в плечо.

– Все хорошо, спи, спи, – прошептала Френсис Дэви на ухо, затем обратилась к матери: – Да, ты права насчет Кэрис. Дэви нельзя сейчас отправлять домой. Я отведу его к Лэндисам. Они еще не скоро лягут спать.

Сьюзен посмотрела на дочь с явным неодобрением:

– Это нехорошо, знаешь ли, пускать его по рукам.

– Да я просто… Я задыхаюсь. Мне нужно глотнуть свежего воздуха.

* * *

Они уже подходили к дому Лэндисов, когда Дэви начал извиваться у Френсис в руках, потирая глаза костлявыми кулачками. Сквозь одежду она чувствовала, как поднимаются его тонкие, словно карандаши, ребра, когда он зевал.

– Тише, тише, – успокаивала его Френсис. – Сейчас мы пойдем к мистеру и миссис Лэндис, и ты побудешь у них немного. Как тебе такая идея? Ручаюсь, что миссис Лэндис угостит тебя какао.

Дэви покачал головой.

– Я с тобой, – сказал он очень тихо, как только миссис Лэндис открыла дверь.

Хозяйка уже облачилась в домашний халат, а седые волосы накрутила на бигуди, но когда она увидела, кто пришел, то расплылась в добродушной улыбке. У них с мужем не было собственных детей, и внуков им было не понянчить.

– Вас это не затруднит? Всего на пару часов? – допытывалась Френсис.

– Да конечно не затруднит! – заверила ее миссис Лэндис. – Заходи, мой ягненочек. Вы можете оставить его хоть на всю ночь, Френсис, это не проблема.

– Спасибо. Он уже поужинал и принял свои лекарства.

– Френсис… – вяло позвал сонный Дэви, но ничего больше так и не сказал.

И все же Френсис поняла, что это был протест.

– Ты умница, – виновато отозвалась она.

Перед тем как дверь закрылась, Френсис успела перехватить взгляд Дэви, который тот отчаянно пытался на ней сфокусировать. Лицо его было бледным и растерянным, под глазами темнели огромные круги. Позже этот последний взгляд, брошенный ей вслед, будет мучить ее, как и то, с какой легкостью она подавила тогда возникшее чувство вины и как просто оставила малыша в чужом доме.

Но это был день рождения Вин, и Френсис нужно было перевести дух. Она поднялась на вершину Бичен-Клифф, утеса, возвышавшегося над Батом, села на скамью и стала глядеть вниз на город, погруженный во тьму. Она даже полюбила этот режим светомаскировки с его покоем и одиночеством. И если приучить глаза к темноте и не пользоваться фонарем, то никто даже и знать не будет, где ты находишься. Ты становишься невидимкой. И не только Френсис этим пользовалась – она часто слышала в темноте парка приглушенные голоса, осторожные шаги, сдавленное дыхание влюбленных парочек. Френсис нравилось разглядывать темные силуэты предметов на фоне светлого неба и то, что звуки и запахи казались резче. При дневном свете она не улавливала ни мускусной нотки в цвете конского каштана, ни приторной сладости сирени, ни сырого духа, исходившего от травы и земли. Все это отличалось от запахов копоти, каменных мостовых и людей там, внизу, на улицах города. Она не чувствовала никакой опасности, за исключением, пожалуй, легкой тревоги, которую испытывали все жители городка каждую ночь из-за угрозы налета. Френсис смотрела с утеса на город и представляла, как другие люди проводят свои субботние вечера. Их быт, любовь, споры; их бесконечные разговоры. Это была небольшая передышка – отстраниться от всего этого. Она думала о детях и о том, что делает ребенка ребенком. Иногда во взгляде Дэви появлялось такое же выражение, как и у старика, – усталое смирение перед неизбежностью того, что должно произойти. А ведь ему было всего шесть лет, по годам – определенно ребенок, но каким-то образом он казался старше своих лет. Чем-то он походил на Вин. Френсис присматривала за ним уже два года, с тех пор как вернулась жить к своим родителям. Дэви был совсем крохой, когда его мать, Кэрис Нойл, впервые привела его к Френсис, – жалкий заморыш с расцарапанной раной от блошиного укуса на руке, в грязных полуистлевших шортах, от которого пахло застаревшими нечистотами. Кэрис не желала заботиться о своем последнем ребенке – да собственно, как и об остальных своих детях, а Френсис было трудно отказать ей в помощи. И вскоре разовое одолжение превратилось в постоянную обязанность. Три-четыре раза в неделю Кэрис без всякого предупреждения подкидывала малыша Дэви Френсис, полагая, что лучшего времяпрепровождения для той и быть не может.

Стояла тихая и ясная ночь. Воздух был настолько теплым, что дыхание не парило. В этот день Вин исполнилось бы тридцать два года, столько же, сколько и Френсис. Каждый год Френсис старалась представить себе Вин взрослой женщиной, состоявшей в браке, имеющей своих детей. Воображала, как бы та могла выглядеть, чем стала бы заниматься, и частенько задавалась вопросом, остались бы они подругами или нет. Френсис хотелось думать, что остались бы, хотя они были совершенно разными, а взрослым дружба дается гораздо сложнее. Теперь она этого никогда не узнает. Вин пропала в августе двадцать четыре года назад, и с тех пор ее никто не видел. Она так и останется в памяти восьмилетним ребенком. И в день ее рождения образ Вин безжалостно преследовал Френсис, заполняя сознание отголосками полузабытых воспоминаний, а боль утраты становилась еще сильнее.

Восточнее замка Шам пролетел самолет, выпустив осветительную ракету. Ярко вспыхнув, она стала медленно падать. Френсис насторожилась, и тут же в городе взвыли сирены воздушной тревоги. Обычно первые самолеты появлялись между одиннадцатью и полуночью, и Френсис поняла, что просидела здесь несколько часов и даже не заметила этого. Теперь ей следовало бежать домой, чтобы вместе с матерью спуститься в подвал и всю ночь мучиться от боли в спине, лежа на жестком шезлонге, и ощущать, как с каждым часом дышать становится все тяжелее. Спать в такой обстановке было невозможно, а игра «Я – шпион» в кромешной темноте перестала забавлять еще несколько месяцев назад. В общем, перспектива была такой же радужной, как и холодные дождливые выходные. Последнее время Френсис просто перестала реагировать на вой сирен, и не она одна. Много раз – сотни раз – люди прятались по подвалам, но ни одна бомба не упала на город.

Струйки лунного света скользили по Холлоуэй, старейшей улице города, пролегавшей вдоль подножия холма, затем они разливались по крыше часовни Святой Марии Магдалины, освещая крышу соседнего строения – бывшего госпиталя для прокаженных. Само здание лепрозория – узкая каменная коробка – было погружено в темноту, как, впрочем, и все вокруг. И поэтому ничто не указывало на то, что лепрозорий давно заброшен и пустует. При лунном свете можно было разглядеть его неровную, покрытую шершавой черепицей крышу, маленькие готические окна и дымоход. Чтобы заставить себя посмотреть на лепрозорий, Френсис нужно было основательно собраться с духом. Для нее это было сродни дерзновенному подвигу. И уж, совершив его, она не могла отвести взгляд. Вид лепрозория мгновенно переносил ее в детство, и путешествие это было очень болезненным. Вот и сейчас, глядя на него, Френсис не сразу услышала гул приближающихся самолетов – он нарастал медленно, постепенно перекрывая мягкий шелест листвы. Где-то на Линком-Хилл залаяла собака. И когда гул стал достаточно громким, Френсис распознала характерный двухтональный вой немецких пропеллеров, совершенно не похожий на монотонный рев британских винтов. Все в городе уже научились улавливать эту разницу.

Ночь за ночью, из месяца в месяц жители Бата прятались по подвалам, когда немецкие самолеты пролетали над городом, держа курс на Бристоль, бомбить его доки, причалы и склады. С вершины Бичен-Клифф Френсис часто наблюдала, как там, на западе, небо озарялось разрывами зенитных снарядов, и представляла, как гибнут люди в соседнем городе. Однажды шальная бомба упала возле Бата – то ли сдали нервы у пилота, потерявшего ориентацию, то ли просто экипаж избавился от излишков смертоносного груза, возвращаясь на материк. Тогда сгорел сарай и образовалась огромная воронка, на которую все ходили глазеть. Годом раньше, в Страстную пятницу, просто ради злой забавы какой-то пилот сбросил четыре бомбы, убив одиннадцать человек в Долмитсе. Трудно было представить себе этих молодых немецких летчиков, которые, покрываясь ледяной испариной в своих кабинах, несут с собой смерть и разрушения. Френсис ловила себя на странных мыслях; ей было интересно, какие лакомства любили они в детстве, кем мечтали стать в свои двенадцать лет, каким был у них первый поцелуй – они вспоминали его с наслаждением или, может быть, с отвращением? Френсис должна была ненавидеть их, ведь иное отношение к немцам означало не любить Англию. Так было и раньше – в прошлую войну. Но тогда она сожалела об этой ненависти, а теперь гнушалась ею.

Гул двигателей нарастал. Он приближался с двух сторон – с востока, подбираясь по реке Эйвон, от Бокса, и с юга, заходя со спины. Френсис закурила, тщательно прикрывая ладонью тщедушный огонек от спички и силясь вспомнить, когда же у Дэви появилось это не по годам взрослое выражение лица. Когда его впервые оставили с Френсис, она понятия не имела, что с ним делать. Она принялась чистить морковь под навесом на заднем дворе и практически забыла о нем, вспомнив лишь тогда, когда заметила, что он смотрит на нее, выглядывая из-за дверного косяка. У него были светлые глаза, белокурые волосы и бледная кожа, перепачканная грязью. Тогда его лицо не выражало ни испуга, ни любопытства, скорее оно было полно угрюмой пытливости. Вскоре она поняла природу этой пытливости: он силился отыскать себе что-нибудь поесть. Выражение усталой покорности, должно быть, появилось позже. Френсис не очень-то ладила с детьми, и поначалу она просто не знала, о чем с ним говорить. Она спрашивала: «Ну как, у тебя все в порядке?» Или предлагала: «А знаешь, ты можешь пойти поиграть во дворе». И когда он ничего на это не отвечал, Френсис смущалась и даже сердилась.

Самолеты шли очень низко, так низко, что казалось: стоит только протянуть руку – и можно коснуться их. Черные силуэты заполнили все небо. Такого их количества Френсис еще не видела. В шоке от этого зрелища она выронила сигарету и, зажав уши ладонями, уставилась в небо, где, словно рой гигантских насекомых, ползли самолеты. Звуковая волна давила на грудь и заставляла сердце учащенно биться. Френсис казалось, что самолеты летят так медленно, что вот-вот начнут падать на землю. И вдруг она поняла, почему все происходит не так, как обычно, – самолеты шли не на Бристоль, а на Бат. Мирный и беззащитный Бат. Френсис была настолько ошеломлена, что просто не могла пошевелиться и сидела в полном оцепенении. И тут самолеты начали пикировать. Послышался специфический нарастающий свист падающих зажигательных снарядов, и Френсис увидела, как вспыхнули ярким пламенем один за другим несколько зданий, осветив весь город, перечеркнув все усилия светомаскировки. Затем раздался мощнейший взрыв фугасной бомбы. Последнее, что промелькнуло в голове у Френсис, прежде чем ужасный грохот обрушился со всех сторон, это образ малыша Дэви Нойла, с его белокурыми волосами, точно такими же, как у его тети Вин.

Френсис рухнула со скамейки на влажную траву и съежилась, обхватив руками голову. Ей казалось, что она не может полноценно дышать, в воздухе что-то рвалось и визжало, земля тряслась, и она перестала что-либо понимать. Это был момент животного страха – страха, который заставлял все мышцы дрожать и делал ее слабой и глупой. Френсис однажды уже испытывала подобный страх, но не так долго, как теперь; это случилось, когда она впервые увидела призрак в старом лепрозории. И ее охватил такой же парализующий страх – словно падаешь с огромной высоты и понимаешь, что жить тебе осталось всего несколько секунд. Френсис вжалась в землю, крепко зажмурилась и до боли стиснула зубы, в то время как самолеты шли волна за волной, пикируя на город и осыпая его бомбами. Казалось, этот кошмар длится уже вечность: рев двигателей, грохот и содрогание земли от мощных взрывов. Запах весенних трав и зазеленевших деревьев поглотила едкая гарь; все вокруг заволокло дымом. И когда Френсис наконец заставила себя открыть глаза, она увидела, что весь Бат был в огне. Горел газовый завод. Пылали и Холлоуэй, и улица, на которой жила Френсис, и улица ее родителей. В панике от ужасного чувства беспомощности Френсис вскочила с земли и с плачем кинулась к лестнице Иакова, крутые ступени которой вели с утеса на Александра-роуд, где жила ее тетя Пэм. Это было ближайшее безопасное, как ей казалось, место, куда она могла добраться. Бросившись вниз по ступеням, Френсис услышала треск пулеметных очередей, и хотя раньше она никогда их не слышала, теперь почему-то сразу выделила из общего грохота. Она пыталась держаться темной стороны, где росли лавровые деревья и кустарники, но огонь пожарища вытеснил ночь. Где-то на середине лестницы Френсис споткнулась, потеряла равновесие и со всего маху врезалась в перила. Падая, она вывихнула лодыжку и так сильно ударилась головой, что перед глазами роем пронеслись белые всполохи. Очередная бомба упала совсем рядом. По мере приближения к земле ее свист стал напоминать крик банши. Затем раздался взрыв такой чудовищной силы, что на секунду-другую он поглотил все остальные звуки. Это настолько ошеломило Френсис, что она вцепилась в перила, словно они могли как-то защитить ее, и больше уже не двинулась с места. Голова у нее болела так, что казалось, будто она просто раскололась от удара. Френсис вспомнила о матери, представила, как та сидит в своем подвале и дрожит от страха. Подумала об отце, в надежде, что тот успел спрятаться в каком-нибудь общественном бомбоубежище. Потом мелькнула мысль о призраках лепрозория, но в конце концов все мысли отступили перед единственным желанием выжить.

Воскресенье

1942 г. Второй день бомбардировок

Блеклое солнце пробивалось сквозь дымовую завесу. Прищурившись, Френсис посмотрела на небо. В голове у нее стучало, и ощущения были такие, будто она слегка пьяная; мысли двигались со странной медлительностью, как высокие облака в жаркий день. Во время падения Френсис рассекла лоб, и кровь залила все лицо, но она не обращала на это внимания, просто терла ссадину, потому что та сильно зудела. Ее охватило тревожное чувство, будто она забыла что-то очень важное, и события прошлой ночи не укладывались в логическую цепочку, как Френсис ни старалась их упорядочить. Из разговоров людей, которые доносились до ее слуха, она узнала, что после первой атаки наступило короткое затишье, а перед рассветом налет повторился. Френсис же казалось, что бомбардировка продолжалась и продолжалась не переставая, бесконечно. Она очнулась на рассвете на ступеньках, на том самом месте, где упала, и медленно побрела домой.

На улице Магдалины она стала помогать команде гражданской обороны разгребать руины дома, который стоял всего в трех кварталах от места, где жила Френсис со своими родителями. От прямого попадания зажигательной бомбы строение вспыхнуло, как фитиль. Крыша, печная труба и верхний этаж провалились в подвал. Дом превратился в кучу обгоревших головешек, со свистом испускающих струйки пара.

– Френсис, милочка, не стой как истукан! – услышала она голос своего отца Дерека и была так обрадована этому, что совсем не обратила внимания на укоризненный тон.

Чета Хинксли, которая жила здесь еще до рождения Френсис, до сих пор находилась где-то под завалом. Френсис знала, что у стариков на кухне стоял специальный стол под названием «укрытие Моррисона», но она также помнила, что оба они уже впали в детство и не покидали своей постели после предупреждения о воздушной тревоге.

На другой стороне улицы был разрушен целый ряд четырехэтажных строений Георгианской эпохи – Парадиз-Роу, взрыв сровнял их с землей. Зияющая пустота притягивала взгляд – в этом было что-то завораживающее и странное. Френсис могла видеть сквозь образовавшуюся брешь весь Бат – реку, омывающую подножие холма, аббатство и величественные здания Королевского Полумесяца на севере. Отовсюду поднимался дым.

Взяв себя в руки, Френсис приняла от отца кусок разбитой двери и передала пареньку, стоявшему за ней, по цепочке. Они пытались расчистить вход в подвал. В разборе завала участвовало не так уж много женщин; они готовили чай, ходили за водой к часовне Магдалины, где находился запасной резервуар, или просто стояли маленькими группами, вытирая своим детям перепачканные лица, и выглядели совершенно растерянными. Но Френсис была высокого роста, носила брюки, волосы стригла коротко, и люди порой забывали, что она женщина.

– Эти ублюдки стреляли по пожарным, когда те работали, – сказал Дерек, ни к кому конкретно не обращаясь. – Вот вам поганая немчура во всей красе! Не так, что ли?

– Они разбомбили штаб гражданской обороны, – добавил парнишка, что стоял позади Френсис. – Там теперь просто кровавое месиво.

– Кладбище в Олдфилд-парке тоже разворотили, – выкрикнула женщина, резво катившая детскую коляску по направлению к Хэллоуэй. – Трупы разбросаны повсюду! Тех, кого давно схоронили, – я видела их!.. Кости и все такое… – Женщина покачала головой и поспешила дальше, так и не договорив.

– Ну, мы уже не сможем помочь этим ребятам! – неуместно пошутил ей вслед какой-то мужчина.

– Тише! – крикнул спасатель, стоявший на коленях в груде развалин. Он склонился над обломками и поднял вверх руку, требуя тишины. – Клянусь, я что-то слышал, – добавил он. – Там кто-то стучит!

В толпе зевак послышались жидкие аплодисменты.

– Давайте, парни, поднажмем!

Но когда через пару часов их наконец откопали, то оба Хинксли оказались мертвы. Лицо миссис Хинксли было совершенно белым от известковой пыли, а у ее мужа – черным от сильного ожога. Узнать их было совершенно невозможно. Френсис таращилась на тела словно в онемении; в ушах у нее пронзительно звенело, и ей казалось, что она до сих пор слышит свист падающих бомб. Ей стало дурно, и она почувствовала, что вот-вот упадет в обморок.

– Френсис! – услышала она окрик матери. – Ох, Френсис, уходи отсюда, милая!

– Так кому нам сообщить об этом? – спросил один из спасателей. – Я про трупы. Кому мы должны доложить? Полиции?

Дерек непонимающе посмотрел на него и растерянно покачал головой.

Френсис закрыла глаза, ей показалось, что она просто моргнула, но когда пришла в себя, то обнаружила, что сидит на кухне у себя дома и мать мокрым полотенцем обтирает ей рану на голове.

– Ты можешь поверить? – говорила мать. – Френсис всю ночь провела на улице!

В окнах были выбиты стекла, входная дверь отсутствовала, и по комнате гулял легкий сквозняк. От дверного косяка до потолка зияла трещина. Видно было, что пол уже подметали, но пыль снова покрыла весь линолеум. Дефекты были незначительные, но они почему-то тревожили, как в странном сне.

– С передовой, так, что ли, Френсис? – раздался голос тети Пэм.

– Пэм? – заметила ее Френсис. – Ты-то как, в порядке?

Пэм бросила на нее насмешливый взгляд, и Френсис почувствовала радостное облегчение, удостоверившись, что с тетей все хорошо.

– Я-то? Естественно, в порядке. Потребуется нечто более серьезное, чем несколько фейерверков, чтобы меня прикончить.

Густые седые волосы Пэм были связаны на затылке желтым шарфом, а куртка перемазана сажей. Френсис опустила взгляд и увидела жесткошерстную дворняжку по кличке Пес, не проявлявшую никаких признаков беспокойства.

– Он тоже в норме. Хотя слышали бы вы, как он выл, когда сыпались бомбы! – сказала Пэм, коротко усмехнувшись.

– Я направлялась к тебе… – заговорила Френсис, наморщив лоб и пытаясь упорядочить мысли. – Я так думаю. Спускалась по лестнице Иакова и упала…

– А какого черта ты делала на утесе в такое время? Вот что я хотела бы знать, а? – спросила Сьюзен. – Ты сказала: «Воздухом подышать».

Пэм устало посмотрела на Сьюзен.

– Да ничего особенного, – ответила Френсис. Она не осмелилась напомнить им, что был день рождения Вин, потому что мать и так была взвинчена. – Просто сидела и думала. Наслаждалась тишиной и покоем.

Мать пренебрежительно фыркнула.

– Ну что ж, вершина утеса – подходящее место для этого, – отозвалась Пэм.

– Пожалуйста, не потакай ей, Пэм, – резко парировала Сьюзен. – Она же могла погибнуть!

– Потакать? Френсис взрослая женщина, Сью. Думаешь, остальные люди, находясь в этих зданиях из кирпича и бетона, были в большей безопасности? Я вот слышала, что в убежище, которое напротив кинотеатра на Шафтсбери-роуд, было прямое попадание и все, кто там был, погибли. Семнадцать человек.

– Пэм! – в ужасе воскликнула Сьюзен.

Она побледнела и выглядела крайне испуганной. На некоторое время женщины замолчали. Снаружи доносились звуки капающей воды, крики людей и рокот генераторного насоса. Пахло гарью и мокрым пеплом. Пес едва слышно зарычал, затем вздохнул и лег в ногах у Пэм. Он был черно-белого окраса, со слишком короткими для его тела лапами и хвостом шотландской овчарки, развевающимся, как флаг, – плод внеплановой вязки на ферме «Топкомб». Френсис принесла его Пэм, когда у той умер ее старый фокстерьер, и поначалу он ей не понравился, она даже не стала придумывать ему кличку. «Это просто Пес», – сказала она, так и закрепилось. Это было еще во время замужества Френсис. Тогда она была женой фермера, не то что сейчас – великовозрастная кукушка, вернувшаяся в родительское гнездо.

Френсис окинула взглядом хорошо знакомую кухню с ее хлипкими шкафчиками, столом, покрытым жестью, и древней-предревней плитой. Ни электричества, ни газа, ни воды. На забытой сковороде сиротливо лежали три ломтика хлеба. Часы упали со стены на стол и превратились в кучку обломков. Циферблат без стрелок выглядел как перепуганная человеческая физиономия.

– Говорят, они вернутся, – сказала Сьюзен. Ее голос выдавал неподдельный страх, лицо было напряжено, глаза лихорадочно блестели.

От мокрого полотенца, которым мать вытирала Френсис голову, рана вновь открылась и заболела. Вода в миске стала розовой. Френсис закрыла глаза, ее по-прежнему не покидало ощущение, что она забыла что-то сделать. Это сводило ее с ума.

– Они прилетят сегодня ночью, – продолжила Сьюзен, – и все повторится. Нужно убираться из города – людей уже эвакуируют из центров временного размещения, сажают в автобусы и увозят. Мы поедем сразу, как только Дерек освободится. Марджери говорит, что людей размещают в баптистской церкви. Никто из нас здесь не останется, чтобы снова пережить весь этот ужас.

– Я никуда не поеду, – сказала Пэм, пожимая плечами. – Да провалиться мне на этом месте, если я позволю кучке молокососов, у которых даже еще волосы на груди не выросли, выжить меня из собственного дома.

Сьюзен бросила на нее скептический взгляд:

– Ты что, тоже крепко ударилась головой? Это не игра, Пэм, – они хотят всех нас тут похоронить. Это сумасшествие – оставаться здесь. И ты, Френсис, больше не будешь шляться по ночам, где тебе вздумается. Знаешь, люди говорят… Бог знает, чем она там занимается, – вот что говорят о тебе.

Френсис собралась с духом, чтобы ответить, но заметила, что руки у матери трясутся. Она запустила пальцы меж дрожащих пальцев матери и на мгновение сжала.

– Да все нормально, мам, – сказала она ласково. – Не волнуйся.

– Ничего не нормально! Если я потеряю тебя… – Сьюзен тряхнула головой, прерывисто вздохнула и заправила прядь светло-пепельных волос за ухо. – Френсис, если я потеряю тебя… – Не договорив, она бросила полотенце в миску и поставила ее на стол.

Френсис снова попыталась сосредоточиться, но головная боль делала мыслительный процесс совершенно невозможным. Перед глазами у нее все поплыло, и она вновь, как наяву, увидела ночное небо, освещенное оранжевым пламенем пожарищ и кишащее огромными черными мухами. Бомбы визжали, как раненые животные, и какие-то руки тянулись к ней. Вздрогнув, Френсис очнулась – в кухню, еле волоча ноги от усталости, вошел отец.

– Дерек! Да ты всю грязь с улиц притащил! – воскликнула Сьюзен, сокрушаясь из-за оставленных мужем следов, а также кусков штукатурки и хлопьев пепла, которые сыпались с его униформы патрульного Отряда противовоздушной обороны.

Дерек устало посмотрел на жену:

– Сьюзен, дорогая, если я вот прямо сейчас не выпью чая, ты сделаешься вдовой.

Френсис встала и открыла кран, чтобы наполнить чайник, забыв, что воду отключили и газовая плита не работает.

– Вон, вода в ведре, – показала Сьюзен. – Пока придется носить ее из бака, я так понимаю.

– Ну, это не так уж и далеко, – рассеянно отозвалась Френсис, шаря по карманам в поисках спичек и не находя их. Она хотела развести огонь, но, очевидно, спички остались где-то там – на лестнице Иакова. А ведь было что-то еще – что-то ею потерянное.

– Ты уже отдежурил, да? Мы можем уехать? – спросила Сьюзен.

Дерек покачал головой:

– Что значит «отдежурил»? Нет, милая, уехать я не могу. В конце концов, нас для этого и готовили. Вы берите, что сможете унести, и поезжайте. Я позабочусь о доме, а потом пойду на Беар-Флэт, буду помогать охранять банк от мародеров. Там такая дыра, что пролезет Али-Баба и все его сорок разбойников, а…

– Беар-Флэт? Так… надолго?

– Не знаю, родная.

– Да сядь ты, пока не свалился, Дерек! – сказала Пэм, подхватывая брата под руку.

Дерек закивал, соглашаясь.

– Но они же вернутся! Они скоро вернутся! – заплакала Сьюзен.

– К этому времени вы все уже будете далеко, – сказал Дерек.

– Только не я, – поправила Пэм.

– А как же ты, папа? – спросила Френсис.

– Не волнуйся, я найду себе убежище, но уехать сейчас я просто не могу. Я действительно нужен здесь. Кстати, как твоя голова?

– Я думаю, все нормально, – рассеянно ответила Френсис.

– Нам всем просто очень повезло. А вот бедолагам Хинксли и тем, с холма в Спрингфилде… – Дерек сокрушенно покачал головой.

Френсис похолодела. Она попыталась обратиться к отцу, но слова замерли у нее на языке.

– Что? – наконец выдавила она еле слышно.

– В каком смысле «что»? – переспросила Пэм.

– Ох… – выдохнула Френсис, когда в голове у нее с ужасающей внезапностью все прояснилось. Теперь она точно знала, о чем забыла. – Дэви…

– Что? Ой! Нет… – всполошилась Сьюзен.

– Я оставила его у Лэндисов! – закричала Френсис и бросилась из дома, не обращая внимания на окрики родных.

От быстрого движения голову пронзила резкая боль, к горлу подступила тошнота, и все ее существо охватил ужас оттого, что она могла забыть про него, даже не спросила… С ее глаз наконец-то спала магическая пелена, и впервые за день она осознала весь кошмар происходящего. Трупы людей вокруг, разрушенные дома, все больше и больше. Она бежала изо всех сил и уже почти задыхалась, когда из-за холма, там, где Холлоуэй делала поворот и уходила на юг, показался Спрингфилд. Вернее, то, что от него осталось. Френсис перешла на шаг, охваченная дурными предчувствиями.

Не было ни дыма, ни обуглившихся балок или почерневших камней. Ближайшие дома, там, где жили Лэндисы, просто сложились, словно карточные домики. Вместо крыш повсюду торчали стропила, похожие на переломанные кости. Дальше таких разрушений не было, но это уже не волновало Френсис. Она остановилась, ощущая, как дрожь охватывает ее тело. Дом, где она оставила Дэви, был полностью уничтожен. Ошеломленная, она стояла, глядя на руины, пока возле нее не остановился мужчина из команды гражданской самообороны и не поинтересовался, все ли с ней в порядке. Его морщинистое лицо было покрыто копотью.

– Ты что, знала их? – спросил он.

– Где они сейчас? – машинально произнесла Френсис.

– Понятия не имею, дорогая, ты уж прости. Я слышал, что церковные склепы хотели использовать под морг, но кто знает… Они же были в подвале, мистер и миссис Лэндис, так ведь? Бомбежку пережили, все в порядке, даже переговаривались со спасателями какое-то время. А потом трубу прорвало, и вода затопила подвал… их не успели вытащить. Жестокий поворот судьбы, иначе не скажешь. Беда… – заключил мужчина и предложил Френсис закурить.

Сигарета прыгала у нее в руке, когда спасатель поднес спичку. Зажмурив глаза, Френсис постаралась успокоиться. Стоит ли выяснять все обстоятельства? Выпытывать подробности? Нужна ли ей ясная и полная картина произошедшего? И она решила, что лучше узнать сейчас, чем потом домысливать самой, хотя еще не находила в себе силы задавать вопросы. Ее знобило, и ноги стали ватными. Она должна была заботиться о Дэви. Должна была оберегать его. А вместо этого она бросила его и отправилась на утес, чтобы сидеть там в темноте один на один со своими мыслями. Дэви так хотел, чтобы она осталась с ним…

– А маленький мальчик? – прошептала Френсис.

– Что-что?..

– Маленький мальчик… был в подвале вместе с Лэндисами? Он тоже утонул?

– Я знаю только, что достали два мертвых тела, – ответил спасатель. – Ты хочешь сказать, что их было трое?

– Что? – Френсис резко повернулась к мужчине, сердце ее стучало. Она схватила его за рукав и закричала: – С ними был маленький мальчик – Дэвид Нойл! Его нашли? Он жив? Он совсем маленький – всего шесть лет!

– Спокойно, – одернул ее мужчина и в задумчивости потер подбородок. – Держи себя в руках. Команда спасателей отправилась в Хейсфил-парк, кажется. Пошли со мной, спросим у них.

* * *

Солнце уже садилось, когда команда спасателей решила остановить поисковые работы. У Френсис ныла спина, руки были в царапинах и синяках. Они очистили затопленный подвал, насколько это было возможно, укрепляя стены деревянными распорками и стойками. На металлической решетке висело розовое стеганое одеяло миссис Лэндис, запачканное грязью. Френсис старалась помочь, чем могла, несмотря на то что спасатели все время пытались прогнать ее с развалин, чтобы она не мешала им. Каменные стены дома были полностью разрушены взрывом, и все вокруг покрыто белой пылью. Время от времени Френсис казалось, что она видит что-то знакомое в этом жутком белом месиве: руку или ладонь, прядь волос, маленький ботиночек. У нее сводило живот, но всякий раз оказывалось, что это не Дэви. Никаких следов присутствия мальчика они не нашли, и хотя в голове у Френсис все еще шумело и это мешало ей здраво мыслить, она начала надеяться.

Спасатели сложили свои инструменты и собрались уже уходить, когда один из них подошел к Френсис и похлопал ее по плечу.

– Если бомба угодила прямо в него, то что там могло остаться? – мягко сказал он.

– Но… Лэндисы были живы после взрыва. Они спустились в подвал, и если Дэви был с ними, то они взяли бы его с собой. Мы должны продолжать поиски – он может быть еще там… и возможно, он еще жив!

– Нет, милая, не мог он выжить, – ответил спасатель. – Там никого нет.

– Тогда он мог… он сам мог выбраться оттуда, ведь мог? После взрыва. Или даже перед взрывом. Он мог сбежать. Должно быть, он сильно перепугался, когда это началось. – Френсис едва не разрыдалась от собственных слов.

– Я слышала, что одного ребенка выбросило из убежища, там, на Стозерт-авеню, – встряла женщина, стоявшая рядом с Френсис. Волосы у нее были в пыли, и все тело ее безудержно тряслось. – Только он и выжил, а все, кто остался в убежище, погибли.

– Иногда у него бывают припадки… и он забывает, где он и что делает, – забормотала Френсис, уставившись на руины, словно пытаясь разглядеть там маленького мальчика. – Если он испугался, то мог побежать домой… или стал искать меня. Разве не так? Он может быть совершенно в другом месте!

– Правильно, все может быть, – сказал спасатель успокаивающим тоном, и Френсис это насторожило.

– Так что же мне делать? Заявить о его исчезновении?

– Мы отметим это в нашем отчете, – заверил ее спасатель. – Вы сказали, его зовут Дэвид Нойл?

– Дэвид, да…

– Вы правы. Я бы на вашем месте начал с его домашнего адреса. Затем, когда все поутихнет, проверил бы госпитали и, может быть, центры временного размещения. Если его выбросило взрывной волной, то, возможно, кто-нибудь подобрал его и отвез туда. Но сейчас вам лучше покинуть город, я не думаю, что нас ждет спокойная ночь.

– Я не могу сейчас уйти, – выпалила Френсис, но в то же мгновение ей вспомнились вой падающих бомб, рев разбушевавшегося пожарища, пожирающего своим пламенем ночь, и от страха у нее вновь скрутило живот. Она попыталась не обращать на это внимания.

– Ну как знаете, – отмахнулся спасатель, потеряв терпение.

Френсис еще некоторое время не двигалась с места, парализованная мыслью, что она потеряла Дэви и что, возможно, стала причиной его смерти. Вскоре после того, как Кэрис впервые привела его к Френсис, Дэви стал сам появляться в ее доме – то приходил и молчком стоял у задней двери, то поджидал на крыльце, когда она вернется с работы. Она всегда давала ему стакан молока или булочку, и потом он, как бродячий кот, пропадал, но всегда возвращался. Она быстро привыкла к его еле заметному и практически безмолвному присутствию в то время, когда она то стирала, то чистила картошку, а то и просто сидела на крыльце под конец дня и курила. Для нее стало сюрпризом, что очень скоро она сама стала приглядывать за ним, перестав обращать внимание на то, что частенько дурной запах предвосхищал его появление. Мать сказала ей, что с Кэрис следует брать деньги за присмотр.

– Если бы у Кэрис были деньги, она не нуждалась бы в моей помощи, – ответила тогда Френсис.

– Деньги у нее были бы, если бы она не пила как лошадь. И я не понимаю, зачем нам лишний рот, – беззлобно парировала Сьюзен. – Как-то же она управлялась с другими своими детьми, а? Это потому, что он дурачок, а она ленивая до мозга костей. Вот и все дела.

– С какими другими она управлялась? Малютка Дениз до сих пор живет с Оуэном и Мэгги, забыла? И Дэви вовсе не дурачок, – возразила Френсис.

На что мать только насмешливо фыркнула. Она могла ворчать, могла жаловаться, но бутерброда с джемом для Дэви никогда не жалела.

Френсис казалось, что Дэви был особенным, но не слабоумным. Слишком маленький и тощий для своих лет; уши чересчур велики для крохотной головки, да к тому же торчали, как ручки призового кубка. Его так и дразнили сверстники – кубок. Говорил он мало, всегда рассеянный. Его внимание не переключалось на что-то новое и интересное, как у большинства людей, наоборот, ему, судя по всему, нравилось вообще ни на чем не сосредотачиваться. С тех пор как ему прописали фенобарбитал, припадки у него практически прекратились. Отец Дэви оплачивал доктору необходимое количество препарата на три месяца вперед, так что потратить эти деньги на что-то другое соблазна у него не было. Припадки различались по степени тяжести: от кратковременного помутнения сознания – при этом тело его продолжало двигаться, а очнувшись, он бывал лишь слегка озадачен и напуган – и до внезапных страшных конвульсий и полного беспамятства. Последнее напугало Френсис до смерти, когда она впервые с этим столкнулась. Но прием препарата предотвращал припадки; правда, Дэви слабел и впадал в сонливое состояние, поэтому максимальную дозу он принимал перед сном.

Однажды солнечным днем, пораньше, Френсис согрела воды в большом котле, вынесла во двор ванну, плеснула воды и подозвала Дэви. К тому времени он уже привык к ней и позволил снять с себя грязную одежду, а потом и погрузить в ароматную пену. Он думал, что это такая игра. Френсис воспользовалась случаем, чтобы наконец-то вымыть его с головы до ног, а он все время смеялся и плескался, и к концу она сама вымокла до нитки. Тогда она впервые услышала его смех. Потом Френсис выстирала его одежонку, и, пока она сохла на теплой черепичной крыше летней кухни, Дэви бродил голышом по двору и был занят игрой с прутиками и камешками, смысла которой Френсис так и не постигла. Он был настолько худой, что можно было сосчитать все его ребра и позвонки, а ручки, похожие на спички, слегка напомнили ей руки Вин. Кэрис потом устроила ей хорошую взбучку, так как усмотрела в купании ее ребенка упрек в свой адрес, но это стоило того, чтобы видеть Дэви таким веселым.

Вспоминая все это, Френсис почувствовала себя совершенно опустошенной. Она добрела до Бичен-Клифф-Плейс и теперь стояла перед домом Кэрис Нойл под номером тридцать три и не находила в себе смелости подойти к двери. Пока она была снаружи, у нее все еще теплилась надежда, что Дэви сбежал после взрыва домой и что ей не придется сообщать его матери, что он пропал. Она стояла, ощущая, как в гортани отдается пульс ее сердца. Местечко Бичен-Клифф представляло собой узкую улочку примыкающих друг к другу типовых домов, выходящую к подножию холма на Холлоуэй, где застройка отличалась причудливым хитросплетением. Стены Бичен-Клифф почернели от копоти, испещренной струйками воды, которые стекали с подоконников и желобов. Оконные рамы прогнили, печные трубы растрескались, а крыши поросли сорняком. Палисадники были заставлены мусорными баками и завалены ломаной утварью. Общий задний двор вдоль и поперек пересекали бельевые веревки, там же стояли три уборные и прачечная. Здесь всегда было сыро – вода ручьями бежала с утеса, пробивая себе путь к реке. Даже крысы, копошащиеся возле мусорных баков, были мокрыми, их шерсть потемнела и слиплась от влаги.

Френсис почувствовала, что у нее пересохло во рту. Наконец, пересилив себя, она постучала. Дверь открыл Фред Нойл – старший брат Дэви. На голове у него был противогаз. Фреду было двенадцать – костлявый, угловатый, несуразный. Волосы такие же темные, как и у матери. Сквозь стекла противогаза Френсис видела его глаза, горящие неистовыми желаниями, – юношеская жажда перемен и разрушений.

– Мама во дворе, – послышался его приглушенный голос. – Я пошел за гусаком.

Он протиснулся мимо Френсис на крыльцо, натягивая на лоб кепку.

– Погоди, Фред, – остановила его Френсис. – Твой младший брат здесь?

– Дэви? Нет, – покачал головой Фред. – Разве он не с тобой?

– Нет, – с трудом ответила Френсис вслед удаляющемуся парню.

На ватных ногах она пошла на задний двор. Кэрис сдергивала с веревок развешанное белье и швыряла в кучу прямо на землю. Она бросила взгляд на приближающуюся Френсис и без всяких приветствий сказала:

– Все придется перестирывать. Проклятая пыль. Будто я мало здесь горбачусь. – При этом она раздраженно смахнула со лба прядь седеющих волос.

Она так и осталась Кэрис Хьюз с тех пор, как Френсис впервые увидела ее – старшую сестру Вин. Брюнетка от рождения, у нее были лоснящиеся волосы цвета черной патоки, смуглая гладкая кожа и румянец на щеках. В свои шесть лет Френсис считала ее такой же прекрасной, как Белоснежка. Сейчас, от постоянного пьянства, у нее полопались капилляры на щеках и на носу, глубокие морщины пролегли между бровями и сковали уголки рта, отчего с лица не сходило угрюмое выражение. Кэрис было всего сорок два, но выглядела она лет на десять старше.

– Вот, держи, – буркнула Кэрис, протянув Френсис пакет с прищепками. – Я так понимаю, пришла сбагрить Дэви, так? Давай расскажи мне, как ты теперь занята со всей этой чертовщиной… – И она махнула в сторону дымящегося города. – Чушь собачья, – заключила Кэрис, бросив на Френсис свирепый взгляд.

– Кэрис, я… – начала Френсис, но остановилась, сглотнув с большим усилием.

Не было никакого легкого способа сказать то, что она должна была сказать, не было никакой возможности избежать объяснений, даже просто смягчить разговор было невозможно. Какое-то время Френсис вообще сомневалась, что сможет выдавить эти слова. Она проклинала себя за то, что взялась присматривать за Дэви и тем самым обрекла себя на такую страшную неудачу – именно это нестерпимое чувство несостоятельности лишало ее желания иметь собственных детей. Их уязвимость приводила ее в ужас. Однако, разрушив свой брак отказом иметь детей, она каким-то образом – совершенно непреднамеренно – оказалась с ребенком, о котором нужно заботиться, которого надо любить. Она не хотела этого, все это ей было не нужно. Страшная боль сковала ее голову.

– Кэрис, мне так жаль. Прошлой ночью я отвела его к Лэндисам. Мне нужно было отлучиться, и я отвела его в Спрингфилд.

Кэрис обернулась к Френсис, сжав в кулаке грязную рубашку так сильно, что побелели костяшки пальцев. Френсис судорожно вздохнула и продолжила:

– Они… Они погибли. Лэндисы. Их дом разрушен, а я… Дэвида нигде нет. Я заставляла искать… Я заставила докопаться до самого фундамента…

Френсис замолчала, но Кэрис тоже ничего не говорила. Она двинулась на Френсис и подошла так близко, что та ощутила смрад джина, который исходил не столько от ее дыхания, сколько из каждой поры ее проспиртованного тела. Странный, лихорадочный жар источала ее кожа. И хотя Френсис была ростом выше на целую голову, она почувствовала себя маленькой.

– Ну и где же он тогда? – наконец спросила Кэрис, и в голосе ее послышался отголосок внутреннего страха.

– Я не знаю.

– Ты же с ним нянчилась. Куда он делся? – процедила Кэрис сквозь стиснутые зубы.

– Мне нужно было отлучиться! – залепетала Френсис. – Он… Ему должно было понравиться у Лэндисов. Я не могла знать, что будет налет. Мне жаль, Кэрис… Мне очень жаль. Я найду его. Я не остановлюсь, пока не отыщу его, я обещаю, и…

– Ты должна была смотреть за ним! – закричала Кэрис и так толкнула Френсис, что та отшатнулась, едва не упав. – Он что, погиб? Ты это хочешь сказать?

– Нет! То есть я… Я не знаю. Но я не думаю… Мы искали, искали, но не было никаких его следов – ничего вообще! Я думаю, он убежал, а потом потерялся. Ведь так же, так?

– Думаешь, да? Не знаешь, да? – Кэрис замотала головой, словно помогала себе подобрать слова, затем последовала пауза. – Я… Ты… Ты всегда само чертово совершенство, да? – заговорила она наконец, задыхаясь. – Упрекаешь меня, что я не могу позаботиться о своих выродках. А теперь вот ты куда-то ушла и одного потеряла, так просто! Потому что тебе, видите ли, «надо было отлучиться». И какая же причина? Завела нового мужика?

– Нет! Я… – Френсис тяжело вздохнула и продолжила: – Ты же знаешь, какой день был вчера. Я имею в виду… Я просто хотела немного побыть одна. Мне было нужно…

– Да что за день? О чем это ты?

– Так… День рождения Вин. Вчера был день рождения Вин, ты же прекрасно знаешь.

Исчезновение Вин стало переломным моментом в судьбе Френсис; тогда ее жизнь разделилась на то, что было до, и то, что стало после. Порой она забывала, что такое случилось далеко не со всеми, кто знал Вин. Хотя она полагала, что Кэрис должна была помнить день рождения своей сестры, так как именно она, будучи десятилетней девчонкой, принимала роды у матери прямо на кухонном полу. По кривой ухмылке Кэрис Френсис поняла, что дата ей ни о чем не говорила. Но теперь она еще больше ожесточилась, а лицо заметно потемнело.

– И это твое оправдание? Что ты продолжаешь киснуть из-за того, что случилось сто лет тому назад?

– Нет, это не оправдание. Просто я… – Френсис замялась, не зная, что сказать.

Кэрис свирепо вытаращилась на нее. Она была настолько зла, что какое-то мгновение не могла членораздельно говорить.

– Ты же знаешь Дэви, – виновато продолжила Френсис. – Он постоянно теряется. А теперь весь город выглядит совсем по-другому… Я думаю, он просто заблудился, вот и все.

Что-то промелькнуло в глазах Кэрис, но Френсис не успела понять, был ли это проблеск надежды, или же отголосок боли, чувства вины, или нечто совсем другое. Длилось это недолго – затем гнев ее вспыхнул с новой силой.

– Моли Бога, чтобы так оно и было, – сказала Кэрис. – И лучше не появляйся здесь без него, или я… – Кэрис замотала головой, плечи ее поникли. – Приведи его, слышишь?.. – забормотала она, покачиваясь. Затем уронила лицо в ладони и зарыдала.

Френсис, совершенно потрясенная, беспомощно уставилась на нее.

– Мне так жаль, Кэрис, – наконец заговорила она и, протянув руку, подалась к Кэрис, но та тут же подняла голову – взгляд ее не предвещал ничего, кроме угрозы.

– Убирайся с глаз моих долой! Иди и найди его! – свирепо процедила Кэрис.

Френсис отшатнулась и бросилась вон.

Когда она выскочила со двора, на крыльце соседнего дома номер тридцать четыре появилась Нора Хьюз, мать Кэрис и Вин. Неуклюжей походкой, тяжело переваливаясь (у нее был артрит), она двинулась навстречу Френсис.

– Как ты, Френсис? – спросила Нора, изобразив на лице присущую только ей невыразительную улыбку. – Ну и дела творятся, правда? Несколько домов в Долмитсе полностью разрушены. Слава богу, дом Оуэна невредим.

Френсис вздрогнула, что всегда бывало с ней при упоминании Оуэна, и молча кивнула. Приостановившись, она поняла, что не сможет сейчас разговаривать с бабушкой Дэви, и двинулась дальше.

– У тебя все в порядке? Как твои родные? – послышалось ей вслед.

– Да, все хорошо. Спасибо. Мне… мне кажется, Кэрис вас ждет, – забормотала Френсис, презирая себя за трусость.

Лицо миссис Хьюз вытянулось, и в это время в дверях появился мистер Хьюз, как обычно – грозный и непроницаемый. Френсис старалась не встречаться с ним взглядом. И теперь она ощутила нестерпимый стыд – ее вина была так велика, что о прощении не могло быть и речи. Ноги едва держали ее. Обескураженная, она вдруг осознала, что знакома с этим чувством, она испытывала его и раньше. Тротуар поплыл перед глазами, и вместо серой плитки и щебня она увидела детские ножки в пыльных ботиночках, удаляющуюся узкую спину и длинный хвостик белокурых волос, сияющих на солнце. «Вин», – прошептала Френсис, но только она моргнула, как серый тротуар обрел твердые очертания, а мать Вин все еще стояла и с тревогой смотрела на нее. Нора Хьюз по-прежнему была уверена, что ее дочь жива, но она была одинока в своем убеждении. И хотя не было ни тела, ни могилы, все, включая Френсис, знали, что Вин мертва. Был даже пойман человек, которого судили за ее убийство, а потом повесили.

Френсис поспешила назад в Спрингфилд, на случай если Дэви вновь там появится. Она просто не знала, куда еще пойти или что еще сделать. В городе повсюду царил хаос, и у нее в голове тоже. Ступни словно налились свинцом. На Холлоуэй земля качнулась у Френсис под ногами, она зашаталась и остановилась.

– Что с вами, дорогуша? – послышался незнакомый голос, и чья-то рука сжала ее руку. – Вы сегодня что-нибудь ели, а? Думаю, это легко исправить. Где ваш дом? Давайте-ка сядьте вот здесь.

Френсис вдруг показалось, что все это происходит где-то очень далеко. Перед глазами все закружилось. Она зажмурилась, и перед ней возникло бледное личико Дэви, точно такое, каким она видела его в последний раз. До ее слуха донеслось его бормотание: «Я с тобой». Ей нужно было взять его с собой, но она оставила его, и теперь единственной надеждой было, что он заблудился и сейчас находится где-то с незнакомыми людьми или же бродит совершенно один. В прошлом году на его день рождения она устроила для него первую в его жизни настоящую праздничную вечеринку – с бисквитным тортом «Виктория», а в качестве подарка была игрушка «Йо-Йо» и коробочка шербета. Дэви был потрясен, хотя так до конца и не понял, для чего это все, несмотря на все ее объяснения. Недель через шесть ему должно исполниться семь лет. В этот раз она хотела подарить ему рогатку, чтобы он смог защитить себя от нападений своих сверстников. Мысль о том, что за всю его короткую жизнь он всего лишь один раз по-настоящему праздновал свой день рождения, вызвала в ней почти физическую боль, которая разлилась по всему телу.

* * *

Сьюзен Эллиот так хлопнула ладонью по столу, что стол зашатался на своих хлипких ножках, а стоявшая на нем чашка чая подпрыгнула. Френсис подняла на Сьюзен взгляд, полный ужаса.

– У нас есть аспирин? – спросила она. – У меня голова раскалывается.

– Что значит «ты не идешь»? Ты пойдешь! Скоро стемнеет, и они вернутся! Ты сейчас же отправишься наверх, соберешь все необходимые вещи – и мы уходим!

Сьюзен возбужденно и шумно дышала носом, ожидая ответа дочери. Френсис тяжело вздохнула и встала на ноги. Она была выше и крупнее своей матери. Они были совсем разные. Волосы и ногти у Сьюзен всегда были чистыми и опрятными, и она никогда не показывалась на людях, не подкрасив губы.

– Давай, Френсис, шевелись, – подгоняла мать.

– Как я могу уйти, когда Дэви где-то бродит… совсем один?

– Да откуда ты знаешь, что он куда-то ушел? Скорее всего, он… Он уже мертв. Так… Такое случается! Люди погибают!

– Нет! То есть… Есть большая вероятность, что он жив. И он, скорее всего, пойдет домой, ведь так? Если он заблудился, то попытается вернуться домой и найти меня…

– Я понимаю, тебе хочется так думать, Френсис… Но в любом случае он не твой! Понимаешь? Он не твой сын, и это не его дом.

– Да какое это имеет значение, мам? Я не должна была отпускать его от себя! И если бы я не отдала его, он не пропал бы. Я обещала Кэрис, что найду его.

– А вот этого, пожалуй, делать не стоило. И вообще, Дэви меня волнует намного меньше, чем ты. Потому что именно ты моя дочь. Ты едва держалась на ногах, когда добрые люди привели тебя домой. А сейчас ступай наверх и собери свои вещи. Я уже упаковала письма твоего брата и документы. Возьми что-нибудь из одежды, расческу, ну и все такое. Да, естественно, тебе захочется что-нибудь почитать, книгу, там… – Сьюзен, чтобы не смотреть на дочь, старательно расставляла стулья вокруг стола.

– Мама, пожалуйста. Я не могу уйти.

Френсис вспомнила падающие бомбы и все безумие прошедшей ночи, пожарища и оглушительный грохот. Сама мысль, что все это повторится, была ужасной; надвигающаяся ночь перекликалась с ее детскими кошмарами, и желание спрятаться, убежать было очень сильным, но Френсис сознавала, что если поддастся этому желанию, то потом не простит себе этого. Она подошла к лестнице, ступени которой были завалены фрагментами обвалившегося потолка – штукатурки, извести и обломков обрешетки.

– Я соберу вещи и останусь на ночь у Пэм, – сказала она, тоже не глядя на мать. – Проверю места, где мог бы появиться Дэви. Как только найду его, мы уйдем в Сауз-Стоук.

На кухне повисло грозное молчание.

Позже, выходя из дома, Френсис немного задержалась на крыльце. По Холлоуэй в полном молчании двигался поток людей. Они несли на руках своих детей, тащили чемоданы, узлы с одеждой и одеялами, некоторые с трудом толкали вверх по склону нагруженные детские коляски и ручные тележки. Старики и дети, мужчины и женщины – поникшие лица, взъерошенные волосы. Странная безмолвная процессия испуганных, потерявших кров людей, бредущих вон из города. На Калтон-роуд Френсис миновала огромную воронку, в которой какая-то небольшая компания затеяла воскресный пикник. Их бурное веселье, как показалось Френсис, граничило с безумием. Две женщины чистили картошку и бросали ее в кастрюлю, установленную на жаровне, пока их дети бегали по развалинам, а какая-то старуха жарила кролика на импровизированном вертеле. Армия спасения развозила на тележке горячий чай; и все улыбались, стоя среди обломков своих домов.

– Фрицы нас не сломят, – вещал какой-то мужчина репортеру. – Пусть Гитлер знает, что жители Бата выкованы из железа.

В уголках рта этого смельчака скопилась засохшая слюна вперемешку с пеплом, и взгляд у него был блаженный. Глядя на происходящее вокруг, Френсис размышляла: а что будет после того, как этот необъяснимый восторг иссякнет и для людей, потерявших все свое имущество, наступит еще один день, не предвещаюший ничего, кроме изнурительного труда и забот? Ей с трудом верилось, что все когда-нибудь наладится.

Пэм жила в коттедже под названием «Вудлэндс», который располагался прямо на склоне Бичен-Клифф, неподалеку от Александра-роуд. Подъездного пути к коттеджу не было, только крутая каменная лестница со ступенями, поросшими мхом и колокольчиками. С нее открывался широкий вид на северную часть Бата. Сквозь дымовую завесу был хорошо виден почерневший купол церкви Святого Андрея, стоявшей на Юлиан-роуд в миле отсюда. «Вудлэндс» имел два этажа и был весьма просторным, с многоуровневым садом, где Пэм выращивала всякую зелень и огромные подсолнухи. Она жила здесь одна, с тех пор как в канун нового, 1930 года умерла ее подруга Сесилия. Она просто не проснулась. И утром Пэм обнаружила рядом с собой ее холодное тело. Дом принадлежал Сесилии и после ее смерти отошел Пэм, которая не спешила разделить кров с кем-то другим. Она жила на скромные сбережения, которые достались ей от Сесилии, и отрабатывала четыре смены в неделю в торговом доме «Вулворт», продавая школьницам золотых рыбок, ириски и заколки для волос.

В доме Пэм на каждом подоконнике стояли горшки с цветами – африканская фиалка, бегония, душистая герань. Между горшками россыпью валялись дохлые мухи. Стенные панели были окрашены в зеленые и серые тона. Френсис проследовала за Псом, цокающим когтистыми лапами по паркету в гостиной, прямиком на кухню. Это было ее любимое место в доме – пол выстлан бутовой плиткой, глубокая раковина с вечно капающим медным краном, угольная печь и настенные бра с рифлеными стеклянными плафонами. Год за годом, бесчисленное множество раз Френсис сидела за выскобленным деревянным столом, уплетая вкусняшки, которые пекла Пэм. Булочки со смородиной, миндальное печенье с кокосовой стружкой или сырные лепешки со сливочным маслом – правда, во время войны масло заменил маргарин. Френсис частенько приводила с собой Вин, и та всегда бывала в полном восторге от этих посещений. Вечно голодная Вин. Как-то летом она прямо объелась – Френсис хорошо помнила тот день: разросшийся ревень, кружащие над цветами буддлеи «красные адмиралы» и Вин, которую тошнило в отхожем месте.

Пэм была на заднем дворе, сражаясь с одним из высоких столбов, между которыми у нее была натянута радиоантенна. Столб завалился на одну сторону, и Френсис, бросив сумку у двери, пошла помочь.

– Не могу эту сволочь воткнуть поглубже, – пробурчала Пэм.

– Давай я попробую, – сказала Френсис и, ухватившись за столб, налегла на него всем весом, чувствуя, как тот стал погружаться в землю.

– То, что нужно, молодчина.

– Я пришла погостить у тебя, Пэм. Если не возражаешь.

– Нет, конечно. Ну как, она успокоилась? Мама твоя?

Френсис молча покачала головой, отряхивая руки.

– Да, для нее это тяжело, но я не виню тебя, что ты остаешься. Пойдем чайник поставим. Давненько у меня не было гостей, но я помню, что нужно начинать с чая.

Они сидели на террасе, пили чай, когда солнце стало садиться, расцвечивая золотом стелющийся над городом дым. Над террасой же было чистое небо цвета морской волны. Френсис смотрела вниз на извилистый лабиринт городских улиц. Было практически невозможно проследить путь от начала до конца какой-нибудь одной, конкретной улицы, слишком их было много – великое множество домов, стоявших на разных уровнях. Как она сможет отыскать маленького мальчика в этом нагромождении? Непонятно даже, с чего начать. Всего через пару часов ему полагалось принять очередную дозу фенобарбитала, и Френсис не знала, как скоро станет проявляться эффект этого пропуска. Она не находила себе места от нетерпения и отчаянного желания действовать. Кэрис прогнала ее до того, как она успела завести разговор об организации поисков Дэви, но Френсис все же полагала, что искать они будут – Кэрис, миссис Хьюз и юный Фред. И искать, и чувствовать то же отчаяние, что и она.

– Как думаешь, они вернутся? Бомбардировщики, я имею в виду, – спросила Френсис.

Пэм пожала плечами и запрокинула свое некрасивое лицо к небу. Вечерний свет смягчал ее грубые черты.

– Теперь они знают наше точное расположение – вот тебе и светомаскировка. И понимают, что мы беззащитны. Жалкие выродки. – Несколько мгновений Пэм пристально смотрела на Френсис. – Это все кажется такой нелепостью, правда? Я знаю, что следует относиться к этому серьезно, но не могу, потому что мне хочется схватить их за шиворот и сшибить лбами. Вояки чертовы. А ты что будешь делать? Может, останешься со мной и вместе спустимся в подвал?

– Нет. Я должна отправиться на поиски, я знаю, что должна, но… но я не знаю, с чего начать. Скорее всего, он будет искать меня, ведь так? Он пойдет к себе домой или к нам. Я в этом уверена. – Френсис пыталась поверить в свои же слова, силилась представить Дэви живым и здоровым, пусть даже на мгновение.

– Да, возможно, – уклончиво отозвалась Пэм, затем глубоко вздохнула и продолжила: – Странный парнишка, этот Дэви Нойл. Глядя на него, я всегда вспоминала историю, которую рассказывали мне в детстве о сказочном подкидыше – это был получеловек, или полуэльф, или еще какое-то лесное существо. В общем, Мальчик-с-пальчик. – Пэм похлопала себя по коленям, и Пес тут же вскочил на них.

– Да, он странный, поэтому убежал и потерялся, – словно про себя тихо сказала Френсис, думая о том, что Дэви впервые увидел лес, когда она повела его в Смоллкомб-Вэйл. – Он вернется, обязательно. Мне просто надо сделать все, чтобы он нашел меня.

– Так ты что, пойдешь на Холлоуэй? – спросила Пэм, и Френсис кивнула. – А если начнется бомбежка? Ты вернешься сюда или укроешься в подвале родительского дома? Ты должна пообещать мне, Френсис. Если тебя в клочья разнесет, обвинят в этом меня.

– Да никто…

– Обвинят меня, и я сама себя буду винить, это так. Ты можешь оставаться здесь сколько захочешь, но если завоют сирены, ты отправишься в убежище. Последнее, чего я хочу, это чтобы у Сьюзен появилась настоящая причина ругать меня всю оставшуюся жизнь. Так ты обещаешь?

– Обещаю.

* * *

Они поужинали сэндвичами с солониной и выпили бутылку пива, затем Френсис позаимствовала у тетки немного спичек и отыскала в чулане под лестницей фонарик. Батарейки в нем оказались севшими. Френсис сунула их в духовку, чтобы хоть как-то реанимировать, а сама пошла переодеваться в теплую одежду. Она чувствовала дискомфорт в желудке, и ее мутило. А Пэм стала возиться со своим радиоприемником, так как ее любимую передачу «И снова он…» невозможно было слушать из-за помех. По крайней мере, думала Френсис, она сразу узнает о приближении бомбардировщиков, так как «магический глазок» ее приемника начинал бешено дергаться, когда в небе появлялся самолет. Френсис спустилась по ступеням на Александра-роуд и направилась в сторону Калтон-роуд, которая вела к Холлоуэй. Она почувствовала себя лучше, так как наконец-то что-то предпринимала, двигалась, действовала.

Повсюду цвела сирень; на крышах, распушив перья, толкались голуби. Компания, устроившая воскресный пикник на развалинах, исчезла, оставив после себя лишь гробовую тишину. Френсис подумала: а что, если все ушли и город теперь целиком в ее распоряжении? Гигантская волна одиночества захлестнула ее при мысли, что она осталась совсем одна перед лицом надвигающейся опасности и собственной ужасной ошибки. Но где-то хлопнула дверь, и послышался плач ребенка. Офицер из ополчения прошел мимо, не подавая вида, что заметил ее. Множество людей оставалось за стенами своих домов, и, словно по команде, все они затаили дыхание в надежде спастись. Сердце Френсис учащенно билось, и она почувствовала, что задерживает дыхание вместе со всеми.

– Отправляйтесь домой, милая. Да поживее, – обронил проходивший мимо констебль.

– Я уже дома, – ответила она.

Первым делом Френсис заглянула на задний двор родительского дома, вспомнив, как однажды утром после проливного дождя обнаружила Дэви спрятавшимся в туалете. Кэрис в очередной раз не ночевала дома, есть было нечего, и он отправился искать Френсис. Жизнь уже обучила его, что о нем могут просто забыть, заперев в доме. Но на этот раз ни Дэви, ни следов его пребывания на заднем дворе Френсис не обнаружила и вошла в дом. Внутри было сумрачно, почти темно. Френсис отыскала в чулане газовую лампу, зажгла ее и принесла на кухню. Поначалу она ничего не увидела и остановилась, внимательно прислушиваясь, – ни звука. И вдруг она заметила, что нижняя дверца кухонного шкафа приоткрыта и с полки снята банка, в которой лежало печенье. Но теперь она была пуста. У Френсис перехватило дыхание.

– Дэви? Дэви! – позвала она; сердце ее учащенно забилось.

Френсис обежала все четыре комнаты, заглянула за двери и под кровати, но Дэви нигде не было. Вернувшись на кухню, она опустилась на колени и, направляя свет лампы на пыльный пол, принялась разглядывать следы. Их было так много, что трудно было понять, кто их оставил и когда. Но на дверце шкафа, возле которой валялась брошенная коробка из-под печенья, виднелась потертость, как будто кто-то пнул ее или пытался карабкаться по ней, а на полу остался один-единственный маленький и четкий след ноги. Уставившись на него, Френсис замерла и наконец улыбнулась. Он жив – он выбрался из дома Лэндисов и отправился искать ее. Ее охватило чувство облегчения, от которого на мгновение закружилась голова.

Но даже если Дэви и был здесь, то теперь-то его нет. Подавленная безмолвием опустевшего дома, Френсис затушила лампу и выскочила на улицу. Она поспешила вверх по Холлоуэй, напряженно вглядываясь в полумрак, улавливая каждую тень, уверенная, что вот-вот увидит фигуру Дэви. Она пыталась представить себе, как он сидит на крыльце дома Лэндисов, ступени которого теперь ведут в никуда, сидит, опустив подбородок на колени, и как он взглянет на нее, когда она подойдет к нему. А может, он расположился на подоконнике мастерской сантехника, что напротив, и растерянно таращится на развалины. Маленький и тщедушный не по годам, в потертых штанишках и стоптанных ботиночках без шнурков, он смотрит на окружающий мир своими серыми блестящими глазами цвета мокрого камня. Надежда убеждала Френсис, что ее фантазии – это чистейшей воды реальность. И она была уже почти уверена, что вот-вот увидит Дэви. И когда наконец Френсис добралась до развалин Спрингфилда и его там не оказалась, она была раздавлена. Слезы застили ей глаза, но она быстро справилась с ними. Он был жив, он не погиб с Лэндисами, и у нее есть тому доказательства. Значит, она найдет его. Френсис обшарила все окрестные развалины, расцарапала в кровь ноги, копаясь в обломках, звала Дэви снова и снова. В конце концов она расположилась на подоконнике мастерской сантехника, решив поджидать Дэви в течение ночи. На двери мастерской висела наспех нацарапанная вывеска: «Потекла труба? Вставай в очередь!»

Френсис пыталась вести наблюдение, но тридцать шесть часов бдения свинцовой тяжестью навалились ей на глаза. Время от времени она забывалась недолгим сном, уронив голову и прислонившись к сломанной ставне. Сны были быстрыми и бессвязными, и, когда взвыла сирена воздушной тревоги, Френсис проснулась окоченевшая и плохо понимающая, где находится. Вокруг была кромешная тьма, и она вспомнила, что забыла фонарик, а батарейки так и лежат в духовке, и Пэм найдет их там, когда весь дом заполнит запах расплавившегося гудрона. Проклиная себя, Френсис соскочила с подоконника. Страх снова зашевелился где-то в глубине ее желудка. Одно дело – идти в темноте по дороге, которую знаешь назубок, и совсем другое – когда эта дорога разворочена воронками и завалена какими-то обломками и битым стеклом. А что говорить про потерявшегося малыша, который только и умеет, что прятаться в укромных местах!

– Черт! – выругалась Френсис, пытаясь собраться с мыслями, но страх брал верх, и ее охватила дрожь.

Уже отчетливо слышался гул приближающихся самолетов. И вскоре он практически заглушал рев сирен.

– Дэви! Ты здесь? – кричала Френсис, карабкаясь по руинам на дрожащих ногах. – Давай выходи, Дэви, – все хорошо!

Но ответа не было. Небо наполнилось гулом, земля вибрировала. Вспышки сигнальных ракет залили небосклон, поглотив звезды, и Френсис увидела черную лавину самолетов, пикирующих на реку. Они двигались так слаженно, так быстро и уверенно, словно стая птиц. Через несколько секунд загремели взрывы. Френсис показалось, что они еще мощнее и оглушительнее, чем вчерашние, и, несмотря на то что она ожидала налета, справиться с ужасом, охватившим ее, это не помогло. Френсис в панике бросилась вниз по Холлоуэй, помня про обещание, данное Пэм, но мощной взрывной волной ее сбило с ног и швырнуло на землю. Несколько мгновений она лежала, едва дыша, в полуобморочном состоянии. Неподалеку разгорался пожар. Кожей лица Френсис почувствовала его нарастающий жар, а свет пламени позволил ей оглядеться. В этот момент на улицу обрушился град пуль, разбивая вдребезги черепицу на крышах, с пронзительным свистом и треском окатывая каменную мостовую. Вскоре эту какофонию поглотил рев новой партии пикирующих бомбардировщиков. Наэлектризованная страхом, Френсис вскочила и побежала обратно по Холлоуэй. Всполохи пламени плясали у нее перед глазами; она чувствовала, как осколки от мостовой бьют ее по ногам, и ждала, что пуля вот-вот ударит ей в спину.

– Сюда, красотка! Быстрее! – послышался мужской голос.

Френсис кинулась на голос, чьи-то руки подхватили ее и увлекли в темноту большого дверного проема.

– Держись! – подбодрил мужской голос, не выпуская ее из своих объятий.

Френсис поняла, что рядом с ней много таких же людей, ищущих укрытия. Она чувствовала их испуганное дыхание, сдобренное терпким запахом табака, и ощущала прикосновения грубой ткани армейской униформы. Какое-то время все стояли в полном молчании, и Френсис старалась выровнять дыхание и унять учащенное сердцебиение. И вдруг почва под ногами вздыбилась, мгновенно заложило уши, и сверху хлынул поток из земли и обломков; мужчина, придерживающий Френсис, застонал, и она почувствовала, как ослабевают его объятия. Рядом кто-то рухнул, не издав ни звука, и все вокруг заполнил запах крови.

– Сволочи! – раздался чей-то дрожащий возглас. – Будьте вы прокляты!

Френсис не сдвинулась с места, сознавая, что не смогла бы и пальцем пошевелить, если бы и захотела. Она чувствовала, что все ее тело затекло, словно окаменело. Прижавшись спиной к двери, Френсис закрыла глаза. Ей казалось, что время замедлило ход и часы превратились в вечность. Она силилась представить себя совсем в другом месте далеко-далеко отсюда.

* * *

Утром Френсис сидела на кухне у Пэм и пыталась унять дрожь, сотрясавшую ее тело. Состояние было точно такое же, как и после первого налета. Те же ощущения – будто голова существует отдельно от тела; к этому добавился постоянный глухой звон в ушах. Френсис словно блуждала где-то вдали от реальности, не находя в себе сил вернуться. Ее ноги до самых бедер были иссечены мелкими осколками каменной мостовой.

Пэм налила Френсис еще одну чашку чая.

– Ты что же хотела, чтобы тебя ранило? Так, что ли? Пытаешься наказать себя за то, что оставила Дэви с Лэндисами? – допытывалась Пэм.

– Я не знаю. Нет, – оправдывалась Френсис. – Просто я заснула, поджидая его, а потом… потом уже не было времени…

– Чушь какая, – проворчала Пэм.

По всему городу полыхали новые пожарища. А гари и пепла было еще больше, чем после первого налета. Время от времени с разных сторон доносился грохот обваливающихся крыш или рушащихся зданий. Но с крыши «Вудлэндса» не упало ни одной черепицы. У Френсис запершило в горле, и она закашлялась. Любой незначительный шум заставлял ее вздрагивать, хотя она все еще плохо слышала.

– Не знаю даже, что тебе и сказать, Френсис. Слава богу, все обошлось, – вздохнула Пэм. – Если бы Сесилия была здесь, она сообразила бы, как с тобой разговаривать.

– Надеюсь… Надеюсь, что с мамой и папой тоже все хорошо, – отозвалась Френсис.

– И я надеюсь, – с беспокойством сказала Пэм. – Мой брат не промах, найдет себе безопасное место, а твоя мать далеко отсюда, так что за них не стоит слишком беспокоиться. Уверена, Дерек скоро даст о себе знать.

Френсис сделала глоток чая и ощутила привкус пыли. Все вокруг было пропитано пылью.

– Люди, с которыми я была… Они из Глочестерского полка, – заговорила Френсис. – Они здесь со вчерашнего дня, прибыли на помощь после субботней бомбежки. Тот, который погиб, он… он… – Френсис осеклась и закачала головой.

Она вдруг подумала, что, возможно, погибший был тот, кто заметил ее, позвал и затащил в двери часовни Святой Марии Магдалины, где он укрывался со своими товарищами. Возможно, он спас ей жизнь. Взрыв в саду часовни разметал обломки, оставшиеся еще с предыдущего налета. Но Френсис не задело, так же как и трех других солдат. Лишь один из них получил легкое ранение, тогда как погибшему оторвало голову целиком. Френсис это потрясло. Казалось до абсурда нелепым то, как судьба выбирает свои жертвы. Вид его распростертого на земле тела в лучах восходящего солнца намертво впечатался у нее в памяти. Оно лежало в луже спекшейся крови, темной и липкой. Френсис никогда не думала, что в человеческом теле столько крови. Один из солдат начал плакать; она сжала его плечо и поняла, что старше этого паренька по меньшей мере лет на десять. Значит, настолько же старше и того, который погиб. Френсис почувствовала себя старой и уставшей, а затем ее охватил страх; ей вдруг стало ясно, что судьба страны – да и всего мира – была теперь в руках детей.

– Но Дэви жив – он приходил к нам домой; он искал меня, искал еду!

– Ты и впрямь уверена, что это был он, Френсис? Сейчас повсюду столько мародеров…

– Это не мародеры! Там был ребенок и искал еду по шкафам. Больше ничего не тронул, не перевернул. Это был он, Пэм, я точно знаю. Но… эти бомбежки… Нужно обойти госпитали. И приюты.

– В госпиталях сейчас полный хаос.

– Да я понимаю… Как думаешь, смогу я принять ванну? – спросила Френсис.

– Конечно. Это именно то, что тебе нужно, – согласилась Пэм.

Они поднялись, но тут же остановились, переглянувшись, – снаружи доносились тяжелые, торопливые шаги и учащенное дыхание. Пес поднял голову и зарычал.

– Ой, – встревожилась Пэм и потянулась, чтобы взять Френсис за руку, – это Дерек? Это, должно быть, Дерек.

– Ну, ничего серьезного случиться не могло, – сказала Френсис, стараясь держаться как можно увереннее.

Шаги стихли, и раздался резкий стук в заднюю дверь.

– Да кто там? Входите уже, ради всего святого! – крикнула Пэм.

В кухню робким шагом вошел высокий мужчина – худощавый, не старше сорока лет, темноволосый и небритый. Длинный нос искривлен, в голубых глазах читалась глубокая усталость. Рубашка под мышками промокла от пота, и весь он был в пыли и копоти. Френсис сразу же узнала гостя. Это был Оуэн Хьюз – брат Вин и Кэрис. При виде его у Френсис сдавило в груди, словно ее легкие переполнились воздухом.

– Я ищу Френсис, – с трудом выговорил Оуэн, пытаясь отдышаться. Его грудь вздымалась, как кузнечные мехи. – Она здесь?

Отогнав мысль, что он мог принести весть о Дэви, Френсис шагнула ему навстречу. Полное спокойствие вдруг овладело ею; такое спокойствие бывает только перед бурей.

– Я здесь, – отозвалась Френсис, видя перед собой одновременно двух человек – взрослого мужчину и долговязого мальчишку, каким он был, когда она с ним познакомилась.

Видно было, как Оуэн внутренне собрался, перевел дыхание, но все еще молчал. Сердце Френсис сорвалось в галоп, так что у нее заломило в груди. Почему-то она сразу поняла, зачем он пришел. Она ждала этого долгие годы.

– Мы нашли ее, Френсис, – выговорил Оуэн, глядя на нее немигающим взглядом. – Мы нашли Вин.

1915

Френсис впервые увидела Бронвин Хьюз, когда ей самой только исполнилось шесть лет. Вин же отставала на пять месяцев. Все внимание Френсис тогда было сосредоточено на пальцах ног – она сжимала их, насколько это позволяло пространство внутри ботинок, и разжимала. От этого пальцы зудели и болели. Процедура напоминала надавливание на синяк – так же болезненно, но удержаться невозможно. Мать говорила, что это поможет ей не получить обморожения, но к концу дня пальцы все ровно становились красными и ужасно пульсировали, когда ее заставляли несколько минут держать их в английской соли перед вечерним чаем. В классной комнате стоял угольный котел и пара больших радиаторов, которые щелкали и шипели, но грели мало. За короткий путь от дома до школы ноги Френсис успевали замерзнуть и мерзли весь оставшийся день, так как влага через ботинки проникала внутрь. Ей надлежало ходить в школу и обратно домой кратчайшим путем, но Френсис нравилось блуждать по извилистой дороге и смотреть на разорванную паутину с раскачивающимися каплями воды, повисшую между перилами. Она дивилась, как корочка льда на луже могла быть такой тонкой, тоньше любого стекла, и совершенно чистой, несмотря на грязную воду. Наблюдала, как нахохлившиеся галки на крышах испускали крошечные облачка пара, когда кричали.

В школе сильно пахло влажной шерстяной одеждой, мокрыми волосами и сырой древесиной. Их учительница, мисс Бертрам, носила толстый войлочный жакет с шарфом, обмотанным вокруг шеи. Она постоянно рассасывала леденцы для горла «Формаминт», из-за чего ее дыхание пахло рассолом. Кожа на щеках мисс Бертрам была потрескавшейся, и на кончике носа постоянно выступала капелька, которую она промокала своей манжетой, потому что носовой платок быстро становился влажным. Мисс Бертрам была доброй и немного плаксивой. Мать Френсис рассказывала, что ее жениха отправили на Западный фронт. Френсис знала, что это связано с войной, и представляла себе Западный фронт большим кораблем, на котором собрались братья, кузены и женихи, однажды исчезнувшие с улиц Бата. Френсис также знала, что находиться на кораблях опасно, потому что те могли утонуть. И еще она знала, что у некоторых мужчин, которые возвращались в Бат лечиться, почти не было лиц – они выходили из госпиталей гулять в своих ярко-синих костюмах с забинтованными головами; поэтому Френсис не винила мисс Бертрам в том, что она плачет. Она бы тоже не хотела выходить замуж за мужчину, у которого нет лица.

Френсис сидела на последней парте, рядом с высокими окнами, доходившими до самого потолка. Деревянная столешница ее парты за долгие годы службы была отполирована локтями учащихся и вся перепачкана чернилами. Когда был урок арифметики, которую Френсис ненавидела, она начинала угадывать фигуры в чернильных пятнах – кит, отпечаток лапы, собака с острыми ушами и малюсенькая человеческая фигура. Френсис понимала, что нужно сосредоточить все свое внимание на уроке. Угроза в любой момент быть вызванной к доске, чтобы решать задачу, приводила ее в ужас; но часто она просто не осознавала, что отвлеклась, пока ей не делали замечания. В тот день Френсис, как обычно, сжимала и разжимала пальцы ног и рассматривала утку на своем столе, у которой даже были лапки в виде небольшой стружки от карандаша, когда раздался стук в дверь и вошла крошечная белокурая девочка. Одежда на ней висела, так как была великовата, ботинки еле держались на ногах, и при ходьбе она шаркала каблуками по полу.

– Ах да! – встрепенулась мисс Бертрам. – Девочки, это Бронвин Хьюз, которая теперь будет учиться с нами. Давайте все поздороваемся с ней.

– Доброе утро, Бронвин, – послушно грянули двадцать четыре девичьих голоса, подвывая на слове «утро» и слегка запинаясь на незнакомом имени.

Френсис внимательно ее оглядела – длинные светлые волосы, серые глаза; остановилась на приподнятой верхней губе и отметила для себя, что, хотя новенькая и выглядела младше остальных, на самом деле была их ровесницей. В ее лице читалась какая-то осведомленность и уверенность, что делало ее старше. Она не вздрогнула, не попятилась назад и не уставилась в пол, как это сделала бы Френсис под взглядом множества любопытных глаз. Бронвин оглядела комнату, оценивая своих новых одноклассниц. Когда мисс Бертрам дотронулась до ее плеча и предложила занять пустующую парту в конце ряда, Бронвин улыбнулась ей, и стало заметно, как сильно верхние зубы выступают вперед. Вид у нее был глуповатый, но почему-то это не лишало ее привлекательности. Затем Бронвин посмотрела прямо на Френсис, заметив, что та внимательно ее рассматривает. Френсис поспешно отвела взгляд и начала теребить потрепанный уголок своей тетради. Ей захотелось быть такой же смелой, как эта новая девочка, – смелой, и красивой, и такой же миниатюрной, а не застенчивой дылдой. Бронвин прошла к своей новой парте быстрой, словно летящей походкой, как будто она в любой момент готова была сорваться на бег.

Днем, когда стало пригревать полуденное солнце и девочки собрались на школьном дворе, вернувшись после домашнего обеда, Бронвин завела с одноклассницами разговор.

– Кстати, все зовут меня Вин, – заявила она тоном, не терпящим возражений.

Как будто не могло быть и речи о том, чтобы ее дразнили или учинили допрос, как это обычно случалось с новичками. Нет, она сама задавала всем вопросы, даже, вернее сказать, выпытывала, насколько строгой бывает мисс Бертрам, использует ли она трость или башмак для наказаний и если да, то как часто. Похвастала, что ее трижды высекли в старой школе за различные дерзкие выходки и что ей пришлось перейти в другую школу, когда ее папа подрался с директором. Френсис рассчитывала остаться незамеченной. Она стояла в сторонке вместе с несколькими одноклассницами, такими же застенчивыми, как и она, и довольствовалась наблюдением, не принимая участия в разговоре. Но когда прозвенел звонок, означающий, что им пора возвращаться в класс, Вин подошла к Френсис и, задрав подбородок, окинула ее внимательным взглядом – Френсис была выше ее на добрую голову, а ее запястья, лодыжки и колени почти вдвое больше, чем у новоприбывшей.

– Почему ты такая высокая? – спросила Вин.

В этом вопросе не было никакой агрессии, просто интерес. Вблизи Френсис увидела, что уголки рта у Вин были потрескавшимися и воспаленными, ногти сгрызены до крови, а на висках сквозь прозрачную кожу просвечивали голубые вены.

– Я не знаю, – ответила она, нервно сглотнув.

– Ты, наверно, каждый день пьешь капустный отвар? Моя мама говорит, что я должна его пить, чтобы вырасти, но на вкус это такая дрянь, и такой запах… Брр! Так что я его не пью. А ты?

– Я тоже, – солгала Френсис.

Мать Френсис постоянно заставляла ее и брата Кита пить воду, в которой она готовила овощи, предварительно охладив и процедив ее. Френсис закрывала глаза и быстро проглатывала эту смесь, но она не собиралась признаваться в этом, после того как Вин назвала это дрянью.

– Ты застенчивая, что ли? Я знала одну застенчивую девочку в моей прошлой школе. Ее звали Бетти, и она плакала, когда ее на уроке заставляли вставать и читать вслух. Ты тоже так делаешь?

– Нет, – сказала Френсис, хотя она много раз уже боролась с подступающими слезами, но, правда, не тогда, когда читала перед классом.

– Хорошо. Я всегда думала, что это очень глупо: плакать из-за подобных пустяков.

Вин снова бросила на нее заинтересованный взгляд, затем пожала своими худыми плечами и пошла дальше. А у Френсис до конца дня оставалось непонятное, но приятное чувство, будто ее каким-то странным образом оценили и посчитали не такой уж и жалкой.

2

Понедельник

На следующий день после бомбардировок

Вин лежала ничком, голова повернута в сторону и откинута назад. Поза выглядела очень неестественной, и Френсис боролась со жгучим желанием положить ее удобнее.

– Но ты же не знаешь наверняка, что это она, – твердила Кэрис матери.

Нора Хьюз, с бледным лицом, сидела неподалеку на разрушенной стене. Она сцепила руки перед собой и беспрестанно раскачивала головой. Френсис с удивлением уставилась на Кэрис, услышав от нее такую нелепость. Конечно же, это была Вин! Тот же самый рост, как и тогда, когда Френсис видела ее в последний раз. При жизни – кожа да кости; теперь – только кости. Маленькие хрупкие косточки такого же цвета, что и кирпичная пыль вокруг них, – просто кучка высохших палочек, по сравнению с которыми череп выглядел слишком большим. Глядя на то место, где раньше было лицо, Френсис почувствовала странную боль в коленях, и ей показалось, что она вот-вот упадет. Она узнала ее неправильный прикус, редкие, выпирающие передние зубы. На месте глаз зияли глубокие черные впадины. На ребрах остались фрагменты материи, пальцы были сжаты в кулачки. Длинная золотистая копна волос превратилась в несколько бесцветных прядей, а на одной ноге все еще оставался весь потрескавшийся кожаный ботиночек.

Двадцать четыре года назад второй ботинок был найден в сыром дворе позади лепрозория, и Френсис гадала, куда же он девался. Возможно, миссис Хьюз хранила его или же он остался в полиции. Если это так, то теперь они могли воссоединиться.

– Однозначно нельзя сказать, что это она, – не унималась Кэрис. – Нет уверенности.

– Заткнись! – непроизвольно вырвалось у Френсис.

Ее возглас был едва слышен. Френсис обвела всех взглядом и сказала уже громче:

– Да заткнись же, черт возьми!

Кэрис глянула на нее исподлобья, испуганно и враждебно, а Френсис на мгновение встретилась с Норой взглядом. Горе состарило ее. Жизненные мытарства отпечатались на лице в полной мере, и по выражению глаз было понятно, что мать опознала останки так же легко, как и Френсис. Сделав глубокий вдох, Френсис огляделась. Дом Хьюзов уцелел, как и дом Кэрис, но вот соседний был полностью разрушен. Воронка, возле которой лежала Вин, находилась на заднем дворе, но теперь трудно было определить, где же скрывалось тело, так как ландшафт вокруг сильно изменился.

– Конечно, это она! – сказала Френсис. – Так и есть.

– Не смей так со мной разговаривать! – закричала Кэрис. – Что ты вообще здесь делаешь? Это тебя не касается! Ты должна искать моего мальчика!

Эти слова подействовали на Френсис как хлесткие удары. Но даже если Кэрис и была права, Френсис не могла сейчас уйти. Она должна была видеть Вин. Спотыкаясь и балансируя руками для равновесия, Френсис приблизилась к скелету. Ей казалось, что почва у нее под ногами ходит ходуном, что можно было сравнить с прогулкой по обломкам кораблекрушения посреди океана. Смотреть на останки Вин было тяжело, но оторваться от них – невозможно. Взрыв, сровнявший с землей большую часть района Бичен-Клифф, разметал и все постройки общего заднего двора – сараи, прачечные и туалеты. И теперь на вершине одной огромной кучи гордо возвышалось велосипедное седло. Где остальные части велосипеда – под грудой обломков или где-то еще, – узнать не было никакой возможности. Но скелет Вин остался невредимым – все косточки были на своем месте. Очевидно, останки не были выброшены взрывом, их просто вскрыло. Они находились здесь все время. Все то долгое время, пока они искали Вин, где только возможно, а она всегда была здесь. Дома. Оуэн стоял над останками сестры, скрестив руки и широко расставив длинные ноги. Френсис подошла и встала рядом. Годы высекли на его щеках небольшие впадинки и расчертили морщинами лоб. Френсис отметила и морщинки смеха вокруг глаз, но вертикальная, пролегающая между бровями, придавала его лицу растерянное, почти болезненное выражение. И хотя его поза выражала готовность к действию, лицо выдавало смущение, а глаза – нерешительность. Он взглянул на Френсис, когда та встала рядом, и сделал вдох, будто собирался что-то сказать. Френсис почувствовала напряжение, исходящее от него, заметила легкую дрожь, как бывает у животных, готовых к бегству.

– Спасибо, что нашел меня, – сказала она.

– Я подумал, что ты захочешь это увидеть.

– Но что же нам теперь делать? – произнесла Френсис почти машинально, понимая, что он не может этого знать.

– Понятия не имею, – пожал плечами Оуэн. – Есть закурить?

Френсис передала ему сигарету и взяла одну для себя, но потом не смогла отыскать спички, позаимствованные у Пэм. Оуэн махнул рукой и спрятал сигарету в карман рубашки.

– Понимаешь, мы знали, что она мертва. Все, кроме мамы, конечно. – Он глубоко вздохнул и покачал головой. – Мы всё знали. Но… Я думаю, мы должны похоронить ее. Но как? Как быть со всем этим? – Оуэн развел руками, указывая на разруху вокруг. – В похоронном бюро не станут с ней возиться, верно? У них и так там работы хватает. Так что же нам делать, черт возьми?

– Кто-нибудь уже заявил в полицию?

– А что тут делать полиции?

– Я не знаю, – растерялась Френсис. – А ты что, считаешь, это лишнее?

Она взглянула на него и заметила легкую седину, тронувшую его темные волосы. Ветер взъерошил ему чуб, и волосы упали на глаза. Он смахнул их, так и не взглянув на нее. Со стороны казалось, что он или не хочет, или не может смотреть на Френсис. Она хотела спросить у него еще что-то, но так и не сообразила, что именно. Прошло уже несколько месяцев, как она не имела возможности поговорить с ним, и вот теперь у нее просто не нашлось слов. У Френсис росло чувство, что происходит что-то очень и очень плохое.

Солнце ярко светило на чистом весеннем небосклоне. Люди копались в развалинах, пытаясь спасти хоть какие-нибудь свои пожитки; они напомнили Френсис чаек, исследующих берег после отлива. Спустя некоторое время появился изможденный полицейский. Он заговорил с Норой Хьюз, но она лишь безучастно смотрела куда-то вдаль. Ни Билла Хьюза, отца Вин, ни мужа Кэрис, Клива, не было и в помине, впрочем, они вечно отсутствовали. Френсис наблюдала за происходящим, но не слышала разговоров. В конце концов объявились двое пожилых мужчин. Один сделал несколько фотографий останков Вин, затем второй расстелил возле них большой кусок брезента. Сначала Френсис подумала, что они собираются накрыть скелет, но, когда фотограф присел у ног, а второй подошел к черепу, она все поняла.

– Вы не можете просто забрать ее! – закричала Френсис.

Мужчины подскочили, словно их поймали с поличным.

– Так, дамочка, постарайтесь держать себя в руках, – выступил ей навстречу полицейский, явно довольный, что может наконец приступить к привычным обязанностям.

– Миссис Хьюз, скажите им! Вы не можете вот так просто убрать ее! Смотрите, бомба же не выбросила ее, а только открыла! Значит, она была здесь все это время! Прямо на этом месте!

– Что ты говоришь, Френсис! – сказала Нора, покачивая головой. – Пусть они заберут ее… моя бедная Винни… моя несчастная девочка. Да упокоится ее прах.

– Но… разве это не доказательства? Место, где ее нашли, я имею в виду. Разве это не важно?

– Важно? – с горечью переспросила миссис Хьюз. – Она мертва, Френсис! Она была… Она была мертва все эти годы, когда я так надеялась… Я так надеялась, что кто-то ее похитил, понимаешь, и она выросла и живет где-то в другом месте… – Лицо Норы поникло, и она с мучительным стоном повалилась на полицейского, схватившись за сердце.

– Мама! – бросился к ней Оуэн и обнял ее.

– Ну, мы не можем оставить э… ребенка прямо здесь. Это неприемлемо, так ведь? – принялся объяснять полицейский. – А если этой ночью снова будет налет, она же опять может потеряться, верно? – Полицейский кивнул мужчинам, и они осторожно склонились над Вин, готовясь поднять останки.

Френсис зажмурилась, уверенная, что кости ее подруги просто рассыплются в их руках – череп отвалится от шеи, руки потеряют кисти, а ноги выскользнут из таза. Мысли зароились у нее в голове, тесня друг друга, и от этого стала нарастать паника. Френсис понимала, что у нее есть всего несколько секунд, чтобы что-то предпринять, найти правильные слова, а иначе будет снова потеряно что-то очень важное, и теперь уже навсегда.

– Подождите! Пожалуйста, подождите! – закричала она и, спотыкаясь, бросилась к мужчинам, нависшим над останками.

Затем Френсис встала рядом с Вин и посмотрела на север, поверх руин Бичен-Клифф, потом развернулась на сто восемьдесят градусов и глянула на юг – на кручу утеса. Вид с этого ракурса был ей знаком.

– Пожалуйста, прежде чем вы ее уберете, сделайте несколько фотографий. С разных сторон – с севера, юга, востока и запада. Так мы точно сможем определить место, где она была захоронена. Пожалуйста. – Френсис с мольбой устремила взгляд на человека с камерой. Тот глянул на полицейского и, получив неохотное одобрение, принялся фотографировать.

Когда он закончил, они переместили останки Вин на брезент. Скелет не рассыпался, лишь в некоторых местах возникли небольшие смещения. Мужчины подняли его без особых усилий, словно кости девочки были легче птичьих. Когда они уже собирались накрыть останки, Френсис удержала их, махнув рукой. Она чувствовала сильную слабость, и ей не хватало воздуха. Дул легкий ветерок, но Френсис казалось, что он собьет ее с ног. Она опустила взгляд на брезент, и перед ней возникли живые серые глаза Вин, ее быстрая лукавая ухмылка и развевающиеся волосы. Затем желанный призрак исчез, и Френсис уставилась на вязаный узор, уцелевший на остатках ее кофточки, прилипших к ребрам. Она отлично помнила эту кофту – она была горчично-желтого цвета. Вин всегда носила ее с бледно-желтой брошью. Это был ее любимый наряд, и в тот день – в тот самый день – больше двадцати лет назад она тоже была в нем. Но теперь он лежал у нее под ногами, и Френсис осознала, что видит свою лучшую подругу в последний раз.

Она склонилась и коснулась руки Вин. Косточки крохотных пальчиков сужались к кончикам. Кости ладоней и запястий все еще держались вместе посредствам какой-то субстанции, более крепкой, чем память. Очень осторожно Френсис указательным пальцем коснулась маленькой ручки Вин в том месте, где должна была быть ее теплая и грязная ладошка. Сквозь проступившие слезы Френсис видела, каким огромным казался ее собственный палец – мясистый, с потрескавшейся кожей, узловатый. Даже когда они были детьми, ее пальцы были больше, а пальчики Вин можно было просовывать в замочную скважину и вместо ключа открывать замки. Френсис представила себе все те годы, которые она прожила, а Вин пропустила; все те вещи, к которым она прикасалась, ощущала их, делала своими руками, а Вин ни к чему не прикасалась, ничего не ощущала и не делала. Была в этом невыносимая несправедливость – ужасная, дикая неправильность.

– Мне жаль, Вин. Прости меня, – непроизвольно прошептала Френсис.

– Идите, идите, барышня, – сухо сказал одни из мужчин и начал накрывать останки.

Последнее, что увидела Френсис, – это пустые черные глазницы и щель между верхними передними зубами. Вин так гордилась этими новыми зубами – коренными, как у взрослых. Френсис села прямо там, где стояла. Ветер высушил слезы на ее лице, а она все сидела, не понимая, что делать дальше. Спустя некоторое время к ней подошел Оуэн и поднял на ноги. Неподалеку полицейский беседовал с репортером местной газеты.

– Эта находка приоткрыла завесу над тайной, которая не давала покоя нашему городу. Я уверен, что многие жители Бата помнят поиски малютки Бронвин Хьюз; некоторые, возможно, и сами участвовали в этих поисках. Что ж, это печальный финал старой истории, но, может быть, он наконец принесет семье хоть какое-то утешение.

– Да, несомненно, – закивал репортер, что-то быстро записывая. – А место проживания девочки – разве его не обыскивала полиция после ее исчезновения?

– Конечно обыскивала, – с обидой в голосе ответил офицер. – Уверяю вас, заглянули под каждый камень.

– Что? – встряла в разговор Френсис. Воспоминания о каком-то сумрачном месте замелькали у нее перед глазами – редкие солнечные лучи, пробивающиеся сквозь щели, запах отсыревших каменных стен и гнилой древесины. Она часто заморгала, пытаясь избавиться от видений. – Что вы только что сказали? – переспросила Френсис.

Репортер оторвался от своих записей и окинул ее быстрым оценивающим взглядом.

– «Заглянули под каждый камень», – процитировал он полицейского. – Вы помните этот случай, мадам? Не хотите поделиться?

– Да, – неуверенно отозвалась Френсис.

Сумрачное отсыревшее помещение вновь возникло в отдаленных уголках ее сознания. Ее воспоминания о том лете представлялись ей темными водами, в которых некоторые события бесследно исчезли, тогда как другие плавали на поверхности и виделись на удивление ярко и отчетливо. Поверхность вод была ровной, блестящей, непроглядной. И чем глубже пыталась заглянуть Френсис, тем более неясными и путаными становились образы прошлого. Но фраза полицейского всколыхнула ее память.

– Да, я помню, – сказала Френсис.

– Что вы можете сказать по поводу того, что пропавшая нашлась спустя столько лет? – подступил репортер. – Причем с помощью немецкой бомбы. Нет ли в этом своего рода иронии?

– Все это время она была дома, – сказала Френсис.

– Что ты тут ему рассказываешь? – вмешалась Кэрис, внезапно появившись рядом с Френсис. – Нечего тут болтать о нас с незнакомцами! – проворчала она, бросив на Френсис свирепый взгляд, затем обратилась к мужчинам: – Почему бы вам обоим не убраться отсюда? Я только что уложила мать в постель – ее чуть не добила вся эта шумиха. У моего дома нет крыши, один мой мальчик пропал, а второму мне нужно найти ночлег. У меня нет времени стоять и трепаться с вами, тем более что и говорить-то не о чем. Мы нашли мою сестру, и теперь можем ее похоронить. Вот и все.

– Так вы сестра Бронвин Хьюз? А позвольте узнать ваше имя? – Карандаш репортера навис над блокнотом.

– Убирайтесь! – процедила сквозь стиснутые зубы Кэрис.

– Полегче, Кэрис, – вступился Оуэн. – Они делают свою работу, в конце концов.

– А мы что, нет?

– Кэрис Хьюз, так?

– Нет, черт возьми, не так! – огрызнулась Кэрис.

– Она была на заднем дворе, – сказала Френсис так тихо, что, похоже, Кэрис не расслышала. – Мы искали ее повсюду. Повсюду. А она была на заднем дворе.

– Я так понимаю, никому и в голову не пришло искать ее здесь, – стал рассуждать репортер. – Так что для негодяя это было идеальное место для сокрытия своего преступления.

– Но… Вы что, не понимаете? – пыталась подыскать слова Френсис.

– Не суйся не в свое дело, – снова подступила Кэрис, тыча пальцем в грудь Френсис. – Слышишь? Ты и так уже достаточно дров наломала. Или тебе этого мало? Лучше бы занялась поисками моего мальчика, вместо того чтобы попусту тут болтаться.

– Что? – вмешался Оуэн, глядя на сестру, а потом перевел взгляд на Френсис. – Какого мальчика?

– Дэви, – прошептала Френсис судорожно. – Я потеряла Дэви.

– Френсис, – встрял репортер с легкой улыбкой. – А позвольте узнать вашу фамилию?

– Идем, – сказал Оуэн, подхватив Френсис под локоть, и затем обратился к репортеру: – Мы все тут просто в шоке.

Френсис погрузилась в себя, пытаясь ухватить выплывшие из глубин памяти воспоминания.

– Они ошибались… Мы все ошибались, – заговорила она, путаясь в мыслях. – Господи, все это было ошибкой! – выкрикнула Френсис, в то время как Оуэн увлекал ее прочь.

Когда они пришли в «Вудлэндс», Оуэн, сидя на кухне, рассказал Пэм о случившемся. Френсис была благодарна ему за то, что он избавил ее от необходимости сделать это самой. Она смотрела в окно, наблюдая, как облака затягивали небо, притушевывая мир.

– Конечно, ты расстроилась, – выслушав Оуэна, сказала Пэм и погладила Френсис по руке. – Кто бы не расстроился? Чего нам только не хватало сейчас, так это бередить старые раны.

– Да дело не в этом, – заговорила Френсис. – Не только в этом… Конечно, было ужасно видеть ее… И все, конечно, вернулось… Но ведь все это время она была там… – Френсис осеклась и замотала головой.

– И что из этого? – удивилась Пэм, но Френсис ничего не ответила. – Я вот что хотела сказать, – встрепенулась Пэм. – Отец твой забегал перехватить чашечку чая. С ним все в порядке, он провел ночь в Беар-Флэт – ни одной царапины, правда засыпает на ходу.

– Ох, слава богу! А мама?

– Да, он бегал проведать ее, она тоже в порядке.

– Хорошо. Это хорошо.

– А что случилось с Дэви? – спросил Оуэн.

Френсис глянула на него, и сердце ее сжалось.

– Я оставлю вас вдвоем, – тихо сказала Пэм. – Пора выгулять Пса, – добавила она, надевая пальто.

– Я взялась присмотреть за ним, Оуэн, – начала Френсис. – Кэрис привела его ко мне днем в субботу. Но я… Мне нужно было побыть одной. И когда она не пришла за ним вечером, я отвела его к Лэндисам.

Она рассказала ему о бомбе, угодившей прямо в дом Лэндисов в Спрингфилде, об их смерти и о том, что Дэви – его племянник – пропал. Оуэн глубоко вздохнул, плечи его поникли, пыльной рукой он тер глаза.

– Господи, – пробормотал он. – Вот бедолага-то.

– Но он жив. Я вчера видела его следы в доме у родителей, он взял там печенье. Я найду его! – горячо заверила Френсис.

– Так, а во время вчерашней бомбежки он что, был на улице? Где-то возле дома?

– Я… Я не знаю.

– Кэрис ничего мне не говорила, – печально сказал Оуэн, слишком уставший, чтобы сердиться. – Почему ты уверена, что в доме твоих стариков был именно он?

– А кто еще это мог быть? Кто еще мог знать, где искать печенье? Я видела его следы… Если он… погиб… в подвале вместе с Лэндисами, мы бы нашли его. Он убежал, я в этом уверена, и я найду его.

– Френсис…

– Кэрис так… Она так… плакала. Я никогда не видела ее плачущей. – Френсис тяжело вздохнула. – Она плакала, когда пропала Вин? Я что-то не припомню.

– Я тоже, – помрачнел Оуэн и на мгновение задумался. – Не позволяй ей… Не позволяй ей винить в этом тебя, слышишь?

– Но ведь я виновата.

– Она помогает тебе искать его?

– Нет. То есть… Она, должно быть, сама его ищет. Она с Фредом. Но не со мной.

– Я был там весь день, помогал приводить в порядок родительский дом. Все это время она тоже была там и никого не искала. Она даже словом не обмолвилась о Дэви.

Френсис с недоумением уставилась на Оуэна.

– Ну… Должно быть, она Фреда послала.

Оуэн промолчал. Хмурый, он сидел за столом, вытянув перед собой руки и сцепив их в один кулак, лишь большие пальцы нервно терлись друг о друга. Рубашка на нем была порвана и испачкана, большая часть пуговиц отсутствовала, а края подтяжек, как заметила Френсис, истрепались.

– Я помогу тебе, – наконец заговорил Оуэн. – Мне нужно кое-что починить дома, но я сначала помогу тебе. Вот бедняга.

– Спасибо. Спасибо тебе, Оуэн, – поблагодарила Френсис, в ней вдруг проснулась надежда, и теперь она уже не чувствовала себя такой одинокой. – Он ведь пропустил прием лекарств уже два раза. У него может случиться приступ, и он совсем потеряет ориентацию или поранится…

– Может, и не случится… ну, не так быстро. – Голос Оуэна прозвучал совсем неуверенно. – Я обрадовался, когда узнал, что ты стала его забирать. Нянчилась с ним. Спасибо тебе. Я знал, что сестра ничего тебе не платит, что бы она там ни говорила. Правда, я был просто счастлив, что ты присматриваешь за ним.

– Ну, я не очень хорошо с этим справилась, так ведь? Просто ужас… – Френсис уронила голову в ладони, раздавленная воспоминаниями о тех последних часах, когда Дэви спал у нее на коленях; его ребра прижимались к ее боку, он зевал, и она ощущала его тепло и его тяжесть. – Он не хотел идти к ним, – сказала она еле слышно. – Хотел остаться со мной. Если бы я только была дома вчера, когда он приходил поискать еды.

– Ладно, хватит об этом, – оборвал ее Оуэн. – Ты не могла предугадать, что должно было случиться. А самоистязанием ему точно не поможешь.

– Ты прямо как Пэм.

– Ну, у твоей тетушки всегда была голова на плечах.

– Ладно, я, пожалуй, приготовлю нам чай.

Когда чай был готов, они прихватили свои чашки и вышли во двор, расположились на скамейке и некоторое время сидели в полной тишине. Френсис была настолько потрясена, увидев останки Вин, что до сих пор не могла прийти в себя и сосредоточиться на происходящем. Боль двух потерь – Вин и теперь Дэви – слилась воедино, перевернув все с ног на голову. Она чувствовала, что есть нечто важное и в то же время пугающее, что прячется за границами ее понимания; но как только она силилась постичь это, ее накрывало плотное облако вины. Вины за ужасное, непростительное предательство.

– Не могу смотреть на этот хаос, который они сотворили, – прервал молчание Оуэн. – Столько домов разрушено.

– Ты ж понимаешь, что это значит, да? – вдруг спросила Френсис.

– Что? – переспросил Оуэн с недоумением.

– Ну, где ее нашли. Вин… Место, где она лежала все это время. Ты ж понимаешь, что это значит? – продолжала допытываться Френсис.

Оуэн молчал.

– Пожалуйста, скажи хоть что-нибудь.

Оуэн бросил на нее быстрый взгляд и тут же перевел его на щербатый оскал городской панорамы. Он не ответил, но она успела заметить боль в его взгляде. Сжатые челюсти выдавали его внутреннюю борьбу. Френсис судорожно вздохнула.

– Иоганнес не убивал ее! Это был не он! – выпалила она. – Он… Он заплатил за преступление, но он не виновен. Они повесили не того человека, и я… Я помогла им в этом!

– Ты не можешь знать этого, Френсис…

– Могу! Я точно знаю. Он никогда не выходил на улицу, он был очень напуган. И еще он… Он ведь не знал, где она живет, – как бы он смог захоронить ее там? В любом случае он был не такой – он бы просто не смог.

– Неизвестно, на что способен человек. Слишком давно это было, чтобы сейчас…

– Кто бы ни убил ее, он избежал наказания, – продолжала Френсис. – Он до сих пор не наказан! А бедный Иоганнес… О боже…

Оуэн все это время пристально смотрел на Френсис, и по его глазам она поняла, в каком смятении его мысли.

– Послушай, Френсис, – совладав с собой, заговорил Оуэн, – исчезновение Вин тогда было ужасной трагедией. И то, что происходит сейчас, нисколько не лучше. Но пойми – мы же не знаем точно, что с ней тогда произошло, и сейчас мы не можем ничего исправить. Просто не можем, Френсис. Я понимаю, обнаружение тела все всколыхнуло, но уже слишком поздно. А вот Дэви… Дэви мы можем помочь. Мы должны попытаться найти его и вернуть домой.

– Да, – прошептала Френсис, едва сдерживая подступившие слезы. – Я должна отыскать его.

Оуэн кивнул, выражая свое согласие, но Френсис показалось, что он все еще чем-то встревожен.

– Давай допивай – и за дело.

Остаток дня они провели, обходя церкви, центры временного содержания и благотворительные учреждения – все те места, где можно было узнать о потерянных детях, которые подходили под описание Дэви. После двух ночных налетов нельзя было гарантировать, что третьего не будет, и люди продолжали покидать город. Везде, куда они приходили, их встречала примерно одна и та же картина полнейшего хаоса – измученные, безучастные служащие, ходячие раненые, дети с перепачканными и расцарапанными лицами, плачущие от усталости или спящие мертвым сном где попало – под столами и стульями. Но потерявшихся детей не было, и никто ничего не знал о Дэви. После каждого безрезультатного посещения Френсис все больше погружалась в уныние. В одном месте сестра, облаченная в длинный серый халат, заметив рану на голове Френсис, сказала, что ее следовало бы зашить. Она не соглашалась отпустить Френсис, пока не промоет порез и не наложит повязку. Оуэн безропотно ждал, пока сестра делала свое дело, и Френсис была рада, что он рядом. Благодарна за его уравновешенность и спокойную доброжелательность, которой он всегда отличался, даже когда они были совсем маленькие, когда она была всего лишь застенчивой неприметной подружкой его младшей сестры. Позже, будучи подростком, она мечтала, чтобы он обратил на нее внимание; и было время, когда ей казалось, что он заинтересовался ею, но потом все как-то расстроилось. И даже сейчас, когда им обоим было за тридцать, она замечала, что ее радует, когда он рядом, и сердце ее смягчалось.

На исходе дня Оуэн предложил вернуться, чтобы еще раз, на всякий случай, заглянуть в дом родителей Френсис.

– Выглядишь измученной… Останешься у Пэм?

Френсис молча кивнула. Усталость сковывала ей ноги и затуманивала мысли; в какой-то мере это было из-за недосыпа, но по большей части из-за разочарования, которое она пережила в ходе поисков Дэви.

– Как думаешь, мы должны… может, мне стоит осмотреть… морг? – с усилием выговорила Френсис. – Что, если во время бомбардировки этой ночью… вдруг он… Я слышала, что всех, кого нашли на Холлоуэй, поместили в склепе церкви Святого Марка.

Френсис представила себе Лэндисов и Хинксли, лежащих, возможно, рядом в темном склепе, окоченевших, на холодном каменном полу. Она вспомнила солдата, погибшего рядом с ней в часовне Магдалины, вспомнила лужу крови рядом с ним и содрогнулась. Оуэн медлил с ответом. Они шли бок о бок по направлению к Бичен-Клифф. Оуэн собирался проведать мать, прежде чем отправиться домой. Откашлявшись, Оуэн твердо сказал:

– Я утром схожу, схожу сам. Ты со мной не пойдешь. Слышишь?

– Да, – ответила Френсис с облегчением и благодарностью.

– Завтра я приду за тобой. Ну, если мы все еще будем на этом свете, – сказал он с горькой ухмылкой. – Береги себя.

– Спасибо тебе, Оуэн. Спасибо, что помогаешь мне, – проговорила Френсис.

– Если он где-то поблизости, мы найдем его.

– Но уже не сегодня, – тихо ответила Френсис.

Этой ночью Дэви вновь будет предоставлен самому себе, где бы он ни был. Френсис зажмурилась и увидела его лицо с мягкими чертами и рассеянным взглядом; на его лице всегда была странная безмятежность, что придавало его облику какую-то эфемерность, и это порой очень тревожило Френсис. Когда эта тревога достигала пика, она крепко прижимала Дэви к себе, чтобы ощутить его тело, его тепло и ровное биение сердца. Это помогало ей убедить себя, что он из плоти и крови и не может просто исчезнуть. И все же это случилось, и она была тому причиной.

Изнывая от усталости, Френсис задержалась на время возле старого дома Вин. Она думала о лицах и о том, как они меняются со временем. Бронвин Хьюз умерла двадцать четыре года назад, но Френсис сразу узнала ее. Если Дэви сейчас не найдется и она снова увидит его спустя двадцать четыре года, узнает ли она и его? Будет ли это так же, как с Оуэном, когда на его повзрослевшем, возмужавшем лице отчетливо проступали знакомые с детства черты? Или же это будет как с Вин – жалкие останки, но все же, несомненно, ее? Затем она представила совсем другое лицо – мальчишечье, хотя тогда ей, восьмилетней, оно казалось взрослым. Лишь теперь, повзрослев, она осознала, что он был совсем юнцом. Этот мальчишка, которого она сейчас вспомнила, с лицом, полным страха, долгие годы преследовал ее во сне, будоража такой ворох противоречивых чувств, что, очнувшись ото сна, она ощущала себя совершенно обессилевшей.

«Иоганнес», – прошептала Френсис. Вчера она разобралась в своих чувствах: это были горе и стыд – и сокрушающее понимание того, что содеянного уже не исправить. Но тогда она никак не могла докопаться до причин этих чувств, и вот сейчас она думала об Иоганнесе. Она вспоминала его мягкость и пугливость, перебирала в памяти свои слова и поступки, спрашивая себя, здесь ли кроется причина. У нее закружилась голова и сердце сбилось со своего ритма, то замедляясь, то вновь ускоряясь, словно пыталось наверстать упущенное. И снова вспомнились ей слова полицейского – «Заглянули под каждый камень», и снова стали всплывать из глубин памяти картины сырого и темного помещения, освещенного лишь косыми лучами солнечного света, пробивающегося сквозь редкие щели. За этими картинами скрывалось то, что она видела там тогда, очень давно, но не понимала.

Начало темнеть. Западная часть небосклона окрасилась в розовато-серые тона, восточная погрузилась в темно-синий сумрак, сквозь который пробивались слабые проблески звезд. У Френсис было такое ощущение, что минули сотни лет с тех пор, когда она виделась с родителями, но не прошло и пяти минут, как они с Вин стояли перед лепрозорием, собираясь с духом, чтобы зайти внутрь. «Тише, сестренки!» Френсис вздрогнула, и слезы залили ей лицо. Второй раз за день она отчаянно молила о прощении того, кто уже никогда не мог услышать ее. «О Иоганнес! Мне так жаль…»

1916–1917

Весной сады Магдалины имели свой неповторимый запах, исходящий от цветущих лавров с рассыпанной под ними мульчей, к которому примешивалось зловоние сточных канав с задворков Спрингфилда. Люди там вечно болели. Брату Френсис, Киту, было десять лет, и у него никогда не было времени на сестру, которой было всего шесть с половиной. Он часто бросал ее в садах, убегая с друзьями по своим делам. Мальчишки пробирались на железную дорогу в Броугам-Хейс и укладывали фартинги на рельсы в надежде, что проезжающие поезда расплющат их до полпенни. Правда, это никогда не срабатывало, но зато было весело. Френсис нравилось играть одной, и в те дни она воображала себя оленем. На прошлой неделе она видела его в садах, одинокого и напуганного. Девочка наблюдала, как он нерешительно шел в тени деревьев, пока не появилась женщина с плачущим младенцем и не заставила его поспешно ретироваться по склону Бичен-Клифф. Френсис была самой высокой в своем классе, за что ее часто дразнили, а мать даже называла ее каланчой. Так что ей нравилось играть в оленя – двигаться осторожно и бесшумно и прятаться в подлеске с мокрицами и монетными пауками, наблюдая из укрытия за людьми. Тогда-то и появилась Бронвин Хьюз.

– Ты что здесь делаешь? – громко спросила она.

У Френсис не было возможности взбежать по склону и скрыться, как это проделал бы олень.

– Я была оленем, – неохотно сказала она, опасаясь, что Вин посчитает ее игру глупой.

– Одна?

– Мой брат ушел с друзьями.

– Мой тоже так делает. В основном чтобы в футбол поиграть. У меня еще есть сестры, но Кэрис уже взрослая, а Энни слишком маленькая. Она еще ребенок.

Видно было, что Вин чего-то ожидает, но Френсис не могла понять, чего именно.

– Я могла бы поиграть с тобой в твою игру. Если хочешь, – небрежно предложила Вин, словно ей было все равно.

Френсис кивнула, раздумывая над тем, что, вообще-то, игра с другими девочками обычно требует больше усилий и не так увлекательна, как игра с собой. Но с Вин оказалось все по-другому. И хотя она изрядно перестроила игру под себя, эти изменения пошли только на пользу. Пока они играли, Френсис украдкой поглядывала на свою новую подругу. Застегнутое на все пуговки платье явно стирали уже столько раз, что оно выцвело и приобрело какой-то неопределенный оттенок – что-то между зеленым и коричневым. Ее волосы выглядели неопрятными, хотя были аккуратно заплетены в косы. Она часто почесывала затылок и за ушами, и от нее не особенно приятно пахло – вроде как прокисшим черствым хлебом. Но она была очень хорошенькой, особенно когда улыбалась своей широкой щербатой улыбкой. Говорила в основном Вин, и это, казалось, устраивало их обеих.

– Твоя мама дает тебе денежки на еду? Мы могли бы пойти и купить что-нибудь вкусное, – сказала Вин, когда день уже клонился к вечеру.

– Нет, – призналась Френсис.

При мысли о хрустящих кусочках кляра, целый пакетик которых можно было купить за полпенни в закусочной, у нее потекли слюни.

– Я не должна перекусывать на улице, – объяснила она.

Вин бросила на нее испытующий взгляд.

– Умираю от голода, – сказала она.

– А… – Френсис на мгновение задумалась. – Ну, если мы навестим мою тетю Пэм и Сесилию, то они нальют нам по стакану молока. Хотя на самом деле сейчас еще рано для ужина.

– Да ладно, пошли.

Вин взяла Френсис за руку, показывая, что готова идти в гости. Всю дорогу до «Вудлэндса» она вела себя очень тихо, что озадачило Френсис, ведь Вин явно не была стеснительной. Все стало понятно, когда Френсис побывала в Бичен-Клифф-Плейс, по сравнению с которым «Вудлэндс» показался ее новой подруге совсем иным миром. Вин осмотрела мольберт Сесилии, окинула взглядом цветы в горшках на подоконниках, картины в рамках на стенах и расписные тарелки в буфете. Затем она провела пальцами по краю шелкового жакета Сесилии и тут же плюхнулась на пол, чтобы обнять кошку, которая в испуге попятилась от нее.

– Вот видишь! – обратилась Пэм к Сесилии. – Я же говорила, что нам надо было завести собаку. Собака захотела бы поиграть с ребенком.

На что Сесилия только спокойно улыбнулась. Они с Пэм стали жить вместе еще до рождения Френсис. Познакомились, когда Пэм работала кухаркой в родительском доме Сесилии, одной из больших вилл на Линком-Хилл, и они сразу же подружились. «Неразлейвода», – всегда говорила мать Френсис каким-то странным тоном. Сесилия была высокой прелестной женщиной с молочно-белой кожей и дымчатыми волосами. Она необычно выговаривала слова – «будто со сливой во рту», как сказала мать Френсис, – носила длинные прозрачные платья, пила жасминовый чай и рисовала огромные полотна с восходами солнца в голубых, розовых и золотых тонах.

Пэм сразу же догадалась, что Вин отчаянно хочет есть, и без разговоров дала им печенье с молоком. Вскоре и Френсис поняла, что Вин вечно ходит голодная и никогда не знает, когда сможет поесть в следующий раз. Подкрепившись, они вернулись в сады и дождались, пока придет Кит, после чего Вин проводила их до коттеджей Магдалины. Дальше она продолжила свой путь в одиночку по Холлоуэй, прыгая с ноги на ногу. Со стороны ее ноги казались тонкими палочками, а колени напоминали «шишечки» от кровати.

– А где же ты живешь? – крикнул ей вдогонку Кит.

– Бичен-Клифф-Плейс! – отозвалась Вин. – Пока!

– Ну что ж, – сказал Кит, бросив на Френсис осуждающий взгляд, – неудивительно, что от нее пахнет старыми тряпками. У нее, знаешь ли, вши, я видел, как она чешется.

Френсис почувствовала, что должна защитить подругу, но ничего не сказала.

Неловкая ситуация возникла и тогда, когда Вин в первый раз пришла к Френсис в коттеджи Магдалины. Родители Френсис, казалось, были сбиты с толку.

– Очень приятно познакомиться, – сказала Сьюзен Эллиот с улыбкой, сцепив руки на переднике. Ее волосы были заколоты в аккуратный пучок, на ней было добротное с оборками платье и серебряный медальон на шее. Ее руки всегда были чистыми. Дерек Эллиот работал механиком в автомастерской на Уэлс-роуд, обслуживал и ремонтировал все что угодно, от велосипедов до «Хамберетты» или «Форда-Т». От его комбинезона всегда пахло машинным маслом и солидолом, а руки удавалось отмыть лишь по воскресеньям. Дерек тоже широко улыбнулся Вин и пожал ее крошечную ручку.

– Бронвин, не так ли? Очень мило. Это что, ирландское имя?

– Уэлское. Мой отец родом из Уэлса. – На лице Вин отразилась растерянность, когда она посмотрела на отца Френсис. Как будто она никогда раньше не встречала таких, как он.

– А может, шотландское? Звучит немного по-шотландски, – задумчиво произнес Дерек, как будто не слышал Вин.

– Нет, уэлское. Я же сказала, отец из Уэлса, – настаивала она.

– А не может ли оно быть корнуэльским? Или – вот! Я знаю! – Дерек щелкнул пальцами и, хитро прищурившись, спросил: – Ты ведь француженка, так?

На что Вин разразилась смехом.

Затем Вин и Френсис немного поиграли в комнате наверху, которую Френсис делила с Китом.

– Ничего себе, у тебя есть своя кровать! – удивленно произнесла Вин.

Комната была поделена невидимой, но имеющей большое значение пограничной линией; на своей стороне Кит держал любимый конструктор фирмы «Меккано», детскую книжку о воздушных кораблях и потрепанные старые коньки. Там также стоял небольшой сундук, где хранилась его сменная одежда, зимнее пальто и носки, пропахшие камфорой, чтобы отпугивать моль. На стороне Френсис был точно такой же сундук, а также книги, взятые в библиотеке, – «Королева Сильвер-Белл» и «Энн с острова Принца Эдуарда», которые оказались для нее слишком сложными; кроме того, тут был плюшевый мишка и набор щеток и расчесок для волос, подаренный на Рождество Пэм и Сесилией. С внешней стороны все предметы были инкрустированы голубой эмалью и переливались, как павлиньи перья. Они очень понравились Вин. Она села на край кровати и протянула Френсис одну из щеток.

– Ты будешь моей служанкой и расчешешь мне волосы, – сказала она, – а потом поменяемся местами.

Френсис сделала так, как ей было велено, хотя волосы Вин были такими тонкими, что постоянно путались, и Вин вздрагивала при каждом движении. Но сидела она красиво и чинно, сложив руки на коленях, как фарфоровая кукла.

В следующую субботу Френсис отправилась навестить Вин и обнаружила, что у нее дома все совсем по-другому. Нижняя часть Холлоуэй представляла собой сплошной ряд обшарпанных строений, и к отдельным из них можно было добраться лишь по узким лестничным пролетам. Некоторым домам было несколько сотен лет, они стояли тут еще со времен Гражданской войны. Но большинство зданий являли собой осколки Георгианской и Викторианской эпохи. Единственным источником тепла здесь был камин с тлеющим углем в одной из нижних комнат, а наверху пользовались горячими кирпичами, завернутыми в тряпки и спрятанными под простыни. На порогах стояли ведра с золой, а в теплую погоду по всей округе распространялся запах уборных. Бичен-Клифф-Плейс был своего рода вотчиной семейства Вин. Мистер и миссис Хьюз жили с Вин и ее братом Оуэном в доме номер тридцать четыре; сестра Вин – Кэрис, которая была уже взрослой, – жила в доме номер тридцать три с кузиной Клэр и овдовевшей тетей Айви. Другие бабушка и дедушка Вин жили в семье еще одной тетки совсем рядом – в доме на Парфитт-Билдингс, который находился немного восточнее Бичен-Клифф.

Обмирая от страха, Френсис постучала в дверь. На пороге появилась миссис Хьюз со слюнявым младенцем на руках и окинула Френсис усталым взглядом, отчего та смущенно потупилась.

– Ну давай уже, заходи, – сказала миссис Хьюз.

Отступив в сторону, она придерживала дверь локтем и при этом пыталась вытереть руки о тряпку, в то же время умудряясь не уронить младенца, который, как догадалась Френсис, был младшей сестрой Вин – Энни. В передней комнате было прохладно и темно, несмотря на солнечный день. Вин стояла у камина и помахивала перед собой листом газеты, помогая пламени разгореться. Она раскачивалась из стороны в сторону и тихонько напевала, а когда вошла Френсис, весело улыбнулась. Миссис Хьюз исчезла в задней комнате, не сказав больше ни слова, и, прежде чем Вин успела заговорить, Френсис вздрогнула от мужского голоса.

– Ты никуда не пойдешь, пока огонь не разгорится.

Отец Вин, мистер Хьюз, тяжело опустился в кресло у камина. Массивный и жилистый, он имел, что называется, широкую кость, крупные колени и необъятные плечи, но лишнего жира не было вовсе. Невысокого роста, мистер Хьюз производил впечатление человека огромного. За все то время, что Френсис встречала его, улыбка появлялась на его лице лишь несколько раз, и Френсис никогда не могла понять, почему он улыбается. Его уэлский акцент на слух воспринимался как вовсе чужой язык, и казалось странным, что Вин говорила совершенно обычным образом. Мистер Хьюз был в нательной рубашке, из-под которой выбивались темные пряди волос на груди. Подтяжки, спущенные с плеч, путались вокруг бедер. Вин как-то поведала Френсис, что он работает на пивоварне на Бристольской дороге, грузит бочки в фургоны. В комнате стоял определенно очень специфичный запах, с каким Френсис никогда раньше не сталкивалась, и она подумала, не от мистера ли Хьюза он исходит.

– Огонь вот-вот займется, папа, – сказала Вин, глядя в камин.

И в ее голосе не прозвучало ни малейшего намека на скуку или недовольство. Из задней комнаты показалась голова миссис Хьюз. Она была весьма миловидной, но ее портило несколько тревожных морщинок на лбу.

– Не приставай к отцу, Винни, – сказала она. – У него опять со спиной чертовщина творится. Идите лучше поиграть на улицу.

– Мы не будем приставать, мама. Френсис ведь не пристает, правда, Френсис? – спросила Вин, и Френсис покачала головой, не смея ни с кем встречаться взглядом.

Френсис никогда еще не чувствовала себя так неуютно, и ей хотелось поскорее уйти. Но потом она вспомнила, какой смущенной выглядела Вин в коттеджах Магдалины и в «Вудлэндсе», и поняла, что здесь-то ее новая подруга была как рыба в воде. Ее тут любили. Это был ее дом.

Мысль эта вызвала у Френсис странное чувство. Она понимала, что не должна испытывать неприязни к этому дому и к этим людям, но ничего не могла с собой поделать. Она чувствовала себя ужасно неловко и видела, что мистер Хьюз наблюдает за ней и хочет, чтобы она ушла.

А потом в задней комнате заплакала малышка Энни. Вин застыла.

– Вот так! Все получилось, папа, – поспешно сказала она и сорвалась с места. Проходя мимо Френсис, шепнула: – Пора уходить. – Схватила ее за рукав и потащила к двери.

Лишь только дверь за ними закрылась, послышалось недовольное ворчание мистера Хьюза.

– Когда Энни плачет, лучше сразу убираться – это его злит. Он говорит, что задушит ее, но это не всерьез, – объяснила Вин, пожав одним плечом.

Выйдя на улицу, они остановились, чтобы посмотреть на тетю Айви, которая гонялась с метлой по улице за каким-то парнем. С крыльца соседнего дома за ними наблюдала пышная молодая женщина, и на ее губах играла легкая улыбка.

– Это Клайв. Он собирается жениться на Кэрис, моей второй сестре, – сказала Вин, указывая на молодую женщину. – Мама говорит, что он чертовски красивый, и это правда.

– На самом деле это я охочусь за тобой, Айви, – сказал Клайв, хватая Айви за завязки фартука.

– Если я еще раз увижу, как ты лезешь по этой водосточной трубе, я твои кишки пущу на подтяжки, – пригрозила тетка Айви.

– Ох, оставь его в покое, тетя Айви! – подала голос Кэрис. – Мы все знаем, что ты не серьезно.

– Не видать ему тебя как своих ушей, моя девочка, пока не женится, – ответила Айви.

Клайв рассмеялся и напоследок дернул тетку за фартук. У него был прекрасный смех – такой сам по себе заставляет улыбаться других. И Френсис тоже чуть было не улыбнулась, поскольку была рада, что находится вдали от мистера Хьюза. Клайв подмигнул им. Сунул сигарету в зубы и запустил руку в карман. Достав оттуда серебряную монету, Клайв щелчком отправил ее в воздух, поймал в ладонь, затем оценил результат и, пожав плечами, положил монету обратно.

– Все нормально, Винни, – сказал он, слегка кивнув ей. – Все нормально, подружка Винни, – обратился он к Френсис и пошел дальше.

– Ее зовут Френсис! – крикнула ему вслед Вин, подпрыгивая на месте, словно желая, чтобы он получше слышал ее.

– Ну вот и хорошо, Френсис, – сказал Клайв, обернувшись и махнув им рукой.

Затем он помахал Кэрис, послал ей воздушный поцелуй и, чиркнув спичкой, чтобы закурить, отправился восвояси.

– Как только они поженятся, Клайв станет моим братом, – сказала Вин, глядя ему вслед.

– Зятем, – поправил Оуэн, проходя мимо и дергая ее за косу. – Только я буду твоим братом. Причем старшим. А ты всегда будешь меня слушаться.

– Не буду! – крикнула Вин, показав ему язык.

Девочки двинулись дальше, лавируя между повозок на углу Холлоуэй и перепрыгивая через кучки лошадиного навоза. Оказавшись у широкой пристани, где разгружали баржи, они понаблюдали, как рабочий перевозит мешки на сушу в ручной тачке, катая ее по узкой доске, переброшенной через шестиметровый пролет над водой. Девочки радостно кричали каждый раз, когда он покачивался, – и желая, чтобы рабочий упал, и отчаянно боясь, что он упадет. Но этого не случилось. Френсис размышляла, стоит ли ей что-то говорить Вин о ее семье, а также о том, что ей даже не предложили стакана воды, не говоря уж о молоке. Она мучилась вопросом, надо ли лгать, что ей понравилось у Вин дома, хотя на самом деле очень не понравилось. В конце концов ее естественная молчаливость победила. Правда, судя по поведению Вин, та и без слов догадалась о том, что не было сказано.

– А что будет делать твой Кит, когда вырастет? – спросила Вин.

– Не знаю. Думаю, будет механиком, как и отец. Он любит машины.

– Оуэн хочет стать футболистом.

– Но это же не работа.

– Папа тоже так говорит, а Оуэн считает, что это может быть работой. Клайв – настоящий каменщик. Когда-нибудь он станет владельцем этого бизнеса и будет боссом, и тогда он даст Оуэну нормальную работу. Так мама говорит. А когда Клайв станет боссом, он купит большой дом для себя и Кэрис, и мы будем ходить туда и устраивать пиры с пирогами, каких ты еще никогда не видела. Если ты, конечно, захочешь туда прийти, – сказала она, словно все это вопрос лишь времени и она сделала официальное приглашение.

– С удовольствием приду, – сказала Френсис. – Спасибо!

Девочкам еще не исполнилось тогда и семи лет, и никто из них не мог знать, какое роковое значение будут иметь две эти черты. То, что Вин так легко могла создавать свою собственную реальность, и то, что Френсис, будучи от природы очень нерешительной, не могла вовремя высказать свое истинное к этому отношение.

* * *

Вин называла Френсис своей лучшей подругой. У Френсис никогда раньше не было лучшей подруги, и это заставляло ее чувствовать себя иначе – увереннее и как-то более определенно. Раньше она старалась держаться поближе к дому и играла в основном одна. А Вин, наоборот, нравилось сматываться куда-нибудь подальше из Бичен-Клифф, у нее всегда была куча идей и обширные планы. Они отправлялись в Королевский театр посмотреть на шикарную публику, которая его посещала. Гуляли вдоль канала, рассматривая баржи, и заглядывали в чайную лавку у Глубокого шлюза, потому что продавец там был добрый и порой отдавал им вчерашние булочки или хлебные корки, остававшиеся при приготовлении бутербродов. Вин мечтала о дне своей свадьбы и фантазировала, что она на самом деле является принцессой далекой страны. Она любила животных и готова была подойти к любому зверю, которого они встречали, чтобы его погладить, – даже к сторожевому псу, который рычал и кусался. Ей нравилось устроиться в конце Стэлл-стрит и наблюдать за трамваями и уличным движением – а вдруг какой-нибудь грузовик с чаем «Брук бонд» снова застрянет между трамвайными путями и водитель будет в панике метаться и пыжиться, пытаясь что-то сделать.

Девочки жили в таком районе, где Бат граничил с сельской местностью, и в летние месяцы они частенько отправлялись за город, туда, где Френсис никогда прежде не бывала: вверх по Бичен-Клифф, где строился новый парк и дома были разбросаны по западному склону; затем на Клэвертон-Даун или на Перримид и дальше, дальше, на бескрайний простор. Они гуляли по луговой траве, доходившей до бедер, простирали руки навстречу ветру, который проносился сквозь кущи каштанов и вязов, и смотрели на далекие пшеничные поля, как они колышутся, словно водная стихия. Их кусали муравьи и жалили пчелы, они ели терпкую черемшу и ежевику. И чем больше времени они проводили вне города, тем больше знакомые улицы и толпы людей казались Френсис сетью, в которую она угодила, как несчастная рыба. И, вырвавшись на открытое место, где ее никто не видел и никто от нее ничего не ждал, она наконец-то ощущала себя свободной.

Как-то, прогуливаясь вдоль живой изгороди вокруг Смоллкомба и собирая все, что можно было съесть, они повстречали Джо Пэрри.

– Подождите, не ешьте этого! – сказал он, неожиданно показавшись из пролома в изгороди.

Он был старше их, но не такой взрослый, как Оуэн. Темноволосый мальчик со слегка вздернутым носом, одетый в комбинезон. На одной руке у него наперевес лежал дробовик. Френсис молча уставилась на него, но Вин быстро взяла себя в руки.

– Это почему?

– Потому что это бересклет. Ты заболеешь и можешь даже умереть, – обстоятельно разъяснил Джо.

Вин пристально посмотрела на ярко-розовые ягоды в своей руке и отбросила их прочь.

– Мы и не собирались их есть. Мы же не дурочки малолетние, – отважилась высказаться Френсис, на что Джо скептически ухмыльнулся.

– Забавно. А я решил, что очень даже собирались, – сказал он и стал спускаться с холма.

После короткого совещания девочки решили пойти за ним на некотором расстоянии, чтобы посмотреть, куда он направляется. Так они нашли ферму «Топкомб», и когда Джо увидел, что они прячутся за воротами, то покачал головой и закатил глаза, показывая, насколько они глупы.

– Не понимаю, чего он корчит из себя умника, – прищурившись, сказала Вин.

Френсис пожала плечами. Она знала, что Вин терпеть не может две вещи: когда ей помогают и когда выясняется, что она была в чем-то не права.

После этого они добавили «Топкомб» к списку мест, где уже побывали, – списку «своих мест». Весной Джо разрешал им гладить ягнят, ловить головастиков в пруду и следить за появлением яиц в курятнике. Иногда его мать угощала их сладким ячменным отваром или яблоками, но она была женщиной суровой, и они никогда не чувствовали с ее стороны особого радушия. Джо был умелым строителем и порой помогал им делать шалаш в лесу рядом с фермой или выкладывать дорожку из камней через грязный ручей, впадавший в Утиный пруд. Однажды он взял их с собой устанавливать ловушки, но, когда в одну попался кролик и его в ней задавило, Вин была потрясена, а Френсис разрыдалась и убежала, назвав Джо тупой деревенщиной. Они обе думали, что кролик будет пойман живым и что они смогут держать его как домашнее животное. Джо учился в школе в Клэвертоне, так что ни брат Френсис Кит, ни Оуэн Хьюз его не знали. Девочкам, по крайней мере Вин, нравилось то, что он был их секретом и в каком-то смысле принадлежал только им.

Зимой Френсис все время обмораживалась, а у Вин начался кашель, и длился он бесконечно долго, лишая ее последних сил. К тому же Вин тогда голодала, как никогда. В декабре 1917 года Френсис вместе с матерью отправилась за покупками в Уидкомб. Она уже несколько недель копила карманные деньги, чтобы купить Вин подарок, и теперь потратила много времени на его поиски. Френсис хотела подарить подруге что-нибудь «взрослое», потому что больше всего на свете та желала заполучить одежду или какую-нибудь вещицу своей старшей сестры. Наконец, когда терпение матери почти лопнуло и она запахнула воротник пальто у самого горла, чтобы спастись от задувающего ледяного ветра, Френсис нашла брошку на одном из рыночных прилавков. И хотя она была сделана из жести, но зато очень ярко раскрашена. Это была брошь в виде цветка нарцисса, которая, по словам матери, была идеальным подарком для уроженки Уэлса. Желтая краска на лепестках, бледно-зеленая – на длинных заостренных листьях и острая булавка на внутренней стороне.

В канун Рождества Вин пришла к Френсис на чай.

– Хочешь еще, Вин? – сказал Дерек, предлагая ей последний кусочек пирога с мясом, на который та пристально смотрела.

Вин быстро взяла пирог, опасаясь, как бы Дерек не передумал.

– Это нечестно! – возмутился Кит, но Сьюзен осекла его:

– Тебе достаточно, Кит. Завтра ты получишь больше, – многозначительно добавила она.

– Это просто восхитительно, миссис Эллиот, – сказала Вин, откусывая верхушку пирога.

Френсис вспомнила, что точно так же Сесилия часто говорит Пэм, и это ее рассмешило.

– Спасибо, Бронвин, – поблагодарила мама с польщенным видом, что рассмешило Френсис еще больше.

– О господи, простушка-хохотушка, – сказал Кит, закатывая глаза.

Они сделали бумажные гирлянды и повесили их крест-накрест по всей комнате, а в гостиной нарядили маленькую рождественскую елку, установленную в ведро с камнями. На дереве были ленты, свечи и несколько спрятанных в ветвях драгоценных конфет, которые Френсис запретила Вин воровать. Вместо этого она вручила подруге подарок и с восторгом наблюдала, как та, затаив дыхание, развернула сверток с брошью и глаза ее загорелись.

– Френсис, это самый лучший подарок на свете, – сказала Вин, и Френсис всем своим существом почувствовала, что она действительно так считает.

И уже не имело значения, что у Вин не было подарка для Френсис, она ничего и не ожидала, а Вин не нужно было объясняться. У нее не водилось карманных денег, и для нее не существовало походов за покупками в Уидкомб вместе с матерью.

– Ты самая лучшая подруга на свете, – сказала Вин, обнимая Френсис и при этом не отрывая взгляда от броши, приколотой к желтой кофте.

Бледный свет газового фонаря освещал ее волосы, а теплый отблеск огня играл на ее лице. Волосы слегка спутались от постоянных зимних ветров, а щеки обветрились. Ее худенькая грудь вздымалась и опускалась под платьем. И внезапно на Френсис нахлынуло чувство любви, такое сильное, что оно стало почти невыносимым. Вин бывала веселой и грустной, часто скучала и нередко сердилась, но Френсис никогда не видела ее счастливой. И вот теперь она была счастлива – благодаря ей, Френсис. И Френсис решила повторить все это снова, как только сможет. Она, конечно, думала, что у них впереди еще много лет, и не сомневалась, что у нее будет еще много поводов для этого.

3

Вторник

Второй день после бомбардировок

Когда Френсис проснулась, то долго не могла понять, где она находится. Постепенно, щурясь на яркий проем окна, она стала узнавать гостевую спальню «Вудлэндса»: изъеденное молью одеяло на гагачьем пуху – выцветший артефакт славной жизни Сесилии в ее родительском доме на Линкомб-Хилл, умывальник с вешалкой для полотенца, туалетный столик и пухлый табурет с обивкой розового цвета. Из окна доносились далекие звуки строительных работ, а внизу, на кухне, гремела кастрюлями Пэм, беседуя с Псом, который время от времени гавкал в ответ. Окно было открыто, свежий воздух шевелил занавески и шелестел длинными листьями стоящей на подоконнике лилии. Все это вызывало умиротворение. Именно с этим ассоциировался у Френсис «Вудлэндс» – ощущение чистоты и безмятежности. Такое чувство дает широкая, ласковая тень ветвистого дерева в жаркий день. Или таинственное царство под огромными листьями ревеня в их саду, где она пряталась от всего мира в далеком детстве.

В этот краткий миг пробуждения Френсис казалось, что ничего не произошло, но как только она встала, то сразу стало ясно, что шум за окном вовсе не от строительных работ – это сносят остатки разрушенных домов, и в воздухе все еще ощущается запах гари. Затем она вспомнила о Дэви, и к ней вернулась душевная боль, а потом и стыд.

Френсис не помнила, как вчера вернулась в «Вудлэндс». Она проснулась в одежде, простыни были перепачканы. Туфли, которые она скинула, по-видимому уже лежа в постели, валялись рядом с кроватью. Подойдя к зеркалу, Френсис сняла с головы повязку, чтобы осмотреть рану, и обнаружила, что волосы слиплись от грязи и торчат в разные стороны. У нее были каштановые, слегка вьющиеся волосы, которые давно пора было подстричь. Неожиданно Френсис показалось, что она видит в зеркале совсем другое лицо – светло-карие глаза, мечтательный взгляд, знакомая линия губ, тяжелый подбородок – слишком тяжелый, сокрушалась мама и просила ее отрастить волосы, чтобы немного сгладить этот недостаток. Френсис почти ожидала увидеть эту маленькую девочку, но та исчезла, и Френсис снова узнала себя – со следами прожитых лет, впалыми щеками и мелкими морщинками на лбу. Однако теперь она была почти уверена, что в ней по-прежнему живут чувства той, восьмилетней, Френсис, когда пропала Вин, а Иоганнес был арестован. И эти чувства подсказывали ей, что надо было делать все по-другому, правильнее и лучше, а возможно, чего-то не делать вообще. От таких мыслей Френсис разнервничалась. Ей вдруг показалось, что за ней то ли следят, то ли она опаздывает по очень важному делу.

Френсис спустилась на кухню, и первое, что бросилось ей в глаза, – покатые плечи Пэм и тесемки ее фартука, туго связанные бантом на широкой талии.

– Вот она, – энергично заговорила Пэм, оглянувшись. – Собственной персоной! Френсис, дорогая, скажи мне, ты собираешься принять ванну перед работой?

– Перед работой?

– Разве по вторникам у тебя нет дневной смены?

Пэм достала из шкафа тарелку, положила на нее тост и добавила грибов:

– Позавтракай. Я испекла хлеб, но масла не будет до конца недели.

От этих слов у Френсис заурчало в животе. Она присела за стол и с жадностью принялась за еду.

– Который час? – спросила Френсис с полным ртом.

– Около одиннадцати, – улыбаясь, ответила Пэм, вытерла руки и села рядом. – Вторник, если ты не помнишь.

– Одиннадцать? – удивилась Френсис.

Пэм настороженно кивнула:

– Ты проспала почти четырнадцать часов. Вернулась вчера чуть живая, несла всякую ерунду.

Улыбка на лице Пэм дрогнула, и Френсис стала лихорадочно соображать, что же она наговорила.

– Неудивительно, что ты такая голодная. И пить наверняка тоже хочешь – поставлю я чайник.

– Четырнадцать часов? Но Дэви… Мне же нужно… – Френсис попыталась встать, но Пэм, протянув руку, остановила ее.

– Тебе нужно было отдохнуть, а теперь ты должна поесть. И никаких возражений.

Френсис повиновалась.

– Так… если я столько проспала, это значит, что… – Френсис вопросительно уставилась на Пэм.

– Бомбежки не было, – подтвердила Пэм. – Даже сирены не включали.

Пэм снова заулыбалась, и Френсис с облегчением вздохнула.

– Значит, все кончилось. Слава богу!

– Ну, бомбить здесь уже практически нечего, я так полагаю. Люди начали потихоньку возвращаться. Так что мы можем смело считать, что на этот раз пронесло. – Пэм села напротив Френсис. – Как ты себя чувствуешь, дорогая?

– Нормально, но я не могу идти на работу, – ответила Френсис, и брови Пэм поползли вверх от удивления.

– Почему? Станция «Грин-Парк» закрыта – вагон перевернулся на мосту в Броэм-Хейс, я слышала, там рельсы разворотило, но зато работает «Спа». Составы ходят, людям нужно как-то перевозить свои пожитки. Мне вон самой нужно съездить в Вулис, но туда можно будет попасть лишь завтра.

– Я должна поискать Дэви по госпиталям. На станции и без меня управятся, ну правда…

– Да, конечно, ты должна искать Дэви. Просто я подумала, что неплохо было бы тебе вернуться… ну, к твоим привычным делам. – Пэм сделала паузу, затем продолжила: – Ладно. Оуэн заглядывал ранним утром. Просил передать тебе, что не нашел его в церкви Святого Марка и что перед работой зайдет еще в больницу скорой помощи, а если захочешь его видеть, то после смены он будет в «Молодом лисе».

– Ох… как же это хорошо! – встрепенулась Френсис, но тут же представила себе Оуэна, шагающего между рядами трупов в церковном склепе. Ему, должно быть, нелегко далось это посещение, ведь он был слишком чувствителен для таких ужасных сцен. Зато теперь они знают, что Дэви нет среди погибших.

– Хорошо, тогда я пойду в «Ройял юнайтед» и проверю там. И лучше мне поторопиться.

Френсис доела тост и залпом выпила свой чай.

– Погоди, – остановила ее Пэм.

Помедлив, она придвинула к Френсис свежий номер «Кроникл энд геральд».

– Лучше сначала взгляни на это.

Френсис уставилась на газету.

– Это что, про Вин? – наконец спросила она.

Пэм кивнула и поднялась, чтобы налить себе еще чая. На первой странице было напечатано фото улыбающегося мальчика, который держал тарелку с похлебкой. Подпись гласила: «Кеннет Марр, потерявший дом при бомбежке, считает, что еда в столовой просто замечательная. Мы согласны». Френсис стала листать страницы, пропуская фотографии разрушенного города, истории о героизме и мужестве, и лишь на шестой странице ей в глаза бросилось имя Вин. «Человеческие останки, предположительно принадлежавшие пропавшей школьнице из Бата Бронвин Хьюз, найдены спустя двадцать четыре года». У Френсис по коже побежали мурашки. Фото, естественно, не было. В 1918 году только весьма состоятельные родители могли позволить себе фотографировать своих детей. Просто короткая заметка, но витиеватый стиль репортера вывел Френсис из себя.

Преступник, виновный в безвременной смерти маленькой девочки, был казнен за свое злодеяние много лет назад, однако, умирая, он так и не сообщил о местонахождении тела, оставив тем самым неизбывную боль в душе членов семьи. И теперь наконец их милая малютка вернулась домой. Наши злейшие враги, немцы, сами того не ведая, раскрыли трагическую тайну, которая тяготела над городом более двух десятилетий. Но пусть они знают: они могут разрушить наши дома, разметать могилы, однако им не сломить духа жителей нашего города, не поколебать нашей силы и единства.

– И это все? – спросила Френсис, не скрывая скепсиса. – «Милая малютка»? Да она не была «милой»! Она была замечательной, храброй, она…

– Да знаю, знаю, – поспешила успокоить ее Пэм. – Понятно, что репортеришка идиот.

– Здесь ничего не сказано: ни где ее нашли, ни что это значит.

– Сейчас все становится поводом, чтобы проехаться на счет этих треклятых немцев, – со вздохом заметила Пэм. – Даже убийство ребенка.

Френсис с отвращением отшвырнула газету, резко выдохнула, закрыла глаза и сжала двумя пальцами переносицу.

– Миссис Хьюз наверняка вырежет эту заметку и положит в свою коллекцию, – сдерживая слезы, выговорила она. – Ты же помнишь, как она собирала каждое упоминание о Вин. И все, что касалось суда. Вырезала и прятала. Неужели у нее было желание это читать, а потом еще и перечитывать?

– Даже не знаю, – сказала Пэм, снова присаживаясь рядом. – Возможно, ей казалось, что таким образом она как-то участвует… хоть что-то делает. А что еще ей оставалось?

– Мне надо с ней увидеться. Зайду на обратном пути из университетского госпиталя. – Френсис, отодвинув стул от стола, энергично встала.

– Может, сначала примешь ванну? Да и одежду, наверное, следует сменить, – предложила Пэм.

– Хорошо, – согласилась Френсис, – но мне надо спешить.

* * *

Френсис не была по другую сторону реки с начала бомбежек. Она пересекла старый железный пешеходный мост под названием Полпенни – такова была цена за проход по нему; теперь в будке таможенника продавали газеты и сигареты. До госпиталя оставалось мили две, но приходилось постоянно менять маршрут: где-то обнаружили неразорвавшуюся бомбу и перекрыли дорогу, а где-то и просто нельзя было пройти из-за завалов. Когда она оказалась на улице, где стекла в окнах остались целы и даже яблони стояли все в цвету, это показалось ей просто невероятным. Рядом с Римскими банями, у которых был открыт Британский ресторан, стояла очередь; судя по запаху, там готовили сегодня тушеное мясо с луком. Женщины с узлами белья тянулись к автобусам, которые были оборудованы временными прачечными. Возле тележек Армии спасения разливали чай. По небу неслись густые облака, и когда они закрывали солнце, то казалось, город вздрагивал, словно от чьей-то тяжелой поступи, и небо таило угрозу.

Сам госпиталь не пострадал, но был переполнен людьми и напряженным гулом – голоса, полные боли и страданий, эхом разносились по коридорам. Белые стены, а на полу разбегающиеся во всех направлениях грязные следы и лишь по уголкам чистые островки. Френсис никогда здесь раньше не бывала и не знала, как себя вести: можно ли было просто войти, как она это сделала, или же следовало сначала узнать о часах посещения. От мысли, что она может встретить здесь Дэви, у Френсис свело желудок. Некоторое время она простояла у входа, изнывая от неопределенности. Рядом толпа людей осаждала стойку регистрации – каждый старался завладеть вниманием совершенно измотанной служащей. Сестры, быстрые и бойкие, приходили и уходили, увлекая за собой шлейф перепуганных родственников и ходячих раненых. В конце концов Френсис протиснулась в один из коридоров и пошла по указателям, ведущим в детскую палату.

Она ожидала услышать шум – плач, крики, детские голоса, но ее встретила такая тишина, что мурашки по спине побежали. В воздухе резко пахло карболкой вперемешку с мочой, но и сквозь эту адскую смесь явственно проступал запах крови, который, как трудно выводимое пятно, никак не спрятать. Сердце у Френсис гулко застучало. Она медленно вышла не середину палаты, которую не могли скрасить ни бесчисленные плюшевые мишки, ни занавески с рисунками облаков, – детям здесь было не место. Но Дэви, скорее всего, оно показалось бы уютным и чистым. Ведь у него никогда не было плюшевого медведя; однажды она купила ему игрушечную обезьянку, но Кэрис выбросила ее, сказав, что это не ее забота – покупать ему вещи. Френсис очень надеялась увидеть его на одной из этих аккуратных больничных коек с чистой простыней, подоткнутой под мышки, а в руках что-то, что ему приглянулось, – книжка с картинками или солдатик. Сосредоточившись на кроватях у левой стены, Френсис рассчитывала вернуться через правый ряд. Вот первая кровать, затем вторая, а под простынями маленькие тельца, но не Дэвида. У некоторых детей были раны, перевязанные или заклеенные пластырем, другие казались невредимыми. Кто-то спал, другие глядели в потолок или на стены или выводили пальцами узоры на пододеяльниках; были и такие, которые лежали неподвижно, словно трупы. Один упитанный мальчик с каштановыми волосами словно застыл с закрытыми глазами, обе кисти у него были перебинтованы, повязки напоминали боксерские перчатки. Рядом сидела его мать и вязала – нога на ногу, спина прямая. Она подняла глаза на Френсис, и их взгляды встретились – спина напряглась еще сильнее, и женщина тут же отвернулась. Другая мамаша, наоборот, словно растеклась по стулу, забывшись сном, – голова откинута назад, рот приоткрыт. У ее дочери повязка закрывала глаза, и сквозь бинты проступали красновато-коричневые пятна. Нельзя было понять, спит девочка или нет, она лежала без движений, но это была неподвижность испуганного животного, которое надеялось остаться незамеченным. Френсис осмотрела левый ряд кроватей, затем правый. Потом снова обошла оба ряда и остановилась возле двери в полной растерянности.

– Простите, но вы не можете здесь разгуливать, – послышался чей-то голос.

Это была медсестра – невысокая, худая, с веснушчатым лицом. Уголок одного глаза у нее подергивался от нервного тика, вызванного физическим переутомлением.

– Я… Я искала мальчика… Маленького. Он потерялся.

– Имя? – спросила сестра, достав карандаш и блокнот.

– Миссис Пэрри.

– Нет – имя пациента? Возраст?

– Ой, Дэвид Нойл, шесть лет.

– Нойл? – переспросила сестра, подозрительно глядя на Френсис. – Вы его мать?

– Нет, я… Я его няня.

– Приметы?

Френсис постаралась как можно подробнее описать Дэви, и сестра то поспешно записывала, то, хмурясь, задумывалась.

– Я слышала, что одного ребенка отправили в Бристоль. Неизвестно, кто он, чей, никто не искал его. Сама я его не видела, не могу сказать, Дэвид это или нет… Вы в других палатах не смотрели? Мы не уместили всех детей в одном месте. Конечно, мне не следовало бы посылать вас одну, но, пожалуй, так будет быстрее всего – видит бог, у нас сейчас дел хватает. Если хотите, я позвоню в Бристоль. Каким-то чудом наш телефон все еще работает.

– Да-да, пожалуйста.

Лишь войдя в мужскую палату, Френсис поняла, что Дэви здесь нет. Но на всякий случай она решила все же осмотреть каждого, невзирая на злые взгляды одних пациентов и игривые подмигивания других. Кроме того, она была переполнена надеждой, что неизвестный ребенок в Бристоле окажется Дэви.

– Я тот, кого ты ищешь, дорогая, – обратился к ней один из раненых, скалясь разбитым ртом. – Он лежал на кровати, соседней с той, возле которой остановилась Френсис. – Можешь обтереть меня губкой.

Френсис ничего не ответила, ее взгляд был прикован к мужчине, что лежал на кровати под номером пять; ей стало вдруг трудно дышать. У пациента была забинтована вся верхняя часть головы и правая сторона лица до щеки. Левая часть лица оставалась открытой и походила на только что сваренную ветчину: она раздулась и лоснилась от какой-то мази, которую нанесли, чтобы увлажнить обожженную кожу. Незабинтованный левый глаз был закрыт, веко опухло и потемнело, напоминая упитанного слизня. Между бинтами на макушке торчали пучки седеющих волос с подпаленными кончиками. Нос чернел ноздрями, словно они были набиты запекшейся кровью, губы мертвенно-бледные. Правая рука забинтована от плеча по самую кисть. Сквозь шум и гам бурлящей вокруг жизни и безмолвие притаившейся смерти Френсис слышала свист его неглубокого, но ровного дыхания.

Она подошла поближе к спинке кровати, где висела табличка с информацией о пациенте. Ее интересовало имя мужчины, но когда она прочла – Персиваль Клифтон, то оказалось, что это имя ни о чем ей не говорит. Френсис никогда не слышала о Перси Клифтоне, она была в этом абсолютно уверена. Всматриваясь в лежащего без сознания мужчину, она терялась в догадках: не ошиблась ли она? Но первоначальное ощущение не исчезло, скорее наоборот, лишь укреплялось. Неприятная дрожь поползла от ступней к коленям. Когда Френсис смотрела на этого человека, то у нее возникало чувство, словно она устремила свой взгляд в бездонную темноту и там, в глубине, уловила – всего лишь уловила – какое-то движение, шевеление чего-то незнакомого. Нечто такое, что лучше было бы оставить в покое. Внезапно в ее памяти всплыли воспоминания – ей жарко и неуютно, пот струится по внутренней стороне согнутых колен, у нее болит голова, и страх, ошеломляющий страх пронизывает все ее существо.

– Миссис Пэрри? – Оклик конопатой медсестры заставил Френсис вздрогнуть.

Сестра стояла рядом с блокнотом и карандашом на изготовку, как воин со щитом и мечом.

– Да? – обернулась Френсис, пытаясь сообразить, что от нее хотят, но, вспомнив о Дэви, она отпрянула от кровати и повернулась спиной к Перси Клифтону.

– Вы выяснили? Это Дэви? – приступила она к сестре, но та уже качала головой.

– Мне жаль, – заговорила она отрывисто, – это была девочка лет трех, ее нашли на Генри-стрит. Имя до сих пор неизвестно.

– Ох, – выдохнула Френсис, чувствуя, как надежда снова тонет под волной очередной неудачи. – А почему «была»?

– Она умерла от полученных ран.

– Господи… А есть… Другие дети из Бата там есть? Имена которых неизвестны, которые могли бы… – Френсис осеклась, так как медсестра снова покачала головой.

Плотно сжав губы, она что-то записывала в свой блокнот, но что именно, Френсис даже не могла предположить. Уголок ее глаза продолжал дергаться, и Френсис подумала, сколько страшных новостей пришлось ей сообщить за последние два дня.

– Что ж, спасибо, что проверили. Понимаете, он должен принимать лекарства. У него припадки – эпилепсия. Сделайте пометку, что он должен принимать таблетки.

– Я отмечу, но в любом случае нам нужно сначала опознать его, прежде чем мы сможем что-то предпринять. На вашем месте я бы снова наведалась к нам. Людей все еще находят, постоянно. Все время кого-нибудь привозят.

– Спасибо. Я приду. Погодите, сестра, – спохватилась Френсис, как только сестра повернулась, чтобы уйти. – Вы знаете… – кивнула она в сторону человека без сознания и запнулась, не зная, как спросить. – Знаете, где нашли этого человека? Что с ним случилось?

– Он из отеля «Регина», – энергично заговорила сестра, стремясь поскорее уйти. – Рядом со зданием Законодательного собрания. Бомба попала в отель, и от него почти ничего и не осталось. Этот человек один из тех немногих, кому повезло. Большинство, несмотря на сирены, оставались в своих номерах или сидели в баре. Поэтому из-под руин мертвых достали гораздо больше, чем живых. Вы что, знаете его? О нем никто не спрашивал еще.

– Нет, – смутилась Френсис. – Тут это… Нет.

– Хорошо. Что ж, мне пора, – сказала сестра, поджидая, когда Френсис направится к выходу.

Развернувшись, Френсис явно ощущала присутствие Перси Клифтона у себя за спиной. Словно он сверлил ее пристальным взглядом. Это навязчивое, свербящее чувство заставило ее обернуться, чтобы убедиться, что он все там же и без сознания.

* * *

Среди развалин, отдаленно напоминающих прежний Бичен-Клифф, были расчищены тропинки. Часть общей крыши, объединяющей дома тридцать четыре и тридцать три, с которой смело черепицу, была покрыта зеленым брезентом. Остальные уцелевшие дома практически не подавали признаков жизни, лишь из трубы Хьюзов поднималась тонкая струйка дыма. Френсис постучалась, и сердце ее сжалось, когда дверь открыла Кэрис. С годами она словно заматерела, некогда изящные линии ее фигуры заплыли в бесформенной монолитности постаревшей женщины. Налитые кровью глаза расширились, когда она увидела Френсис.

– Нашла его? – спросила Кэрис, и в ее голосе послышалась надежда. Надежда, которую та тщательно хотела скрыть.

У Френсис перехватило горло, и она замотала головой.

– Нет еще, – наконец с трудом выдавила она.

– Я же сказала, чтобы ты не возвращалась, пока не найдешь его, так? – мгновенно вспыхнула Кэрис, как пламя от прилива воздуха. Так всегда бывало и с ее отцом Биллом Хьюзом.

– Да, знаю. Я только что была в госпитале, но… его там нет. Но я уверена, что он не погиб у Лэндисов – когда я вернулась в дом родителей в воскресенье, я видела там следы… Он точно там был.

– Что за следы?

– Отпечатки ног его размера. Он искал еду по шкафам на кухне и в коробке для печенья. Это точно был он! – Френсис постаралась улыбнуться, но под враждебным взглядом Кэрис у нее это не получилось. – А здесь вы не видели его следов? Как думаешь, он попытался бы вернуться домой или разыскивать тебя?

Сказав это, Френсис спохватилась, сообразив, как это могло прозвучать для Кэрис – ее сын пытался найти Френсис, а не собственную мать. Кэрис молча уставилась на нее.

– Ну да, здесь же такие разрушения… – залепетала Френсис. – Все выглядит совсем по-другому, правда? Это просто… просто сбило бы его с толку. А вы его где искали? Я имею в виду, ты и Фред? Просто чтобы не повторяться, так мы охватим больше мест.

– Я? Нас разбомбили, если ты не заметила. Это тебе следовало бы побеспокоиться, где ты будешь его искать.

– Да, но… – Френсис замялась. – Я в том смысле, есть ли места, где он обычно любил играть? Или прятаться?

Кэрис снова уставилась на Френсис, но та успела уловить тайное смятение, промелькнувшее на ее лице. И когда Кэрис, стиснув зубы, заговорила, было понятно, что она понятия не имеет, где ее сын любит играть.

– Чего тебе надо? Чего ты все расспрашиваешь, только время тратишь? Тебе что, делать нечего? Проваливай!

– Я просто… Я хотела поговорить с твоей мамой, – проглотив оскорбления, сказала Френсис.

Кэрис быстро заглянула в дом и заговорила тише:

– А вот она не хочет с тобой разговаривать. Можешь ты хоть когда-нибудь оставить ее в покое? У нее сердце болит с тех пор, как это все началось, и теперь еще это…

– Кэрис? Это кто, Френсис? – донесся голос Норы Хьюз. – Не держи ты ее на пороге.

Кэрис помедлила, но потом нехотя отступила от двери, позволяя Френсис войти.

Френсис не любила заходить в тридцать четвертом дом еще и до исчезновения Вин. Это нежелание сохранилось по сей день. Их семейное горе было слишком велико, а ей и своих проблем хватало. Кроме того, она терпеть не могла то, что миссис Хьюз неустанно наблюдает за ней на протяжении всех этих лет, жадно отмечая все ее возрастные изменения, потому что верит, что и с Вин происходит то же самое, где бы она ни была.

Френсис собралась с духом и окинула взглядом крохотную комнатку. Она словно застыла во времени – здесь ничего не изменилось. Обои, отклеившиеся от сырости по углам, обширная плантация черной плесени под лестницей, закопченный табачным и угольным дымом потолок. То же зеркало без рамы, с выщербленной амальгамой, висело над камином, те же самые безделушки на каминной полке – несколько фарфоровых наперстков, газовая лампа из меди и жестяная коробка из-под шоколадных конфет времен коронации принца Георга в 1911 году с его портретом на крышке. Потертые стулья теснились возле крохотного камина, и все та же кружевная портьера болталась на окне.

Возникало такое ощущение, что Вин еще вчера была здесь. У Френсис дрогнули веки, и она почувствовала, что почва уходит у нее из-под ног, словно наяву она увидела хрупкую фигурку с белокурыми волосами, стоящую возле камина, – Вин, как всегда, голодная, но улыбающаяся. Френсис постаралась взять себя в руки, так как в дверях кухни появилась миссис Хьюз, Кэрис же прошмыгнула мимо и заняла позицию возле газовой плиты, уперев руки в бока.

– Рада видеть тебя, Френсис, – сказала Нора, засовывая носовой платок в карман и с трудом продвигаясь вперед.

У нее был артрит обоих тазобедренных суставов, и в сырую погоду она еле двигалась. Домашний халат был весь заляпан, волосы не причесаны, седые локоны торчали в разные стороны, глаза слезились, и она часто моргала. От прежней миссис Хьюз ничего не осталось.

– Как вы, миссис Хьюз?

– Лучше не спрашивай. Билла куда-то занесло, теперь будет переживать, что не застал тебя.

Наступила короткая пауза, и всем троим было ясно, что Биллу Хьюзу будет совершенно наплевать, что он не увиделся с Френсис.

– А как он сам, в порядке? – спросила Френсис, чувствуя себя лицемеркой, изображающей неравнодушие.

– Ох… И не сомневайся. С него все как с гуся вода, – ответила Нора.

Френсис не знала, что ей говорить, как стоять. Она чувствовала себя слишком громоздкой для этого места, как будто принадлежала к другому виду людей.

– Надеюсь, я вам не помешала, – сказала Френсис.

– Все в порядке, присаживайся, – заверила ее миссис Хьюз.

Френсис уселась на один из стульев.

– Я так понимаю, ты хотела бы узнать про Вин. Конечно же, мы устроим ей похороны. Вот только пусть эта суматоха уляжется и всех погибших под бомбами захоронят. Возможно, по такому случаю приедет и наша Энни. Было бы хорошо. Хотя я не думаю, что она и помнит-то ее.

– Конечно не помнит, – из кухни подала голос Кэрис.

Энни, самая младшая из сестер, выйдя замуж за портного, переехала жить в Абердин. Френсис вовсе не удивляло, что она не часто их навещает.

– В похоронном бюро сказали, что подержат ее у себя; пока мы не будем готовы, она… – Миссис Хьюз заморгала. – Ладно. В любом случае она была бы не против подождать еще немного. Наконец-то нормальные похороны, с хорошим надгробием…

– Да? И как же мы за него расплатимся? – В дверях показалась Кэрис.

Миссис Хьюз так крепко зажмурилась, что стало понятно: мысленно она просит поддержки у Бога.

– Мы что-нибудь придумаем, – устало сказала она.

– Правильно, это же не на починку крыши или обувь моим детям, – проворчала Кэрис.

– У нее будет надгробие, даже если мне самой придется вырубить его на каменоломне! А не как у погибших под бомбами, которых зароют в общей могиле.

– Я могу помочь. Если позволите, – предложила Френсис.

– Спасибо, но мы ее семья, и мы сами справимся, – ответила миссис Хьюз.

– Вы видели заметку в газете? – спросила Френсис, уже не находя в себе сил сдерживаться.

Нора Хьюз кивнула.

– Ты всегда была настоящей подругой для нее, Френсис, – пробормотала она, блуждая взглядом по комнате, пока не остановилась на окне, сквозь которое пробивался тусклый дневной свет. – Ты не виновата. Вы были совсем маленькие. Вы не понимали, что такое опасность, правда? Теперь, по крайней мере, я буду знать, где она. И теперь уже вопросов нет. И надежды нет. – Это прозвучало так, будто надеяться, что Вин жива, было хуже, чем знать, что она мертва. Возможно, так оно и было.

– А вы… Вы не думаете, что… – начала было Френсис, но Кэрис перебила ее:

– А я вот думаю, что тебе следует искать Дэви, вместо того чтобы торчать тут и бередить старые болячки.

– Я… – смутилась Френсис. – Мне правда очень жаль, что так получилось с Дэви… Я уверена, что найду его. Клянусь, я продолжу поиски. Ведь это же хорошо, что его не оказалось в госпитале? Я имею в виду, что, возможно, он даже и не пострадал.

– Возможно, и нет, – согласилась Нора. – Но где же он тогда? И лекарства свои не принимает. Бедный малыш. Может, он и без царя в голове, но славный…

Кэрис, изобразив еле сдерживаемые рыдания, снова отошла к плите, а Френсис ощутила зарождающуюся тревогу, грозящую перерасти в панику. А что, если она не найдет его?

– По крайней мере, Вин сейчас в надежных руках Господа, – прокашлявшись, заговорила Нора; вид у нее был заметно рассеянный, и, судя по голосу, она не очень верила своим словам. – Моя бабуля всегда повторяла, что в раю есть отдельный уголок, специально для детей, где они могут играть днями напролет и питаться только конфетами и печеньками.

– Да хватит, ради бога! – ворвалась в комнату Кэрис. – Я не могу больше это слышать! Не могу! – Лицо ее побагровело. – Она давно умерла! Больше двадцати лет назад! Мы все уже отгоревали по ней, и теперь у нас хватает других забот, а вы двое ведете себя так, будто это только что случилось. Я должна идти собирать вещи. Мой дом сносят, если хочешь знать, – бросила она в сторону Френсис.

Прошествовав обратно в кухню, Кэрис демонстративно хлопнула дверью, но Френсис догадалась, что из дома она не вышла и притаилась за дверью, чтобы иметь возможность все слышать. Миссис Хьюз, поморщившись, прижала ладонь к груди.

– Все нормально? – спросила Френсис.

Миссис Хьюз кивнула и сказала:

– Просто стенокардия моя разыгралась. Как бы я жила без этого ора и хлопанья дверьми? С Кэрис все время как на вулкане.

Понизив голос, миссис Хьюз продолжила:

– Ты же знаешь, она начинает злиться по малейшему поводу. Тут ничего личного. Она взбудоражена всем этим – Дэви пропал, как и ее сестра когда-то, и вот теперь Вин нашлась – спустя столько лет. Да, нас это всех всполошило. Подумать только, все это время мы ходили мимо нее… ходили по ее останкам. Каждый раз, когда я бывала на заднем дворе… все это время… – Глаза ее увлажнились. – И Клайва уже три месяца нет дома. Кэрис это всегда взвинчивает.

– Он нашел где-то работу? – поинтересовалась Френсис.

Во время войны заморозили все новостройки – трудная пора для тех, кто был занят в этой отрасли.

– В Лондоне, насколько я слышала. Там все разбомбили.

– Нет худа без добра, – еле слышно сказала Френсис.

– Пожалуйста, найди нашего Дэви, Френсис, – тихонько попросила миссис Хьюз. – Эта неизвестность невыносима.

Весь облик миссис Хьюз, казалось, выражал печаль, а взгляд источал мольбу. И Френсис подумала, что дело тут, по всей видимости, не только в Дэви.

– Я лучше пойду, – сказала миссис Хьюз. – Кэрис с младшим Фредом пока останутся у нас. Господи, дай мне силы! – Она тяжело поднялась со стула, и Френсис подошла поддержать ее. – Хорошо, что ты зашла, – продолжила миссис Хьюз, не глядя на Френсис, пока та сопровождала ее до двери.

– Сообщите мне, когда будут похороны, пожалуйста. Я хотела бы прийти, – попросила Френсис.

Миссис Хьюз кивнула.

– Конечно, тебе надо быть обязательно. Отпевание проведем в церкви Святого Марка, а не в часовне Магдалины. Не бывать больше моей девочке в этом месте, никогда. – И она покачала головой. – Я вырезала эту заметку из газеты. Но там почти ничего не сказано, правда? Совсем ничего.

– Совсем. И ничего не говорится о том… о том, что это может означать. – Френсис почувствовала, как учащается ее пульс. – Я имею в виду, там не было сказано о том, что ее нашли здесь, дома.

Кэрис толчком распахнула дверь.

– И что же, по-твоему, это означает? – спросила она упавшим голосом.

– Ну… – Френсис выдержала паузу, она знала, что в этом доме ненавидят даже его имя, но она должна была высказаться. – Иоганнес не знал, где она жила. И он никогда… никогда не пришел бы сюда. Он и так был слишком напуган. Возможно… он и не убивал ее вовсе. Разве не понятно, что она была убита совсем рядом с домом? Кем-то, кто знал ее и знал, где она живет.

Нора Хьюз потупилась, разглядывая свои руки. Кэрис вытаращилась на Френсис, затем судорожно и глубоко вздохнула. Френсис приготовилась к очередной вспышке гнева, но ее не последовало. Наоборот, Кэрис словно окаменела. И воцарилась странная тишина.

1918

Вин Хьюз не ведала страха – Френсис поняла это еще в самом начале их дружбы. Она была такой смелой, такой дерзкой, что Френсис порой оказывалась в непростых ситуациях, как и в тот раз, когда Вин украла две груши у зеленщика в Олдфилд-парке и затем удрала. А Френсис стояла как вкопанная, и продавец чуть не схватил ее, прежде чем она смогла сдвинуться с места. Вин тогда пообещала, что больше так делать не будет. Она сдержала свое слово, но все равно раз за разом Френсис попадала из-за нее в неприятные истории. Однако сказать Вин «нет» она просто не могла.

– Конечно, Вин бесстрашная, – заключила тетя Пэм после очередного рассказа Френсис. – Учитывая обстановку, в которой она растет, у нее и выбора другого нет.

Френсис подумала и решила, что Пэм права. В конце концов, она сама очень боялась семьи Вин, особенно ее сердитого отца и старшей сестры Кэрис. Но уж если Вин все это семейство не пугало, тогда и все другие опасности были ей нипочем.

Восемнадцатилетняя Кэрис с удовольствием лупила свою младшую сестру, застукав ее за каким-нибудь проступком, но Вин, по-видимому, это не волновало. Иногда даже казалось, что Вин намеренно подначивает старшую сестру. Одним из ее любимых развлечений было пробраться в комнату Кэрис и заняться примеркой ее вещей. Кэрис приходила в ярость, когда заставала ее за этим занятием. Но Вин словно специально делала это в тот час, когда сестра должна была вернуться домой с работы. Френсис терпеть не могла ходить туда с Вин, ей очень не нравилось хозяйничать в комнате Кэрис. Она понимала, что вторгается на чужую территорию, и боялась разоблачения. В большинстве случаев им сходило это с рук, но не всегда.

Дом тети Айви, у которой жила Кэрис, был таким же, что и тот, где обитала Вин, – словно его зеркальное отражение – та же жалкая обстановка, то же ощущение сырости и запустения. Из маленькой комнаты, которую Кэрис делила со своей кузиной Клэр, открывался вид на задний двор, крыши домов и железную дорогу. Френсис любила наблюдать за проходящими поездами, неохотно дожидаясь, пока Вин закончит доставать одежду из комода. Клэр было двадцать два года, и дома она редко появлялась. Она работала в «Байер и Ко», на корсетной фабрике, и порой приносила домой вещи, бракованные или испачканные машинным маслом, для себя и для Кэрис – замысловатые наряды, которым Вин очень завидовала. Вин любила наряжаться, пудриться и краситься. Ей нравилось представлять себя восемнадцатилетней и помолвленной, как Кэрис. В тот день Вин надела лучшую блузку своей сестры, прозрачную и с оборками; та нелепо повисла на ее худых плечах, в то время как Вин, прильнув к зеркалу над камином, нарумянивала щеки и подкрашивала губы. Несмотря на все старания, получалось это у нее неважно, так что она стала похожа на клоуна. Но Вин это не смущало. Она кокетливо поморщилась, послала себе воздушный поцелуй, потом повернулась к Френсис и рассмеялась.

– Не хочешь что-нибудь примерить? – спросила она, но Френсис покачала головой. – Я думаю, ты была бы очень красивой, – дернула плечиком Вин.

Покончив с макияжем, она вернулась к комоду, стянула блузку и достала один из корсетов Кэрис.

– Помоги мне, Френсис, – попросила Вин.

Френсис затянула шнурки так туго, как только могла, поверх острых лопаток Вин и выступающих позвонков. Корсет был слишком большой, и ткань выцвела от частой стирки, но по верхнему краю были нашиты кружева, и чашки гордо сидели на тощей груди Вин, и было в этом что-то дразнящее. Что-то такое, что говорило о тайнах взросления. Вин положила руку на талию, приподняла подбородок и слегка согнула одну ногу в колене, как модель на выкройке платья.

– Когда я буду выходить замуж, то выглядеть буду гораздо лучше, чем Кэрис, – сказала она. – Ты согласна? Папа говорит, что из меня получится настоящая красавица, просто светская дама. А вот о Кэрис он так не говорит.

– Нет, – ответила Френсис, одним глазом поглядывая на дверь и прислушиваясь к звуку шагов.

– Что «нет»? – спросила Вин.

На самом деле многие восхищались Кэрис, ее фигурой и темными блестящими волосами. Однажды они подслушали, как угольщик сказал, глядя на Кэрис: все при ней и там, где надо. Но вот чему действительно завидовала Вин, так это свободе своей сестры. Та уже вышла из-под опеки отца, закончила школу, и у нее была работа, которая приносила какие-никакие деньги. И Кэрис могла позволить себе многое, например пойти субботним вечером с подругами в кино. Да, Вин была симпатичной и, кроме того, единственной блондинкой в семье брюнетов, а также любимицей главы семейства, но Кэрис стояла на пороге уже совершенно другой жизни, особенно теперь, когда у нее появился Клайв. Ее жених присвистывал от восторга, когда она входила в комнату, – если поблизости не было мистера Хьюза. Кэрис принадлежала себе целиком и полностью, о чем Вин приходилось только мечтать.

Обычно их незаконные вылазки во владения Кэрис давали о себе знать лишь тем, что Вин убирала вещи обратно не слишком аккуратно, как будто хотела, чтобы ее сестра догадалась, что Вин там была. Но в тот день, когда Вин все еще позировала в корсете, а Френсис ерзала от беспокойства в своих потертых ботинках и темно-синем переднике, Кэрис с грохотом поднялась по лестнице и ворвалась в комнату. Она работала официанткой в кафе неподалеку от станции «Грин-Парк» и была в униформе – длинной черной юбке и блузке с высоким воротником.

– Ах ты, мелкая засранка! Я же просила тебя не рыться в моих вещах! Не тратить впустую мои румяна. Говорила? – Она попыталась схватить Вин, но та с визгом увернулась, перепрыгнула через кровать и встала позади Френсис.

– Какого черта ты приходишь сюда! Господи, я специально переехала от родителей, подальше от тебя, но ты продолжаешь изводить меня… Иди сюда! Снимай корсет!

Она оттолкнула Френсис и дернула сестру за руку. Френсис молча пробралась к двери. Она понимала, что не уйдет без Вин, но ей хотелось быть наготове. Она очень жалела, что у нее не хватает смелости сказать: «Мы ничего не испортили» – или что-то в этом роде.

Вин протестовала с яростным вызовом:

– Отвали, Кэрис! Мне больно!

– Я сломаю твою поганую руку!

– Вот бы Клайв услышал, он бы сразу понял, какая ты стерва!

– Заткнись!

Какое-то время они боролись, и вдруг Кэрис хлестко ударила Вин по лицу, оставив ярко-розовый отпечаток на щеке. На мгновение все замерли в изумленном молчании, затем Вин резко повернулась и убежала.

– Подожди меня! – бросилась вдогонку Френсис.

– Ну конечно! Беги рассказывай всем сказки! – кричала им вслед Кэрис.

Именно это Вин и сделала. Вскоре Нора Хьюз вышла из дома номер тридцать четыре, оставив малышку Энни кричать в одиночестве, и направилась к соседней двери, чтобы переговорить со своей старшей дочерью. Разъяренная и нелепая Вин в корсете следовала за ней по пятам. Френсис колебалась, не зная, улизнуть ли ей домой, спасаясь от всего этого ужаса и бросив подругу, или же проявить верность и подождать, хотя ни там ни тут она была не нужна. В конце концов она встала у стены под окнами; из дома раздавались сердитые голоса.

– Она же еще ребенок, Кэрис! Не смей поднимать на нее руку!

– Зараза она, а не ребенок! И делает все это нарочно! Смотри, она вымазала в румянах мою лучшую блузку!

– Вин, сними этот корсет! Доченька, ради бога!

В душе Френсис не винила Кэрис за ее слова, но задавалась вопросом, продолжит ли Вин так же упорно провоцировать ее, если та перестанет так бурно реагировать на это. Ведь в прошлом году Кэрис действительно сломала Вин руку. Конечно, она горько сожалела об этом, когда Вин, бледная и дрожащая, нетвердой походкой пошла прочь, держа руку перед собой, как будто эта рука принадлежала кому-то другому. Медсестра, которая была другом семьи, наложила на руку гипс. Она пыталась шутить по поводу худобы Вин, но в глазах у нее стояла настоящая тревога. Не имело значения, сколько бутербродов и бисквитов тайком приносила Френсис или сколько карманных денег она сберегала, чтобы купить чипсы, львиная доля которых доставалась подруге. Вин никогда и ничем не могла насытиться. Она всегда ощущала голод, который невозможно было утолить никакими лакомствами.

Пока продолжался скандал, Френсис смотрела, как белая с прожилками бабочка безустанно перемещается от одного цветка одуванчика к другому вдоль сточной канавы. Над Бичен-Клифф кружили чайки; муравей исследовал каблук ее сапога. В животе заурчало, и Френсис озадачилась, что же будет сегодня на ужин. Она услышала, как церковные колокола прозвонили четыре часа, и решила пойти домой. Тем временем по дорожке неторопливо шел Клайв Бойл. Он работал каменщиком и не участвовал в войне, потому что у него была слишком слабая грудь, о чем Френсис просили не распространяться, так как считалось, что неспособность сражаться за свою страну была для мужчины тяжелым бременем. Однако Клайв всегда выглядел вполне жизнерадостным, и Френсис решила, что он просто хорошо притворяется.

Он был довольно высоким и худощавым, а его теплые карие глаза мягко блестели. Прямые и густые каштановые волосы переливались на солнце. С губ не сходила улыбка. Он был так красив, что Френсис чувствовала себя неловко в его присутствии и терялась от волнения. Она уловила резкий запах масла «Босисто», который всегда исходил от Клайва. Масло помогало ему дышать – он капал его на носовой платок и вдыхал.

– Привет, Френсис, – поздоровался Клайв.

Прищурившись, он смотрел на нее сверху вниз, держа одну руку в кармане брюк. Ворот рубашки был расстегнут.

– Ты что, охраняешь ворота?

– У них там ссора, – ответила Френсис, внезапно покраснев до ушей.

– Женщины? – спросил он и вздохнул, когда она кивнула.

Поправив брюки на коленях, он присел рядом с ней и закурил сигарету.

– Держу пари, что юная Вин опять крутилась в комнате Кэрис, так? Не понимаю, почему вы, девчонки, так торопитесь повзрослеть, – сказал он, выпуская в послеполуденное небо струйку дыма. – Я про вас с Бронвин.

– Вин не хотела ее сердить, – неуверенно произнесла Френсис.

– Ты так считаешь? Послушай, у Кэрис очень мало собственных вещей. Тебе бы понравилось, если бы она приходила и играла с твоими игрушками, не спрашивая разрешения, а?

Френсис пожала плечами, не решаясь сказать, что она уже слишком взрослая для игрушек и гораздо больше интересуется книгами и головоломками. Клайву было двадцать шесть лет, слишком взрослый, чтобы разбираться в таких тонкостях.

– Быть ребенком – это самое лучшее, что есть на свете. Знаю, пока ты этого не понимаешь, но поверь мне, так оно и есть. Когда ты становишься взрослым, все сводится к работе, работе и снова работе. Главное – заработать достаточно денег, чтобы прокормиться. Играй в свои игры, Френсис, пока есть возможность. Передай это от меня и Вин. Не нужно заглядывать все время вперед, прибавляя себе лет, которые от вас никуда не уйдут.

Клайв снова запустил руку в карман и достал серебряную монету. Он всегда носил ее с собой; ему нравилось подбрасывать ее высоко в воздух и вертеть между пальцами.

– Видишь это? – спросил он, протягивая монету Френсис. – Возьми, посмотри внимательно.

Френсис взяла, повертела, отметив, как нагрелась монетка у него в кармане.

– Посмотри на дату, – сказал Клайв.

– Здесь написано: тысяча восемьсот девяносто второй год, – сказала Френсис.

– Это год моего рождения. Американский доллар, чистое серебро. Мой дядя прислал его из-за океана на мой десятый день рождения. Он сказал, что это будет первый доллар из многих тысяч, которые я заработаю. Я думал тогда, что уже взрослый, и взял его в школу, чтобы показать своим приятелям. Хвастался, что поеду в Америку, буду работать у дяди и стану миллионером. Это все, о чем я тогда мечтал.

– А ты разве не собираешься туда поехать?

– Ну, – Клайв пожал плечами и глубоко затянулся сигаретой, – мой дядя умер через год после этого, не оставив после себя ни пенни, так что, возможно, это мой единственный доллар. Вот так. Не все получается, как мы хотим. – Он забрал монету у Френсис. – Вот почему я не возражаю, когда Оуэн говорит, что хочет стать футболистом, когда вырастет. Пусть у него будут свои мечты и забавы, говорю я всем, кто пытается его отговаривать. Скоро он сам все поймет. Оставайся ребенком как можно дольше, Френсис. – А вот и мы, – сказал он, услышав, как позади них открылась дверь.

Они встали. Клайв подбросил доллар в воздух и поймал его, прихлопнув ладонью одной руки на тыльной стороне другой.

– Орел – она оторвет мне башку, решка – вспомнит, что любит меня! – усмехнулся он.

Френсис внимательно посмотрела на монету, когда он убрал руку.

– Решка! – сказала она.

– К счастью для меня, да?

Когда Хьюзы вышли из дома, миссис Хьюз выглядела уставшей, Вин едва ли не торжествовала, несмотря на отпечаток ладони на ее щеке, а Кэрис остановилась в дверях позади них, скрестив руки на груди и с лицом, подобным грозовой туче. Клайв неторопливо подошел к ней, на прощание подмигнув Френсис и бросив ей фартинг. И хотя Кэрис сказала: «Нет, Клайв, не сейчас…» – он приблизился, обхватил ее за бедра и приподнял, кружа и громко целуя, пока она не рассмеялась и не прекратила вырываться.

То ли из-за того, что Кэрис так быстро забыла свой гнев, то ли из-за отпечатка на щеке, но Вин оставалась угрюмой весь остаток дня. Она отвергла все предложения Френсис и ничего не предложила сама, пока наконец не согласилась пойти поискать тритонов в прачечной за домом. Там находился большой каменный желоб, куда из многочисленных ручьев с холма стекала вода. Мощеный пол был скользким и неровным от сырости. Воду из желоба можно было использовать для приготовления пищи или стирки, но не для питья – питьевую нужно было выкачивать насосом на другом конце двора. Еще в прачечной был большой котел с горелкой под ним, ручной отжимочный вал, огромная деревянная стиральная доска, щетки, корзины с прищепками для белья и одинокий потерянный носок. Прачечная стояла на общем дворе, и каждый знал, что и кому принадлежит. Дверь из деревянных досок настолько прогнила внизу, что там образовалась большая неровная щель, через которую могла проникнуть всякая живность, предпочитающая влажные места.

Френсис больше всего любила тритонов. Ей нравились их маленькие рты и слегка извиняющееся выражение мордочки, а также то, как они расставляли пальцы лапок для равновесия, когда их поднимали, и как пищали – звук был похож на скрип кожаных ботинок. Вин все это особенно не трогало; она не любила прикасаться к тритонам, но с интересом наблюдала, как Френсис вытаскивает их из воды или из-под шатких булыжников.

– Посмотри на этого! Я думаю, это тот же самый, что мы видели раньше, с желтым пятном на брюшке, – сказала Френсис, поднимая своего последнего пленника.

– Может, и так, – без интереса ответила Вин.

Игра не задавалась, и Френсис вздохнула с облегчением, когда в дверях появилась голова Оуэна с его вечно растрепанными волосами и длинным носом.

– Привет, мелюзга. Что делаете?

– Тритонов ловим, – сказала Френсис, показывая ему того, что был с желтым брюшком.

Она никогда не стеснялась Оуэна.

– А! Ну только не ешьте слишком много перед ужином, ладно?

– Не говори глупостей, Оуэн, – буркнула Вин.

– Что с тобой, живот болит? – спросил Оуэн, закатывая глаза.

Вин никак не отреагировала, так что Френсис рискнула ответить за нее:

– Мы были в комнате Кэрис, и Кэрис дала Вин пощечину.

– Мне на это наплевать! – отмахнулась Вин, но прозвучало это неубедительно.

– Она дала тебе пощечину? – Оуэн, кажется, на какое-то время задумался.

Он вошел в прачечную и сел на край желоба.

– А ты, Френсис? Тебе она тоже дала пощечину?

– Конечно нет.

– Нет?.. Может, она тебя укусила? Пнула? Угрожала, что изрежет тебя на куски и сварит?

– Нет, – рассмеялась Френсис.

– Похоже, ты легко отделалась.

– Свинья она, эта Кэрис, – пробормотала Вин.

– Правильно. Ну так не ходи к ней в комнату, – сказал Оуэн, пожимая плечами. – А ты не хочешь узнать, где я был после школы?

– И где же? – невольно спросила Вин.

– Я был в одном из самых древних обиталищ призраков во всем Бате, а может быть, и во всей Англии. – Он сделал эффектную паузу.

Вин подняла голову, ее щека все еще пылала, а глаза сверкали. Тритон извивался в пальцах Френсис, и она плюхнула его обратно в воду.

– А где это, Оуэн? – спросила Френсис.

И Оуэн рассказал им о лепрозории – старой больнице для прокаженных на Холлоуэй – и о том, что Холлоуэй когда-то был Фосс-Уэй – римской дорогой, очень древней, и о том, что в Средние века жители Бата не хотели, чтобы прокаженные жили где-нибудь поблизости; поэтому они построили больницу за городскими стенами, рядом с часовней Магдалины, чтобы, когда больные умрут, викарий мог помолиться за них, а потом похоронить в яме. На протяжении долгих лет многие мужчины и женщины приходили в больницу умирать, и она всегда была переполнена, а потом они возвращались после смерти как призраки, чтобы явить свою скорбь этому миру.

– Мистер Джексон говорит, что мы должны знать историю места, в котором живем. Он сказал, что это одно из самых старых зданий в Бате. И это совсем близко, в двух шагах от нашего дома.

– А выглядит оно как обычный коттедж, – скептически заметила Вин.

– Может, и так. Но там никто никогда не жил, верно? А вам не казалось порой, что, когда вы проходите мимо, через маленькие окошки кто-то наблюдает за вами?

Девочки завороженно слушали.

– Вы знаете, что такое проказа? От нее нет никакого лекарства, и ваша кожа, и вся ваша плоть просто гниют и отваливаются от костей, как свечной воск, – и с этим ничего не поделаешь. А когда проказы не стало, там стали держать сумасшедших, потому что никто не хотел там жить. Безумцы, и убийцы, и… – На этом Оуэн иссяк.

Наверное, он больше не в силах был думать об убийцах и людях с жидкой плотью. Френсис поморщилась и судорожно сглотнула, чувствуя тошноту при одной мысли о прокаженных. Но на лице Вин отразился алчный интерес. Она никогда не страдала от брезгливости. Да, она выглядела хрупкой и мечтала о свадебных платьях, но внутри у нее был стальной стержень.

– Так что вспомни об этом, когда будешь проходить мимо в следующий раз. И никогда, слышишь, никогда не ходи туда ночью. Или… – Оуэн вдруг замер, а затем с воплем, изображая призрака, бросился к Френсис, схватил ее за руки и сжал.

Френсис отпрянула назад так резко, что споткнулась о булыжник и упала на спину, и Вин, хохоча, бросилась ей помогать.

На следующий день девочки отправились посидеть на сырой траве в садах Магдалины и поглазеть на больницу для прокаженных. Начиналось лето, и раскидистое Иудино дерево во дворе часовни Магдалины роняло на землю последние розовые цветы. Френсис принесла Вин бутерброды с пастой «Боврил». Вин их не очень жаловала, но все равно никогда не отказывалась. Старый лепрозорий действительно выглядел иначе, чем все остальные дома. Слишком мал для отдельно стоящего здания, слишком приземист, при этом с узкими окнами, заостренными кверху. Оуэн был прав: здесь действительно никто не жил уже много лет. Днем и ночью эти готические окна оставались совершенно пустыми – ни движения за ними, ни света, ни занавесок. Вин все смотрела и смотрела на них, словно пытаясь уловить там какое-то шевеление. Френсис стало не по себе.

Конечно, они всегда знали об этом месте, но оно не привлекало их внимания, пока Оуэн не рассказал его историю. Они подмечали, что мальчишки время от времени забираются сюда с церковного двора. Те устроили себе шалаш в маленьком дворике на западной стороне больницы и, спрятавшись от посторонних глаз за высокой каменной стеной, курили и обменивались открытками с фривольными изображениями, пока смотритель часовни не поймал их и не выгнал вон. Но само здание было заперто, и, насколько всем было известно, в нем уже много лет никто не бывал.

– Ну, если подумать, то как оно может быть без привидений? – заговорила Вин, когда бутерброды были съедены. – Ведь столько людей страдало и умирало там, взаперти?

Солнце вышло из-за облака и осветило белокурые волосы Вин. Их недавно вымыли, и Вин оставила их распущенными – длинные тонкие пряди падали на спину, почти касаясь пояса юбки. Френсис любовалась волосами Вин, ее лицом и тем, как изящно она двигалась. Один вид залитой солнцем шевелюры Вин помог Френсис прогнать навеянные рассказом Оуэна мрачные образы. Вин почесала сыпь, которая иногда появлялась у нее на сгибе локтей. Было ветрено, и в шелесте деревьев Френсис почудились тихие голоса.

– Как ты думаешь, как они выглядят? Призраки? – спросила она.

Вин пожала плечами.

– Подлые мертвые твари, которые хотят украсть твое тело, чтобы в нем поселиться. – Вин немного подумала. – Тетя Айви говорит, что мертвые завидуют живым, так что, может быть, так оно и есть. Они ненавидят нас. Им нужно то, что у нас еще есть.

– Но это же несправедливо! Мы же не виноваты!

– Не имеет значения. Вот такие они, эти призраки, Френсис. – Вин авторитетно развела руками.

После недолгого молчания она повернулась и, прищурившись, посмотрела на Френсис:

– Давай зайдем.

Френсис в ужасе уставилась на нее и покачала головой:

– Нет. Я не хочу.

– Да ладно тебе, Френсис! Все знают, что призраки на самом деле не могут причинить никому вреда, они только хотят этого, – возразила Вин.

Но Френсис снова покачала головой и обхватила руками колени, словно ища защиты. От одной мысли о том, чтобы пойти в лепрозорий, у нее перехватило дыхание.

– Ну же, Френсис, не будь трусишкой! А то получишь белое перо! Пожалуйста! Френсис, ну пожалуйста! – умоляла Вин, но Френсис оставалась непреклонной.

Даже то, что они могут наткнуться на шайку мальчишек или их поймает церковный староста, приводило Френсис в ужас, не говоря уже о встрече с прокаженными или призраками. И меньше всего ее пугало прослыть трусишкой и получить белое перо.

В прошлом году две девушки преподнесли по белому перу Клайву. Он ехал в трамвае по Саутгейт-стрит, они подошли, и каждая вручила ему по перышку прямо на глазах у всех. Никого не интересовало, что у него были серьезные проблемы с легкими и поэтому его признали негодным к военной службе. Френсис однажды подслушала, как отец рассказывал матери об этих перьях таким тихим голосом, что сразу стало понятно, насколько это ужасно. И это действительно было так, потому что Клайв после этого случая уехал куда-то на несколько недель, а Кэрис выплакала все глаза. Отвратительно, когда тебя называют трусом, но сейчас все было по-другому, и Френсис стояла на своем.

– Можешь идти и без меня, – сказала она.

Вин сложила руки на груди, как полководец, и молча уставилась на лепрозорий. У Френсис все сжалось внутри. Она чувствовала, что Вин начнет упрашивать ее снова, и понимала, что сдастся. Она уже начала сердиться на Вин, потому что та была уверена, что победит. Молчание длилось. Френсис казалось, что на нее навалилась какая-то тяжесть. Она едва могла это терпеть. Ветер продолжал что-то нашептывать. По Холлоуэй цокала подковами ломовая лошадь, позади нее повизгивала рессорами телега.

Вин вздохнула:

– Ну пожалуйста, Френсис!

4

Вторник

Второй день после бомбардировок

– Они отреагировали на это, ну… просто странно, – хмуро говорила Френсис, ковыряясь в своей обеденной тарелке. – Ни слова не проронили.

Она рассказывала Пэм о визите к Норе и Кэрис и своем предположении о невиновности Иоганнеса. После этого посещения у нее словно желудок свело, и она никак не могла избавиться от этого ощущения, что мешало ей даже есть.

– Ну а какой реакции ты от них ожидала? Это ведь не пустяк, правда? Я хочу сказать, что напрашивается такой вывод: если это был кто-то, кого Вин знала, значит они все его знали, ведь так? Кто-то из своих.

– Да, поэтому я ожидала, что Кэрис станет кричать на меня, а потом выгонит вон, а миссис Хьюз будет настаивать, что это сделал Иоганнес. Но вместо этого… они просто таращились на меня.

– Бедная женщина за все эти годы так и не смогла свыкнуться с мыслью, что ее дочь мертва. Наконец она вынуждена была это признать, и тут являешься ты и говоришь, что, возможно, убийца все эти годы разгуливал на свободе. – Пэм со свистом сердито втянула воздух.

– Ты считаешь, я не должна была им ничего говорить? – возмутилась Френсис.

– А ты не считаешь, что им сейчас и без того хватает забот? – жестко ответила Пэм и посмотрела на Френсис так строго, что той пришлось отвести взгляд.

– Конечно, – тихо проговорила Френсис. У нее снова разболелась голова. – Главное сейчас – это найти Дэви. И я знаю это лучше, чем кто-либо другой.

– Согласна, – смягчилась Пэм.

– Но ведь и дело Вин тоже важное?

– Полиция провела расследование. Того человека судил суд присяжных, и его повесили. Вопрос, кто это сделал, снят, Френсис.

– Не говори так! Не говори «тот человек»!

– А как я должна говорить о человеке, который убивает детей?

– А если это был не он?

– Френсис…

– Иоганнес никогда бы не спрятал Вин на ее собственном дворе! Он бы просто не смог!

– Но ты же не можешь знать это наверняка, Френсис.

– Могу! Я знала его, и я… – Френсис осеклась, не находя нужных слов.

– Ты думала, что знаешь его, но ты была еще совсем ребенком. Ну, даже если так, ты знала, что это не он… точно знала, так? Но ты рассказала в полиции, что он делал, что говорил…

– Он никогда бы нас не обидел! Нет… Просто полиция использовала мои слова… как им этого хотелось!

– Нет. Они просто сопоставили все факты и поняли, как все было. А ты не могла этого сделать в силу своего возраста.

– Я думаю, нам никогда не откроется до конца то, что случилось тогда. Чего-то мы никогда не узнаем.

– Что-то? Что ты имеешь в виду?

– Я не знаю, Пэм. Просто… С тех пор как мы нашли ее, я вспоминаю… и чувствую стыд. Мне кажется, что я… сыграла в этом какую-то роль. Ужасную роль.

– Френсис, нет. Ты тут ни при чем. – Пэм взяла ее руку и сжала. – Никакой роли ты не сыграла.

– Откуда у тебя такая уверенность? Я помню, как вы однажды спорили с Сесилией, когда я играла у вас в саду. Еще до того, как все это случилось. Сесилия была за отмену смертной казни, а ты утверждала, что некоторые заслуживают смерти. И Сесилия спросила, что является большим злом: когда виновный окажется на свободе или когда невиновного казнят по ошибке?

– Да. Она всегда считала, что второе намного хуже первого. А вот я никогда не была так категорична.

– Ну а что, если тогда случилось именно так, казнили невиновного?

Они обе на какое-то время замолчали. Пэм откинулась на спинку стула и сидела, глубоко задумавшись, с мрачным лицом.

– Френсис, дорогая… – наконец заговорила Пэм. – На тебя сейчас столько навалилось. Ты оставила Джо, снова стала жить с родителями. Теперь вот это все, да еще малыш Дэви пропал… – Пэм огорченно покачала головой. – Должно быть, ты очень взволнована и очень… расстроена.

– Что ты хочешь сказать, тетя Пэм?

Пэм снова потянулась к ней через стол и взяла за руку.

– Я хочу сказать: не загоняй себя, девочка, – мягко заговорила Пэм. – Ты всегда все переживала тяжелее других, все обдумывала, прежде чем что-то сделать. И это очень хорошо, но… возможно, вот именно сейчас будет лучше просто плыть по течению, не пытаясь что-то понять или изменить. Живи настоящим. И пусть все войдет в свое русло. – Пэм пристально посмотрела на Френсис, и та ощутила, что между ними возникла стена отчуждения, которой раньше не было.

Френсис стало страшно и очень одиноко. «Цыц, малышня!» – услышала она из глубин своей памяти. Затем: «Заглянули под каждый камень». И вдруг совершенно отчетливо прозвучал голос Дэви – последнее, что он сказал, когда она оставляла его у Лэндисов, одно-единственное сонное слово протеста: «Френсис». Она резко встала из-за стола.

– Хорошо, – выговорила Френсис, еле сдерживая слезы.

– Господи, я расстроила тебя! Френсис, дорогая…

– Нет-нет, ты права. Я должна просто плыть по течению и жить настоящим. Я должна искать Дэви. Я… Я пойду сейчас в полицию, проверю, есть ли у них заявление о том, что он пропал, и описание примет.

И прежде чем Пэм успела что-то сказать, Френсис быстро вышла из дома. Она отправилась в полицейский участок на Орандж-Грув. Когда она остановилась у входа в участок, то успела расслышать за спиной несколько торопливых шагов, но они тут же стихли. Френсис обернулась – позади никого не было. Нахмурившись, она зашла внутрь. Дежурный сержант проявил живое сочувствие, помогая ей заполнить заявление о пропаже Дэви. Но когда она попросила поговорить с детективом и не сказала, на предмет чего, тот нахмурился. Да она и сама не ясно представляла себе, о чем собиралась спрашивать, но твердо решила не уходить, пока не добьется встречи. Она ожидала в просторной приемной, но обещанные десять минут перетекли в полчаса, и ее стало донимать беспокойство. Периодически в участок прибегали курьеры с какими-то документами и, пока им готовились ответные послания, сидели, пытаясь отдышаться. Вокруг полицейского участка многие дома были разрушены во время налета. В самом участке в окнах выбило стекла, и они были закрыты щитами и брезентом. Внутри стоял сумрак, было душно и пахло табаком, сапожным кремом и потом – неприятный запах, словно кто-то чужой долгое время спал на твоих простынях.

– Как думаете, он еще долго не появится? – спросила Френсис у дежурного сержанта.

– Думаю, да, – ответил сержант и шумно втянул воздух носом. – Может, хотите чашку чая?

Наконец появился детектив – инспектор Риз, высокий, худой и холеный. Его пышные усы были гораздо светлее темно-рыжих волос. От него исходил слабый запах несвежего кофе. С измученным видом он проводил Френсис в обшитую деревянными панелями комнату, усадил за стол. За ними в комнату вошла женщина-сержант и села рядом с инспектором Ризом, что весьма удивило Френсис. У женщины были белокурые волосы, золотистые ресницы и розовая ухоженная кожа. Однако было видно, что она старше Френсис; возможно, ей было чуть больше сорока. Усевшись, женщина взяла блокнот и карандаш наизготовку.

– Миссис Пэрри, – начал инспектор Риз, – прошу прощения за ожидание. У нас тут много дел, как вы, безусловно, могли заметить. Поэтому, пожалуйста, покороче. – Инспектор сложил пальцы рук домиком перед собой на столе.

Френсис раздирали сомнения. Еще ничего не сказав, она почувствовала, что все это бесполезно. Но мысли об Иоганнесе не покидали ее, а тут еще Кэрис – почему она вдруг так неожиданно замолчала, а миссис Хьюз вежливо, но настойчиво сразу же выставила ее после того, как Френсис о нем заикнулась?

– Я пришла, чтобы… поговорить о новых фактах в деле об исчезновении Бронвин Хьюз, – наконец выговорила Френсис.

– Бронвин Хьюз… – Инспектор Риз нахмурил брови, силясь отыскать в памяти это имя.

Риз был средних лет, и Френсис сомневалась, служил ли он в полиции двадцать четыре года назад и мог ли знать о деле Вин. Возможно, его и в Бате тогда не было, акцент выдавал в нем выходца из Лондона.

– Вам придется напомнить мне, – в итоге сдался инспектор.

– Она пропала двенадцатого августа тысяча девятьсот восемнадцатого года, когда ей было восемь лет, а вчера нашли ее останки. Во время бомбежки в ночь на воскресенье.

– Ах да, да, я слышал об этой находке. Дело в том, что это случилось еще до моего приезда сюда. Да, последний фрагмент в незавершенной мозаике. Но здесь нет никакой загадки. Дело закрыто. О каких новых фактах вы хотели поговорить?

– Ну… о том, где обнаружилось тело. Я пыталась объяснить офицеру, который приезжал в Бичен-Клифф, но, боюсь, он меня не понял. Она лежала все это время там, где ее и спрятали тогда, понимаете, на заднем дворе ее собственного дома. Получается, ее спрятали под одной из надворных построек.

«Заглянули под каждый камень» – эта фраза не давала Френсис покоя, постоянно всплывая в памяти.

– А вы что, специалист в этой области? Можете с уверенностью сказать, что останки не были перенесены туда позже?

– Ну… нет. – Френсис часто заморгала, сдерживая нарастающее отчаяние, отчаяние не быть услышанной, не быть понятой. – Но ведь она… ее скелет был очень хрупкий. И все же каждая косточка находилась на своем месте. Они сделали фотографии, люди, которые забрали ее потом, – у одного из них была камера. Фотографии останков и окрестностей, чтобы можно было составить полную картину, – я попросила их сделать это. И я думаю… Ну хорошо, а вы не находите, что Вин захоронили так близко к ее дому, потому что она была убита… кем-то из ее знакомых? По крайней мере, тем, кто знал, где она живет?

– Любой убийца готов выжидать и высматривать, чтобы добыть нужную информацию. Вероятнее всего, он так и поступил. Похитители детей неделями выслеживают и подстерегают своих жертв, как хищники. А дом – это лучшее место, чтобы что-то спрятать. Люди зачастую не замечают, что у них делается под носом.

– Но… тот человек, которого тогда арестовали… он не знал, где она живет. И он никогда бы не пошел туда, даже если бы захотел…

– Почему вы в этом так уверены?

– Потому что я знала его. Я была… Я была его другом… Он был нашим другом.

– Да уж, бедный друг… – сказал Риз, но замялся и замолчал, и Френсис почувствовала, что внимание женщины-сержанта приковано к ней.

– Вы знали Бронвин Хьюз?

– Она была моей лучшей подругой. Я та, кто… Она… – Френсис смолкла, съежившись под их внимательными взглядами, как под ударами плетки. Краска хлынула ей в лицо, и щеки зарделись пламенем стыда.

– Если мне не изменяет память, – кашлянув, начал инспектор, – то этот человек был не только арестован, но и осужден судом присяжных и повешен.

– А что, если он этого не делал?

– Чего вы от меня хотите, миссис Пэрри? Воскресить его?

– Он мог бы быть оправдан. Посмертно. А настоящий убийца привлечен к суду.

– И кто же, по-вашему, настоящий убийца?

– Я… Я точно не знаю, – еле слышно произнесла Френсис.

От вопроса инспектора у нее снова свело желудок и бросило в пот. Снова из глубин ее памяти выплыли какие-то образы. Она вдруг ощутила на своей коже тепло летнего дня, почувствовала запах крапивы и вместе с этим – страх.

– Насколько мне известно, он был немец, – заговорил инспектор, – участник боевых действий на стороне противника в прошлой войне. И мужчина, который водит дружбу с маленькими девочками. Какие могли возникнуть вопросы…

– Он был австриец, – перебила Френсис. – И вопросы должны были возникнуть! Вопросы должны были возникнуть!

Она вовсе не хотела повышать голос. Инспектор напрягся, сержант заерзала на своем стуле.

– Итак, вы предлагаете, чтобы я вновь открыл дело, которое было раскрыто много лет назад, сейчас, когда все мы находимся в тяжелейших военных условиях и, кроме того, уже никто ничего не помнит. И это на основании того, что были найдены останки ребенка. При этом никакой дополнительной информации у вас нет, верно?

Френсис сидела, опустив глаза, не зная, что ответить; но вместе с тем в ней крепла уверенность в одном.

– Они повесили не того человека, – твердо сказала она и сама содрогнулась от этих слов.

Казалось, что все эти двадцать четыре года она ждала, чтобы произнести их, и они вызвали в ней холодящее, тошнотворное чувство вины.

– И вот именно сейчас, когда идет война и наш город на осадном положении из-за налетов немецких агрессоров, вы намерены заявить о невиновности этого человека?

– Он не был немцем! Но даже если бы и был, это не делает его убийцей.

– Думаю, беглый взгляд на окрестности говорит об обратном, миссис Пэрри.

– А о чем говорят бомбы, которые мы сбросили на них? Я читала о сожжении Любека! Так что, мы тоже убийцы? – выпалила Френсис на одном дыхании.

Инспектор Риз окинул ее холодным взглядом.

– Я советую вам идти домой, миссис Пэрри. Надеюсь, вы доберетесь самостоятельно. Если же нет, то, полагаю, найдутся люди, готовые вам помочь. Я понимаю, что обнаружение останков вашей подруги произвело тягостное впечатление…

– Вы что же, ничего не предпримете?

– Этой несчастной девочке уже ничем не поможешь, – ответил инспектор и резко встал.

Женщина-сержант, строчившая что-то в своем блокноте, подняла на него глаза.

– Может, мне следует выяснить у миссис Пэрри все подробности на случай, если нам понадобится… – обратилась она к инспектору.

– В этом нет необходимости, сержант Каммингс, – категоричным тоном прервал ее Риз.

Каммингс с извиняющимся видом посмотрела на Френсис, поднялась и проводила ее к двери. Френсис ничего не оставалось, как подчиниться. Раздавленная отказом, она удалилась.

* * *

Из полицейского участка Френсис направилась по тому же маршруту, который они проделали с Оуэном за день до этого, разыскивая Дэви. По дороге Френсис не раз оглядывалась – то и дело ей казалось, что позади кто-то идет, или слышались шаги, которые явно подстраивались под ритм ее ходьбы. Правда, она так и не заметила никого, кто наблюдал бы за ней или шел следом, но ощущение слежки все нарастало, к тому же усиливалась тревога из-за отсутствия каких-либо следов Дэви. В конце концов, едва сдерживая горькие слезы разочарования, она повернула домой и остановилась на мосту Полпенни, чтобы успокоиться. Тонкий лучик солнца пробился сквозь облака и скользнул по поверхности реки, поблескивая, словно рыбья чешуя. Много лет назад десять человек погибли, когда рухнул старый деревянный мост, и теперь, как слышала Френсис, несколько неразорвавшихся бомб упали на дно; погребенные под слоем тины, они будут лежать там, поджидая своего часа, чтобы в конце концов взорваться. Френсис смотрела на реку, а мысли ее убегали в далекое прошлое, когда ей было восемь лет и жизнь ее в одночасье надломилась, как тонкая кость. Со временем все срослось, обе половинки снова были вместе, но боль все еще чувствовалась.

Чайки кружили совсем низко над головой девушки и тревожно кричали. К сегодняшнему вечеру Дэви пропустил уже шесть доз фенобарбитала, и его все еще не нашли. Скорее всего, припадка ему не избежать. Возможно, припадок уже был и Дэви очнулся в полном неведении, где находится и что с ним произошло. Он мог упасть и разбить голову или что-нибудь сломать. После бомбежки у Лэндисов с ним могло случиться что угодно. Френсис не могла позволить ему исчезнуть, как Вин, чтобы потом, много лет спустя, снова стоять над его крохотными останками, зная, что во всем виновата она сама. Внезапно она вспомнила о Перси Клифтоне, который лежал без сознания в госпитале, и снова ощутила дыхание давней летней жары, обжигающей и удушливой. И паническую нехватку воздуха. Перед мысленным взором Френсис встало набухшее багровое веко Перси, и девушка вспоминала, какой беззащитной и уязвимой она чувствовала себя рядом с ним. И потом весь оставшийся день ей казалось, что за ней следят. Френсис снова принялась ворошить в памяти события прошлого и вновь была вынуждена признать, что не знает этого человека. И все же она не могла отделаться от чувства, которое он в ней зародил, – словно в кромешной темноте ее поджидает кто-то невидимый.

Френсис поспешила в паб «Молодой лис», располагавшийся на углу Холлоуэй и Олд-Орчард. Этот паб находился в старом здании, которое много раз перестраивалось и достраивалось и ныне представляло собой нагромождение построек разной высоты со смежными комнатами внутри, косыми дверными проемами и фронтонными окнами под крутой остроконечной крышей. После пяти вечера здесь толпилось много народу, в основном это были рабочие с механического завода «Стозерт и Питт», которые имели бронь или миновали призывной возраст. Они заходили пропустить по стаканчику по пути домой. По сравнению с гарью, все еще заполнявшей улицы города, запах пива и старой одежды внутри паба был даже приятным. Френсис взяла пинту крепкого пива, и бармен даже глазом не повел в ее сторону, хотя она была одна в такой час и в таком месте – война на многое заставляла смотреть по-другому. Френсис окинула взглядом залы по обе стороны от бара, затем обернулась и в дальнем углу увидела Оуэна. Его долговязая фигура была едва заметна среди леса чужих спин, локтей и голов.

Помещение не отличалось богатством убранства – несколько старых карт на стенах и чучело лиса, который молодым совсем не выглядел. Таксидермист постарался придать лисьей морде весьма свирепый вид, совсем не соответствовавший печальному выражению стеклянных глаз. Хьюз Оуэн сидел прямо под этим чучелом, и, когда он улыбнулся, Френсис снова увидела в нем прежнего мальчишку, а не нынешнего мужчину. Лицо у него было перепачкано, и грязь въелась в морщинки. Ногти на руках почернели от мазута и копоти, вид был усталый. В детстве Оуэн был весельчаком. Хотел стать профессиональным футболистом. А теперь работал слесарем-наладчиком на заводе «Стозерт и Питт». Маленький живой винтик в огромном ревущем механизме завода, который каждый день поглощал и потом выплевывал его обратно вместе с толпой других рабочих. По слухам Френсис знала, что теперь, кроме привычных морских кранов и другого оборудования, они еще выпускали для армии танковые башни и пушечные лафеты.

– Подвинься, Баз, – сказал Оуэн мужчине, что сидел напротив него, освобождая место для Френсис.

После небольшой суеты последовала сдержанная пауза, пока мужчины пытались скорректировать свой разговор с учетом присутствия среди них дамы. Во время этой заминки Френсис налегала на свое пиво. Когда все вернулось на круги своя, Оуэн обратил на Френсис извиняющийся взгляд и слегка улыбнулся; в его глазах она уловила скрытую печаль.

– Как ты? – спросила Френсис.

Оуэн пожал плечами:

– Надоел этот бардак, а так – прекрасно. Как сама? С утра забежал к Пэм, но ты еще спала.

– Да, я знаю. Прости… она меня не разбудила. Я была сегодня в «Ройял юнайтед» и, кроме того, заходила повидаться с твоей мамой.

– Тебе не за что извиняться. Сколько времени ты не спала до этого? Надо отдыхать.

Он помолчал и добавил:

– Пэм говорила, ты обе ночи не приходила домой. Во время налетов.

– Да, так получилось.

Оуэн укоризненно покачал головой. Френсис заметила разводы соли от высохшего пота у него на лбу под прядями темных волос и представила себе, какие они мягкие и шелковистые, если их вымыть.

– Значит, и там ничего? В госпитале? – спросил Оуэн.

– Ничего. Но я видела… – Френсис осеклась и отвела взгляд.

Снова вместе с воспоминаниями об этом мужчине, которого она даже не знала, на нее нахлынул прежний, уже полузабытый страх.

– Видела что?

– Я… Да так, ничего. А как было в склепе Святого Марка, ужасно?

– Об этом нетрудно догадаться, – ответил Оуэн и замолчал.

– Ну а ты как, в порядке? В смысле… Надеюсь, все нормально. Я должна была пойти с тобой.

– Нет, не должна, – решительно сказал Оуэн. – Я рад, что ты не пошла. В любом случае, Дэви там нет, и это главное.

– Да, – с трудом выдавила Френсис, к горлу у нее подкатил комок. – Сколько, ты думаешь, он сможет продержаться? Среди всего этого хаоса.

– Френсис, перестань. Он или… погиб с Лэндисами, или убежал и его кто-то подобрал. Тогда он в безопасности. За ним присмотрят, пока мы его ищем.

– Нет, с Лэндисами он не погиб. Он ушел раньше и пытался отыскать меня, но… если его кто-нибудь подобрал, то где же он теперь? Почему его не отвели в один из центров временного размещения или в госпиталь? Он должен принимать лекарства!

– Ну они же этого не знают, так? Дэви же им вряд ли скажет.

– Но не оставят же они его… вот так… себе, верно?

– Конечно, – сказал Оуэн и вдруг нахмурился, – естественно, не оставят.

– Что с тобой?

– Ничего.

– Оуэн, скажи.

Оуэн поднял на нее взгляд, но тут же отвел. Он явно не хотел говорить и даже слегка отодвинулся.

– Ты помнишь те шальные бомбы, что угодили в Долмитс еще на прошлую Пасху? – наконец заговорил Оуэн.

Френсис молча кивнула.

– Ну так вот… тогда тоже пропал ребенок – Гордон Пэйн. Дом Пэйнов был разрушен, но они все успели выскочить, к счастью. Утром он был еще с ними, но потом, в суматохе, пока приходили в себя, они его потеряли.

– Как это – потеряли?

– Он просто пропал. Вот только был с ними, испуганный, но целехонький, они бросились спасать то, что осталось от их имущества, и потом он исчез.

– Так что с ним случилось? – спросила Френсис. – Его кто-то забрал?

Оуэн посмотрел ей в глаза и кивнул.

– Его… Две недели о Гордоне не было ни слуху ни духу. Родители уже отчаялись, разыскивая его. А потом он вернулся – сам пришел домой. Ну… туда, где раньше был его дом. Господи, никогда не забуду, как его мать рыдала, когда увидела сына.

– Так где же он был?

– Он не смог рассказать, – пожал плечами Оуэн, – или не захотел. Было понятно, что его… ну, удерживали силой. Синяки и все такое. Единственное, что он рассказал, что мужчина обещал накормить его рыбой и жареной картошкой, а потом просто не отпускал его домой, но ему удалось сбежать.

– И ты думаешь… Думаешь, что и с Дэви могло такое случиться? Что его похитили? Так, что ли?

– Я не знаю, Френсис, маловероятно, конечно, но…

– А сколько Гордону было лет?

– Семь или около того, я думаю. Послушай, не следовало мне все это тебе рассказывать, и… скорее всего, это ничего не значит.

– А если Дэви похитили? Он не сможет сбежать, как Гордон. Он совсем не такой. Он и плакать-то не будет или звать на помощь. Ведь не будет? А они заявляли в полицию? Эти Пэйны.

– Ну знаешь, они не из тех семей, что любят обращаться в полицию.

– А может, я с ними поговорю? Вдруг малыш вспомнит, где его похитили или где держали? Я могла бы расспросить его… – Френсис осеклась, потому что Оуэн отрицательно замотал головой.

– Их дом разбомбили, Френсис. Они уехали, и я не знаю куда. Не нужно было мне говорить тебе все это… Френсис, постарайся не думать об этом. Я уверен, Дэви просто потерялся, и все!

– Но что, если он… – Френсис почувствовала, как задрожал ее голос, и она никак не могла с этим справиться.

– Прекрати, – оборвал ее Оуэн, взял за руку и стал нежно гладить ее ладонь большим пальцем, стараясь успокоить. – Ты сведешь себя с ума этим «что, если».

Френсис потерла глаза, щипавшие от густого табачного дыма, и попыталась отделаться от мыслей о похитителе. Дэви был таким тихим, таким смирным и кротким. Идеальный ребенок для похищения. Чтобы обуздать воображение, Френсис глубоко вдохнула и резко выдохнула. Она остановила свой взгляд на ладони Оуэна, в которой лежала ее рука. Оуэн отпустил ее, смущенно склонив голову и сцепив руки перед собой на столе. Когда-то им было легко и просто вместе, но с тех пор многое изменилось. Френсис точно знала, как и когда оборвалась эта связь. И хотя было уже слишком поздно что-либо исправлять, она все еще жалела об этом. Случилось это прозрачной июньской ночью. Они шли по Линкомб-Вэйл, дорога постепенно превратилась в неровную тропу и, нырнув под железнодорожный мост, исчезала в поле. У них была бутылка сидра, которую Оуэн где-то стащил. Ей было всего четырнадцать, а ему лет восемнадцать или около того. К тому времени она уже имела опыт поцелуев и знала в подробностях, чего хотят мужчины от женщин. Но с Оуэном все было по-другому, настолько по-другому, что они даже не прикасались друг к другу.

Дорога впереди них исчезала в девственной природе, им не требовалось никакого огня, кроме света звезд на ночном небе, и она угадывала каждое движение его тела, даже не глядя на него, – все это вселяло в нее уверенность, что так будет вечно: он и она, всегда рядом. Потом она собралась с духом и сама поцеловала его. В первое мгновение он, казалось, ответил ей, но затем резко отстранился. Оуэн сказал, что она еще слишком юная для всего этого, и в голосе его слышались тревога и изумление. Френсис уверила себя, что она опозорена, и надолго возненавидела Оуэна. Она с отвращением вспоминала вкус этого поцелуя, тепло его кожи и никак не могла избавиться от этих воспоминаний. Повзрослев, Френсис поняла, что любит его, но было уже слишком поздно – все стало другим, и они практически не виделись. Изредка встретившись на улице, просто проходили мимо. Затем пропадали на недели, месяцы, годы. Она не позволила себе расплакаться, когда узнала, что он женился, а через пару лет и сама вышла замуж за Джо.

И теперь, глядя на Оуэна, она вновь разбередила старую рану: «Что бы могло быть, если…»

– Так, значит, Мэгги все еще не вернулась? – спросила Френсис.

Имя жены Оуэна всегда приобретало в ее устах своеобразное звучание, словно она произносила его неправильно, хотя слово было предельно простое.

– Нет. Говорит, не уверена, что это безопасно. Плюс вся эта пыль в доме сводит ее с ума. Кроме того, мне надо еще кое-что подремонтировать, прежде чем все они вернутся снова путаться у меня под ногами, – сказал он с легкой улыбкой.

– Так ты скучаешь по детям или наслаждаешься тишиной и покоем?

– Наслаждался первую ночь, теперь скучаю. Невероятно, но так оно и есть. Неву уже четырнадцать, и он обижается, когда его называют ребенком. Саре десять – вылитая мать, а Колину только шесть исполнилось. – Оуэн перечислял, загибая пальцы, но потом спохватился и убрал руки, словно совершил какую-то промашку. – Они поселились у сестры Мэгги в Бэдфорте.

– Ну и хорошо, – отозвалась Френсис. – Хорошо, что они в безопасности, по крайней мере. На тебе же еще дочь Кэрис – Дениз, так ведь?

– Все верно, – закивал Оуэн. – Она мне совсем не в тягость, просто золото.

– А сколько ей?

– Семь. Выглядит совсем как… – Оуэн нахмурился. – В этом возрасте вылитая Вин. Светлые волосы, неровные зубы. Просто чертовщина какая-то.

– Так поэтому… Ты думаешь, из-за этого Кэрис попросила тебя взять ее к себе?

– В каком смысле? Да нет, просто она сама не справляется. Ты же знаешь, какая она теперь… Нет, Дениз у нас лучше; они с Сарой как родные сестры. А дома с кем бы она играла, с матерью, что ли? Фреду двенадцать, тоже не товарищ ей, а Дэви… – Он вздохнул. – Ну, Дэви немного не в себе, и ей приходилось все время возиться с ним… Это же несправедливо.

– Ну так он один и остался на руках у Кэрис.

– И на твоих руках тоже. Тут ты и понадобилась, так ведь?

Френсис понимала, что он не стал бы ни в чем ее обвинять, но ей все равно послышался упрек в его словах.

– Я не то имел в виду, Френсис… – постарался успокоить ее Оуэн. – У Лэндисов ему всегда было хорошо. Ты же не могла знать…

– Но мне не следовало…

– Ты всегда берешь вину на себя, но если здесь кто и виноват, так это Кэрис. Она его мать. И вместо того чтобы пьянствовать, ей следовало бы лучше следить за ним, а не раскидывать своих детей направо и налево. Может, тогда и Клайв больше времени проводил бы с семьей. И когда она Дэви носила, тоже не просыхала, вот он и родился таким… каким родился.

Некоторое время они сидели молча. Оуэн был прав насчет Клайва: тот действительно редко бывал дома. Френсис силилась вспомнить, когда же она видела Клайва последний раз с его семьей. Было это много лет назад, когда сама она еще была подростком. Вспомнилось, как она выходила от миссис Хьюз из дома номер тридцать четыре, а на пороге соседнего – тридцать третьего – стоял Клайв в грязной рабочей робе и протягивал ведерко с лягушками четырехлетнему Говарду, их с Кэрис первенцу. Кэрис тогда была уже снова на сносях – и скоро родился Тэрри, второе их чадо. Она стояла, уперев руки в поясницу, и, взглянув на копошащихся лягушек с выпученными глазами и раздувающимися гортанями, изменилась в лице.

– Мы сегодня чистили пруд на площадке. Там сотни этих гадов, – радостно сообщил Клайв.

– Не понимаю, зачем ты их сюда-то притащил, – ответила Кэрис и, перехватив взгляд Френсис, скривилась, но Клайв лишь улыбался, глядя на вытаращенные от восторга глаза Говарда.

Тогда они еще были вполне счастливы. Кэрис не пила так сильно, а Клайв время от времени уезжал на заработки на несколько недель. Это было до того, как он получил первый срок за мелкое воровство; потом стало все труднее находить работу, и ему пришлось уезжать далеко и надолго.

Френсис глотнула пива и тихо выговорила:

– Я спрашивала Кэрис, где Дэви любил играть или где он мог прятаться, но она не смогла ответить. – Френсис подняла взгляд на Оуэна. – Я не знаю… Не думаю, что она ищет его.

Говорила она без твердой уверенности, но в то же время чувствовалась ее явная неприязнь к матери Дэви. Оуэн был сконфужен.

– Нет, ну что ты… Она просто убита горем, и дом у нее почти разрушен. – Он залпом допил свое пиво. – Толку от нее мало. Мы об этом уже говорили.

По его тону Френсис поняла, что эта тема закрыта. Выпитое пиво путало мысли. На какое-то мгновение их взгляды встретились. Она смотрела в его глаза, отмечая их особый оттенок размытой синевы, словно выгоревшая ткань.

– Твой Джо наверняка беспокоится о тебе. Надеюсь, он приедет повидаться, – сказал Оуэн, и она отвела взгляд.

– Я не знаю, – произнесла Френсис. – Ты думаешь, до них там, на севере, доходят новости отсюда?

Когда Джо призвали, он предпочел отправиться в угольные шахты, нежели встать под ружье. Френсис трудно было представить его работающим глубоко под землей, в темноте. Он так привык к открытым горизонтам и простирающимся вдаль зеленым просторам. Впрочем, она с легкостью могла не думать о нем вообще, хотя и не хотела в этом себе признаваться.

– Конечно доходят! Ты дала ему знать, что с тобой все в порядке? – спросил Оуэн настороженно.

– Пожалуй, надо было.

Френсис не хотела говорить о Джо, и уж тем более с Оуэном. Она привыкла к тому, что все ее подталкивают к мысли, что она поступила неправильно, уехав от мужа, но внутренне Френсис была уверена, что поступила верно. Неправильным было выходить за него замуж.

– Джо хороший человек, – назидательно сказал Оуэн, словно Френсис могла этого не знать или случайно забыла.

Она подняла на него взгляд, но Оуэн в смущении отвернулся. В этот момент к ним подошел один из посетителей паба, и Френсис с облегчением вздохнула. Ее обдало густым пивным духом, когда мужчина потеснил ее, наклоняясь к Оуэну.

– Ты уже нашел своего мальца? Я только что слышал, что целая шайка пацанов ночует в скирдах в Клэвертон-Даун, потому что все ночлежки переполнены.

– Клэвертон? – переспросил Оуэн и посмотрел на Френсис.

– Не думаю, что он знает про Клэвертон… но ведь все они пришли туда в воскресенье, так? Он мог увязаться за ними… или кто-то прихватил его с собой.

– Ладно, давай сходим туда. Спасибо, Джон, – сказал Оуэн, поднимаясь, и похлопал своего приятеля по плечу.

– Доброй ночи, ребята, до завтра, – отозвался тот.

Френсис глянула на других мужчин, которые сидели вокруг, ожидая увидеть глупые ухмылки, многозначительные взгляды, но ничего этого не было. Возможно, воздушные налеты что-то изменили в людях, а может, они просто не воспринимали Френсис как женщину, в ее широких штанах, потрепанном свитере и без всякого макияжа.

– У нас есть пара часов светлого времени, – сказал Оуэн. – Должно хватить.

– Мы еще можем спросить в общественном центре, – подсказала Френсис, запуская руки поглубже в карманы, когда они вышли наружу, и жалея, что не надела пальто.

Пока они поднимались по Уидкомб-Хилл, она все думала, как это человек, которого знаешь с детства, может оставаться таким близким и вызывать такое доверие, хотя, взрослея, мы почти всегда меняемся. Возможно, это оттого, что все увиденное, прочувствованное и сделанное в детстве оставляет в нас неизгладимый след и след этот остается с нами на всю оставшуюся жизнь, что бы ни происходило в ней дальше. Она помнила об этом, общаясь с Дэви и надеясь, что благодаря ей у него будут хорошие воспоминания о детстве наряду со всеми остальными. И теперь представляла его, ночующего в стоге сена в окружении других детей, – немытый, непричесанный, с нечищеными зубами, но в тепле, в безопасности и не одинок. Она знала, как дети, сбиваясь в группы, образуют миниатюрную модель общества: старшие подчиняют себе младших и зачастую очень жестоко обращаются с ними, но в конечном счете оберегают и защищают их. И всегда находится один или двое из старших, кто тайком обласкивал и подбадривал затравленных, когда им доставалось особенно сильно. Таким был Оуэн. Она искоса взглянула на него – стройная фигура, шагает широко, задумчивый и хмурый. Он утешал и подбадривал их с Вин, когда другие мальчишки воровали у них сладости или дергали за волосы, когда Кэрис распускала руки в разгоревшейся ссоре или когда их отец шлепком пресекал любые возражения. Оуэн дурачился и смешил их, пока они снова не начинали улыбаться. Френсис хотелось, чтобы сейчас у него все было хорошо, чтобы жизнь была к нему добрее. А еще Френсис помнила, какими беспощадными бывают дети, когда выделяют из своей среды одного, не похожего на них. А вдруг эти налеты, перевернувшие все верх дном, смягчат эту жестокость? Френсис очень надеялась на это. Когда Дэви начал ходить в детский сад, то его одногруппники сразу же ополчились против него. Они высмеивали его уши, дразнили блохастым вонючкой. Френсис приводила в неистовство их бессмысленная и бездумная жестокость, а обиднее всего было то, что, хотя Дэви и был немного заторможенным, дебилом он не был.

Они отыскали то место в Клэвертон-Даун, где ночевали дети: стога были разворочены, и сено разбросано на траве. Повсюду валялись промасленные пакеты из-под чипсов и пустые бутылки от лимонада, тут лежала чья-то войлочная шапка. Френсис и Оуэн бесцельно бродили вокруг, но никого не нашли, не услышали ни единого звука, лишь шелест легкого ветра пробивался сквозь листву вязов, растущих на краю поля. Дети ушли – возможно, они вернулись в свои дома или их забрали родители и увезли в безопасное место. Сырой воздух проникал за воротник и рукава, заставляя Френсис ежиться от холода.

– Ну что, в общественный центр? – спросил Оуэн. – Времени у нас хватает, но я должен успеть вернуться в город до темноты. У ополченцев есть приказ отстреливать мародеров, но я не уверен, что они сподобятся патрулировать Долмитс. Видит Бог, у нас и воровать-то нечего, но все же. Хотелось бы сохранить то, что осталось.

– А почему ты переехал в Долмитс, Оуэн? – вдруг спросила Френсис. – Там по полгода вода стоит, каждый раз все заливает, когда река поднимается.

Оуэн поморщился:

– Зато у нас под окнами плавают лебеди. Согласись, не у всех такое бывает, а? – попытался он отшутиться. – Ну не знаю. Там не так уж и плохо. Мэгги и Кэрис никогда не ладили, сама знаешь, – порой просто как кошка с собакой. Посчитали, неплохо бы разделить их водной стихией.

– С Кэрис всегда нелегко было ладить, как я понимаю.

– Ну, в данном случае здесь не только ее вина. У Мэгги тоже есть свои, скажем, идеи о том, как надо жить. И она всегда жаждала быть респектабельной.

– Так ей… не нравилось, что Кэрис пьет?

– Это тоже, но когда она узнала, что Клайв еще и срок схлопотал, то тут уже и разговаривать стало не о чем. Ее не интересовало, что сидел он всего шесть месяцев и за мелкую кражу, так, ерунда. Она ничего и слышать не хотела.

– Бог ты мой!

– Напоследок Кэрис ругала ее на все лады, что она, мол, такая-сякая… Чуть до драки не дошло. – Оуэн поморщился. – Считает, что Мэгги вышла замуж не намного удачнее, чем она. Может, это и правда.

– Да уж… – сказала Френсис и еле заметно покраснела. – А то, что Мэгги воспитывает ее дочь, против этого Кэрис не возражает?

– Моя сестра видит это совсем в другом свете. Она считает, что Мэгги делает ей одолжение, вроде как платит налог.

– Примерно как я с Дэви.

– А ты-то что должна моей сестре? – удивленно спросил Оуэн.

Френсис не знала, что ответить. Ее захлестнула волна стыда. Она снова вспомнила о Вин и Йоганнесе; оба уже давно умерли, но эти воспоминания до сих пор болью отзывались в ее душе.

Общественный центр был набит беженцами и заставлен импровизированными лежаками и топчанами. Люди варили луковый суп, и этот запах в сочетании с запахом немытых тел был тошнотворен. Но Дэви видно не было. Вообще детей без взрослых они не встретили, кроме брата с сестрой с измученными и бледными лицами, которых эвакуировали из Лондона и которые теперь снова потеряли свое пристанище.

– Оставьте нам описание внешности, его имя и любые данные, – посоветовала одна из женщин, обслуживающих центр. – Да, и напишите, где вас можно найти. Это будет продолжаться еще несколько дней, пока их всех не распределят… Ну, не все, конечно, дождутся, – добавила она, тяжело вздохнув.

Френсис сделала, как советовала женщина, и, когда они покинули центр, она была глубоко поражена масштабом царившего там хаоса, количеством беженцев, раненых и погибших. Отыскать Дэви среди всего этого – маленького, тихого Дэви – казалось еще более сложным, чем когда-либо, а вероятнее всего, она не найдет его вовсе. Теперь еще объявился этот призрак, похищающий детей. От таких мыслей на глаза ей навернулись слезы и в душе стали подыматься горечь и скорбь.

– Осторожно, – послышался голос Оуэна, и она поняла, что наткнулась на него.

Небо было уже чернильно-синим, и тонкие полосы черных облаков струились по нему на фоне молодой луны – далекой и холодной.

– А что, если он действительно пропал? – спросила Френсис. – Что, если его похитили? Или он погиб?

Оуэн обнял ее и крепко прижал к себе. Почувствовав тепло его тела, Френсис сломалась и стала рыдать, переполненная старыми и новыми бедами, уставшая от беспомощности и ошибок, которых уже никогда не исправить. Успокоившись, она поняла, что ее голова покоится у него на груди и от него пахнет приятно и как-то человечно – работой, потом и мылом для бритья. Еще она отметила, что не стыдится того, что вот так расплакалась, ее не смущало, что она в его объятиях, в то время как он женат и она замужем. Словно так оно и должно было быть, и никак иначе. Френсис глубоко вдохнула его запах, наслаждаясь этим моментом, так как знала, что больше этому не бывать. И действительно, секундой позже Оуэн вытянулся и деликатно отстранился.

– Не сдавайся прежде времени, – сказал он мягко, – ты же слышала, что говорила эта женщина: нужно время, чтобы со всем этим разобраться.

– Да. Да, ты прав.

– Так-то лучше. Терпеть не могу, когда ты плачешь, – грубовато сказал Оуэн.

Френсис вытерла лицо рукавом, носового платка у нее не было.

– Все, идем, – сказала она. – Мародеры, наверное, уже раковину из твоей кухни утащили, пока мы тут киснем.

Оуэн колебался, казалось, он хотел что-то сказать, но в конце концов они молча двинулись дальше. Френсис вспомнила, что не сказала Оуэну ни про визит в полицию, ни про Перси Клифтона, и это ее обеспокоило. Они расстались у лестницы, ведущей к «Вудлэндсу», и уже почти обессилевшая Френсис с трудом стала подниматься к дому. Приостановившись в полной темноте, Френсис послушала, как он уходит. Даже после того, как шаги его стихли, она не двигалась с места, мысленно следуя за Оуэном. Тусклый лунный свет обозначил контуры Александра-роуд, и когда Френсис наконец двинулась дальше, то ей показалось, что внизу у лестницы мелькнула чья-то тень. Затаив дыхание, она обернулась и уставилась вниз на подсвеченную луной улицу. Никакого движения, никакого шороха. Она вглядывалась в темноту, пока у нее не заболели глаза, и уже стала сомневаться, видела ли она что-то, но тут ей в голову пришла мысль, что это как в детской игре – тень снова шевельнется, как только она отвернется. От таких мыслей сердце ее бешено заколотилось, она с трудом заставила себя повернуться и опрометью бросилась в дом. Затворив за собой дверь, Френсис вдруг отчетливо поняла: если реального убийцу Вин так и не схватили, а он был знаком с Вин и знал, где она живет, то, скорее всего, он до сих пор здесь и наверняка знает ее тоже.

Позже, когда Френсис наконец уснула, ее затянуло в круговерть бесконечного кошмара, который, не успев закончиться, начинался снова, и казалось, так будет продолжаться бесконечно. Вот она почти приникла к земле, присев и склонив голову, а над ней навис Перси Клифтон. По сравнению с ней он просто огромный. Она точно знает, что это именно он, хотя не видит ни его лица, ни фигуры – только ноги, обутые в кожаные ботинки, и его тень. Жара, чувствуется запах крапивы, и она понимает, что надо убегать, но ноги не двигаются, она не может поднять голову – она вообще не может пошевелиться. Он зажал ей рот, и она борется за возможность дышать, чувствуя, что ее голова словно набухает, готовая взорваться. Совершенная беспомощность. Не было никакого смысла в том, что она сопротивлялась, – оставалось лишь таращиться в землю и ждать, когда это закончится. Но в этом кошмаре ничего никогда не заканчивалось.

Очнувшись, Френсис лежала в полной темноте, до боли стиснув зубы, взмокшая от пота. Она видела этот сон и раньше, но длился он не так долго, и тот огромный мужчина всегда был безымянным. Теперь же он стал Перси, и Френсис не сомневалось, что он всегда им и был. Превозмогая дрожь, она села на кровати, окутанная абсолютной тишиной «Вудлэндса». В детстве ей часто снились кошмары, даже перед исчезновением Вин, но в конце концов они забывались, бесследно исчезая. Но этот ее преследовал постоянно. Его отголоски, как обломки корабля, потерпевшего крушение, вдруг всплывали, поднятые волной страха, и всякий раз ее охватывало чувство катастрофы. Чувство, которое заставляло ее стоять, когда следовало бежать, молчать, когда требовалось кричать. Сидя в кромешной темноте, Френсис стала осознавать, что это был никакой не сон, а воспоминание о забытом событии. Как будто она намеренно загнала это воспоминание на самое дно своего сознания, чтобы никогда о нем не думать.

Закрыв глаза, Френсис сосредоточилась на своем дыхании – как воздух наполняет легкие, раздвигая ребра, как выходит обратно, оставляя тепло на губах, языке. Это было тепло ее крови, ее жизни. Она жива, а Вин и Йоганнес – нет. Она сосредоточилась на этих неопровержимых фактах. Долгие годы эти двое оставались в ее сердце, и все это время она терзала себя. Тише, сестренки! Невыносимое чувство захлестнуло все ее существо, и Френсис еле сдерживалась, чтобы не закричать. Несправедливость, свидетелем которой она стала, сама послужив ее причиной, и боль утраты, и стыд за совершенное зло. Она пыталась восстановить детали этого сна – что это было за место, где так пахло крапивой, и кто же был там с ней? Но сон отступал, таял, и образы терялись и гасли. Открыв глаза, сквозь сумрак ночи Френсис увидела уходящую Вин – разгневанную, с развевающимися белокурыми волосами. И тогда она решила во что бы то ни стало найти способ сказать то, что должна была сказать еще давно. Реабилитировать имя Иоганнеса и отыскать настоящего убийцу Вин. Теперь она была совершенно уверена, что ее кошмар был отголоском затерянных в памяти событий прошлого.

1918

Главная дверь старого лепрозория выходила на улицу, поэтому незаметно пробраться внутрь через нее было бы сложно. Кроме того, она выглядела очень внушительной и наверняка была надежно заперта. Вин решила, что сподручнее зайти со стороны двора, как это делали местные мальчишки. Поэтому девочки прошмыгнули между могилами рядом с часовней Магдалины и перелезли через ограду. Двор был похож на болото. Со сбившимся дыханием, перепачканные в зеленом мху, они огляделись. Гниющие листья, обертки от сладостей и битый камень стелились ковром. Пахло зацветшей водой из пруда и мочой. Френсис было не по себе, а Вин, наоборот, казалось, была воодушевлена этим приключением. Френсис стояла за ее спиной, скрестив руки на груди. Ей чудилось, что двор больницы за многие годы заполнился заразой от разлагающейся плоти прокаженных, которые здесь лечились. Френсис не хотелось ни к чему прикасаться, ей не хотелось даже вдыхать этот воздух. Больше всего на свете она мечтала повернуться и уйти. Здесь и ветер казался холоднее, и тени чернее. Вдоль задней стены здания тянулся ветхий деревянный навес, на котором с рамы криво свисала дверь. Девочки некоторое время смотрели на облупившуюся белую краску и на ржавую металлическую ручку с замочной скважиной, затянутой паутиной. С кладбищенского тиса с карканьем слетел грач. Улицы Холлоуэй и сады Магдалины были всего в нескольких ярдах, за оградой, но они казались такими далекими и недосягаемыми, что у Френсис внутри все сжалось. Ей мнилось, что это ужасное место само по себе является призраком, выходцем из другого мира, затерявшимся во времени; и здесь совершенно нечего делать живым существам, особенно маленьким девочкам.

– Я попробую открыть дверь, – прошептала Вин.

– Нет, не надо! Мы же решили, что просто посмотрим! – сказала Френсис.

– Ну во дворе же нет никаких призраков. Как мы их увидим?

– Пожалуйста, не надо, Вин, – попросила Френсис.

Она старалась не смотреть в пустые глазницы окон, боясь там что-нибудь увидеть.

– Пойдем отсюда. Мне здесь не нравится.

– Я просто проверю, заперта ли дверь, только и всего, – сказала Вин.

Она на цыпочках подошла к двери, повернула ручку и толкнула ее.

Когда дверь со скрипом открылась, у Френсис от страха свело желудок. Вин охнула и замерла, словно произошло что-то страшное; и в тот же миг Френсис увидела его: бледное лицо, измазанное кровью, с широко раскрытыми глазами и синюшными кругами под ними. Он возник из ниоткуда в маленьком грязном окошке рядом с дверью, и Френсис показалось, что сердце ее сейчас остановится. Вин в нерешительности повернулась к ней, и тут же обе они заметили какое-то движение внутри: тощая фигура, быстрые шаркающие шаги.

Вин с визгом бросилась обратно к ограде и начала карабкаться по плющу. Френсис хотела последовать за ней, но ее тело вдруг стало непослушным и вялым, а ноги словно налились свинцом. Ей все же удалось перебраться через ограду, и все время казалось, что призрак вот-вот затянет ее обратно. Спотыкаясь, она последовала за Вин через кладбище. Они бежали по Холлоуэй до тех пор, пока у них окончательно не сбилось дыхание, а потом, пытаясь отдышаться, стояли в тени большого пивоваренного завода в Беар-Флэт. Френсис заметила, что обмочила трусики, и ее затошнило от стыда. Вин выглядела виноватой.

– Не волнуйся, – сказала она. – Мы подождем здесь, пока они высохнут. Я никому ничего не скажу.

Будто это было самое худшее из того, что произошло.

Призраки приходили к Френсис во сне всю оставшуюся неделю: они набрасывались на нее из-за дверей и надгробий, а однажды даже из-под ее парты в школе. Она просыпалась, кричала, звала отца, который, как ей казалось, больше всего знал о таких вещах, но его не было рядом. Его отправили на войну, потому что возраст призывников был увеличен до пятидесяти лет. Мать изо всех сил старалась успокоить дочь, но ей тоже не спалось без мужа, а днем она или вовсе молчала, или была очень немногословной.

– Неужели ты не можешь наконец повзрослеть и перестать ее расстраивать? – прошептал Кит, когда их мать сидела за кухонным столом и плакала. – Ты больше не ребенок. Попробуй для разнообразия подумать о ком-то, кроме себя.

Френсис чувствовала себя уязвленной, потому что, как ни старалась, не могла справиться со своими ночными кошмарами. И она не понимала, почему ее мать всегда теперь выглядела такой расстроенной. Френсис скучала по отцу, но она не боялась за него. В ее глазах он был героем, который вернется с победой, когда война закончится. И случится это очень скоро, все так говорили.

Биллу Хьюзу было пятьдесят два года, поэтому на войну он не ушел.

– Жаль, что твой отец слишком стар, чтобы сражаться с фрицами, – однажды сказала Френсис, когда они шли с Вин в школу.

Вин искоса взглянула на нее и насмешливо хмыкнула. Несмотря на то что отец часто бил ее и всегда из-за чего-то злился, она его любила. Френсис поспешно добавила:

– Я только хотела сказать… Он же такой сильный. И… любит драться, ведь правда? Он был бы отличным солдатом, сражаясь с фрицами.

Вин на мгновение задумалась, а потом ухмыльнулась, показав щель между передними зубами.

– Да уж, им бы от него досталось, – согласилась она.

Вин, казалось, совершенно забыла о том, что произошло в лепрозории, в отличие от Френсис. И хотя Френсис пыталась во всем подражать своей подруге, однако забыть о посещении лепрозория она не могла. Ей приходилось проходить мимо этого места каждый раз, когда она хотела подняться в Беар-Флэт или к садам Магдалины. И она все еще видела призрака в своих снах.

В те выходные на Холлоуэй должны были состояться гонки на картах, и Френсис с Вин пошли посмотреть. Клайв помог Оуэну смастерить карт из деревянной тачки. Колеса от детской коляски они купили у торговца металлоломом, а настоящее рулевое колесо стащили с небольшой, наполовину затонувшей лодки в канале по пути в Батхэмптон.

– Разве это воровство, если оно никому не нужно? – весело сказал Клайв, когда миссис Хьюз осуждающе приподняла бровь.

– Твой карт точно самый лучший, – сказала Френсис Оуэну.

На самом деле карт Кита выглядел более изящным, но ей не хотелось это говорить, с некоторых пор Френсис перестала ощущать себя преданной сестрой. И предпочитала Оуэна собственному брату.

– Мой точно победит, – сказал Оуэн, гордо скрестив руки на груди, когда Клайв затянул последний винт.

– Вот так, – сказал Клайв. – Этого должно хватить. Только не забывай притормаживать на поворотах, пусть из-за этого придется сбавить темп. Потом наверстаешь.

Он подбросил серебряный доллар в воздух.

– Орел – ты выиграешь, решка – остальные проиграют, – сказал Клайв, подставляя руку.

Выпал орел, и Оуэн ухмыльнулся. Они пожали друг другу руки и двинулись к линии старта на вершине Холлоуэй.

А Вин и Френсис отправились в сады Магдалины, чтобы оттуда наблюдать за происходящим. В садах по-летнему пахло свежескошенной травой и шло тепло от булыжной мостовой, а внизу, от реки, поднимался слабый болотный дух. Финишная прямая проходила справа от дома Френсис, прежде чем Холлоуэй сворачивала налево и сливалась с главной дорогой у подножия холма. Сигнальные флажки между стартом и финишем сообщали участникам гонки, что дорога свободна и можно начинать. Девочки видели финишную линию, а в скором времени должны были увидеть и гонщиков, которые промчатся мимо них из-за поворота. Но пока они ждали, оставалось рассматривать только старый лепрозорий. Подруги сидели в рассеянной тени деревьев прямо напротив него, и Френсис подумала, что это неслучайно. При дневном свете заброшенная больница выглядела совершенно обычной, гораздо менее мрачной и зловещей, чем тогда. Солнце поблескивало в ее вытянутых кверху окнах, а на крыше прохаживалась пара голубей.

– Как ты думаешь, кто там был? – спросила Вин. – Ну, кем был тот призрак при жизни?

– Не знаю, – ответила Френсис. – Наверное, какой-то прокаженный из Бата.

Вопрос Вин встревожил Френсис. Потому что был лишь один способ удовлетворить любопытство Вин.

– Ты хорошо его разглядела? Я только мельком на него глянула. Он вроде не выглядел… как разлагающийся труп. Я о том, что это было не так уж и омерзительно, как можно себе вообразить, – сказала Вин.

Френсис покачала головой. Про себя она молила, чтобы гонки быстрее начались, что отвлекло бы подругу от всех этих мыслей.

– Мы получили письмо от отца, – сказала она. – Он все еще в учебном лагере, а потом оправится во Францию, но на фронт он пока не поедет, не проходит по здоровью.

Френсис не совсем поняла, почему ее мать, прочитав эту новость, расплылась в улыбке. Вин положила подбородок на согнутые колени и продолжала смотреть на лепрозорий, и тревога Френсис усилилась. Она чуть не вскрикнула от радости, когда услышала шум начавшейся гонки. Парни громко кричали, карты грохотали. И вот они показались из-за поворота. Девять гонщиков на разнокалиберных конструкциях бешено крутили педали, не страшась опасных виражей. Их товарищи бежали рядом вниз по Холлоуэй, стараясь не отставать и выкрикивая слова поддержки.

– Давай, Оуэн! – закричала Вин во весь голос; она вскочила на ноги и замахала руками, Френсис встала рядом и эхом повторила:

– Давай, Оуэн! – И, вспомнив о брате, крикнула: – Ну же, Кит!

Кит был в середине, его глаза сверкали, а зубы были стиснуты. Он дергал руль то в одну сторону, то в другую, но это никак не влияло на маневренность его карта. Оуэн был первым на тот момент, когда гонщики пронеслись мимо лепрозория – с грохотом и риском для жизни. Затем раздались отчаянные крики, когда передние колеса одного из картов оторвались от земли, и водитель вылетел на мостовую.

– Поднажми, малыш! – радостно закричал Клайв, когда Оуэн промчался мимо.

Он бежал рядом, но в конце концов остановился, крепко обхватив руками ребра, как будто это могло заставить его легкие лучше работать.

– Да! – закричал он, когда Оуэн пересек финиш и начал бешено вилять, пытаясь остановиться.

– Оуэн победил! – выкрикнула Вин, высоко подпрыгнув на месте, и с сияющим лицом повернулась к Френсис. – Я думаю, твой Кит был вторым.

– А мне показалось, что третьим, – сказала Френсис.

Они побежали к финишной линии, где на плечах у Клайва сидел улыбающийся Оуэн с бумажным плакатом. Оуэн был высоким и довольно грузным для своих двенадцати лет, поэтому Клайву вскоре пришлось его опустить на землю. Затем они вчетвером медленно отправились в Бичен-Клифф, где Клайв держал бутылочку масла «Босисто», которое смягчало хрипы в груди. Когда Кэрис вернулась домой со своей новой работы, они пили чай с печеньем вместе с тетей Айви, чтобы отпраздновать победу Оуэна. Прежнюю работу в кафе Кэрис потеряла из-за того, что вылила одному посетителю кипяток из чайника на колени, когда тот шлепнул ее по заду. Этому незадачливому посетителю пришлось отправиться в больницу, а Кэрис сказала, что он получил по заслугам. Когда ее уволили, другие официантки вскладчину купили ей расческу в форме павлиньего пера. Когда Френсис рассказала об этой истории Сесилии, та назвала поступок Кэрис праведным делом. Недавно она сама была арестована за ночную вылазку на поле для гольфа у замка Шам, где вместе с подругами они перекопали газон и прикрепили к штырькам багажные ярлыки с лозунгами, требующими введения избирательного права для женщин. Теперь Кэрис приходилось работать на мыловарне на Морфорд-стрит, и она возвращалась домой, валясь от усталости, с красными глазами и потрескавшейся кожей на руках.

– Все уладится, как только мы поженимся, – пообещал Клайв, когда она присоединилась к ним.

Он усадил Кэрис себе на колени и поцеловал ее покрасневшие пальцы. Затем закашлялся – масло «Босисто» не помогло, и Кэрис встала.

– Пойдем, – сказала она.

– Я в порядке, просто немного промок, – запротестовал Клайв.

– В порядке или нет, лишний раз не стоит рисковать здоровьем, как думаешь? Так что пойдем, – повторила она.

Когда Клайв встал, стало слышно, как тяжело он дышит, и было заметно, с каким трудом дается ему каждое движение. У него была такая штука под названием «небулайзер», которая работала с помощью помпы и воронки, что позволяло вдыхать лекарство, облегчающее дыхание. Это была дорогая вещь, и Клайв хранил ее дома в специальном футляре.

– Молодец, что победил, Оуэн, – сказала Кэрис, взъерошив брату волосы.

* * *

Френсис решила понапрасну не волновать свою мать и поэтому о произошедшем в лепрозории рассказала только Пэм и Сесилии. Она не стала говорить, что они пробрались во двор, и о том, что Вин открыла заднюю дверь. Просто сообщила, что ей показалось, будто она видела призрака в одном из окон.

– Неужели? – удивленно спросила Сесилия, широко распахнув свои зеленые глаза цвета молодой пшеницы. – В призраков я верю. На что он был похож?

– Право же, Сисси, – вмешалась Пэм. – Разве ты не видишь, что девочка напугана?

– А вот и нет, – сказала Сесилия. – Правда? – обратилась она к Френсис, но та не ответила, потому что не любила лгать.

– Знаешь, – продолжила Сесилия, – в любом случае я всегда считала, что люди ошибаются, думая, что призраки злые и только и хотят, что навредить нам. Зачем им это нужно?

– Вин говорит, что призраки завидуют живым людям и хотят завладеть нашими телами, – сказала Френсис, на что Пэм фыркнула.

– У девчушки Вин тяга ко всему жуткому, – заметила она.

– Ну нет, я в этом совсем не уверена, – решительно заявила Сесилия. – Думаю, что призраки просто очень одиноки и жаждут, чтобы их заметили или поговорили с ними.

– Ты действительно так думаешь? – заинтересовалась Френсис.

– Френсис Эллиот, – решительно начала Пэм, – никаких призраков не существует!

– Ну конечно! А ты это точно знаешь? – вмешалась Сесилия.

– Я точно знаю, что наш мозг может играть с нами в странные игры, если ему это позволить, – пожала плечами Пэм.

– Я верю тебе, Френсис, – сказала Сесилия, бросив взгляд на Пэм. – И Оуэн совершенно прав: этот дом когда-то был лепрозорием и он действительно очень старый. Мы живем в древнем городе, Френсис, и эта его часть, Холлоуэй, всегда была немного другой… отличалась от остальных. Она всегда была прибежищем для бедных людей и отверженных…

– Не говоря уже о ворах, бродягах и падших женщинах! – вставила Пэм.

– Для тех несчастных неудачников, – не обращая внимания на Пэм, продолжала Сесилия, – что каждый день возвращаются домой грязными и измученными. – А кто может быть большим неудачником, чем нищий и прокаженный? – рассуждала Сесилия. – Это были самые обыкновенные люди, которые подхватили страшную болезнь, Френсис, самые обыкновенные люди, вроде нас с тобой, а не чудовища. – Она взяла Френсис за руку и крепко ее сжала. – В одном я точно уверена: чем бы брат Вин ни забивал ей голову, призраки не могут причинить нам вред.

Пэм на мгновение задумалась, затем сказала:

– Я думаю, Френсис, что ты гораздо более чувствительная, чем твоя подруга Вин. Не позволяй ей пугать тебя, заставляя видеть то, чего на самом деле нет.

Через несколько дней, когда Вин предложила снова сходить в лепрозорий, чтобы посмотреть на призрака, Френсис уже была вооружена ободряющим скептицизмом Пэм и уверенностью Сесилии в том, что духи не могут причинить живым людям вред. Кроме того, ее грызло любопытство. И, думая о прошлом визите, она вспоминала, что слышала скрип и шаги внутри здания, когда Вин открыла дверь. Но ведь шаги призраков нельзя услышать? А если это так, значит там живет кто-то очень одинокий. Эта мысль, что кто-то может быть очень одинок, для Френсис была невыносима. И хотя она все еще боялась, но согласилась пойти. Вин, которая явно ожидала сопротивления, радостно и удивленно улыбнулась.

– На этот раз мы будем готовы к встрече с ним, – сказала она. – Он не застанет нас врасплох, как тогда.

Они прошли под изогнутыми ветвями Иудиного дерева, ступая по влажным листьям, мимо надгробий, покрытых мхом, около кладбищенской церквушки и, как в прошлый раз, перелезли через ограду. Вин выглядела решительной и сосредоточенной, а у Френсис в животе все сжималось от страха. Смелая и бесстрашная Вин, как же восхищалась ею Френсис!

Когда они оказались на пороге лепрозория, Вин шагнула вперед, уперев руки в бока, и крикнула:

– Призрак, покажись! Мы знаем, что ты здесь, и не боимся тебя!

Она сделала паузу, но в ответ лишь зазвенела тишина. Вин подождала немного, а затем сменила тактику.

– Мы не сделаем тебе ничего плохого, – сказала она. – Если ты выйдешь, мы поможем тебе обрести вечный рай в лоне Божьем.

Семья Хьюз нечасто ходила в церковь, но Вин произнесла эти слова таким убежденным и проникновенным, как у местного викария, голосом, что Френсис не сочла уместным объяснять подруге, что «покой» был бы более подходящим словом. Они ахнули, когда в окне снова появилось лицо, вынырнувшее из-под подоконника: неопрятные, спутанные волосы, бледный лоб и безумные глаза с яркими белками. Френсис сжалась, готовая в любой момент броситься бежать, но призрак дрожал и выглядел скорее испуганным, что никак не вязалось с его потусторонним образом. Стало очевидно, что никакой это не призрак, а человек. Он был из плоти и крови и очень боялся. На вид ему было примерно столько же лет, сколько Клайву или Кэрис, но сказать точно было трудно из-за грязи на его лице и на оконном стекле. Вин отступила назад к Френсис и неуверенно взяла ее за руку.

– Ну и ну! – вырвалось у Вин.

А потом они услышали его сдавленный голос, приглушенный стеклом:

– Тише, сестренки!

5

Среда

Третий день после бомбардировок

Френсис работала на станции в утреннюю смену, так как не могла придумать уважительную причину для отсутствия. Все, кто не пострадал и не потерял крышу над головой, должны были вести себя так, будто ничего особенного не произошло. После ночного кошмара она больше не сомкнула глаз. Общая усталость отягощалась беспокойством из-за отсутствия времени для поисков Дэви. Френсис представляла себе, как он блуждает неизвестно где, совершенно потерянный, после припадка. Или еще хуже туго – похищенный неведомым незнакомцем. От этих мыслей у нее в горле вставал ком и кружилась голова. Она работала как автомат, в каком-то рассеянном молчании. Женской униформы для грузчиков не было, и Френсис одевалась в мужскую, исключив куртку, – только брюки, рубашка, галстук и фуражка, все черное, кроме рубашки. Такое одеяние скорее подходило к церемонии погребения. Так как Френсис была замужем, по законам военного времени она имела право сидеть дома, в отличие от одиноких женщин, но с тех пор как она ушла от Джо и уехала с его фермы, Френсис стала работать, чтобы платить родителям за свое проживание; и кроме того, ей понравилась идея заниматься сугубо мужским делом, просто чтобы доказать, что и женщины могут справляться с ним. Она была единственной женщиной-грузчиком. В первую же неделю сослуживцы решили разыграть ее: сказали, что у них сломалась лебедка, и попросили сходить в механический цех и взять утяжелитель, чтобы исправить механизм. Последовала длинная пауза. Френсис сомневалась: то ли дать им посмеяться над собой, пусть почувствуют превосходство над ней, то ли намекнуть, что раскусила их, и обратить все в шутку. В конце концов она объяснила им, правда жестче, чем намеревалась, что и сама, как говорится, не вчера родилась, и выставила выдумщиков дураками, что еще больше отдалило ее от коллектива и, судя по всему, безвозвратно. Обычно она сидела в сторонке от остальных, когда бригада отдыхала между прибытием поездов, зимой дальше всех от печки, а летом – от прохладного окна, зато заварка чая стала ее постоянной обязанностью. Но несмотря на все это, работа ей нравилась. Нравилось наблюдать за людьми, прибывающими и отъезжающими на поездах, нравилась бесконечная череда разнообразных лиц и нарядов. Иногда она представляла себя на месте этих людей, проживая множество разных жизней вместо одной своей.

После полудня, вопреки прежним неудачам, Френсис отправилась на поезде в Бристоль и посетила там государственную клинику, но неопознанных детей там не было. Вернувшись в Бат, девушка зашла в госпиталь, и снова безрезультатно. Силы покинули ее, и некоторое время она просто сидела в холле, глядя в одну точку. Ее тело, казалось, стало таким же тяжелым и невосприимчивым, как мокрый песок. Краешком глаз Френсис заметила, что неподалеку от нее, справа, так же неподвижно сидит человек. И было такое чувство, что он наблюдает за ней. Ей даже показалось, что она видела расплывчато-бледные очертания его лица, обращенного в ее сторону, но не смогла себя заставить повернуться и посмотреть на него. Медсестра принесла ей чашку сладкого чая, и это помогло. Френсис поняла, что готова встать. Она бросила взгляд направо, но незнакомец исчез. Рядом с ней больше никого не было, но по спине у нее почему-то пробежал холодок.

Френсис собиралась отправиться в «Вудлэндс», забрать там составленные ею описания Дэви и разнести их по тем местам, где она еще не была и где могли что-то знать о Дэви, но воспоминая о ночном кошмаре заставили ее задержаться. Френсис вернулась в госпиталь и подошла к кровати Перси Клифтона и пристально вгляделась в него, пытаясь разобраться, почему он появился в ее сне, притом что она даже не уверена, видела ли его когда-либо прежде. Он все еще был без сознания, и Френсис с облегчением подумала, что в ином случае она вряд ли отважилась бы подойти к нему. И теперь, глядя на него, она чувствовала себя весьма странно, почти отстраненно, будто какая-то жизненно важная ее часть отказывалась находиться рядом с ним. Было ли это следствием продолжительного стресса из-за бомбежек или же влиянием ночного кошмара, Френсис решить не могла. Но все же она ощущала абсолютную уверенность, что с этим человеком в ее жизни определенно что-то связано. Что-то неправильное или нет? Она пристально вглядывалась в его лицо, Клифтон спал, и никакого понимания не приходило. Кожа на его лице выглядела уже не столь воспаленной, но из-под бинтов виднелась ужасная гематома, которая расползалась по всему лицу, словно чернильное пятно. На подбородке проступала щетина.

Чуть выше среднего роста, решила Френсис, обычного телосложения, около пятидесяти лет, может, меньше, возможно, и больше – трудно было определить точнее, так как лицо сильно опухло и было скрыто повязкой.

– Перси Клифтон, – прошептала Френсис, словно его имя, произнесенное вслух, могло всколыхнуть ее память и объяснить ей, зачем она здесь.

– Здравствуйте, вы его жена? – спросила молоденькая медсестра, выглядевшая как школьница.

– Нет, – ответила Френсис, лихорадочно соображая, что, может, ей следует выдумать какую-нибудь небылицу, объясняющую ее присутствие здесь и оправдывающую возможные последующие посещения. Так ничего и не придумав, Френсис решила сказать правду. – Нет, я не его жена. Просто у меня такое странное чувство, что я где-то видела этого человека. А его еще кто-нибудь навещает, не знаете?

– Насколько мне известно, нет, – грустно ответила медсестра. – Печально, конечно, я надеялась, что у него найдутся родственники. Мы пытались отыскать его адрес в справочнике, но единственный Персиваль Клифтон, значащийся в Бате, оказался скрипачом из Ларкхолла.

– А паспорта у него нет?

– Он почти полностью сгорел, – взялась пояснять сестра, – лежал у него в бумажнике и сохранился только фрагмент, где можно было прочитать имя, дату рождения и…

– И сколько ему лет? – перебила Френсис.

Медсестра указала на табличку, висящую в изножье кровати, и прочитала:

– Родился двадцатого июня тысяча восемьсот девяностого года, значит скоро ему исполнится пятьдесят два.

Френсис напряженно размышляла, не подскажет ли ей что-нибудь эта информация.

– А вы смогли узнать, чем он занимался? – спросила она.

Медсестра отрицательно покачала головой и добавила:

– Но похоже, чем-то не совсем обычным. – Она посмотрела по сторонам и, понизив голос, продолжила: – У него была с собой целая куча наличных. Больше шестидесяти фунтов, я слышала. К сожалению, многие купюры почти полностью сгорели и ему потребуется новая одежда, когда он поправится. Старую нам пришлось выбросить. Все, что у него осталось – это ботинки, они вон там, внизу. – И она кивнула в сторону прикроватной тумбочки. – Во время бомбежки он находился в отеле «Регина». Скорее всего, приезжий. Так что может быть откуда угодно. – Медсестра замолчала, заметив, как пристально Френсис смотрит на тумбочку. – Деньги заперты в сестринской, для сохранности, – добавила она многозначительно.

– Он уже приходил в сознание? – спросила Френсис.

Медсестра снова отрицательно покачала головой.

– А он точно очнется, как вы думаете?

– Доктор Фиппс считает, что очнется. Во время пожара человек может испытывать недостаток кислорода и из-за этого впасть в кому. Но сейчас с Клифтоном все в порядке – сердце, легкие… Да и глаз, скорее всего, сохранится, тот, что под повязкой. Правда, шрамы останутся. Может, нам следует связаться с вами, когда он очнется?

– Нет! – выпалила Френсис, даже не успев подумать.

Медсестра удивленно подняла брови.

– Спасибо, не стоит, – добавила Френсис. – Возможно, я вовсе не знаю его.

– Вы правы, не стоит, – растерянно сказала медсестра.

Френсис вышла из палаты, чувствуя, что медсестра смотрит ей вслед. Оказавшись за дверью, она дождалась, пока медсестра уйдет, и вернулась. Затаив дыхание, Френсис присела возле кровати Перси Клифтона, открыла тумбочку и достала ботинки. Они были из хорошей кожи черного цвета, но изрядно поношены. На носках выступали бугорки, там, где были большие пальцы. Шнурки потрепанные, каблуки истерты, причем неравномерно. Кто бы ни был Перси Клифтон, но, судя по этим каблукам, ходил он, перенося вес тела на внешний край стопы. Подошвы также были сильно изношены. Френсис запустила руку в ботинок и обнаружила, что стелька вся в песке и очень тонкая. Она нащупала указательным пальцем самое шероховатое место и перевернула ботинок. Сквозь подошву проглядывало розовое пятнышко – часть ее собственного пальца. Итак, Перси был одет в костюм и имел при себе большую сумму денег, но ботинки на нем были стерты до дыр. Френсис вынула руку из ботинка и обнаружила на пальцах кусочки стельки и ворсинки от носков. Тут же она почувствовала запах – преобладала гарь, но сквозь нее пробивалась едкая вонь затхлых ног. От отвращения Френсис выронила ботинок, и тот с грохотом прокатился по полу. Френсис с тревогой огляделась вокруг, затем глянула на кровать. Ей была видна только правая рука Перси, покоившаяся на простынях, но мысль о том, что эта рука сейчас шевельнется и Перси очнется, пока она сидит на корточках у его кровати совершенно беззащитная, даже не видит его, заставила Френсис застыть от ужаса. Несколько мгновений она была не в силах пошевелиться. Затем, резко подскочив, Френсис осознала, что снова может смотреть на него сверху вниз, что ее немного успокоило. Правда, колени у нее дрожали и горло сдавило от страха. Стерев с пальцев содержимое его ботинка о штанину своих брюк, она поспешила к выходу.

* * *

Вернувшись в «Вудлэндс», Френсис с порога прошла на кухню и только тогда сообразила, что Пэм не одна. Какая-то женщина сидела с ней за столом, на котором уже стояли чайник и чашки. Гостья сидела к Френсис спиной, так что лица она не видела, лишь крепкие плечи под черным пиджаком и копну вьющихся светлых волос. Пэм подняла на нее взгляд, и Френсис отметила серьезное, но заинтересованное выражение ее лица.

– Ой, извините, что я вот так ворвалась, – сконфузилась Френсис.

– Ничего страшного, – сказала Пэм, улыбнувшись, – мы как раз тебя и поджидаем.

– Меня?

Френсис подошла к столу, а блондинка, оглянувшись, поднялась ей навстречу. Френсис даже вздрогнула, узнав в ней сержанта Каммингс, с которой она познакомилась в полицейском участке. Сержант улыбалась как-то настороженно, словно извиняясь.

– Еще раз здравствуйте, миссис Пэрри. Надеюсь, вы не против, что я вот так пришла к вам. Адрес я узнала из заявления о пропаже Дэвида Нойла, которое вы написали в полиции.

– Так вы насчет Дэви? Что-то выяснилось? – У Френсис сбилось дыхание.

– Ох, – замялась сержант, и с лица ее слетела улыбка, – нет, не выяснилось. Мне очень жаль, я не то имела в виду… – Она осеклась, сдерживая волнение. – Боюсь, я ничего не могу сказать вам о малыше Дэвиде. Я пришла по другому поводу.

– Вы присядьте, – вмешалась Пэм, – а я заварю свежего чая.

Френсис последовала совету тети, а сержант Каммингс достала свой блокнот и карандаш и заправила выбившиеся пряди волос за уши. Полицейская фуражка лежала рядом на столе. Ее широкое лицо с большими голубыми глазами и крупным ртом нельзя было назвать миловидным, но ее улыбчивость и открытое доброжелательное выражение сразу располагали к себе. Френсис представила, как трудно солгать человеку с таким лицом, и такого человека совершенно невозможно обидеть.

– На самом деле, – прочистив горло, начала сержант, – я пришла поговорить с вами о Бронвин Хьюз.

Френсис посмотрела на карандаш, нависший над блокнотом, и невольно прочитала запись, сделанную в верхней части страницы аккуратным наклонным почерком: «Бронвин Хьюз, Иоганнес Эбнер и Френсис Пэрри, урожденная Эллиот».

– Вообще-то, я не должна здесь находиться, надеюсь, вы понимаете. – Сержант подняла взгляд на Френсис, и та отметила, что в глазах Каммингс за обезоруживающей непосредственностью явно читается высокий интеллект. Вьющиеся волосы на висках женщины казались почти белыми. – После бомбежки у нас все пошло кувырком. Прямо скажем – везде царит полный хаос. И есть люди, которые всегда будут пользоваться такими ситуациями. Это не первый случай, когда серьезное преступление осталось незамеченным – или нераскрытым, потому что происходило именно среди такого хаоса. На мой взгляд, это неприемлемо.

– Неприемлемо, – поспешно согласилась Френсис. Она вспомнила о малыше Гордоне Пэйне, который исчез во время этого хаоса и которому удалось спастись. А также о том человеке, что похитил его.

– Оуэн Хьюз рассказал мне еще об одном маленьком мальчике, который пропал после бомбежки в районе Долмитс в прошлую Пасху, – сказала Френсис, на что Каммингс удивленно вскинула брови.

Тогда Френсис подробно пересказала, все, что сообщил ей Оуэн.

– Возможно… вернее, вы могли бы расспросить ваших коллег или проверить поступившие заявления. Может, есть еще пропавшие дети, с тех пор как Вин пропала, и Дэви… Эти сведения будут…

– Миссис Пэрри, простите, но шансы на то, что мы развернем серьезные поиски ребенка, в данной ситуации равны нулю. Особенно когда самым вероятным объяснением является то, что он потерялся и его просто куда-то отправили… – Каммингс глубоко вздохнула и, смягчив тон, продолжила – Мне жаль, правда, но это действительно невозможно. Я постараюсь выяснить все, что смогу… про другие исчезновения, я имею в виду. Я обязательно внесу ваши показания в отчет о пропавших.

Френсис слушала и, соглашаясь, качала головой, понимая, что снова проиграла.

– Я пришла поговорить о Бронвин, потому что… ну, вы меня убедили. Во-первых, вы непосредственный свидетель того, что случилось тогда. Во-вторых, вы знали жертву… Бронвин. Вы знали Бронвин, знали семью Хьюз и знали Эбнера. И по мне, так мы просто обязаны, ну, по крайней мере, выслушать вас. Я тоже считаю важным тот факт, что ее нашли совсем рядом с домом – это указывает на то, что тот, кто спрятал ее там, как-то связан с этим местом… Когда я услышала, как вы уверенно говорите обо всем этом… Ну не знаю… Называйте это интуицией, если хотите, но вы убедили меня. А поскольку я живу неподалеку, в Олдфилд-парке, я решила зайти к вам по пути домой.

– Спасибо. Спасибо вам за это и…

– Я не должна была это делать, – настойчиво повторила Каммингс. – Инспектору Ризу это очень не понравилось бы. Вы понимаете? Все это случилось очень давно, и дело закрыто. Человек казнен. У нас нет оснований возобновлять расследование лишь на основании догадок. Поэтому я не имею права даже разговаривать о тех событиях с семьей Хьюз. Самое большее, что я могу сделать, – это просмотреть старый отчет и, учитывая ваши показания, постараться найти убедительные доводы, чтобы просить о дополнительном расследовании по этому делу. Итак, – она снова взглянула на Френсис и приготовила карандаш, – что вы можете рассказать мне?

Френсис некоторое время сидела молча. В ее памяти вновь всколыхнулись неясные образы прошлого. Вот она сидит на корточках, жара, голова опущена, запах крапивы, залитые солнцем белокурые волосы. Тише, сестренки! Френсис раскинула руки по столу, пытаясь скрыть свое волнение, и почувствовала на себе удивленные взгляды Пэм и Каммингс. Она понимала, что должна опираться только на факты, только на то, что знала наверняка.

– Вин. Все звали ее просто Вин, не Бронвин, – начала Френсис, и сержант Каммингс пустила в ход своей карандаш. – Она была моей лучшей подругой. Мы встретили Эбнера в начале лета тысяча девятьсот восемнадцатого года, когда отправились исследовать заброшенный лепрозорий. Мы это… Мы искали призраков. Он голодал и был напуган. Совсем юный… Нам-то он казался взрослым, но было ему всего девятнадцать лет. Мы начали носить ему еду и постепенно подружились. Он хорошо говорил по-английски. Нам нравилось, что у нас такой секрет. И Эбнер действительно нуждался в том, чтобы мы приносили ему еду, – вот в этом-то все и дело, сержант Каммингс, – он не мог сам выходить! Он ужасно этого боялся. Боялся, что его увидят и снова схватят. Он ведь чуть не умер с голоду, потому что не решался выйти. Просто не мог. Понимаете, он понятия не имел, где живет Вин или где живу я. Чтобы он вышел, убил ее и спрятал тело во дворе ее дома… Это просто исключено.

Френсис остановилась перевести дух: услышат ли ее, поверят ли? Чувство вины, которое снова поднялось в ее душе, было словно твердый нарост, который отзывался болью всякий раз, когда она произносила имя Иоганнес. Сержант Каммингс строчила в свой блокнот; Пэм наблюдала за происходящим со скорбным выражением лица, крепко сцепив пальцы рук.

– А не могла ли Вин сама привести его туда? К себе домой, я имею в виду, – может, так он узнал, где это?

– Нет. Как я уже говорила, он не выходил на улицу. Однажды она попыталась вывести его в сад за госпиталем, но он продержался всего несколько минут и забежал обратно. Кроме того, он никогда не согласился бы идти туда, где были другие люди, а Вин ни за что не повела бы его к себе в дом. Ее семья… Они бы не приняли его. Он был нашим секретом.

– Но она все же пыталась уговорить его выйти наружу?

– Ну… Мы хотели помочь ему, понимаете? Ему нужно было вернуться домой. А как он мог это сделать, если боялся покинуть лепрозорий?

– Он был германский солдат, так? Беглый военнопленный.

– Да. Но на самом деле он был австриец. Так потом писали в газетах. Он сбежал из лагеря в Ларкхилле, неподалеку от Стоунхенджа. Он был сломлен; и все, что ему хотелось, – это вернуться домой. Он просто хотел домой, – повторила Френсис.

Сержант Каммингс мельком взглянула на Френсис и, нахмурив брови, спросила:

– Вот вы сказали, что стали друзьями. А он когда-нибудь… Было ли когда-нибудь что-то такое, что сейчас, оглядываясь назад, вы могли бы назвать… непристойным? С его стороны, я имею в виду.

– Нет! – отрезала Френсис. – Никогда. И я не выгораживаю его или… что бы вы там ни думали. Никогда ничего подобного не было.

– Френсис, ну это же неправда! – вмешалась Пэм. – В то время ты рассказывала полиции, как он повел себя, когда представился случай, и…

– Я ошиблась! Просто… – Френсис в отчаянье замотала головой. – То, что я рассказала, и как они это поняли – я не знаю… Они просто искали любую зацепку, чтобы осудить его, вы должны это понять. Они хотели, чтобы это был он!.. Что он сделал… На самом деле все было иначе. Теперь я это понимаю.

– Спустя столько лет… – Каммингс пожала плечами. – О чем мы, собственно, говорим?

– Он не был извращенцем, – категорично заявила Френсис. – И не был опасен. Он был просто перепуганный… ребенок. Ребенок в неподходящем месте в неподходящее время. Его повесили лишь за то, что он был немец!

В голове у Френсис теснились картины прошлого – кровь Вин на заднем дворе лепрозория, ее рваная одежда, ее ботинок. Тише, сестренки!

– Хорошо, – невозмутимо продолжила Каммингс, – допустим, Иоганнес Эбнер не причинял вреда Вин, а если бы и сделал это, то не мог спрятать тело во дворе ее дома. Тогда, может, у вас есть догадка, кто настоящий убийца?

– Я… – от волнения Френсис стала слегка раскачиваться, – я думаю, это был кто-то из знакомых ее семьи. Или даже… кто-то из семьи. Думаю, именно так и было. Или же кто-то из ближайших соседей. Кто-то, кто точно знал, где ее можно встретить и куда потом лучше всего спрятать тело. Такое место, куда никто не догадался бы заглянуть. Тогда ведь весь город обыскали, после того как нашли ее вещи во дворе лепрозория…

– Ее вещи были найдены там?

– Да. Кое-что из одежды. Один ботинок. И… кровь, – сказала Френсис, и взгляд Каммингс становился все более скептическим.

– Судя по всему, Вин была убита именно там? В лепрозории?

– Тогда посчитали, что там, но… эти вещи могли туда просто подбросить, разве нет? Кто угодно мог туда проникнуть, так же как и мы. Ведь правда?

– Я не могу ничего утверждать, не ознакомившись с материалами дела, – ответила Каммингс. – Зачем же убийце их туда подбрасывать?

– Чтобы переложить вину на Иоганнеса!

– А кто еще знал, что он там прячется?

– Никто, – сказала Френсис и осеклась, сообразив, куда клонит сержант. – Ну, насколько мне известно, никто. Мы никому не говорили – мы поклялись друг другу и ему тоже. Или… она могла умереть и там. Возможно, она туда отправилась. А может, хотела там спрятаться, если ее кто-то преследовал.

– Скажите, а могли быть причины, по которым кто-то из членов ее семьи захотел бы убить ее?

– Захотел? – холодно переспросила Френсис. – Кто может захотеть убить ребенка? Никто не хотел. Дети погибают из-за недосмотра, в результате несчастных случаев или потому, что… им известно что-то такое, о чем не следует знать…

Френсис подняла голову и встретилась с внимательным взглядом сержанта.

– Спросите здесь любого, что это за семья – Хьюзы. Билл Хьюз – ее отец и ее сестра – Кэрис.

– Френсис, это нехорошо, – не выдержала Пэм.

– Но это же правда!

Возникла пауза, во время которой стало слышно, как из крана капает вода, барабаня о раковину. Пес заворчал в ногах у Пэм. Каммингс, отложив карандаш, посмотрела Френсис прямо в глаза.

– Вин была таким хрупким созданием, – тихо заговорила Френсис. – Тогда, в детстве, я этого не замечала из-за ее сильного характера… из-за ее стойкости. Она никогда не падала духом. Но для своих лет она была очень маленькой и очень худой. Просто крохой. Чтобы убить ее, много сил не потребовалось бы. Даже ребенок бы справился.

– Это вы к чему? – строго спросила Каммингс.

– К чему? Да ни к чему… просто хочу сказать, что Вин на самом деле была совершенно беззащитной, – ответила Френсис под пристальным взглядом Каммингс.

Сержант заглянула в свои записи и, слегка нахмурившись, продолжила:

– Вы предположили, что детей иногда убивают, чтобы они не могли о чем-то рассказать. О чем именно?

– Вы же детектив, – парировала Френсис. – Вам лучше знать, вы сталкиваетесь с этим каждый день.

– На самом деле я не так долго служу в полиции, – сказала Каммингс, заметно покраснев. – Я еще… мне не приходилось иметь дело с убийством.

– А я живу с этим практически всю свою жизнь.

– Ну, – сказала Каммингс, убирая блокнот в карман пиджака, – негусто пока. Я… Мы еще побеседуем, возможно. И не следует обвинять ее семью, не имея на то доказательств и отталкиваясь лишь от того факта, что они бедны.

– Их бедность здесь совсем ни при чем!

– Вы же сами говорили, что это за семья, какие они…

– Я имела в виду совсем другое. Пьянство и… насилие.

– В конце концов, много кто знал, где она живет. Но я буду иметь в виду то, что вы сказали об Эбнере. Я ознакомлюсь с материалами этого дела и просмотрю его показания. Если найду что-нибудь странное, то проинформирую вас. И вы в свою очередь, если что-нибудь вспомните… – Сержант многозначительно посмотрела на Френсис, и та покраснела. – Если вдруг вспомните что-то важное, то, возможно, захотите поделиться. Конфиденциально.

– Непременно, – твердо сказала Френсис.

Она уже решила, что ничего не будет говорить о Перси Клифтоне. Тем более что ничего определенного она сказать все равно не могла.

Как только Каммингс ушла, Пэм принялась убирать со стола, а Френсис уставилась в одну точку, погрузившись в свои мысли. Она вдруг осознала, что все сказанное ею о Вин – хрупкая, физически неразвитая для своих лет, слишком худая, – все это в равной степени относится и к Дэви. Убить его тоже не составило бы большого труда. Френсис снова ощутила бессилие и закрыла глаза, борясь с приступом душевной боли. Спустя какое-то время она обратила внимание на затянувшееся молчание Пэм и то, как рьяно та взялась за мытье посуды.

– Пэм, все в порядке?

– А что со мной может случиться, – резко ответила Пэм.

– Чайник разобьешь.

– Ну и черт с ним!

– Да что такое?

– Могла бы поговорить со мной!

Пэм повернулась к Френсис, воинственно уперев руки в бока.

– Мне-то могла рассказать!

– Что рассказать?

– Все, что только что поведала полиции! Что считаешь, будто Иоганнес Эбнер не убивал Вин, а сделал это кто-то из Хьюзов! Как ты вообще могла никому не рассказать об этом все эти годы? Как ты могла дружить с ними, если так думала?

– Так я… Я пыталась рассказать тебе вчера! И знаешь… Мы никогда не были друзьями – я и Хьюзы, это точно. Пэм, я же не знала… Раньше я не могла ничего рассказать… У меня просто не было возможности обсуждать это, и поэтому… вероятно, поэтому я ничего и не забыла… И только сейчас, когда ее нашли… место, где ее нашли, дало мне возможность понять, что это был не Иоганнес.

Искреннее отчаяние в голосе Френсис в какой-то момент смутило Пэм, но потом она скрестила руки на груди и скептически покачала головой.

– Это был он, Френсис, – сказала она. – Конечно ж, это он! Беглец – отчаявшийся человек! Ты сама это говорила. Он прятался в том месте, где была убита Вин… возможно, он решил, что она выдаст его каким-то образом. Ты же не знаешь, Френсис!

– Я знаю, Пэм. Знаю. Но есть еще… Еще что-то, чего я не помню. И я должна это вспомнить. – Френсис с горечью обхватила голову руками.

– Должна вспомнить? – спросила Пэм с искренним сочувствием.

– Да, я должна.

– Господи, Френсис! – Пэм присела рядом и взяла ее за руку. – Ты можешь поговорить со мной о чем угодно и когда захочешь. Я знаю, у тебя с мамой порой не все было гладко, когда вы жили вместе, но мы же с тобой всегда понимали друг друга. Разве нет?

– Конечно понимали.

– Ты можешь говорить мне все, что угодно, и я никогда не буду думать о тебе дурно.

– Не говори так. Ты не можешь это знать заранее. – Френсис выпрямилась. – Мне нужно идти. Надо разместить объявления о Дэви и… повидаться с Кэрис, – сказала она и встала.

– Но к ужину ты вернешься?

– Я не голодна.

– Френсис, подожди, – поднялась вслед Пэм. – Все мы: я, и Сесилия, и твои родители – все мы хотели, чтобы это не стало главным и единственным событием твоей жизни. Я говорю об исчезновении Вин. Чтобы оно не захватило тебя вот так, целиком. Мы старались, чтобы ты преодолела это и жила своей жизнью… и была счастлива. Но… Мне жаль… Мне очень жаль, что нам не удалось помочь тебе.

– Вы не смогли бы помочь мне, – сказала Френсис с удивлением; она подошла к Пэм и обняла ее. – Вы не смогли бы.

* * *

Заглянув домой и обследовав развалины Спрингфилда, Френсис отправилась на автобусах по временным убежищам, адреса которых смогла раздобыть. Везде она оставляла объявления с приметами Дэви, но обнаружить какие-либо его следы не удалось. Убежища постепенно пустели, по мере того как люди находили кров у знакомых и родственников или подыскивали себе новое жилье. Вообще, было заметно, что город справляется с последствиями бомбардировок, разгребаются завалы, улицы расчищаются, мусор вывозят. Все это лишь усиливало отчаяние от исчезновения Дэви. С замиранием сердца Френсис вернулась в Бичен-Клифф, чтобы сообщить Кэрис о своих тщетных поисках, но та была настолько уставшей и разбитой, что даже не откликнулась на это известие привычной руганью.

– Помоги мне собрать вещи, – безучастно попросила Кэрис. – Хоть какая-то будет от тебя польза. Послезавтра дом снесут.

Френсис замялась. Было уже поздно. Тени между домами и руинами становились все темнее. Ей хотелось уйти. Она была достаточно честна с собой, чтобы признать, что предпочла бы поискать Оуэна, а не сидеть с его сестрой. Френсис не видела его весь день, и от этого он тянулся дольше обычного. Но Кэрис уставилась на нее в упор, и Френсис согласилась.

– Хорошо. Помогу, пока есть немного времени.

Они начали с комнаты Кэрис и Клива, молча распихивая вещи по сумкам и коробкам. Услышав шум за окном, Френсис увидела, как Фред Нойл в противогазе копается в мусоре во дворе перед домом. Занятие явно было ему не по душе, он с досадой расшвыривал ногами щебень, время от времени наклоняясь, чтобы перевернуть булыжник или отбросить его в сторону. В противогазе он казался странным существом наподобие гнома из мрачной сказки. «Заглянули под каждый камень», – всплыли в памяти слова полицейского, и перед глазами у Френсис встала картина сумрачного сырого помещения, пронизанного узкими лучами солнечного света, а вместе с этим пришло чувство панического страха. Возможно, это было связано с ее поисками Дэви и новые ощущения вошли в резонанс со старыми. Френсис вздрогнула, не в силах понять, что с ней происходит.

– Фред что, боится газовой атаки? – спросила она, пытаясь вернуться к реальности.

Кэрис приостановилась, затем выпрямилась. Она вытаскивала из-под кровати одеяла и другие вещи – свою корзинку с принадлежностями для шитья, сетку со старой детской одеждой и ящик с пустыми банками из-под маринада.

– Что?

– Я говорю, Фред не снимает противогаза. Он что, боится газовой атаки?

– Ему просто нравится его напяливать, – пробурчала Кэрис.

От работы внаклонку лицо ее стало пунцовым и пряди тонких волос прилипли к потному лбу. Вдруг Кэрис покачнулась и, удерживая равновесие, сделала быстрый шаг в сторону. Френсис подумала, что, наверное, у нее закружилась голова оттого, что она резко выпрямилась, а может, она была просто пьяна.

– А куда вы пойдете?

– Пока к маме с отцом. А потом – без понятия. Завтра с утра за этим барахлом приедет телега с лошадью. У отца на пивоварне есть пустой сарай, туда все и сгрузим на время.

– Хорошо, что отец все устроил.

– Мама. От него с выходных ни слуху ни духу.

– Ох, – сочувственно вздохнула Френсис.

Хотя Кэрис, похоже, вовсе не беспокоилось за него. Судя по всему, для него это было обычным делом – исчезать на несколько дней. Возможно, они надеялись, что однажды он исчезнет навсегда.

– Что слышно о Терри и Говарде? Пишут? – спросила Френсис.

Два сына Кэрис служили в армии, как и брат Френсис, Кит. Но Кит работал механиком на базе в Алжире, где ремонтировали разную военную технику. В отличие от него братья Нойл были пехотинцами на передовой. Терри было всего семнадцать, но он солгал насчет своего возраста, чтобы пойти служить вместе с братом, когда того призвали. Теперь Кэрис, как Сьюзен Эллиот, с нетерпением ждала писем от своих сыновей и с ужасом шарахалась от телеграмм.

– Пишут, пишут, – сердито ответила Кэрис. – Все, закончили с этим. Толку от тебя не много, если ты будешь просто болтать и таращиться в окно.

Френсис прикусила язык.

Кэрис продолжила вытаскивать вещи из-под кровати, а Френсис стала заворачивать посуду из серванта в газеты и упаковывать ее в старый ящик из-под чая. Неприятно было сознавать, что очень скоро комната, в которой она сейчас находилась, исчезнет. Как и дом под номером тридцать три, куда они с Вин тайком пробирались, чтобы примеривать наряды Кэрис, в то время еще юной красавицы. Кэрис и Клайв взяли на себя аренду этой части дома после смерти тети Айви; она умерла из-за того, что в дымоходе, который проходил через ее спальню, появилась трещина и сквозь нее просочился угарный газ, когда она спала. Клайв сам сделал необходимый ремонт, потому что на домовладельца надеяться не приходилось. На сей раз, по заключению инспектора строительного комитета, угроза исходила от фундамента. На смежной стене, что отделяла от другого дома, под номером тридцать два, появилась трещина величиной в два кулака Френсис. И теперь Френсис прислушивалась к своим ощущениям, пытаясь уловить малейшее движение под ногами, каждый шорох и скрип. И снова, спустя столько лет, она готова была броситься вниз по лестнице к выходу при первой опасности. Выдвинув один из ящиков комода, Френсис вынула расческу Клайва, его бритву и помазок. Она уже было собралась спросить у Кэрис, не стоит ли отложить эти принадлежности, чтобы та взяла их с собой, но слова застряли у нее в горле. Френсис понятия не имела, когда Клайв последний раз появлялся в Бате, навещал жену и двух оставшихся при ней сыновей. Ей не хотелось напоминать ей о его вечном отсутствии. Френсис смотрела на располневшие бедра Кэрис и ее широкую спину, пока она, нагнувшись, что-то пыталась извлечь из-под кровати. В конце концов, она родила Клайву семерых детей, хотя он уверял, что десять. Двое умерли в младенчестве, еще было три выкидыша. Из двенадцати зачатых ими детей осталось только пятеро – или четверо, если Дэви не найдется. А если Терри и Говард погибнут на войне, то останется только Фред, разгуливающий в своем противогазе, и малышка Дениз, живущая с Оуэном и Мэгги. И тогда Кэрис, возможно, захочет взять Дениз обратно. Это жестоко по отношению к ребенку, подумалось Френсис, вот так передавать его по кругу, как вещь. Так же как она передала Дэви Лэндисам в тот последний раз. Передернувшись, Френсис упаковала расческу и бритвенные принадлежности Клайва.

Все, к чему прикасалась Френсис в этом доме, было грязным. И это была вовсе не пыль, оставшаяся после бомбардировок. Жирная угольная копоть делала окружающие предметы липкими, повсюду лежали слипшиеся волосы. Здесь никто никогда не прибирался, это было умышленным пренебрежением к чистоплотности – как с Дэви, когда она впервые его увидела. Френсис ощущала эту мерзость у себя на руках, и ей хотелось скорее очистить их – смыть следы этого места, отделаться от частичек Клайва и его отсутствующих детей, опустившейся Кэрис. Все из того же ящика Френсис достала тарелку из прессованного стекла, на которой лежала всякая мелочь – использованные бритвенные лезвия, изогнутая булавка для галстука и горсть пуговиц, в основном от рубашек. Она уже собиралась все это завернуть, как ее внимание привлекла разноцветная вещица – детская деревянная пуговка с хвостиком. Френсис заинтересовалась ее расцветкой: зеленый, красный и черный цвета – и тут вдруг ее внимание привлекла еще одна вещь. Френсис замерла. Желтое пятно растрескавшейся краски, несколько лучиков зеленого и до боли знакомая форма заставили ее дыхание сбиться. Оловянная брошь в виде цветка нарцисса – точно такая же, какую Френсис подарила Вин на Рождество. Девушка осторожно потянулась за брошью. Казалось, она была меньше той, что Френсис когда-то покупала для Вин. Френсис перевернула ее. Обратная сторона не прокрашена, металл потемнел, булавка погнулась. Нет, это не могла быть та же самая брошь. Конечно же нет. От волнения пальцы Френсис заметно дрожали. Но когда она снова повернула брошь лицевой стороной, то разглядела полоску поперек одного из лепестков; это был след от потрескавшейся краски, там, где лепесток погнулся. Как ни старался Оуэн выгнуть его обратно, сделать это ему не удалось, и след от повреждения так навсегда и остался. Френсис отлично помнила, когда это случилось и как. Комната поплыла у нее перед глазами, по коже побежала колючая дрожь. С ней так случалось, когда казалось, что позади кто-то стоит, совсем близко. Брошь в руке отяжелела. В этот момент, кряхтя и чертыхаясь, Кэрис выбралась из-под кровати.

– Все! – сказала она, разогнувшись и откинув волосы со лба. – Для первой партии достаточно… Что это с тобой?

Френсис не смогла ничего сказать, просто протянула ей брошь, и какое-то время они молча смотрели на нее. Слышно было сиплое дыхание Кэрис, пропитанное джином и табаком. Глаз не было видно под нахмуренными бровями. Френсис практически не могла дышать, ей казалось, что в груди у нее раздулся пузырь, который вот-вот лопнет. В конце концов Кэрис настороженно посмотрела на Френсис.

– Старая брошь Вин, – сказала она небрежным тоном, что для нее было совсем нетипично.

– Я… – начала Френсис и сглотнула. – Я не знала, что остались какие-то из ее вещей. Думала, ваш отец все уничтожил. Откуда она у тебя? Брошь была… Вин всегда носила ее на себе.

– Значит, не всегда, – недовольно отозвалась Кэрис. – Ее нашла Дениз, и я сказала: пусть оставит себе. Вин бы точно не возражала.

– А где она ее нашла?

– Откуда мне знать. Что, этих детей не знаешь? Наверное, в их комнате, которая раньше и моей была. Вы же вечно там возились. Вот и обронила.

– Но она… она же всегда ее носила. Если бы потеряла, сказала бы мне обязательно, – упиралась Френсис.

– Ну, похоже, не сказала, – теряя терпение, огрызнулась Кэрис. – Давай упакуй ее со всей остальной мелочовкой, надо пошевеливаться.

Но Френсис отрицательно покачала головой и зажала брошь в кулаке, чувствуя, как металлические лепестки впились ей в кожу.

– Я… Я оставлю ее. Верну Дениз, если она теперь принадлежит ей. То есть отдам Оуэну, чтобы он передал Дениз.

Какое-то время они просто смотрели друг на друга. Френсис старалась угадать состояние Кэрис: по ее глазам было видно, что где-то в глубине ее души, скрываясь под маской агрессии, маячит страх.

– Возьми, если так. Мне все равно, – наконец проворчала Кэрис, подхватила ящик с банками и направилась к лестнице.

Френсис не спеша закончила начатое, не беря во внимание требование Кэрис «пошевеливаться». Она слышала, как та позвала Фреда помочь ей. В окно она видела, как Фред, сняв противогаз, пригладил рукой потные волосы. Комната странным образом преобразилась, и даже воздух стал другим. Голова словно разламывалась, и куда бы Френсис ни посмотрела, везде ей мерещилась удаляющаяся Вин с играющими в волосах солнечными лучами и напряженной фигурой. Она силилась вспомнить, когда же это было. Почему Вин так взвинчена? Куда она собралась и почему Френсис с ней не пошла? Попытки извлечь из памяти это воспоминание были сродни потугам поймать рукою тень. Френсис до боли сжала брошь в руке, и когда разжала кулак, то на ладони остались маленькие порезы, сквозь которые сочилась кровь. И тогда в голове у Френсис словно вспыхнул свет. Она вспомнила, что хотела сказать вслед уходящей Вин. Эти слова были уже готовы сорваться с губ, но так почему-то и не были произнесены. Даже и не слова, а крик отчаяния.

– Вернись, – прошептала Френсис, касаясь кончиком пальца желтого лепестка броши.

Но было уже слишком поздно.

Спустя какое-то время Френсис спустилась вниз. Кэрис сидела за кухонным столом. Перед ней стояли бутылка и стакан. Стакан был пустой, но она крепко сжимала его в руке. Френсис потеряла счет часам и не знала, как долго она пробыла наверху, но за окном было уже темно. Сколько за это время успела выпить Кэрис, сказать было трудно. Она выглядела спокойной, отстраненной, почти сонной; и после стольких лет пьянства, чтобы достичь такого состояния, влить в себя требовалось немало. Но состояние это было весьма опасным. Френсис остановилась перед ней, убрав брошь Вин в карман.

– Как насчет моего Дэви? – спросила она, уставившись на Френсис мутными глазами. – Что с ним?

– Я найду его.

– Ха! Черта с два! – заплетающимся языком пробормотала Кэрис. – Он мертв. Ты его бросила, и он погиб.

Френсис молчала. Все, что она хотела сказать, все вопросы, которые она хотела задать, в одно мгновение были вытеснены живыми и яркими воспоминаниями о Дэви – как она держала его крохотную ручку в своей, как от него пахло, когда она купала его, как светилось его лицо, когда она находила что-то очень интересное для него: идеально круглое птичье гнездо, устланное мхом; ежа, которого они обнаружили в садах Магдалины; невероятно крупную клубнику в одном из питомников Александра-парка.

– Пожалуйста, не говори так, – с трудом произнесла Френсис. – Он не погиб. Он потерялся…

– А я буду так говорить, раз это правда, – бросила Кэрис. – А не как мама, которая все эти проклятые годы твердила, что Вин жива. Да, я думаю, что мой Дэви мертв. Его разнесло в клочья бомбой. Потому что ты должна была присматривать за ним, а ты этого не сделала. Вот так.

– Кэрис…

– Что?! – Кэрис пошатывалась на стуле, и глаза ее лихорадочно блестели. Она подняла бутылку и попыталась наполнить стакан, но большая часть пролилась на стол. – Что еще ты можешь сказать мне?

– Так поэтому ты его и не ищешь? Потому что сдалась? – сказала Френсис, сдерживая нарастающий гнев. – Ты же вроде как мать его…

– Я и есть мать! И без всяких «вроде»! – взмахнула рукой Кэрис. – Что ты знаешь о том, каково это – быть матерью? А?

Кэрис свирепо уставилась на Френсис, и та, не выдержав, отвела взгляд.

– Я слышала, муж вышвырнул тебя, потому что ты не можешь иметь детей. И не думай, что ты была бы лучшей матерью для моего мальчика, чем я. Это не так. Ты ни черта об этом не знаешь!

– Он не вышвыривал… Это было совсем не так… – заговорила Френсис, сдерживая дрожь. В горле у нее пересохло, и дыхание сбилось. – Знаю, что я не его мать, но… я люблю его. И буду его искать. И я не сдамся.

Кэрис ухмыльнулась и залпом допила остатки джина.

– Хорошо, – сказала она, тяжело дыша. – Хорошо. Не сдавайся. – Язык у нее снова стал заплетаться. – Надеюсь, ты угробишь свою жизнь так же, как угробила мою.

1918

– Тише, сестренки! – Бледный человек, который, похоже, все-таки не был призраком, говорил странно, с незнакомым акцентом и очень быстро.

Френсис и Вин, схватившись за руки, держались на безопасном расстоянии, готовые броситься наутек, если он сделает хоть шаг в их сторону. Но человек не двигался. Какое-то время они молча смотрели друг на друга, словно решали, друзья они или враги. Когда Вин наконец пришла в себя, плечи ее расслабились и она повернулась к Френсис.

– Он не похож на прокаженного, – сказала она.

– И на призрака тоже, – осторожно согласилась Френсис.

– Ein Geist?[1] Неужели вы думаете, что я призрак? – спросил человек, и его голова дернулась чуть вперед, как у птицы.

Он отошел от окна и открыл дверь.

– Конечно нет, – сказала Вин с подчеркнутым равнодушием. – Но… а вы там, внутри, что-нибудь видели?

– Нет. – Человек покачал головой, не сводя с них глаз. – Здесь нет никаких призраков. Только я и пауки.

– И никаких прокаженных? – спросила Вин.

– Прокаженных? О чем вы?

– Да не берите в голову, – отмахнулась Вин с легким вздохом и повернулась к Френсис. – Это всего лишь человек, – сказала она с явным разочарованием.

Френсис почувствовала глубокое облегчение.

– И что теперь мы будем делать? – спросила Вин.

Даже если кто-то и жил в больнице для прокаженных, то теперь это уже не казалось таким загадочным, более того, это был просто дом.

– Может, пойдем? – неуверенно предложила Френсис.

Вин задумалась.

– Было бы интересно заглянуть внутрь, – сказала она. – Оуэн говорил, что никто из мальчишек никогда не заходил туда. – Вин прищурилась. – Мы можем войти? – спросила она.

Лицо мужчины нервно дернулось, он сглотнул и, казалось, что-то быстро соображал.

– А у вас еда есть? – наконец спросил он.

– Нет, – призналась Вин.

– А… Ну заходите, заходите.

Теперь, когда угроза столкнуться со сверхъестественным отпала, Френсис было даже любопытно посмотреть, что там внутри. Она решила, что больница должна выглядеть так же, как и много лет назад: древние одежды, чашки, броши, даже кости; маленькие повседневные сокровища, которые можно взять в руки, потрогать и понюхать.

В здании было две маленькие комнатки внизу и две наверху, почти пустые, если не считать мумифицированных мух, крысиного черепа и всепроникающего запаха сырости. Только извилистая каменная лестница несла на себе отпечаток пребывания здесь средневековых прокаженных, о которых рассказывал Оуэн. Когда они поднимались наверх, Френсис забыла о зловредных микробах, плесени или спорах грибка, которые могли здесь быть в изобилии, и смело шла по древним ступеням, пытаясь уловить отголоски прошлых жизней. Поднявшись, они окинули взглядом Холлоуэй через узкие стрельчатые окна.

– Разве не здорово – хоть разок тут побывать и посмотреть отсюда наружу! – воскликнула Вин.

Было ощущение, будто они оказались по другую сторону зеркала.

В верхних комнатах обнаружились стенные шкафы с пыльными полками, сточенными в порошок древоточцем. Все остальное было давно украдено, и вскоре Френсис почувствовала, что Вин становится скучно.

Они спустились на первый этаж к странному человеку, беспокойно поджидавшему их в пристройке, которая была гораздо новее основного здания, хотя тоже изрядно обветшала и покосилась. В комнате, где жил этот человек, была лежанка, выстланная старыми газетами, и ржавая банка из-под растительного масла, полная воды.

– Значит, вы что-то ищете, – констатировал человек, почесывая кисть левой руки, покрытую красными струпьями.

– Не совсем, – ответила Вин. – Мы думали, что здесь обитают призраки, но оказалось, никого нет.

– Нет. Только я один.

– А почему ты здесь живешь? Здесь вообще никто не должен жить.

– Я здесь не живу…

Он замолчал, обхватив себя руками и оглядываясь вокруг, словно ища ответ. Он был очень худым. Волосы довольно светлые, и все же не блондин; глаза карие; широкие скулы, отчего лицо казалось почти круглым. А голова выглядела слишком большой для его тела.

– Я здесь временно. Меня зовут Иоганнес. Кажется, я видел вас раньше. Вы ведь уже приходила сюда однажды, да?

– Да, – кивнула Вин, – мы просто хотели посмотреть.

– А как вас зовут? – спросил он, и Вин улыбнулась, потому что он произносил слова необычно, со странным акцентом.

– Я – Бронвин, хотя все зовут меня Вин. А это Френсис. – И ткнула большим пальцем в сторону подруги, которая стояла чуть поодаль, стесняясь незнакомца.

Иоганнес улыбнулся, но испуг, как вспышка молнии, тут же стер улыбку с его лица. Они услышали скрип проезжающей мимо повозки по Холлоуэй и голос возчика, подгоняющего лошадь, которая с трудом взбиралась на холм. Иоганнес вжался в угол, судорожно дыша, глаза его метались. И Френсис почувствовала жалость к нему. Как она могла бояться его, когда он сам так напуган и столь знакомый звук заставил его затрепетать, как кролика?

– Это всего лишь лошадь и повозка, – сказала Френсис. – Тебе нечего бояться.

Вин, прищурившись, посмотрела на него и склонила голову набок.

– Ты от кого-то прячешься? – спросила она решительно.

Иоганнес ответил не сразу. Он нагнулся за старой банкой из-под масла, поднял, выпил немного воды и вытер рот грязным рукавом. Френсис заметила, что в его волосах застряли веточки и травинки, а шнурок на одном из грязных башмаков порвался. Иоганнес бросил на подружек быстрый взгляд и тут же отвел глаза.

– Вы умеете хранить секреты, сестренки? – спросил он наконец, часто моргая, и затем попытался улыбнуться.

– Да, – хором ответили девочки.

– Я здесь скрываюсь. Мне необходимо спрятаться. Но есть мне тоже нужно. Вы можете мне что-нибудь принести?

– От кого ты прячешься? – не отставала Вин.

А Френсис задумалась, что бы она могла принести ему поесть. Теперь это было непросто, поскольку все, что ей вручала мать для перекусов, она отдавала Вин и, кроме того, тратила на нее все свои карманные деньги. Френсис сомневалась, что Вин захочет поделиться.

– Я прячусь… прячусь от людей, которые хотят поймать меня и держать в плену, – наконец сказал Иоганнес.

На самом деле, подумала Френсис, он не ответил на поставленный вопрос, но Вин он устроил. Было видно, что ее интерес рос по мере того, как воображение дорисовывало недосказанное.

– Тогда тебе лучше не показываться никому на глаза, – сказала она глубокомысленно. – Мы скоро вернемся и что-нибудь тебе принесем.

– Принесете? Правда? Прошло уже много дней с тех пор, как я ел последний раз.

– Ну я же сказала. Разве не понятно?

– Вы добрые… вы очень добрые. Но пожалуйста, никому не говорите обо мне. Вы должны вести себя тихо, как маленькие мышки. – Он приложил палец к губам. – Вы должны молчать, сестренки.

– Конечно, мы ничего никому не скажем, – беспечно ответила Вин.

Подруги решили попытаться украсть что-нибудь из кухни Норы Хьюз, поскольку мать Френсис уже дала ей кусок пирога с ветчиной, чтобы она могла продержаться до ужина, и Вин с жадностью проглотила его. Однако это оказалось очень рискованно, и операцию пришлось отменить. Отец Вин, как обычно, сидел в своем кресле между камином и дверью в заднюю комнату, и, когда они попытались проскользнуть мимо него, он протянул руку и схватил Френсис за запястье, удивленно моргая.

– Ты не похожа на мою дочурку, – сказал он.

Френсис чуть не вскрикнула от неожиданности и вся сжалась от этого прикосновения. Потом она с замиранием сердца покачала головой, подтверждая его догадку.

– Ну и чья же ты тогда?

Френсис не смогла ответить. Она вмиг лишилась дара речи, настолько велик был страх сказать что-то неправильное. Она просто смотрела на него, приоткрыв рот, пока Билл не перевел взгляд на Вин.

– Эта соплячка что, полоумная? – обратился он к Вин, и из-за валлийского акцента вопрос прозвучал почти музыкально, несмотря на грубость голоса.

– Это моя подруга Френсис, – ответила Вин, подойдя к его креслу и легонько похлопав его по плечу.

Билл тупо уставился на Вин, и Френсис была потрясена, заметив, что его глаза наполнились слезами. Как раз в этот момент вошла Кэрис, неся сверток с бельем. Приостановившись на пороге, она наблюдала, как отец нежно провел тыльной стороной ладони по лицу Вин, а затем зажал ее подбородок между большим и указательным пальцем.

– Fy merch hyfryd[2], – прошептал он.

Френсис потеряла дар речи, а лицо Кэрис потемнело. Билл посадил Вин себе на колени и крепко обнял ее, зарывшись лицом в ее волосы. Он всхлипнул и нежно покачал ее, а Вин тихо сидела у него на коленях, безвольная и послушная.

Когда Вин высвободилась из его объятий, они с Френсис направились к задней двери, но Кэрис остановила их.

– Не носитесь здесь и не шумите. Мама наверху отдыхает, а папе нужно отоспаться, – процедила она сквозь зубы и, помолчав, добавила с каменным лицом: – Ты можешь считать, что ты его любимица, но это не потому, что ты особенная, Вин.

Вин промолчала. Она смотрела на сестру с сердитым, оскорбленным выражением лица, ожидая, что еще та ей скажет. Кэрис, не моргая, таращилась на нее с высоты своего роста.

– Ты ничем не лучше всех нас, – снова зашипела она. – Просто ты напоминаешь ему о них. К тому же он пьян, понятное дело. Вот, – сказала она, подпихнув ногой тюк с бельем в их сторону. – Отнеси это к бабушке и забрось в дальнюю кладовку, чтобы постирать. Бедняга Клайв все еще пытается починить пол в нашей прачечной, и я не знаю, когда смогу туда попасть. Думали, что папа ему поможет, но теперь это вряд ли, – пробормотала она, заправляя непослушную прядь волос в пучок на затылке.

– Но мы собирались…

– И не смей спорить со мной! – прикрикнула Кэрис. – Хоть раз сделай что-нибудь полезное.

Подруги потащили тяжелый тюк с бельем к Парфитт-Билдингс. Вин, нахмурившись, молчала, а Френсис забеспокоилась, что, как только починят пол в прачечной в Бичен-Клифф, туда перестанут приходить тритоны. И так получилось, что их намерение раздобыть еду как-то само собой забылось. Во-первых, это было слишком трудно из-за Кэрис, а во-вторых, очень опасно, учитывая, что Билл Хьюз мог их поймать. Лишившись первоначальной цели, они побрели к восьмому шлюзу, что находился в районе Уидкомб. Там они сидели на нагретых солнцем деревянных брусьях и смотрели, как вода хлещет через створки ворот, пробиваясь сквозь наросты тины в пустой шлюз пятнадцатью футами ниже. Френсис все еще была под впечатлением того, как ее схватил отец Вин, поражаясь быстроте и силе его руки и тому, как он потом обнял Вин и заплакал. Френсис казалось, что он мог бы раздавить Вин в своих объятиях. Она чувствовала, что должна была что-то сказать по этому поводу, неправильно было просто отмолчаться, как будто ничего не произошло. Но она не знала, что именно следовало говорить.

Поначалу Френсис даже не задумывалась о синяках Вин – у нее самой часто бывали сбитые колени и ободранные локти, но со временем она поняла, что причина была в Билле. Из-за него и Кэрис время от времени ходила с разбитыми губами и пылающими щеками, а у Норы Хьюз регулярно чернело под глазом. И Оуэн порой выскакивал из дома, вытирая слезы, ругаясь и хлопая дверью. А еще бывали моменты, когда Билл являлся домой, едва держась на ногах, распространяя запах пива, с потерянным выражением лица, словно не понимая, кто он и где находится. В таких случаях он позволял Норе усадить себя за стол и напоить чаем, а иногда мог заплакать, как сегодня. Для Френсис это было самым страшным – видеть, как его жесткие глаза становятся пустыми, а по седой щетине текут слезы. Дети в семье Хьюза могли получить взбучку за все что угодно: за то, что брали еды больше положенного; за то, что слишком шумели; за то, что приставали, путались под ногами; за то, что использовали последний клочок бумаги в уборной; за все, что можно было считать расточительством, например за то, что зимой открывали дверь и выпускали драгоценное тепло. Френсис просто не могла себе представить, что ей пришлось бы жить вот так, с постоянным страхом получить оплеуху.

Вин молча смотрела на плещущуюся в канале воду, и Френсис чувствовала беспокойство за нее – из-за ужасных слов, сказанных Кэрис, и из-за того, что ее отец был таким странным и злым. Но в то же время ее распирало любопытство.

– И что же сказал тебе твой отец? Это был валлийский язык?

– Да. Он сказал: «Моя любимая дочурка».

– Это приятно, правда? – осторожно спросила Френсис.

Вин ничего не ответила.

– Кэрис иногда бывает просто ужасной, – зашла с другой стороны Френсис.

Вин пристально посмотрела на нее и кивнула.

– А что она имела в виду, когда сказала, что ты напоминаешь своему отцу о «них»? Кто эти они?

– Мне еще рано знать, – сказала Вин, положив подбородок на согнутое колено. – Мама рассказала Кэрис, так как та уже взрослая и поймет все правильно, а потом Кэрис рассказала мне, потому что ей не нравится, что я его любимица.

– А что рассказала? – заинтересовалась Френсис.

Вин, прищурившись, посмотрела на нее, и на мгновение Френсис показалось, что та находится отсюда в сотне миль. У нее был взгляд незнакомки, постичь которую никому не дано. Правда, этот взгляд исчез так же быстро, как и появился. Френсис быстро сглотнула.

– У папы была другая семья, прежде чем появились мы, – сказала Вин.

– Как это?

– Да так. – Вин сорвала одуванчик и бросила его в воду.

Желтый цветок покружился секунду-другую, прежде чем поток унес его вниз.

– Я ходила к тете Айви, после того как Кэрис мне проболталась, и она все мне рассказала.

– А мне можно об этом знать?

– Да. Но ты не должна никому об этом рассказывать.

– Клянусь, я не расскажу, – сказала Френсис.

– Когда папа был молодым, он жил на ферме в горах Уэлса и был женат на женщине по имени Кэтлин. Они любили друг друга с детства, а после свадьбы у них родилось трое детей – Эмлин, Гэвин и Женевьева. Мальчики были темноволосыми, как папа, а Дженни – белокурой, как Кэтлин. И такой же, как я. А потом, через год, они все умерли, все, кроме папы. Эмлин было одиннадцать, а Гэвину восемь, и оба они умерли от гриппа. Потом шестилетняя Дженни случайно утонула в ручье, протекавшем рядом с фермой, и Кэтлин была так убита горем, что повесилась.

Вин сделала паузу, а Френсис, пораженная этой историей, безмолвно смотрела на нее. Что на это можно сказать, она понятия не имела.

– После этого папа уехал из Уэлса и больше туда не возвращался. Он приехал сюда, женился на маме, и родились мы.

Вин пожала плечами и сорвала еще один одуванчик.

– Я однажды слышала, как Кэрис спрашивала маму, любил ли папа свою первую семью больше, чем нас, – продолжила Вин.

– И что ответила мама?

– Ничего не ответила. Просто обе замолчали.

Френсис на мгновение задумалась, но так ничего и не сказала, потому что поняла, насколько все это плохо для Вин, и для Кэрис, и для Оуэна с малышкой Энни. И для миссис Хьюз тоже. Еще ей подумалось, будет ли теперь Билл Хьюз выглядеть для нее по-другому, когда она увидит его в следующий раз, теперь, когда она знает о его прошлом и обо всем горе, которое он пережил? Это была такая странная мысль, что из-за нее все вокруг стало каким-то шатким, словно тебя вознесло высоко-высоко и ты смотришь вниз. Затем к Френсис пришло чувство вины, поскольку в глубине души она не могла не радоваться, что эта история не про ее отца.

На следующий день Билла Хьюза арестовали за то, что он устроил скандал на работе. Когда Френсис вернулась домой из школы, родители на кухне вели разговор о том, что ей нельзя больше играть с Вин. Френсис, затаив дыхание, подслушивала у двери, чувствуя, как ее сердце бьется все сильнее.

– Знаешь, Сьюзен, – говорил отец, – бедняжка Бронвин не несет ответственности за этого человека.

– Конечно нет, я этого и не говорила, Дерек. Я знаю, что ребенок ни в чем не виноват. Но Билл Хьюз отвратительный тип, и его последняя выходка лишний раз это подтверждает. Он сломал мужчине челюсть одним ударом из-за какого-то пустяка, как я слышала.

– Ну, теперь он предстанет перед судом и, не сомневайся, безнаказанным не останется. Уж штраф-то ему придется заплатить. Будет урок на будущее.

– Но ведь это не в первый раз, правда? Сам прекрасно знаешь. Я слышала, что Френк Литтл держит его на пивоварне только потому, что просто боится уволить.

Последовала долгая пауза.

– Но для девочек же он не представляет опасности. Верно? – наконец сказал Дерек.

– Я не знаю. Я просто не знаю, – отозвалась Сьюзен.

И снова наступило молчание.

– Если мы запретим играть ей с Вин, это ее сильно расстроит, – проговорил Дерек. – Мы не можем так поступить, Сью. Они лучшие подруги.

Сьюзен тяжело вздохнула, и на этом их спор закончился.

Френсис с облегчением выдохнула, но чувство тревоги не покинуло ее. Она вовсе не была уверена в том, что Билл Хьюз не представляет для них опасности. Мать шлепала ее в исключительных случаях и только тогда, когда Френсис делала что-то действительно гадкое. Как в тот раз, когда Френсис засыпала галькой сливную трубу в уборной, чтобы посмотреть, что из этого выйдет, – и случился потоп. Отец вообще ни разу в жизни не ударил ее, и она не могла себе даже вообразить это. Теперь она лучше понимала слова Пэм, что бесстрашие для Вин вещь необходимая, и легко могла представить, что босс Билла Хьюза был слишком напуган, чтобы уволить его. Френсис казалось, что только два известных ей человека не боялись Билла Хьюза – одним из них была Вин, а другим Клайв Нойл.

Френсис очень жалела Клайва. Ему пришлось спрашивать разрешения у мистера Хьюза, чтобы обручиться с Кэрис, и, женившись на своей возлюбленной, он заполучил ужасного тестя. Но Клайв, как ни странно, не слишком расстраивался. Он разговаривал с мистером Хьюзом так же весело и непринужденно, как и со всеми остальными, что всегда удивляло Френсис. Возможно, он просто не знал, что может случиться, если у мистера Хьюза появится повод рассердиться. Френсис считала, что кому-нибудь следовало бы предупредить его об этом, но, разумеется, сама она вмешиваться не стала.

– Все в порядке, мистер Хьюз? – радостно приветствовал Клайв Билла всякий раз, когда они встречались, и добавлял что-нибудь вроде: – Как ваша женушка-жена?

Ответа обычно не бывало.

– Я готов помочь вам починить это, если хотите, – мог запросто сказать Клайв, указав на прореху в кровельной черепице, или на гнилой кусок плинтуса, или на засоренный дымоход. – Это не займет много времени, если мы вдвоем возьмемся.

– Не лезь не в свое дело, сынок.

– А ведь вы совершенно правы, мистер Хьюз.

И если Клайв замечал, что Френсис в это время наблюдает за ними, он закатывал глаза и затем подмигивал. Френсис считала такое отношение к нему мистера Хьюза очень несправедливым, поскольку Клайв всего лишь пытался помочь. Она мечтала, чтобы однажды Клайв и ей предложил свою помощь, и тогда она могла бы принять ее и потом поблагодарить, хотя наверняка покраснела бы и смутилась, если б вдруг такое случилось.

Как ни странно, но жалости к Вин Френсис не испытывала. Это было просто невозможно – жалеть Вин, которая, казалось, никогда не беспокоилась ни о чем, кроме своего урчащего желудка. Она ничего не боялась и сама себя никогда не жалела. Однако Френсис с удивлением осознала, что иногда ей бывает жаль Кэрис. Кэрис не всегда бывала злой, и Френсис решила, что в глубине души она должна быть очень хорошей, потому что Клайв обожал ее. Но любимицей отца все же, безусловно, была Вин, и никто не мог упрекнуть Кэрис за то, что она расстраивалась из-за этого. Разве была в этом справедливость, что немногие драгоценные минуты отцовской нежности предназначались лишь одному из его отпрысков? Как-то в субботу Френсис увидела Кэрис и Нору в нижней части Холлоуэй – они вышли из паба «Привал путника», когда она ждала у торговой лавки свою мать, которая зашла купить стиральный порошок «Ринзо» и заварной крем. Кэрис рыдала, утирая нос обеими руками.

– Да он вовсе не это имел в виду, милая, – говорила Нора, пытаясь объяснить, что произошло в пабе.

Френсис надеялась, что они пройдут мимо, прежде чем ее мать выйдет из лавки и увидит, что Билл Хьюз опять что-то натворил.

– Черт возьми, именно это! Он действительно так думает, – не соглашалась Кэрис.

У нее не было носового платка, поэтому она использовала свой рукав, запачканный кровью.

– Мы же не виноваты, что они все погибли, правда? Это не наша вина, что мы не они! Зачем мы вообще ему нужны?

– Скоро ты будешь от него далеко, – печально сказала Нора.

Френсис готова была слиться со стеной, но Кэрис заметила ее и пригвоздила злобным взглядом. В Кэрис было много от Билла Хьюза, и этот пугающий взгляд она в числе прочего унаследовала от отца.

Вин почти никогда не плакала, но если уж плакала, то это было ужасно; как в тот день, когда они запланировали сходить навестить Иоганнеса с тем скудным запасом еды, который удалось собрать Френсис. Прошло три дня с тех пор, как они познакомились; и Френсис боялась, что он может умереть от голода. Она уже чувствовала груз ответственности за него, ведь они обещали, что вернутся. Вин была скорее расстроена, чем встревожена. Она сама почти ничего не весила – кожа, кости и копна светлых волос. Голод других людей не вызывал в ней озабоченности. Когда Френсис пришла навестить ее, она выскочила из задней комнаты как раз в тот момент, когда отец спускался по лестнице. Она столкнулась с ним и запуталась у него в ногах, тогда он просто отшвырнул ее в сторону. Не со всего маху, но этого было достаточно, чтобы Вин совершила настоящий перелет. Френсис с ужасом наблюдала за происходящим. Раздался жуткий грохот, когда Вин ударилась о камин и повалилась на каминные щипцы. Она поморщилась от боли, но не издала ни звука. Билл прошел к своему креслу и сел в него как ни в чем не бывало – он даже не взглянул на Вин. Бледная, с опустевшими глазами, Вин поднялась и, пошатываясь, прошла мимо Френсис к выходу.

– Вин! С тобой все в порядке? – прошептала Френсис, следуя за подругой.

Вин кивнула, хотя все еще потирала затылок и выглядела очень бледной. Услышав историю о первой семье мистера Хьюза, Френсис одно время пыталась относиться к нему с сочувствием. Да, она могла пожалеть прежнего Билла Хьюза – из другой жизни, но эта жалость не распространялась на Билла Хьюза, которого она знала теперь, – того, который сидел в кресле у камина с шапкой черных волос, каменными глазами и тяжелыми кулаками. Того, который без всякой причины швырнул через всю комнату свою любимую дочь. Френсис ненавидела его и боялась. До этого момента подруга всегда казалась ей несокрушимой, но тогда, на полпути к Холлоуэй, Вин вдруг остановилась, опустила голову и разрыдалась.

– Тебе больно? – воскликнула пораженная Френсис, ведь Вин просто не могла плакать.

– Гляди, она сломалась! – сказала Вин сквозь слезы. – Я ее испортила!

Она смотрела на свою брошь в виде нарцисса. Похоже, во время падения один из листочков загнулся, и краска на сгибе облупилась.

– Ой, да не беда! Мы все исправим! Я уверена, что у нас это получится, – торопливо сказала Френсис, отметив, что Вин произнесла «я ее испортила», а не «он ее испортил».

Вин беззвучно плакала.

– Мы попросим Оуэна… Оуэн нам поможет, – успокаивала ее Френсис.

Глядя на брошь и поглаживая пальцами левой руки согнутый листок, Вин тронулась дальше. Френсис шла рядом, сокрушаясь, что не может найти утешительных слов. Молча они спустились во двор лепрозория, молча постучали в заднюю дверь и вошли. Внутри пахло застарелым потом и какой-то тухлятиной, слабо, но неприятно. Иоганнес лежал на своей газетной подстилке, подтянув колени к животу и закрыв лицо рукам. Он не убрал рук, пока Френсис не подошла к нему. Осторожно склонившись, она стала выкладывая то, что ей удалось выпросить, купить или стащить: бутерброд с паштетом, сморщенное яблоко, два яйца вкрутую и одну из сырных лепешек Пэм. Иоганнес уставился на еду, словно ему все это мерещится, затем схватил бутерброд и начал запихивать его в рот. Потом он разразился слезами. Это, по-видимому, наконец тронуло Вин. На ее лице еще не высохли собственные слезы, и оно было непривычно неподвижным, когда Вин подошла и села рядом с ним.

Она похлопала Иоганнеса по плечу, глядя, как он продолжает поглощать еду, и сказала:

– Все хорошо.

По щекам Иоганнеса все еще катились слезы, размывая грязь.

– Все хорошо, – повторила Вин. – С тобой все будет хорошо.

Поморщившись, она наклонилась вперед и положила подбородок на колени, и, когда ее волосы упали на плечи, Френсис увидела страшный иссиня-черный синяк, расползающийся сзади по шее и спускающийся вниз между лопатками.

– В меня впились тысячи ужасных иголок, – сказала Вин, ни к кому конкретно не обращаясь. – Всю левую сторону искололи сверху донизу.

Френсис не знала, что ей делать – стоять, сидеть, что-то сказать? В конце концов она присела, чувствуя себя бесполезной и чужой в их небольшой компании из-за того, что она не такая худая, совсем не голодная и даже не грустная, как эти двое. И ей самой вдруг стало одиноко. Каменный пол был холодным и грязным; снаружи в канавах щебетали воробьи, и ветер ронял последние розовые лепестки с Иудиного дерева во дворе. Глаза Вин следили за каждым кусочком пищи, который Иоганнес отправлял себе в рот. Она смотрела так пристально, что он заметил это и предложил ей одно из яиц. К удивлению Френсис, Вин отрицательно покачала головой.

– Все в порядке, – произнесла она. – Это твое.

– Вы очень добры ко мне, сестренки, – сказал Иоганнес, когда все было съедено. – Я думал, что умру от голода. Так и умру здесь от голода. – Он поежился, и голос у него стал сонным. – Вы спасли меня.

При этих словах глаза Вин засветились от удивления и гордости.

– Ты слышала, Френсис? – прошептала она, когда он прислонился головой к стене и, казалось, уже спал. – Как ты думаешь, это правда? Мы спасли ему жизнь?

– Я думаю, он мог бы и сам найти себе что-нибудь поесть, – неуверенно заметила Френсис. – Интересно, почему он этого не сделал?

– Потому что плохие люди могли бы схватить его. Он так сказал, – ответила Вин, не отрывая взгляда от Иоганнеса.

Френсис сидела и думала обо всем этом – о плачущем Иоганнесе, о рыдающей Вин, о синяке на ее шее, о том, как отец отшвырнул ее ногой, а потом просто плюхнулся в кресло как ни в чем не бывало. Френсис чувствовала себя совершенно несостоятельной, и в душе у нее поднималась злость – она хотела бы помочь им, сделать что-то хорошее, однако не знала как. Но опасности она не чувствовала. Она не знала, что опасность может быть скрытой, что ее бывает трудно распознать. Ей была знакома лишь очевидная и непосредственная опасность, та, которую представлял собой Билл Хьюз. Но Френсис и представить себе не могла, что кто-то, вроде Иоганнеса, что дрожит и плачет, может таить в себе угрозу. Она еще не знала, что людям, в отличие от животных, не нужно злиться, чтобы быть опасными. Не знала, что отчаяние и страх могу сделать их опасными.

6

Четверг

Четвертый день после бомбардировок

Когда Френсис очнулась от тревожного сна, утро встретило ее дождем и письмом от мужа. Она слышала, как Пэм открыла заднюю дверь, чтобы выпустить Пса в сад, и вода с дверного косяка мягкой дробью застучала по ступеньки. В саду дождь барабанил по листьям гортензии. Френсис вышла на веранду и сквозь рубашку почувствовала капли дождя на плечах. Она глубоко вдохнула и вдруг поняла, что запах гари и дыма исчез. Пахло привычной английской весной – мокрыми камнями, землей и зеленью, пряным ароматом цветущей бирючины и ракитника.

– Ты не собираешься распечатать письмо? – спросила Пэм, когда Френсис вернулась в дом.

– Собираюсь. Трудно представить, что он может написать, – ответила Френсис, садясь за стол.

Она оставила за собой мокрые следы на плиточном полу в кухне, но Пэм ничего не сказала, не стала ворчать, не схватилась за швабру, как сделала бы мать Френсис.

– Действительно, что может сказать своей жене мужчина после нескольких месяцев отсутствия? – холодно заметила Пэм. – Может, тебе все же съездить на ферму и навестить Джудит, в конце-то концов? И у нас, кстати, закончились яйца.

– Я бы предпочла этого не делать.

– Не будь ребенком. Она там совсем одна.

– У нее есть там эти бездельницы, ее работницы. И она, кстати, ненавидит меня.

– Естественно, ненавидит. Разве она может винить во всем своего единственного сына? В любом случае, ты ушла от него, поэтому на тебя и все шишки валятся. Так всегда бывает. Ты же и Джудит бросила, когда уехала с фермы. Как думаешь, каково ей было?

– Ну… – Френсис задумалась на мгновение и продолжила – На самом деле я уверена, что она была рада. Это лишь доказывало ее правоту в отношении меня.

– Да хватит себя жалеть! Знаю, она не подарок, но это ты бросила Джо, ты оставила ее без внуков. Поэтому не стоит удивляться, что у нее зуб на тебя.

– У меня сейчас нет времени навещать ее, – сухо ответила Френсис. – Мне нужно искать Дэви.

Она бегло просмотрела письмо Джо, сознательно не впуская его в свое сознание. Упреки мужа проскальзывали мимо, не затрагивая чувств Френсис, в то время как внимание ее привлек дрозд в саду, который клевал улитку, выползшую на дорожку. Она вспомнила, что двор лепрозория был усеян старыми раковинами, забитыми грязью. Однажды они с Вин набрали их целую кучу для какой-то игры. Какой именно, она уже не помнила. У нее перед глазами всплыла картина, как Вин, сосредоточенно поджав губы, выкладывала их в один ряд, чтобы пересчитать, и брошь в виде нарцисса поблескивала у нее на груди. Теперь эта брошь лежала у Френсис в кармане. Каким-то сверхъестественным образом она физически ощущала и форму, и даже ничтожный вес этой броши. И было также очевидно, что находка имеет решающее значение, но что именно это значит, Френсис понять не могла. Вин, вернись! Эти слова Френсис так и не произнесла тогда, и теперь она мучилась вопросом, а что было бы, если бы она их сказала. Ей захотелось поделиться этим с сержантом Каммингс.

– Ну что? – спросила Пэм, когда Френсис молча отложила письмо. – Надеюсь, у него все в порядке?

Пэм надевала плащ поверх униформы «Вулворта». Пес печально смотрел на нее, понимая, что хозяйка собирается надолго уйти.

– Как он там?

– У него все хорошо. Отчитывает меня, что не отписалась после бомбежек, но я думаю, что ему просто скучно.

– Скучно? Вот уж сомневаюсь. Работать в шахтах – опасное дело, там не заскучаешь.

– Он говорит, что каждый день одно и то же, – равнодушно отозвалась Френсис.

Пэм помолчала, пристально глядя на нее.

– Он еще надеется, что все образуется?.. Не смотри на меня так, Френсис. Я на твоей стороне. Ты была несчастлива с ним. Нужно иметь мужество, чтобы уйти, – миллионы женщин не могут на это решиться. Но начнем с того, что ты по собственной воле вышла за него замуж и теперь ждешь, что он просто смирится с тем, что ты ушла. Ведь ничего плохого он не делал.

– Я… да лучше уж делал бы.

– Если бы да кабы, да во рту росли грибы – и я не ходила бы на работу. Вечером увидимся? Есть печень с луком на ужин. Если куда соберешься, можешь прихватить с собой Пса. Кстати, после бомбежек я больше не видела того парня, что продавал мясо для собак. Будет возможность, сходи к Коулам и прикупи пару кусочков. Только не бери китовое, он не притронется к нему, и я его понимаю. Используй карточки, если надо, а то бедняжка уже несколько дней не ел ничего, кроме сухарей.

Как только Пэм ушла, Френсис отыскала зонтик, собачий поводок и отправилась в госпиталь. Пес деловито трусил рядом, навострив уши и спокойно посматривая на разрушенные постройки, снесенные уличные навесы и разбросанную повсюду поломанную мебель. Только огромная воронка перед Цирком, казалось, насторожила его. Когда Френсис приостановилась у трепещущей на ветру огораживающей ленты, Пес облаял кусочек неба, отразившегося в грязной луже. Она услышала мальчишеские голоса, топот и глухие удары – дети играли в футбол неподалеку, на Брок-стрит, и эти звуки эхом отозвались в далеком прошлом: Оуэн пинает свой мяч в стену лепрозория, а Френсис там, внутри. По телу у нее пробежала мелкая дрожь. Тише, сестренки! Френсис резко встряхнулась и усилием воли заставила себя думать о муже, чтобы отдохнуть от всего остального.

Френсис точно и не помнила, когда ее отношения с Джо из дружеских переросли в нечто большее. Когда они были детьми, она не думала о нем вовсе. Это был просто мальчишка, не такой противный, как большинство, но не более того. Долгое время после исчезновения Вин Френсис почти никуда не выходила. Всю осень и зиму, а затем и весну 1919 года единственным ее маршрутом был путь из дома в школу и обратно. Иногда она заходила к тете Пэм, изредка к миссис Хьюз. Она ни с кем не играла, нигде не бывала. Все народные гуляния и празднества в связи с окончанием войны прошли мимо нее. Только возвращение отца – похудевшего, постаревшего, но все такого же улыбчивого – тронуло ее сердце. Наступило лето, и Френсис снова стала бродить по городу, избегая тех мест, где она бывала раньше вместе с Вин, но главное – Френсис старалась убежать от себя самой.

Ей нравилось забираться повыше и оттуда смотреть на Бат – такой маленький и далекий, и очень хотелось ощущать себя такой же – маленькой и далекой. Таким способом она пыталась отстраниться от всего плохого, что с ней произошло, оставив это там, далеко, на Холлоуэй. Френсис одолевала многие мили и раз за разом сталкивалась с Джо Пэрри. Она не могла припомнить, когда именно это произошло в первый раз и сколько ей было лет. Возможно, десять, но, может быть, к тому времени уже и одиннадцать. Ее прогулки часто проходили неподалеку от фермы «Топкомб», и Френсис много раз видела его за работой – то он гнал их малочисленное стадо на дойку, размахивая хворостиной, то обратно – с дойки. Бывало, завалив овцу на спину, Джо держал ее, пока отец стриг шерсть на ногах, или же с помощью воронки и трубки поил овцу лекарством. Однажды она повстречала его, когда он бродил по полям с ружьем наперевес, стреляя ворон. Джо был на два года старше Френсис и уже не выглядел ребенком. Френсис тоже выглядела старше, – конечно, еще не взрослая, но уже и не дитя. Она и не заметила, как детство кончилось. Джо был в брезентовой куртке, такой грязной, что первоначальный цвет материала было уже не распознать. От него пахло овечьим жиром, сеном и землей. Брюки были заправлены в ботинки, а штанины ниже колен подвязаны веревками – защита от крыс и пауков. Накануне Френсис снова снился кошмар. Ее атаковали пауки и крысы. Они залезали под одежду, вгрызались в кожу. Она проснулась с колотящимся сердцем, задыхаясь, но все же удержалась от крика. После исчезновения Вин Френсис часто одолевали кошмары, и мать вынуждена была часто подходить к ней среди ночи, что ее утомляло и порой даже вызывало досаду. Тогда Френсис приучила себя молча лежать, уставившись в темноту, пока кошмар не рассеется и не потеряет над ней своей власти.

Было в Джо что-то такое, что ободряло и успокаивало. Возможно, потому, что он не так часто улыбался. Нет, он не был угрюмым или вспыльчивым, наоборот – по-простому серьезен и уравновешен. Он не имел привычки постоянно шутить или кривляться, так что Френсис не приходилось заставлять себя улыбаться или смеяться. Ему, как и Френсис, нравились долгие прогулки. Нравилось разыскивать следы диких животных – тоннели, проложенные барсуками в густых зарослях можжевельника; клочки шерсти или рога, сброшенные оленями; пахучие метки лисиц. Постепенно, незаметно они стали друзьями.

– Господи, как ты вымахала! – обронила Джудит Пэрри, когда Джо впервые пригласил Френсис на чай.

Френсис было уже двенадцать, и по росту она не уступала Джо, что весьма ее смущало. Чаепитие на ферме сильно отличалось от чая у тети Пэм и Сесилии. Не было ни пирожных, ни булочек, и уж подавно сервизных чашек с блюдцами. Джо просто наливал им по кружке, и они уходили в амбар или на железную скамейку перед домом, покрытую ржавчиной, которая проглядывала сквозь белую краску. Френсис нравился вид, открывающийся с этой скамьи, на Смоллкомб, кладбище в долине, за которым просматривались вдалеке дома Бата. Жизнь на ферме казалась Френсис совсем другим миром по сравнению с тем, в котором она жила. И Джо отличался от всех остальных людей, которых она знала.

– Я не нравлюсь твоей маме, – сказала как-то Френсис.

Джо поморщился, но возражать не стал.

– Она называет тебя чудачкой. Считает, что у тебя с головой не все в порядке.

Он всегда был прямолинеен и честен. Коротко улыбнувшись, Джо добавил:

– Да откуда ей знать?

– А что, если она права? – мрачно спросила Френсис.

– Ну и что из того? Кто сказал, что «не в порядке» означает «плохо».

Френсис промолчала.

– Ты тоже можешь как-нибудь зайти к нам на чай, – сказала она после паузы.

Но когда Джо смущенно замотал головой, Френсис почувствовала облегчение.

– Спасибо, но у меня правда нет времени, со всей этой работой здесь.

– Да все нормально, – поспешила успокоить его Френсис. – В любом случае, здесь лучше.

– Серьезно? – удивился Джо.

Френсис лишь неопределенно пожала плечами, разглядывая свою чашку.

– Все в городе до сих пор смотрят на меня как-то странно. Даже мои родители. Будто я тоже могу исчезнуть в какой-то момент.

– С какой стати? – спросил Джо, и Френсис снова неопределенно пожала плечами.

– Не знаю, – сказала она, отводя взгляд.

Так она впервые солгала Джо. На самом деле Френсис знала. Какое-то чувство подсказывало ей: то, что случилось с Вин, может произойти и с ней.

Они поцеловались в первый раз, когда Джо было шестнадцать, а Френсис – четырнадцать. Они сидели у повалившегося бука в Клэвертон-Даун в один из тех дней, когда дул холодный осенний ветер, сбивающий с ног. Это был не первый ее поцелуй. Такое случалось и раньше. Еще до того, как Оуэн отверг ее. Да и после тоже. Это были случайные поцелуи и случайные встречи, и радости они не приносили. Френсис позволила Джо поцеловать себя, потому что догадывалась, что он очень давно этого хотел. Люди все время от нее чего-то хотели.

«Выше голову! Почему бы тебе, в конце концов, не попробовать завести новых друзей? Надо двигаться дальше, Френсис!» – говорил ей отец после очередной ужасной отповеди матери, которая все время сокрушалась по поводу упрямого молчания Френсис и ее безразличия ко всему на свете. Говорил отец ласково – он всегда был ласков с ней, – но в тот раз в его словах сквозила еще и жалость. Френсис огорчало, что отец не понимает ее. В общем, она поцеловалась с Джо, потому что тот этого хотел и потому что должна была это сделать, – так она решила.

Нос у него был холодным и влажным, а руки – жесткими и сильными. Она почувствовала эту силу даже сквозь пальто, когда Джо порывисто обнял ее. Его рот, прежде такой знакомый и обыкновенный, вдруг превратился в нечто странное, непонятное и оказался способным на такие вещи, о которых оба они и понятия не имели. Во время этого поцелуя пальцы Френсис окоченели от холода, а живот странным образом словно сжался.

– Все было правильно? – спросил он, с трудом переводя дыхание, когда они отстранились друг от друга.

На нижней губе у него поблескивала слюна, глаза смотрели совсем иначе, а щеки налились румянцем. Они не стали парой после этого, отнюдь. По-прежнему оставались друзьями, но иногда целовались. Порой она не появлялась несколько дней подряд, и, когда они вновь встречались, Джо сердился и молчал. Тогда Френсис отправлялась гулять одна. Она целовалась и с другими парнями и не переживала, знает об этом Джо или нет. Если бы он спросил, она бы сказала, но, судя по всему, он не желал этого знать и имел благоразумие не спрашивать.

Однажды Френсис пришла повидаться и нечаянно услышала, как Джудит сказала:

– Не понимаю, что ты в ней нашел, Джо. Уж она точно не красавица – лицо как каменная стена, с тех пор как пропала ее подружка. Я думаю, она слегка не в себе.

Френсис еще долго думала над ее словами. За несколько месяцев до этого случая она так же ненароком подслушала, как Сесилия говорила Пэм:

– У бедняжки такой взгляд! Как у старухи, которая пережила войну. Ты не находишь?

Возможно, так все и заканчивается – только у Френсис это случилось слишком рано. То, что прежде вызывало у нее смех, теперь было не смешно. И лицо стало слишком серьезным, чтобы улыбаться. Между ней и остальным миром возник барьер, через который никто не мог ничего разглядеть и через который невозможно было к ней пробиться.

Френсис очнулась от своих мыслей, когда Пес резко дернулся на поводке, и она поспешила по Беннет-стрит, минуя обуглившиеся руины здания Ассамблей. С балок обрушившейся крыши свисали сталактиты оплавившегося свинца – у пожарной команды закончилась вода, чтобы сбивать пламя. Двигаясь дальше, Френсис остановилась у развалин бывшего отеля «Регина». Бомбой снесло половину здания, и уцелевшая часть выглядела как гигантский кукольный дом, готовый к игре. На нескольких этажах сохранились и были хорошо видны камины с зеркалами или картинами над ними. Где-то на входной двери висело пальто, а на тумбочке стоял канделябр. Вторая половина здания была полностью разрушена, и Френсис удивилась, что кто-то смог выжить, находясь там, особенно в баре на первом этаже, где, по словам медсестры, во время налета оставались несколько человек. Френсис представляла себе Перси Клифтона, лежащего под этой грудой развалин, и не могла определиться со своими ощущениями. Странная ломота в коленях, боль сострадания и страх. Может, было бы лучше, если бы он умер. Неужели он был в сознании? Чувствовал ли он, как его лицо обожгло пламенем пожара, слышал ли грохот падающих на него камней?.. Пес свирепо залаял, рванувшись назад, туда, откуда они только что пришли. Улица была пуста. Френсис еле удерживала его на поводке. Хвост Пса нервно дрожал.

– Что такое? Тише, тише! – попыталась успокоить его Френсис.

Пес перестал лаять, но продолжал смотреть вглубь улицы. Френсис обернулась, но никого не увидела. Она почувствовала, как по спине у нее пробежали мурашки от вернувшейся уверенности, что за ней следят, постоянно наблюдают – и не из добрых побуждений.

– Пошли, – дернула она Пса за поводок и устремилась прочь.

Она где-то читала, что собаки могут видеть то, что недоступно людям. Например, призраков.

Хаоса в госпитале меньше не стало. Френсис привязала поводок к батарее в холле, почесала Пса за ушами и оставила его там. По ее просьбе дежурная сестра позвонила в госпиталь Бристоля, и выяснилось, что вестей о Дэви по-прежнему нет. Френсис старалась держать себя в руках: она не могла позволить себе расклеиться сейчас, как это было днем раньше, ей нужно было сохранять дееспособность. Ужасные слова Кэрис не переставали звучать у нее в голове: «Что ты знаешь о том, каково это – быть матерью?.. Ты ни черта об этом не знаешь». Даже если это была правда, это еще ничего не значило. Да, она не мать Дэви, но она любит его и несет за него ответственность. И она найдет его, где бы он ни был, пусть не здесь, пусть не сейчас.

Она снова оказалась у кровати Перси Клифтона, куда ее влекло с непонятной силой, и прочитала на информационной табличке, что у него легкий жар. Пациенты по обе стороны от кровати Перси сменились с тех пор, как Френсис впервые подходила к нему, но его не трогали. Она боязливо присела на стул, стоявший рядом, и мужчина с соседней кровати улыбнулся ей. У него была забинтована и подвешена нога.

– Привет, – бодро окликнул ее мужчина. – Похоже, скоро разъя́снится, – кивнул он в сторону окна, за которым слышался шум налетевшего дождя.

Френсис лишь кивнула в ответ, не готовая к подобной беседе. Она впервые сидела так близко от Перси. С напряженным вниманием Френсис разглядывала его профиль, сознавая, что, если он шевельнется, она бросится прочь. Разлет скул, излом переносицы, линия подбородка – на мгновение его облик показался ей отчаянно знакомым, но тут же это ощущение исчезло. На носу у него были заметны лопнувшие сосуды, под нижней губой виднелся небольшой шрам. Она все всматривалась и всматривалась.

Дыхание Перси показалось ей более частым и глубоким, чем раньше. Когда в палате наступала тишина, ей казалось, что она слышит хрипы в его легких. Покраснение на коже стало интенсивнее, и лицо было покрыто испариной. Френсис всполошилась: что, если ему станет хуже и он умрет? Она встала, оглядываясь по сторонам в поисках сестры или доктора. Мужчина с соседней койки с любопытством наблюдал за ней.

Перси Клифтон не должен сейчас умереть. Френсис когда-то встречала его, она это чувствовала; образ Клифтона присутствовал где-то в темных глубинах ее памяти, и ей требовалось время, чтобы извлечь его на поверхность. Он был как забытое слово, вертевшееся на языке, как мелодия, которую она никак не могла вспомнить, как обрывок сна, растаявшего в утреннем свете. Она смотрела на его руки, безвольно лежавшие на простыне, на его скрюченные пальцы. Ей захотелось коснуться одного из них, но Френсис не смогла заставить себя сделать это. Если он умрет до того, как она заговорит с ним или он обратится к ней… Такие мысли заставили ее, стиснув зубы, слегка податься вперед.

– Мистер Клифтон… – вымолвила Френсис настолько тихо, что ее слова едва были слышны.

Понимая всю глупость происходящего, прочистила горло и попыталась еще раз:

– Перси…

И снова получился шепот. Имя было незнакомым, но что-то все же произошло, и Френсис, как наяву, увидела носки своих детских туфель и свои согнутые колени, услышала шорох сухих листьев, ощутила жар летнего солнца и запах крапивы… и еще чем-то пахло, она поняла… был еще какой-то запах… Мужчина на соседней кровати откашлялся, Френсис вздрогнула, и картинка исчезла.

– Значит, вы не жена его и не дочь? – спросил незнакомец. – Простите, я не специально подслушивал, просто тут не избежать этого. Я сначала решил, что вы родня, понимаете…

Френсис замотала головой и собралась уйти, но словоохотливый сосед натолкнул ее на одну мысль, и она осталась.

– Вы, случайно, не знаете, а кто-нибудь еще поступал сюда из отеля «Регина»?

Мужчина невесело усмехнулся:

– Так вот где его так покалечило! Ну, получается, он да я, мы оба. Кстати, я – Виктор, Виктор Спуррелл. Бедный парень, похоже, ему досталось похлеще моего. Я же тоже там поселился. Как раз поднялся в свой номер, и к счастью, он оказался в той части здания, которая уцелела. Я сломал ногу, когда сбегал вниз по лестнице, – даже не знаю, хорошо это или плохо.

Человек подумал и добавил уже более определенно:

– Думаю, что хорошо.

– Вы знаете его? – спросила Френсис, указав на неподвижную фигуру Клифтона.

Виктор пожал плечами:

– А как его зовут?

– Персиваль Клифтон. Перси, как я полагаю.

– Звучит вроде знакомо… Там, в баре, всю ночь ошивался один парень, он все пытался засадить людей играть с ним в карты. «В любую игру, что хотите…» – твердил он. Я ничего не имею против игры, но до тех пор, пока это интересно. Я еще тогда подумал: похоже, шулер. Хорошо одет, учтиво разговаривает. Возможно, он и сказал, что его зовут Клифтон, но я не уверен. Тот, кажется, выглядел постарше этого, насколько я помню, но трудно сказать наверняка.

– Ну все же… как думаете, это может быть он? – спросила Френсис.

Виктор еще раз внимательно присмотрелся к Перси и беспомощно пожал плечами:

– Увы, моя дорогая, не могу вам сказать. Если бы хоть голова была не так сильно перебинтована. Кто знал, что мне придется их распознавать, верно? Я просто зашел пропустить стаканчик бренди после ужина, вот и все дела. Там был, значит, картежник и еще молодой парень – хотя, может, и не молодой. Смахивал на спекулянта, ну… вы понимаете, о чем я, – такой весь из себя делец. Я, мол, знаю людей, через которых можно достать все, что душе угодно. Такой типчик. Дамочки от них без ума. Я думаю, что он действительно был симпатичный парнишка, хотя и слегка уже помятый. Похоже, он толкал дамам нейлоновые чулки, – в общем, по виду точно спекулянт. Моя Кэрол его точно в милашки записала бы, предложи он ей нейлоновые чулки. Она уже несколько месяцев носит какую-то дерюгу на ногах.

– Значит, Перси Клифтон и есть тот самый спекулянт? – не успокаивалась Френсис.

Виктор посмотрел на нее и снова беспомощно развел руками:

– Ну честно… Я не могу утверждать. Извините.

– А кого еще вы помните? Был с этими двумя еще кто-то? Может, они говорили, откуда они?

– Нет, не заметил, чтобы с ними еще кто-то был. Там было несколько супружеских пар не первой свежести, вполне респектабельные, и еще совсем молодые особы, о которых я вот что скажу: не надо им посещать такие места без сопровождения – я так считаю. Были еще две титулованные дамы, леди Кинг, приехавшая из Лондона, спасающаяся от авианалетов. Вот ведь ирония! И леди Шэнд из Ньюпорта. Вы бы видели, как они смотрели друг на друга, словно пара стервятников. – Виктор горько усмехнулся. – Еще там был викарий – мы с ним сидели за ужином за одним столом, так как оба были в одиночестве. Его звали Вудманси. Он жил неподалеку, за углом, у Цирка. Говорил, что повар в «Регине» – один из лучших в городе. Вот и заплатил за свой ужин жизнью. А пошел бы домой и ел бы себе тушеные бобы на тосте. – Виктор покачал печально поникнувшей головой, сжимая пальцами край простыни.

Френсис начала сомневаться, что он сможет ей помочь.

– Значит, вы… не можете мне ничего рассказать об этом человеке? Вы совсем его не помните, да? – на всякий случай снова попыталась она.

– Ну да… вы уж простите, – ответил Виктор. – Это была… забавная ночка, надо отметить. Но вы же сами сказали мне его имя, верно? Персиваль Клифтон.

Френсис закрыла глаза.

– Но это же… не Перси Клифтон, – вдруг вырвалось у нее.

– Нет?

– Нет! Потому что я не знаю никакого Перси Клифтона! А этого человека я знаю, точно!

– Вы меня совсем запутали, моя дорогая, – сказал удивленно Виктор. – Полундра! – добавил он громким театральным шепотом.

К ним направлялась хмурого вида медсестра. Френсис показалось, что она встречалась уже с ней раньше.

– Что здесь за шум? – строго спросила она. – Мадам, я понимаю, сейчас экстренная ситуация, но нам нужно соблюдать хоть какой-то порядок. Часы посещения с двух до четырех. Я боюсь, сейчас вам придется уйти.

– Ему стало… еще хуже, – сказала в ответ Френсис, указывая на Перси. – И у него поднялась температура. Может, какая-то инфекция? Что с ним, он поправится?

Не переставая хмуриться, медсестра тыльной стороной пальцев провела по щекам Перси, а затем проверила пульс. Френсис почувствовала биение собственного пульса в гортани. В завершение осмотра медсестра приподняла веко незабинтованного глаза Перси, и Френсис уловила отблеск света в незрячем глазе. Это зрелище потрясло ее.

– Возможно, легкая инфекция, – резюмировала медсестра. – Скорее всего… последствия дыма, которым он надышался, – это могло вызвать воспаление в дыхательных путях. Я уверена, что здесь не о чем беспокоиться. Мы будем следить за ним, не волнуйтесь. Отдых – это то, что ему сейчас нужно, так что, пожалуйста, уходите.

Френсис повернулась и пошла к двери, пораженная видом глаза Перси, – ярко-карий зрачок в налитой кровью белизне. Секундное зрелище шокировало ее до глубины души, потому что это было именно то, что она и ожидала увидеть.

* * *

Вернувшись в «Вудлэндс», Френсис обнаружила под дверью записку от матери, и ее сердце екнуло при виде аккуратного, старательного почерка. Она поспешила в коттеджи Магдалины и застала родителей на кухне – отец умывался, а мать жесткой щеткой вычищала накипь со дна чайника, – и на секунду Френсис показалось, что ничего необычного не произошло и все так, как всегда. Эта мысль вызвала у Френсис острое желание вернуться к тому времени, когда еще не было бомбежек, когда Вин числилась пропавшей, а Дэви – нет и она могла жить дальше, день за днем, ни о чем не тревожась. Но назад пути не было.

Мать вздрогнула с легким вскриком, но тут же взяла себя в руки, и Френсис поняла, что та все еще сердится на нее. Она направилась к матери и обняла ее.

– Прости, мама, – сказала Френсис, отметив, какой та стала маленькой и хрупкой. – Мне очень жаль, что я не пошла с вами, но я рада, что вы благополучно вернулись.

После секундного колебания Сьюзен обняла ее в ответ.

– Твоя рана, кажется, затягивается? А о парнишке есть новости? – пустилась в расспросы мать, отстранившись и разглядывая дочь на расстоянии вытянутых рук.

Френсис отрицательно покачала головой.

– Я продолжаю искать, – сказала она и бросила взгляд на пол, где видела следы Дэви, но Сьюзен уже успела все вымыть. – Он приходил сюда, – нерешительно добавила Френсис.

Мать уставилась на нее широко раскрытыми глазами.

– После первой бомбежки я видела здесь его следы. Он искал меня или еду. Забрался наверх, снял с полки жестянку из-под печенья и в буфете искал. Но… С тех пор я больше ничего не нашла.

– Господи! Да кто угодно… – взволнованно заговорила Сьюзен. – Ты думаешь, что это был Дэви?

– Я знаю точно – это был он.

Закончив умываться, отец вытерся и подошел к дочери. Он выглядел измученным. Коричневые круги под глазами придавали его лицу мрачное выражение. Френсис крепко обняла его.

– Как я рада снова видеть тебя, папа. С тобой все в порядке?

– Да, в полном порядке, дорогая. Я везде, где только мог, расспрашивал о мальчишке, – сказал он. – Велел всем смотреть в оба.

– Спасибо.

Потом они сидели за кухонным столом и пили чай; поначалу все молчали, не зная, что сказать, – или, наоборот, нужно было сказать так много, что они не знали, с чего начать.

– Боюсь, что твоя комната еще не готова – там не работает отопление, – начал Дерек. – Но ты можешь пока перебраться к маме, а я поселюсь внизу.

– Да что за глупости, папа? – возразила Френсис. – Я спокойно поживу у Пэм. Тебе сейчас нужно хорошо выспаться.

Было видно, что Дерек вздохнул с облегчением.

– Ты уверена? Тебе это удобно? – встревожилась Сьюзен.

– Конечно уверена! – заверила Френсис и поймала себя на мысли, что ей гораздо больше хочется вернуться в «Вудлэндс», чем снова жить дома.

Тут она чувствовала себя так, словно навсегда застряла в прошлом, это место напоминало обо всех ее неудачах.

– Не буду утверждать, что ты убила меня своим решением, – сказал Дерек и улыбнулся. – Моя спина покоя мне не дает…

– Ты уже вернулась к работе? – спросила Сьюзен.

– Да. Но наверно, это неправильно, так как я все еще не нашла Дэви.

Родители озадаченно переглянулись.

– Ну что ж, – начала Сьюзен с нарочитой бодростью, – по-моему, это хорошо! Надо потихоньку возвращаться к нормальной жизни. Не стоит… зацикливаться на одном, – говорила она, не смея поднять взгляд на Френсис.

От растерянности у Френсис вспыхнули щеки.

– О чем это ты? – спросила она.

– Что значит «о чем», милая? – Мать продолжала уклончиво улыбаться.

– Мы просто беспокоимся за тебя. Вот и все, малышка, – вмешался Дерек.

– О чем беспокоиться? Я в порядке.

– Ну, все эти ужасные события… Я имею в виду, что ты во время бомбежки оказалась на улице, а Дэви остался… и пропал… а потом эта история с Вин… ну, что ее нашли. Мы просто беспокоимся, что все это… – Сьюзен умолкла, умоляюще глядя на мужа.

– Ты не помнишь, что было с тобой, когда она пропала, – мягко вступил Дерек. – Нет, ты, конечно, помнишь, как это случилось, но ты не помнишь, что было с тобой. Прошло столько времени, пока… пока ты смогла оправиться. Одно время мы не были уверены в том, что ты справишься. И мы боимся, что теперь эта история снова сильно ударит по тебе. Ее нашли, и это может всколыхнуть в тебе…

– Но ты должна быть сильной, Френсис, – вмешалась Сьюзен, беря дочь за руку. – Это… все это было очень давно. Не стоит больше об этом думать. Ведь на самом деле эта находка ничего не изменила.

Она так отчаянно хотела, чтобы ее слова были правдой, что у Френсис не хватило духу возразить матери. Она осталась на некоторое время и помогла отцу повесить входную дверь, купленную им у соседа, дом которого был полностью разрушен. Дверь была зеленой, в стиле знаменитого универмага «Хэрродс» в Лондоне, а это означало, что этот человек копил деньги, вероятно, всю свою жизнь и сумел наконец купить себе дом. В их округе такое было большой редкостью.

– У него что же, совсем ничего не осталось? – тихо спросила Френсис.

Она даже представить себе не могла, каково это – потерять все, ради чего ты работал.

– Можно и так сказать. Бедняга… – сокрушенно ответил Дерек. – Но у него есть дочь в Уэлсе, и она заберет его к себе, так что это уже кое-что.

Затем Дерек переключился на последние новости; рассказал, где ему довелось побывать и как спасатели разгребали руины, пытаясь найти там выживших.

– И нашли кого-нибудь?

– Со вчерашнего дня никого, – со вздохом ответил он. – Сегодня только трупы обнаружили. Я думаю, что прошло слишком много времени, чтобы можно было надеяться на что-то большее… – Дерек кротко взглянул на дочь, и Френсис опустила глаза.

– Но вы же продолжите поиски, правда? Надежда не умирает.

– Нет. Надежда не умирает.

– Дети очень живучие. И они не всегда идут туда, куда им велят, – в укрытия или подвалы, – сказала Френсис.

Последовала долгая пауза. Френсис было понятно, что родителям вполне очевидно, впрочем как и ей самой, что она цепляется за идею найти Дэви просто ради того, чтобы отгородиться от чудовищной правды. Что надежда найти его живым с каждым днем становится все призрачнее.

– Вот теперь лучше, – сказала Сьюзен, глядя на новую дверь. Затем глубоко вздохнула и отвернулась. – Нам повезло, правда? У нас все еще есть дом, и мы вместе. Не то что другие.

Чашка выскользнула из ее рук и со звоном упала в раковину. Дерек подошел к ней, погладил по плечам, и Сьюзен разрыдалась.

* * *

К полудню дождь прекратился. По небу плотной чередой быстро бежали облака, и в воздухе висел запах мокрого пепла. Френсис стояла возле полицейского участка, окруженная шумом улицы, – рычали автобусы, с грохотом шли трамваи, легковые автомобили проносились по лужам, поднимая фонтаны брызг, со скрипом и стуком двигались запряженные лошадьми повозки. Френсис оставила записку для сержанта Каммингс, сообщив, что хотела бы встретиться с ней по неотложному личному делу. Френсис ждала ее, засунув руки поглубже в карманы, пытаясь подавить растущее чувство тревоги. Наконец, поправляя пояс на талии и выбившиеся из-под шляпки пряди пышных волос, появилась Каммингс. Френсис шагнула ей навстречу, встав на пути так неожиданно, что Каммингс резко остановилась. Вид у нее был озабоченный и немного уставший.

– Миссис Пэрри, это вы! Что случилось? С вами все в порядке?

– Да-да, я в полном порядке – ответила Френсис.

Каммингс выдохнула, и плечи ее опустились.

– В сообщении говорилось, что это личное дело, и я подумала почему-то, что оно от моей мамы…

– Простите! Господи, мне очень жаль. Я просто не хотела, чтобы ваш босс узнал, что это была я. Что вы согласились помочь мне с делом Вин.

– Я поняла. Все правильно. – Каммингс снова глубоко вздохнула. – На будущее знайте: лучше, если я сама буду приходить к вам домой. Есть новости о малыше Дэви?

– Нет. А вы проверяли заявления… о пропавших детях? О похищенных детях?

– Да, но их немного. Большинство из этих детей просто беглецы, которые в конце концов вернулись домой. О Гордоне Пэйне никаких упоминаний, хотя у его отца послужной список длиной с телефонную книгу.

– Оуэн сказал, что родители Гордона не обращались в полицию, когда он пропал.

– Меня это не удивляет. И как в такой ситуации нам выяснить, кто его похитил, если мы понятия не имеем, что там произошло. Если эти люди не желают разговаривать с нами, как мы вообще можем им помочь?

– Да, я понимаю. Но… вы нашли что-нибудь, что могло бы натолкнуть на мысль, что… ну, что это случалось и раньше?

– Вы имеете в виду серийного похитителя детей? – Каммингс сразу стала очень серьезной. – Нет, – покачала она головой. – Но, как я уже говорила, у нас нет полной картины. Более вероятно, что Дэви потерялся, миссис Пэрри. Или погиб. Мне очень жаль, но и такое возможно.

– Ну что ж, – проговорила Френсис, с трудом сглотнув, – если он потерялся, значит его можно найти. Я… Я хотела показать вам еще кое-что. У вас есть время?

– Да, немного есть, – подтвердила Каммингс. – Так что это?

Френсис вынула из кармана брошь в виде букетика нарциссов.

– Вот.

Она держала брошь на ладони, представляя, насколько большой и массивной эта вещица казалась в руках Вин, когда та, сияя, впервые приколола ее к своей кофточке во время совместного празднования Рождества. Казалось, что это было сто лет назад и в то же время только вчера. И снова возникло ощущение невозможности того, что Вин мертва, что руки ее никогда уже не станут больше. Френсис – она вот, стоит и держит брошь Вин в своих руках, когда самой Вин больше нет.

Каммингс осторожно взяла брошь и внимательно ее рассмотрела.

– Это брошь Вин, верно? – догадалась она.

– Да, я подарила ее Вин как-то на Рождество. Брошь очень нравилась ей… Вин всегда ее носила. Я никогда не видела ее без этой броши. Я точно знаю, что это та самая брошь, вот здесь один листок был согнут, видите? Где краска потрескалась. Она всегда ее носила.

– А как брошь попала к вам?

– Я нашла ее вчера в спальне Кэрис.

– Кэрис Ноил, старшая сестра Вин?

– Да. Я помогала ей собирать вещи – ее дом будут сносить. Она сказала, что ее дочь Дениз обнаружила эту брошь в бывшей комнате Кэрис. Мы с Вин часто ходили туда, – объясняла Френсис. – Вин любила примерять одежду своей сестры. Кэрис говорит, что Вин, вероятно, просто потеряла ее в один из таких визитов.

– Но вы так не считаете?

– Я… Знаете, я кое-что вспомнила. В последний раз, когда я видела Вин, брошь… Я уверена, что тогда брошь была у Вин. И это было накануне ее исчезновения.

– Вы уверены?

– Если бы она ее потеряла, то непременно рассказала бы мне. Непременно рассказала бы…

– Но вы же подарили ей эту брошь, так что, может быть, она просто не хотела вас огорчать, поэтому и не сказала, что потеряла, нет?

– Нет… Вин была совсем не такой. Она ничего не скрывала…

Френсис замолчала, вспоминая, как изменилась Вин в то последнее лето. Она стала совсем другой.

– Вы видели брошь на Вин в тот день, когда она исчезла?

– Никто не видел ее в тот день, когда она исчезла. Кроме того, кто ее убил, – резко ответила Френсис, чувствуя, как сильно забилось ее сердце, что случалось всегда, когда она лгала.

И это озадачило Френсис, поскольку она была уверена, что говорит правду.

– Тогда что вы думаете… как брошь оказалась в доме ее сестры? – спросила Каммингс.

– Кто-то забрал ее у Вин. Или, если она действительно ее потеряла, это могло случиться… при нападении. Булавка в порядке, видите? Немного согнута, но острая, и защелка все еще работает, так что она не могла просто расстегнуться и упасть.

– Вы думаете, она поссорилась с сестрой? Но разве они дошли бы до такой драки?

– Да, конечно!

Сержант Каммингс вернула брошь Френсис и внимательно посмотрела на нее.

– Вы не очень хорошего мнения о ее семье, миссис Пэрри, – наконец заговорила сержант. – Но боюсь, что это еще ничего не доказывает. Возможно, Вин потеряла брошь или обронила еще до своей смерти. Вы же сами сказали, что не видели Вин в тот день, когда она пропала.

Френсис глубоко вздохнула и на мгновение опустила взгляд на брошь. «Вин, вернись!» – услышала она собственные тихие слова. И другой голос: «Тише, сестренки!»

Она покачала головой:

– Я все же думала… думала, что это убедит вас.

– Убедит меня? А в чем именно? – бесстрастно спросила Каммингс.

– Что это был не Иоганнес! Случилось еще что-то… в доме Вин… – Френсис замолчала, потом спросила: – У вас пока не было возможности взглянуть на отчет по делу Вин?

– Пока нет, – сказала Каммингс. – Дайте мне немного времени – у нас ведь и так работы немало, сами знаете.

– Да, знаю. Извините. Я просто… Я чувствую, что необходимо… ковать железо, пока оно горячо…

– Миссис Пэрри, – оборвала ее Каммингс, – железо остыло почти двадцать четыре года назад. Я не совсем понимаю, в чем тут срочность…

– Да-да, конечно. Это потому… Я просто чувствую, что сейчас самый подходящий момент. Ведь настоящий убийца может скрыться, узнав, что ее нашли. Или, наоборот… объявиться.

Френсис представила себе жесткий, настороженный взгляд Кэрис, вспомнила, как хрупкая Вин пролетела через всю комнату и ударилась о камин. Френсис чувствовала, что ее преследует какая-то призрачная фигура, она ощущала на себе чей-то неотступный взгляд. Она видела человека, лежащего на больничной койке, и это был не Перси Клифтон. «Тише, сестренки!» – снова послышался знакомый голос.

– Миссис Пэрри, вы должны понимать, что собрать сейчас достаточно улик, чтобы осудить другого убийцу – если он вообще существовал, – после стольких лет, ну… шансов ничтожно мало. Возможно, только явка с повинной пролила бы свет на эту историю! Я лишь предложила взглянуть на отчет, потому что… ну хорошо… Честно говоря, я начинаю жалеть о своем обещании.

– Да. Извините. Пожалуйста, не надо… Я имею в виду, пожалуйста, посмотрите отчет. Посмотрите? Мне нужно знать, как она умерла. Как именно, я хотела бы сказать.

– Вам необходимо это знать?

– Да. Видите ли, это может помочь мне. Помочь окончательно разобраться во всем, что случилось.

Френсис прижались к стене, когда мимо с грохотом пронеслась машина «скорой помощи», оставив после себя облако выхлопных газов. Сержант Каммингс как будто о чем-то размышляла. Она долго смотрела на Френсис, потом вскинула брови.

– У меня такое чувство, что вы что-то недоговариваете, миссис Пэрри, – заявила она.

Френсис промолчала.

– Все, что я могу вам пока сказать, – со вздохом продолжила сержант, – это то, что на ее скелете не было опасных для жизни повреждений. Инспектор Риз попросил врача осмотреть ее в морге для составления уточненного отчета. Шея Вин не была сломана, череп цел, никаких следов удара по голове не обнаружено.

Каммингс время от времени поглядывала на прохожих, которые, казалось, ее узнавали.

– У нее было несколько переломов, но кости срослись задолго до того, как она умерла. Это ключица с левой стороны, правая рука и правое запястье.

– Да, – произнесла Френсис, на мгновение закрыв глаза. – Ключицу сломал Оуэн, ее брат. Это случилось, когда она была еще совсем маленькой, еще до того, как я познакомилась с ней, но она рассказала мне об этом – это было совершенно случайно. Они прыгали на кровати тети Айви, и Вин свалилась на пол. Она ударилась о подоконник. Оуэн был намного больше ее – ну, как и все остальные. Но он не специально, он не хотел… Он никогда не причинял ей вреда. А правая рука – это на совести Кэрис, ее сестры. Она застала нас в своей комнате, когда мы рылись в ее вещах, и вывернула Вин руку. Сильно скрутила ее. Я не думаю, что она хотела сломать ее, но Кэрис не поймешь. У нее всегда был жуткий характер. А насчет запястья я ничего не знаю. Возможно, это было еще до того, как я познакомилась с ней… – Френсис на мгновение задумалась, потом покачала головой. – Билл Хьюз лупил их так, что мама не горюй. Я удивлена, что у нее только три перелома.

– Боже мой, – пробормотала Каммингс.

Френсис снова задумалась.

– Если бы ее ударили по голове или если бы она ударилась головой, от чего могла умереть, это определенно оставило бы след на костях? – спросила она.

– Думаю, что да. Но я проконсультируюсь у врача.

– Я помню, по тогдашним разговорам и по газетам тоже… кровь была найдена во дворе лепрозория. Как вы считаете, в отчете будет сказано о количестве? Я имею в виду, были ли это просто капли, как будто она разбила губу, или… – Френсис сделала паузу, чтобы сглотнуть.

Каммингс наблюдала за ней с озадаченным видом.

– И еще я знаю, что там нашли кое-что из ее одежды, но непонятно, что именно… – Френсис замолчала, чувствуя, что ей стало жарко.

Каммингс выжидательно молчала, позволяя Френсис договорить.

– Мне просто нужно быть уверенной, – сказала Френсис.

– Уверенной в чем, миссис Пэрри?

– В том, как она умерла. Где именно. И была ли вообще…

Френсис замолчала. Она не смогла заставить себя произнести это вслух и заметила, как в глазах женщины-полицейского мелькнуло удивление.

– Миссис Пэрри, пожалуйста, что вы недоговариваете? – живо спросила Каммингс. – Вы что-то вспомнили? Так ведь? Что-то такое, что вы… о чем вы раньше не говорили? – Она на мгновение остановилась, подбирая слова. – Может, то, о чем вы не хотели бы вспоминать? – сформулировала она.

Френсис не смогла вымолвить ни слова и только покачала головой. Каммингс подождала, потом поджала губы.

– Хорошо. Знаете, газеты – неплохой источник. Полагаю, в библиотеке найдется архив хроники тех времен? Если хотите помочь, то можете пойти и поискать…

– В библиотеку идти не нужно, – перебила ее Френсис. – Миссис Хьюз вырезала все публикации об этом деле. Она их все сохранила.

– Ну, тогда вам следовало бы их просмотреть… может, вы что-то упустили тогда. – Каммингс не отрывала от нее пристального взгляда. – Вдруг вспомните что-нибудь.

* * *

Когда Френсис постучала в дверь дома тридцать четыре, ответа не последовало. У девушки засосало под ложечкой, голова кружилась. Она стояла среди руин и смотрела на дом Кэрис, обреченный на снос, чувствуя слабость в ногах и пытаясь собраться с силами, чтобы снова обойти все те места, где можно было бы спросить о Дэви. И тут появился Оуэн. Он улыбнулся, когда увидел ее. Его улыбка была все такой же привлекательной, как и тогда, когда они были детьми, хотя теперь в ней было больше печали, чем радости. Но в тот момент это была единственная улыбка, которая могла вызвать у Френсис желание улыбнуться в ответ. Оуэн был одет в униформу цвета хаки – мешковатые брюки и рубашку с многочисленными карманами, и то и другое было слегка коротковато для него. На поясе ремень; высокие сапоги, а на голове лихо заломленная пилотка.

– Привет, Френсис, – поздоровался Оуэн, смущенно стаскивая пилотку.

Это был излишне вежливый и слишком формальный жест для них, но он не смог от него удержаться. Посмотрев на свою пилотку, Оуэн рассмеялся, а пилотка так и осталась у него в руке. Сердце у Френсис сжалось, но она улыбнулась:

– Выглядишь молодцом.

– Рядовой Хьюз пятого батальона графства Сомерсет, ополчение города Бата, взвод Стозерта и Питта, к вашим услугам, мэм. – Оуэн щелкнул каблуками и отдал честь.

– Прирожденный солдат.

– Вот решил по дороге домой заехать и посмотреть, как там мама.

– Кажется, дома никого нет. – Френсис посмотрела на пустые окна. – Если только она не заметила, что я иду, и не спряталась.

– Не глупи. Как ты? Ты что-то бледная.

– Со мной все в порядке. Я просто не обедала, вот и все. Снова была сегодня в больнице, они звонили в Бристоль, но там тоже нет новостей. Я как раз собиралась пройтись по приютам для беженцев и…

– Френсис, – перебил Оуэн, коснувшись ее руки, – никто не ждет, что ты будешь днями и ночами напролет заниматься его поисками. Ты и сейчас уже на ногах еле стоишь.

– Но я ничего не могу сделать, Оуэн. А Кэрис… Она считает, что он мертв.

– Это я знаю, – со вздохом ответил Оуэн. – Она опять стала к бутылке прикладываться, как будто это поможет.

Френсис кивнула, и повисла пауза. Девушка опустила руку в карман и снова сжала пальцами брошь Вин. Она должна была отдать ее Оуэну, чтобы тот вернул Дениз, но знала, что не сделает этого. Френсис хотела оставить ее себе – как доказательство. Вот только чего? Ей хотелось расспросить Дениз Нойл, где именно та ее нашла. И вдруг ей захотелось поделиться с Оуэном своими размышлениями о Перси Клифтоне – вернее, не о Перси Клифтоне, а о неизвестном мужчине, который скрывался под этим именем. Она хотела рассказать ему и о своих подозрениях, и о своих попытках докопаться до правды. А также рассказать ему о том, что ее преследует невыносимое, тяжкое чувство вины, связанное не только со смертью Иоганнеса, но и со смертью Вин. Рассказать, что она пытается вытянуть из памяти события прошлого, что она была в полиции и что за ней, похоже, следят. Но слова замерли у Френсис на языке – нет, она была еще не готова. И вместо всего этого она произнесла:

– Я думала о тебе сегодня. Вспоминала твой футбольный мяч, который ты украл и с которым потом никогда не расставался.

– Неужели? – Оуэн снова улыбнулся. – Да будет тебе известно, что это была вовсе не кража. Я нашел его, вот так-то. Господи, а с чего ты вдруг вспомнила об этом?

– И что с ним стало? Наверно, его и нет уже давно…

– Ты что, смеешься? Он все еще у меня.

– Ага!

Отчего-то этот разговор о мяче основательно взбодрил Френсис.

– У меня. Приходи как-нибудь, покажу, если не веришь. Очень хороший мяч. Мы с Невом много раз с ним играли, и с Колином будем играть.

– Я помню, как ты пинал его о стену лепрозория. Я выглянула наружу и увидела тебя. Ты и не знал, что мы там.

При упоминании об этом лицо Оуэна вытянулось.

– Этого никто не знал. Как бы я хотел, чтобы это было не так, – сказал он.

Френсис промолчала.

– А чья это была идея отправиться туда?

– А ты как думаешь, чья? – чуть слышно спросила Френсис.

Она не стала напоминать, что именно Оуэн натолкнул Вин на эту мысль своими рассказами о призраках.

Оуэн кивнул:

– Она всюду совала свой нос. Да, такова была Вин. Наша бабушка Ловетт называла ее мышкой.

Оуэн отвернулся, и на его скулах заходили желваки.

– Мы всегда приходим к разговору о ней… Каждый раз, – тихо сказал он.

– Да, трудно удержаться. В любом случае я всегда думаю о ней. А ты тоже?

– Да, – ответил Оуэн. – Но только это все бесполезно. Я просто хочу… – Он покачал головой, но так и не сказал, чего хочет.

– Я так рада тебя видеть, Оуэн, – вдруг вырвалось у Френсис; она не хотела это говорить и почувствовала, что лицо у нее вспыхнуло.

Оуэн улыбнулся, но вид у него был обеспокоенный.

– Ну что, пойдем дальше? – сказал он.

– В каком смысле?

– В центры для беженцев. Я пойду с тобой. По дороге зайдем в кафе и возьмем тебе тарелку супа или еще чего-нибудь, чтобы ты подкрепилась.

– Хорошо, – с благодарностью согласилась Френсис. – Спасибо.

Желание поделиться с Оуэном своими страхами и подозрениями, упорядочить весь этот хаос, царивший у нее в голове, стало еще сильнее, когда они шли рядом и не нужно было смотреть друг другу в глаза. Мелькающие картинки сырого темного места, яркий солнечный свет. Охвативший ее ужас и странные запахи. Разъяренная Вин, уходящая прочь. «Заглянули под каждый камень». Но хотел ли Оуэн обсуждать все это? Френсис не желала ничего от него скрывать, но еще больше она не желала, чтобы он услышал то, чего слышать не хотел, и не было никакого способа удовлетворить оба эти желания. Она терзалась чувством вины, не покидавшим ее с восьми лет, и страдала от стыда, который окрашивал все ее переживания из-за потери Дэви. Кроме того, в цепи событий прошлого, теперь постоянно ворочавшегося на дне ее памяти, все еще оставались звенья, которые Френсис не могла восстановить. Но ее переполняла решимость сделать это – и узнать правду. Даже если это оттолкнет от нее Оуэна навсегда. Френсис представила себе, как лицо Оуэна омрачается, как он с отвращением отворачивается от нее… И больше уже никогда не улыбнется ей своей потрясающей улыбкой. Френсис охватило сомнение.

7

Пятница

Пятый день после бомбардировок

Нора Хьюз медленно спускалась по лестнице, неся маленькую потрепанную картонную коробку. Утро было дождливое. Френсис слышала, как вода журчит в водосточных трубах и льется на землю, сбивая пыль на дороге и впитываясь в обугленные бревна разрушенных строений.

– Вот, держи, – сказала Нора, на ее лице появились тревожные морщинки. – Хотя я не понимаю, зачем все это нужно изучать снова.

– Спасибо, – сказала Френсис. – Я просто хотела… Не могу даже объяснить. Наверное, потому, что тогда я была ребенком и могла понимать лишь часть из того, что происходило вокруг.

Нора кивнула и опустилась в кресло.

– Ясно. Думаешь, что это надо обязательно выяснить. Только что это может изменить?

– Есть вести от Билла? – спросила Френсис, чтобы сменить тему.

Тень беспокойства пробежала по лицу Норы.

– Нет. Пока нет.

Она плотнее закуталась в свою кофту; в комнате было сыро.

– Все с ним в порядке. Скоро появится.

– Как вы думаете… Ну… ему известно о том, что Вин нашли?

– Откуда мне-то это знать? – озадаченно сказала Нора.

– Да. Извините. А вы были там… Вы уже приняли какое-нибудь решение насчет похорон?

– Я… кое-что сделала…

Нора явно не хотела говорить об этом, поэтому Френсис оставила и эту тему.

– Я бы взяла эту коробку с собой в «Вудлэндс», если вы не против. Чтобы не занимать вашу гостиную…

– Знаешь, мне бы не хотелось, чтобы ты ее уносила. Тем более такой дождь на улице.

Кивнув, Френсис осторожно открыла коробку, не очень ясно представляя себе, что ей следует искать. Сказать матери Вин, что она разговаривала с полицией, Френсис не осмелилась. Она надеялась узнать то, чего не знала раньше, то, что заставит ее вспомнить произошедшее. Для этого ей нужно было точно понимать, как умерла Вин и от чего именно она погибла. На самом верху коробки лежала вырезка краткой статьи из «Кроникл энд геральд», освещавшей историю обнаружения останков Вин. Френсис отложила ее и замерла – под ней оказалась вырезка с расплывчатым изображением Иоганнеса. Прошло уже двадцать четыре года с тех пор, как она в последний раз видела его лицо, и вот он здесь, в полный рост, с руками, связанными за спиной, под заголовком «Сбежавший немецкий заключенный, виновный в убийстве ребенка». Над тощей шеей выделялось круглое изможденное лицо, рот был слегка приоткрыт, а в глазах застыли изумление и страх. Френсис прикоснулась кончиками пальцев к изображению, чувствуя, что ей трудно дышать.

Она достала статью и прочла ее, чувствуя, как в ней поднимается гнев. Иоганнеса называли вражеским шпионом, извращенцем, убийцей невинных людей:

Эбнер воспользовался наивностью детей самым коварным и бессердечным образом, заставляя их выполнять его приказы и служить его порочным целям.

Ему объявляли смертный приговор едва ли не с ликованием, хвалили работу полиции за поимку преступника. Как будто полицейские и правда что-нибудь для этого сделали, подумала Френсис. Как будто он не был доставлен им, как теленок, насмерть перепуганный и безвольный. Несправедливость произошедшего Френсис ощущала почти физически; во рту у нее появился металлический привкус, лицо запылало от стыда. Она пристально смотрела на фотографию Иоганнеса, пытаясь увидеть его как бы со стороны, глазами человека, который не знал его и верил тому, что о нем говорили и писали. Но как ни старалась, не могла разглядеть в нем никого, кроме затравленного подростка. В статье его называли извращенцем. Значит ли это, что в его действиях был сексуальный подтекст? Френсис просмотрела всю статью в поисках более подробной информации, но безуспешно. Лишь темные намеки на какие-то ужасные обстоятельства. Ничего конкретного о том, какие предметы одежды Вин были найдены рядом с ее туфлей. Когда Вин обнаружили, на ней была надета ее желтая кофточка. Френсис своими глазами видела ее полуистлевшие остатки. Кофточка, к которой всегда была приколота подаренная ею брошь.

Френсис молча положила статью обратно в коробку, чувствуя на себе пристальный взгляд Норы. Под вырезкой об Иоганнесе было еще несколько статей, где рассказывалось о первых лихорадочных поисках Вин уже после того, как обнаружили кровь и одежду во дворе лепрозория, после ареста Иоганнеса и его «отказа сотрудничать». Ни слова о том, сколько было крови – достаточно ли для того, чтобы говорить, что Вин умерла от пореза или колотой раны. Сама Френсис мало что помнила о тех днях. В памяти сохранилось лишь то, как ее держали дома и как она сбежала, чтобы поискать Вин там, где они обычно играли. Она обошла все их сокровенные уголки, кроме одного. Френсис заставила себя мысленно вернуться назад: перед ее взором мелькнула картина какого-то сырого места, сумрак которого пронизывали редкие лучи солнечного света, а затем она увидела уходящую Вин, в ярости размахивающую руками. Вин, вернись! Она вспомнила, как ее несколько часов допрашивал полицейский со зловонным запахом изо рта и она говорила только с одним желанием, чтобы он молчал. Но о том, что было дальше, об аресте Иоганнеса и суде над ним, она ничего не помнила. Просто белое пятно. А затем, однажды утром в конце ноября, мать усадила ее на колени и сказала, что плохой человек больше никому не причинит вреда. Френсис потребовалось некоторое время, чтобы понять это.

Дверь резко распахнулась, и в комнату поспешно вошла Кэрис, придерживая накинутый на голову плащ. У Френсис сердце ушло в пятки. Кэрис опустила корзину с покупками на пол и, тяжело дыша, закрыла дверь.

– Не смогла достать бекона. И сосисок тоже. Куда подевались эти чертовы сосиски? – проворчала она, отдуваясь.

– Ничего страшного, – успокаивающе сказала Нора. – Обойдемся.

Кэрис посмотрела на Френсис, сидевшую на стуле с коробкой вырезок на коленях.

– Будь я проклята! – произнесла она. – Ты опять здесь. Только подумайте!

– Привет, Кэрис.

– Похоже, мне незачем спрашивать, привела ли ты Дэви. – язвительно проговорила Кэрис. – Верно?

– Ради бога! Успокойся уже, ладно, – попыталась унять ее Нора. – Своим постоянным буйством ты делу не поможешь. Френсис делает все, что в ее силах.

Последовала пауза, и Кэрис, казалось, немного остыла. Она медленно выдохнула, покачала головой и подошла к Френсис. Увидев вырезки, нахмурилась:

– Что ты здесь делаешь?

– Я просто хотела взглянуть.

– Зачем? – требовательно спросила Кэрис.

– Просто… Я много обо всем этом думала. С тех пор, как ее нашли.

Френсис опустила голову. Пристальный напряженный взгляд Кэрис был невыносим. И Френсис с удивлением поняла, что та была трезвой. Френсис не могла припомнить, когда последний раз видела ее в таком виде. Запах мокрых волос и одежды Кэрис заполнил комнату, и ее присутствие стало казаться всеобъемлющим.

– И что ты там ищешь? – холодно спросила она.

У Френсис задрожали руки.

– Ничего, – ответила она.

– Тогда, может быть, и смотреть нечего?

– Будь добра, поставь чайник, Кэрис, – попросила Нора напряженным голосом.

Кэрис неохотно разобрала покупки и прошла в заднюю комнату.

– Занятно, что она снова дома, – сказала Нора. – Совсем как тогда, когда была ребенком. По правде говоря, я очень рада, что она рядом.

Она понизила голос и добавила:

– Я надеялась, что Клайв вернется из Лондона, учитывая, что теперь здесь много работы после налетов да Дэви пропал…

Нора отвела взгляд, произнося имя внука, и Френсис вновь ощутила тяжесть вины за произошедшее.

– Мы послали ему весточку обо всем этом и о том, что дом снесут сегодня вечером, но… – Нора покачала головой. – До сих пор не было ответа.

– Лондон не самое безопасное место, – сказала Френсис.

– Это так, но мы бы узнали, если бы с ним что-то случилось. Просто он всегда любил являться без предупреждения, так что остается только надеяться…

– Но… вы думали, что он поспешит вернуться из-за того, что… Дэви… – неуверенно произнесла Френсис.

Нора поджала губы.

– По правде говоря, Клайв почти и не знает паренька-то. Такой стыд. С тех пор как родился Дэви, он стал чаще отсутствовать… то одно, то другое. Ну, ты понимаешь. С другой стороны, ну а что там знать-то о нашем Дэви, верно? – печально добавила она. – Заблудшая душа.

– А я ведь все слышу, – раздался голос Кэрис.

Она появилась в дверях, раскрасневшаяся, с горящими глазами, но неожиданно осеклась, словно что-то внутри ее вдруг надломилось, и Кэрис расплакалась. Она выглядела такой несчастной, что Френсис отвела взгляд.

– Господи! Моя бедная девочка, – проговорила Нора, с трудом поднимаясь и пытаясь ее обнять.

– Да перестань ты, мама, – ответила Кэрис. – Господи, мне нужно выпить.

Френсис быстро просмотрела остальные вырезки, надеясь найти хоть что-то, что могло бы пролить свет на прошлое, погребенное в ее памяти.

Опасения по поводу безопасности пропавшей восьмилетней девочки из Бата Бронвин Хьюз стали более основательными после того, как были обнаружены предметы одежды ребенка, а также пятна крови…

Никаких новых подробностей не было. Туманные упоминания о жестокости и насилии, о воодушевляющем духе добрососедства, благодаря которому люди оказывали помощь в поисках, а также о том ужасе, который это преступление вызвало у жителей города. Тише, сестренки! Френсис боролась с желанием уничтожить все эти жалкие заметки, ничего не говорившие о Вин, ничего не говорившие о правде, от которых не было никакого толку и которые Нора хранила в течение долгих лет. Девушка снова пристально вгляделась в фотографию Иоганнеса, пытаясь вспомнить все те моменты, когда она с ним встречалась. Но чем больше усилий она прилагала, тем более расплывчатыми становились эти воспоминания. Френсис убрала вырезки, вернула коробку Норе и отправилась на работу, понимая, что опять потерпела неудачу.

* * *

Эксельсиор-стрит была типичной улицей Долмитса – прямая, узкая, с одинаковыми кирпичными домами по обе стороны, обращенными друг к другу. Она отличалась от других улиц Бата и, возможно, была бы более к месту в каком-нибудь из больших промышленных городов на севере. Стены домов были грязными от копоти, водосточные желоба забиты листвой, а между окнами верхних этажей тянулись бельевые веревки. Тут и там виднелись пробоины от шальных осколков снарядов, сброшенных в прошлую Пасху; а дома под номерами три и шестнадцать просто исчезли. Дверь дома номер девятнадцать была темно-синей, в углублениях резного наличника виднелся толстый слой пыли. Разбитые стекла в оконных рамах заменили войлоком и брезентом, и поэтому район выглядел еще более печальным, чем Бичен-Клифф-Плейс. Френсис никогда раньше здесь не бывала. Она даже не могла себе представить, что Оуэн может тут жить, но, когда она постучала, именно он открыл дверь и с удивлением уставился на нее.

– Сегодня утром я навещала твою маму, и она сказала, что у тебя выходной и ты занимаешься ремонтом. Я как раз возвращалась домой после работы и… вот решила зайти, вдруг ты узнал чего-нибудь… Или тебе нужна моя помощь, – выпалила Френсис.

– Ну хорошо, заходи, – сказал Оуэн.

Парадная дверь вела в небольшую прихожую, от которой поднималась узкая прямая лестница. Оуэн провел Френсис в гостиную. Там был постелен видавший виды ковер, местами протертый до основания. Простенький диван, обитый темно-коричневой тканью. На стенах полосатые обои. Френсис осмотрелась, пытаясь представить себе жизнь Оуэна здесь: женатый мужчина, с супругой и детьми. Она чувствовала себя незваной гостьей.

– Будь как дома, – сказал Оуэн, приглашая ее присесть, при этом сам садиться не собирался.

– Спасибо, – ответила Френсис.

Они какое-то время молча стояли лицом друг к другу. В Оуэне проглядывали черты Билла Хьюза. Но он был выше и стройнее, а вот волосы такие же темные, как у Билла, и вытянутое лицо, и форма носа… Билл ломал ему нос по меньшей мере дважды за все эти годы. Но со стороны Оуэна никогда не исходило никакой агрессии. Френсис не могла припомнить ни одного случая, когда бы он проявил вспыльчивость, жестокость или просто недоброжелательность. Наверное, думала Френсис, Билл Хьюз мог быть таким же, до того как потерял свою первую семью, но та трагедия его изменила. Еще в детстве Френсис твердо знала, что Биллу Хьюзу нельзя доверять. Точно так же она знала, что доверять можно его сыну. И она всегда доверяла Оуэну.

– Я что-то давно не встречала твоего старика, – сказала Френсис.

Оуэн выглядел озадаченным.

– Я имею в виду, со второй бомбежки. Пару раз была в доме твоих родителей, но его не видела.

– В последнее время ему трудно передвигаться, да и спина побаливает. Так что, если он где-то засядет, надо хорошо постараться, чтобы выманить его оттуда.

– Ты имеешь в виду, в одном из пабов?

– Да, как правило. Или дома – иногда он просто лежит в постели. Порой находит себе и другие кровати, бог знает где и как. – Оуэн горько усмехнулся. – Мама обычно не волнуется, если он не показывается ей на глаза недели две, а то и больше. Думаю, ей даже нравится отдохнуть от него время от времени.

– Но… ведь его могло убить во время бомбежки, верно?

– Ну, – Оуэн явно встревожился, – его все здесь знают, и он не уходит далеко. Кто-нибудь обязательно пришел бы и рассказал. Кроме того, он стреляный воробей. Чтобы его убить, потребуется больше чем пара бомб.

Оуэн засунул руки в карманы и оглядел комнату – неопрятную, с застиранными занавесками на окнах. Френсис не стала напоминать ему, что упало больше чем пара бомб.

– Он тебе зачем-то нужен?

– Нет, – Френсис отрицательно замотала головой. – Я просто думала обо всем этом. Когда мы были маленькими, знал ли он… Знал ли он вообще об Иоганнесе? Ну, до того, как исчезла Вин. Если бы ему стало известно, что мы брали у него еду и все остальное, ему бы это не понравилось, верно?

– Держу пари, что не понравилось бы, – сдержанно ответил Оуэн. – Но, как я понимаю, он так ничего и не узнал. Пойдем на кухню, я поставлю чай. Хочешь чая? Думаю, и молоко есть.

– А чего-нибудь покрепче нет? – спросила Френсис.

Оуэн глянул на часы – было только два часа дня, и пожал плечами.

– Почему бы и нет? – сказал он.

Когда Френсис поднялась, ее внимание привлекла фотография в рамке, стоявшая на столике. Свадебный портрет Оуэна и Мэгги. Мэгги – в кружевном платье с неглубоким вырезом и рукавами до локтей; Оуэн – в простом, но ладно сидевшем на нем костюме, с розой в петлице. Мэгги – невысокого роста, стройная; ее лицо нельзя было назвать красивым, но у нее была милая улыбка, а волосы украшал венок из крошечных белых цветов. Под платьем проступал округлившийся живот. Оуэн выглядел таким юным и таким беззащитным… Френсис не могла оторвать от его изображения глаз, и Оуэн смутился, заметив это. А затем он постучал пальцем по фотографии – по животу Мэгги.

– Это наш Нев. Отец напился на свадьбе и затеял драку с дядей Мэгги. К счастью, отец упал прежде, чем успел покалечить кого-нибудь. У Клайва в тот день было плохо с легкими, так что Кэрис танцевала с другим парнем, и Клайв разозлился из-за этого. Потом Энни закатила истерику. Бог знает из-за чего. И довела маму до безумия. Вообще говоря, все, что я помню после того, как сказал «да», – это череда скандалов и драк. То был настоящий прием в стиле Хьюзов, – сказал он, и Френсис улыбнулась.

Стекло на кухонном окне уцелело, и сквозь него просачивался бледный свет. Френсис оглядела узкую газовую плиту, маленький буфет, тарелки на полке у стены. Одна ножка стола была сломана и опиралась на два кирпича. К стенам были приколоты детские рисунки, на одном из стульев висело вязаное одеяло, а на сушилке для посуды пылились четыре блюдца и столько же подставок для яиц со сказочными персонажами Беатрис Поттер. Френсис вспомнила о Дэви, который едва ли знал, для чего нужна тарелка, когда она познакомилась с ним, и от этого у нее засосало под ложечкой. Оуэн проследил за ее взглядом, прикованным к сушилке для посуды. Нахмурившись, он потянулся к ящику с пивом, стоявшему в углу у раковины, открыл бутылку и протянул ей.

– Бокал нужен? – спросила он.

Но Френсис покачала головой:

– Так сойдет.

– Ты делаешь все, что в твоих силах, Френсис, – мягко сказал он.

Френсис сделала большой глоток пива, отводя глаза в сторону и боясь расплакаться.

– Папа говорит, что надежды найти кого-нибудь живым в этих развалинах теперь почти не осталось, – сказала она.

– Но ведь Дэви сейчас не под развалинами, верно? Он наверняка где-то прячется. Или он сейчас с кем-то, кто его приютил. Разве не так?

– Да. Я надеюсь, что это так… если только он не с тем… кто желает ему зла.

– Господи, лучше бы я тебе этого не говорил.

– Но вдруг это так, Оуэн? Что, если это тот же человек, который убил Вин?

– Да брось ты – сколько лет прошло с тех пор! Френсис, пожалуйста, присядь на минутку.

Они сидели друг против друга за маленьким столиком, и молчание между ними было странным – не неловким, но каким-то выжидательным. Френсис заметила на столе детский рисунок карандашом – аэроплан, а в просторной кабине пилот с широкой улыбкой на лице. Большая часть линий была стерта, но сами углубления на лаковом покрытии сохранились. Френсис провела по ним пальцами, вспоминая фигурки, которые Вин рисовала мелом во дворе лепрозория.

– Это Колин нарисовал, – пояснил Оуэн, улыбаясь. – Всего за несколько дней до налета. За это Мэгги надрала ему уши, и он разревелся. Упрямый паренек. Что бы ему ни велели, все делает наоборот. Мэгги сказала ему, что рисовать на столе он не может. Именно поэтому он нарисовал это и пояснил: «Видишь, мама, – я могу».

– Настоящий Хьюз.

– Это точно, – согласился Оуэн.

Френсис заметила, что и волосы, и руки у него были в пыли.

– Как идут ремонтные работы? – спросила она.

– Хорошо, но я решил немного передохнуть, – ответил он. – Я сегодня все ноги истоптал. Утром ездил к Мэгги и детям в Батфорд и пытался убедить ее, что бомбежек больше не будет и что крыша уже не течет.

Оуэн глубоко вздохнул:

– А теперь она говорит, что вернется, когда я тут порядок наведу. Вся эта пыль и копоть, для детей это вредно, ну и для нее тоже.

– Но… на это же уйдут месяцы, а может, и годы!

– Похоже на то. – Оуэн сделал глоток, избегая встречаться взглядом с Френсис. – Я не думаю, что она говорит серьезно, просто не готова еще. Но все равно было очень приятно повидаться с детьми, сама понимаешь.

– Не сомневаюсь, – ответила Френсис, чувствуя, что Оуэн что-то недоговаривает. Когда он поднял глаза, то она уловила в них желание быть услышанным и понятым.

– Ну просто… приятно возвращаться домой, где тебя ждут и рады тебя видеть, – словно оправдываясь, сказал Оуэн.

Френсис кивнула, вспомнив о Джо.

– Вы с Мэгги женаты четырнадцать лет?

– Да. Нев уже был на подходе. – Оуэн отвернулся, на мгновение задумавшись. – Мы подумали, а почему бы не попробовать? У девушки, на которой я рассчитывал жениться, были другие планы, так что… Сожалеть об всем этом нет смысла. Вон, три новые жизни тому подтверждение, и каждая из них маленький драгоценный камешек.

– Конечно. В этом весь смысл брака – чтобы создать семью.

Оуэн внимательно посмотрел на нее:

– Не только это… Есть еще привязанность, опора на старости лет, все такое. Любовь. Если сильно повезет.

Френсис ответила не сразу.

– Ну, – сказала она, когда молчание затянулось, – может, мне помочь тебе… Чтобы они вернулись побыстрее…

– Это совсем не обязательно.

– Когда рук много, работа спорится. Я хотела бы помочь.

Детская комната была такой же убогой, как и весь дом, – крохотная, примерно восемь на восемь футов. У стены лежали два тюфяка – один делили четырнадцатилетний Нев и его брат Колин, другой – Сара и кузина Дениз. Еще там был комод, сильно поцарапанный и растрескавшийся, и несколько игрушек в ящике – жестяной волчок, несколько автомобильчиков и поезд. На стене висело изображение белой утки, которая вела к водоему желтых утят. По потолку шли трещины, похожие на молнии, – от каждого угла к огромной дыре в середине, но обломки и упавшую штукатурку Оуэн уже вымел. Через щели в черепице проглядывало небо и время от времени вспыхивали искорки солнечного света.

– Что ж, – печально сказал Оуэн. – Думаю, с крышей у меня все более-менее в порядке. Основная часть черепичных плиток цела. Есть, конечно, те, которые треснули и требуют замены… Я смогу заняться этим самое раннее в следующем месяце, когда мне заплатят. Очень надеюсь, что нам выдадут премию…

– Я так понимаю, что брать что-либо на развалинах считается грабежом? – спросила Френсис.

– Наверное. – Оуэн на мгновение задумался, потом покачал головой. – В любом случае это неправильно.

– Да, ты прав.

– Проклятые немецкие ублюдки! Даром им это не пройдет.

Френсис поморщилась. Она слышала это повсюду – проклятия и оскорбления в адрес немцев. Все это она помнила еще с детства, с времен первой войны. Наверное, это срабатывал предохранительный клапан, через который можно было стравливать страх и отчаяние из-за всего происходящего. Как бы то ни было, обычно добрые и рассудительные люди в результате превращались в дикарей. Френсис всегда становилось не по себе от таких высказываний – она начинала нервничать, как будто вот-вот должно было произойти что-то ужасное и неотвратимое.

– Немцы тут ни при чем. Их и наши лидеры начали эту войну, а не мы и не они. И мы делаем ровно то же самое, – сказала она, не сдержавшись, зная, что ей не стоило бы развивать эту тему.

Оуэн хмыкнул.

– Ну не знаю, Френсис. Не мы это затеяли, а они…

– Гитлер это затеял.

– Они его выбрали! И если мы не будем воспринимать их как врагов, то как же мы должны бороться с ними?

– Не знаю. – Френсис на мгновение задумалась. – Не знаю.

– Ну вот и все.

Какое-то время они молчали.

– Только не вздумай говорить об этом с кем попало, ладно? – попросил Оуэн. – Людям это очень не нравится. Можешь оказаться в лагере как вражеский агент, если не будешь осторожной.

Френсис не стала ни возражать, ни иронизировать над этим замечанием, так как Оуэн, по-видимому, все же был прав.

– Не буду, – устало пообещала она.

И они занялись потолком. Сначала нужно было убрать поврежденные доски и штукатурку вокруг отверстия, чтобы выставить потолочные балки и прибить планки, так что вся уборка Оуэна пошла насмарку из-за новой порции обвалившейся штукатурки.

– Я об этом не подумал, – признался он, кашляя в облаке пыли и глядя вниз на груду обломков. – Пустая трата времени – зря старался.

– Да, – согласилась Френсис и коротко улыбнулась, увидев его удрученное лицо. – Потом я помогу тебе прибраться. Это не займет много времени.

– Спасибо, но это уже слишком, с тебя и так достаточно…

– Ну ладно…

Френсис не решилась признаться, что ей просто не хочется уходить и что рядом с ним ее смятение и тревожный шум мыслей в голове немного стихают.

– В последнее время ты тоже мне достаточно помогал, – неловко добавила она.

– Награды за это я не жду, – сказал Оуэн, помолчал, потом улыбнулся. – Но отказываться я не стану. Берись за другой конец этой доски, и давай ее выломаем.

Они не разговаривали, пока латали дыру – небрежный ремонт на скорую руку, которого не позволил бы себе ни один уважающий себя строитель. Френсис чувствовала легкое тепло от второй бутылки пива, разогревшей кровь, и ни о чем не думала, кроме работы. Возможно, именно поэтому казалось, что не прошло нескольких лет с тех пор, как они последний раз непринужденно общались друг с другом. Запах их тел медленно заполнял маленькую комнату, смешиваясь с запахом дерева и штукатурки. От Оуэна всегда пахло мастерской «Стозерта и Питта» – запах машинного масла и металла, странно притягательный.

– Френсис? – позвал Оуэн, чтобы привлечь ее внимание. – Замечталась?

Он улыбался, стоя на верхней ступеньке лестницы.

– Передай-ка мне молоток.

– Вот этот? Держи.

– Что с тобой?

– Да я… – Френсис замялась. – Знаешь, я была в полиции. Насчет Вин.

Оуэн немного повозился с молотком, снимая с рукоятки кусочки краски.

– Зачем? – спросил Оуэн.

– Затем, чтобы… я думаю, нужно снова заняться расследованием.

Оуэн промолчал.

– Они согласились вернуться к этому делу. Ну… один из них согласился.

– А почему ты считаешь, – сказал Оуэн, пожав плечами, – что им следует снова заняться расследованием?

– Ты знаешь почему, Оуэн! Иоганнесу не было известно, где она живет. Он боялся ступить даже за порог лепрозория… И я сказала им то, что должна была сказать еще двадцать четыре года назад. Иоганнес Эбнер не убивал твою сестру.

Эти слова, казалось, не помещались в маленькой комнате. Стоя на верхней ступеньке лестницы, Оуэн, отложив молоток, повернулся к Френсис. Его лицо выражало печаль и – она ясно это видела – страх.

– Я знаю, – сказал он.

– Что?.. – Френсис была ошарашена. Она ожидала, что он будет убеждать ее бросить это дело и снова станет доказывать, как она ошибается. – Что ты знаешь?

– Просто…

Оуэн покачал головой и стал спускаться по лестнице. По щекам у него разлился густой румянец, и Френсис догадалась: он жалеет, что проговорился.

– Я к тому, что в принципе он мог это сделать. Он прятался там, где она умерла. И ему было плохо. – Оуэн снова покачал головой. – Но я думаю… зачем ему было это делать? Меньше всего он хотел, чтобы его обнаружили, верно? Ничто так не помогает в этом деле, как похищение маленькой девочки, да еще и ее одежда, разбросанная на пороге дома, в котором ты прячешься, так, что ли? И я помню лицо Иоганнеса, когда его забирали оттуда. Ты, кажется, не видела – вроде тебя там не было в тот момент, да и вообще, ты была еще совсем маленькой. Но я видел его лицо, оно было просто… окаменевшим. Он был сбит с толку. Как будто он не мог понять, как его нашли, и почему, и куда его везут.

Френсис закрыла глаза, ее душил стыд – стыд, который она все еще с трудом понимала.

– О боже, – прошептала она.

– Кроме того, – продолжал Оуэн, – ты его знала. Больше никто. Раз уж Вин… раз уж ее не стало… Никто, кроме тебя, не мог бы вступиться за него. И вот теперь ты его защищаешь. Так как же я стану утверждать, что ты ошибаешься? Но, Френсис, он мертв. Они оба мертвы. Слишком поздно, и уже ничего не изменишь. Ему ты не поможешь.

– Нет, не поздно – не может быть поздно! – Френсис сморгнула слезы, глядя прямо в глаза Оуэну. – Понимаешь, я говорила не то, что следовало бы сказать. Мне задавали такие вопросы… Я говорила то, что они хотели услышать. Они использовали меня против него. И я не защитила его! Этого уже не изменишь, я знаю… Но я могу найти того, кто это сделал! – Френсис постаралась выровнять дыхание. – Единственное, в чем можно обвинить Иоганнеса, так это в том, что настоящий убийца вышел сухим из воды.

– Френсис, – сказал Оуэн, – неужели ты думаешь, что есть хоть какой-то шанс узнать это спустя столько лет?

– Может быть, и есть. Я могу…

– Нет, ты не можешь! Это невозможно! – Оуэн повысил голос, заставляя ее замолчать. – В конце концов, ты сама себе навредишь, Френсис! Ты… доведешь себя до безумия. Слишком поздно!

– Но я… Я многое помню! То, о чем я никогда никому не рассказывала.

– Что именно? – спросил Оуэн после секундной паузы.

Он выглядел обеспокоенным, и у Френсис появилась новая ужасная мысль, что он что-то скрывает, скрывает от нее.

– Я… Я… – Френсис попыталась собраться и привести свои мысли в порядок.

Перси Клифтон. Это имя чуть не слетело с ее языка. Но было бы бессмысленно говорить о нем, бессмысленно спрашивать Оуэна, знает ли он Перси Клифтона. Конечно, он не знал его, как и Френсис. По всей вероятности, Перси Клифтон был мертв. Настоящий Перси Клифтон – а не тот человек, который лежал без сознания в госпитале. Ей было нужно, чтобы он очнулся, поговорил с ней и ответил на ее вопросы. При одной мысли об этом ее сердце учащенно забилось. Тише, сестренки! Заглянули под каждый камень.

– Я думаю… – неуверенно начала Френсис, и снова перед ее внутренним взором возник образ Вин, в гневе уходившей прочь. – Мне кажется, я видела Вин в тот день, когда она исчезла, – продолжила Френсис, тщательно подбирая слова. – Я солгала полиции. Не знаю почему! Я не могу вспомнить почему. Вин пришла ко мне домой и позвала с собой… Но я… Я была очень расстроена и… Я отослала ее прочь. Сама. А потом мне захотелось позвать ее обратно – я помню, как смотрела ей вслед и хотела позвать. Но я этого не сделала. – Френсис прикрыла рот рукой, когда смысл сказанного стал ясен им обоим.

Слезы застили ей глаза.

– Если бы я пошла с ней… если бы я вернула ее, она, возможно, осталась бы жива!

– Френсис, нет, – сказал Оуэн, делая шаг вперед и хватая ее за руки. – Здесь нет твоей вины! Слышишь?

Стук в дверь заставил их обоих вздрогнуть. Оуэн еще раз сжал ее руки и спустился вниз, чтобы открыть дверь. Френсис слышала, что он говорил, но не могла понять, что именно. Ее трясло, потому что теперь она была абсолютно уверена, что отослала Вин одну прямо в руки убийцы.

– Френсис! – крикнул Оуэн, поднимаясь по лестнице. – Надевай пальто. Мы должны идти.

– Что случилось?

Френсис выскочила ему навстречу, и он протянул ей телеграмму. Он не улыбался, но в его глазах поблескивали живые искорки, и ее сердце бешено заколотилось. Она быстро пробежала глазами телеграмму:

СООБЩЕНИЕ ДЛЯ МИСТЕРА О. ХЬЮЗА ИЗ ЦЕНТРА СКОРОЙ МЕДИЦИНСКОЙ ПОМОЩИ, КОМБ-ДАУН. МАЛЬЧИК, 5–6 ЛЕТ, ПОСТУПИЛ С РАНЕНИЯМИ, НЕ ОПОЗНАН. НАЙДЕН В БЕАР-ФЛЭТ, 30/4.

– Ох… – сказала она, глядя на Оуэна. – Это Дэви – точно он. Они нашли его!

– Пойдем. – Оуэн передал ей пальто.

* * *

Центр скорой медицинской помощи в Комб-Дауне занимал огромный доходный дом в викторианском стиле, где в прошлом столетии обретались тысячи бедняков Бата. У него был строгий фасад с центральным портиком, над которым возвышались громадные часы, а за ними тянулись диагональные крылья в форме буквы Y – мужское крыло, женское, котельная, пекарня и лазарет. Френсис оплатила проезд на автобусе за них обоих, потому что до Комб-Дауна было добрых полторы мили, и все это в гору, а ей не терпелось увидеть Дэви. Они прошли через дверь под часами и поспешили к стойке администратора.

Высоченный потолок, казалось, взмывал ввысь; пахло паутиной и пылью, хотя помещение выглядело безупречно чистым. Каменные стены были голыми; свет шел из высоких окон с резными створками и от одинокого стеклянного фонаря, висевшего на длинной цепи высоко над их головами. Френсис протиснулась сквозь небольшую группу людей, которые о чем-то спорили у стойки регистрации.

– Боюсь, вам придется подождать своей очереди, мадам, – резко сказала ей секретарша.

Она была погружена в изучение каких-то бумаг, раскинув руки над кипой всего этого добра, как будто его могло унести ветром.

– Нам нужно только понять, куда идти. – Френсис протянула женщине телеграмму. – Наверное, он в детском отделении – если только не в операционной. Видите ли, мы не знаем, насколько серьезно он ранен и когда именно его привезли.

– Это ваш сын, верно? – спросила секретарша, пробегая глазами сообщение.

– Мой племянник, – вмешался Оуэн.

– Хорошо. Сестра Портри! – окликнула секретарша. – Простите, что отвлекаю вас, сестра, но не могли бы вы помочь этой паре?

Она передала телеграмму невысокой полной женщине. Медсестра бросила на них быстрый взгляд и кивнула.

– Идите за мной, пожалуйста, – сказала она.

Френсис взглянула на Оуэна и улыбнулась, не обращая внимания на его смущенный вид.

Каблуки сестры Портри стучали по кафельному полу, поскрипывала кожа ее туфель; они следовали за ней по пустынным коридорам, в гулкой больничной тишине.

– Как он, вы не знаете? – спросила Френсис.

– Состояние тяжелое, но он будет жить, переломов нет. Думаю, ему пришлось долгое время быть без еды и воды. Кроме того, на голове у него небольшая ссадина. Когда его привезли, он был совершенно растерян и напуган, и мы долго не могли вытянуть из него хоть какую-нибудь информацию. Тихий, как мышка.

– Да, – ответила Френсис, и сердце ее радостно забилось, – боюсь, он всегда был не особенно разговорчив.

– Френсис… – осторожно сказал Оуэн.

Теперь они шли по коридорам с более низкими потолками, где было меньше света. Френсис заглядывала в комнаты, мимо которых они проходили, и видела стоявшие тесными рядами кровати, которые были застелены лишь простыней и одеялом. Рядом с некоторыми были сооружены деревянные рамы, на которых подвешивали сломанные конечности пациентов.

– Его зовут Дэвид Нойл, если вам нужно сделать пометку, – сказала Френсис.

– Не будем спешить и сначала посмотрим, хорошо? – отозвалась сестра Портри.

С тех пор как Дэви нашли, его, наверное, хорошо кормили, успокаивала себя Френсис, и он уже достаточно отдохнул и окреп. Хорошо было бы принести что-нибудь из его вещей, пока ему не разрешат уйти домой. У Дэви, впрочем, почти не было собственных вещей. Зато у него была какая-никакая, но мать и бабушка с дедушкой, готовые приютить его у себя в доме. Едва сдерживая внезапный гнев, Френсис вспомнила все те случаи, когда Кэрис пренебрегала им – отгораживалась от него или забывала покормить, потому что где-то напивалась до потери пульса.

Они вошли в большую комнату, служившую детским отделением, и Френсис почти испугалась при мысли о том, что снова увидит Дэви. Сестра Портри остановилась и выжидающе повернулась к ним.

– Ну и что же? – спросила сестра.

Френсис растерянно огляделась по сторонам. В конце палаты, на самой последней кровати лежал маленький мальчик, но это был не Дэви. Она посмотрела на соседнюю кровать, там была маленькая девочка, которая смотрела на нее с любопытством.

– Черт, – пробормотал Оуэн, и Френсис почувствовала его руку на своем плече.

– Я не понимаю, – сказала Френсис.

Сестра Портри взяла карту мальчика и бросила на нее хмурый взгляд.

– О боже… – прошептала Френсис и судорожно вздохнула, на мгновение потеряв дар речи.

– Мне очень жаль… Похоже, вы напрасно приехали.

Щеки медсестры вспыхнули румянцем, и она с виноватым видом повернулась к маленькой фигурке на кровати. Мальчик был веснушчатый, с курчавыми рыжими волосами и яркими карими глазами.

– С тех пор как была отправлена телеграмма, кто-то уже опознал мальчика. Здесь написано «Эрик Коттрелл». Так что, по крайней мере, мы знаем, кто он такой. Это очень хорошо, верно? Не хотите ли присесть на минутку?

– Нет… Нет, я не хочу садиться! Я… Мы дали ясное описание: у Дэви прямые светлые волосы и серые глаза!

– Я понимаю, что вы расстроены, но все же здесь не следует повышать голос.

– Френсис, пойдем, – сказал Оуэн, пытаясь увести ее.

– Нет! Мы дали… совершенно ясное описание… Оно было абсолютно понятным!

– Да, мне очень жаль, но сами понимаете, что у нас в последнее время здесь полная неразбериха, – сухо ответила сестра Портри.

На Френсис вдруг накатила волна злости. Она злилась на сестру Портри и ее скрипучие башмаки. Злилась на несчастного Эрика Коттрелла за то, что тот оказался на месте Дэви. Злилась на того, кто послал Оуэну телеграмму. Но больше всего она злилась на себя за то, что на несколько блаженных минут совершенно забыла о том, что безымянный мальчик может оказаться вовсе не Дэви.

С каменным лицом Оуэн вывел Френсис из палаты и проводил в столовую. Затем принес ей чашку мясного бульона, к которому та не притронулась, и теперь безучастно сидел рядом, глядя куда-то вдаль. Френсис постепенно стала возвращаться к мысли, что Дэви исчез. На короткое время он снова был рядом с ней, в безопасности, доверчиво держал ее за руку, а его внимание, как обычно, скользило от одного предмета к другому – пустая бутылка из-под имбирного пива, выброшенная газета, мохнатые ноздри осла старьевщика… Такие вещи всегда завораживали его. Люди приходили в столовую и уходили, пили чай, выражали друг другу соболезнования. Снова пошел дождь – и вместе с посетителями в столовую проник запах мокрой одежды.

– Френсис, – наконец сказал Оуэн, – пойдем домой.

– Домой? – спросила она.

Френсис вдруг поняла, что плачет.

– И что потом? Сидеть и ждать? Метаться по городу? Бесконечно прокручивать в голове, что я сделала самое худшее, что только можно себе представить?

– В том, что случилось, нет твоей вины, – твердо сказал Оуэн. – Что ты намерена теперь делать?

– Я хочу продолжать поиски! Я хочу найти его! Сегодня – сейчас же! – перешла на крик Френсис; люди оборачивались, переглядывались, но ей было все равно.

– Френсис…

– Потому что, если я его не найду… если это сделала я, Оуэн, если я потеряла его, а он мертв, тогда как?! – Она задыхалась, все ее тело содрогалось от рыданий. – Как тогда… как я вообще смогу жить с этим?

В столовой на мгновение воцарилась тишина. Френсис почувствовала на себе пристальные взгляды всех присутствующих, но взгляда Оуэна, печального и тревожного, вынести она не смогла. Френсис встала, вытирая слезы руками, и вышла из столовой.

– Френсис, подожди! – окликнул ее Оуэн, но она поспешно пересекла холл и выскочила под дождь. – Френсис! – крикнул он снова, догоняя ее.

Френсис повернулась к нему.

– Пусть будет так, как ты говоришь, – сказал он.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты хочешь продолжать поиски, так давай сделаем это вместе. И прямо сейчас.

– И где мы будем его искать? – мрачно спросила она.

Оуэн поднял воротник, щурясь от дождя.

– Я как раз думал об этом, там, в столовой. Нужно исследовать все те места, куда ты его водила. Каждый уголок, который ему нравился, который он мог бы вспомнить, куда он мог бы забрести.

– Но… – Френсис беспомощно развела руками.

– Ты говорила, что Кэрис не знает, где он любил играть. Что ж, тогда ты скажи мне, где он любил играть?

– Он… он… – Френсис попыталась сосредоточиться. – Он любил подниматься к кладбищу и ферме «Топкомб». Ему нравилось забираться там в сарай с сеном. Я брала его с собой несколько раз, когда навещала Джудит, вскоре после того, как уехала.

– Тогда мы начнем оттуда. Так?

Оуэн выдержал ее пристальный взгляд, и Френсис почувствовала, что к ней возвращаются силы. Она кивнула:

– Да.

* * *

Порывистый ветер с дождем хлестал им в глаза, вода затекала под воротник и манжеты. Они пересекли Клэвертон-Даун, а затем свернули к Смоллкомб-Вэйл, зеленой долине, раскинувшейся к югу от Бата. Шли молча, каждый погруженный в свои мысли, шлепая по мокрой траве и грязи. Френсис остановилась, когда на склоне холма показалась ферма «Топкомб». Ручей впадал в большой пруд рядом с ней; множество древних сараев и амбаров стояли вокруг заброшенного георгианского особняка. Ветер разносил клубы дыма, поднимающиеся из трубы. Френсис приготовилась к встрече с Джудит Пэрри, которая никогда не хотела видеть ее своей невесткой и теперь уже не простит ей того, что она уехала. Френсис изо всех сил старалась быть примерной женой Джо – женой фермера. Но рождение ребенка казалось ей пугающе необратимым событием, и перспектива иметь детей всегда ее отталкивала. Дети могут умереть, дети могут сломать всю жизнь.

Оуэн проследил за ее взглядом.

– Мне было трудно представить, как ты здесь живешь, – сказал Оуэн. – Почему-то мне это казалось неправильным.

– Мне очень нравилось здесь жить, – ответила Френсис.

Оуэн удивленно посмотрел на нее.

– Я хочу сказать, мне очень нравилась эта ферма. Чистый воздух, небо от края до края, простор…

Тут все жило и дышало, даже зимой. Френсис нравился безропотный стоицизм животных. Пар, поднимающийся от коров; гуси, скользящие по замерзшему пруду; прелое сено в сарае… Все это было так не похоже на мертвые улицы зимнего города.

– Думаю, именно поэтому я и согласилась выйти замуж.

– Но ведь это не могло быть единственной причиной, верно? Наверно, ты любила Джо.

– Нет. Я… Он мне нравился. Я согласилась, потому что он этого хотел. Потому что он любил меня. Я думала, что этого будет достаточно… Я решила: почему бы не попробовать? Но это было ошибкой.

Френсис замолчала, вспоминая прошлое. Была и другая причина ее замужества, о которой она не сказала. Оуэн к тому времени уже был женат на Мэгги.

– Я думала, что смогу начать тут новую жизнь, освободившись от прошлого, – сказала Френсис. – Мои родители все время говорили, что я должна это сделать. Но оказалось, что прошлое – это часть тебя, и ты несешь его с собой, хочешь ты того или нет. Правда, одно время мне тут действительно очень нравилось.

– Но ведь заниматься сельским хозяйством тяжело, да? Если тебя с детства не приучали к этому, – сказал Оуэн.

Френсис пожала плечами:

– Такая жизнь как раз по мне – меня не волнуют сломанные ногти, отсутствие парикмахерской и неистребимый запах животных. Нисколько не волнуют! И всегда нужно было что-то делать – каждый день имел свою цель. Прожив на ферме какое-то время, я стала по-другому относиться к миру.

– Так почему же ты уехала? Ничего, что я спрашиваю? – В голосе Оуэна прозвучало смущение. – Вы с Джо поссорились?

– Нет-нет. – Френсис на мгновение задумалась. – Джо заслуживает жену, которая любила бы его. Ему нужна та, которая хотела бы стать матерью его детей. А я лишь сделала его несчастным.

Френсис направилась вниз с холма прежде, чем Оуэн успел спросить что-нибудь еще. Вскоре она услышала, что он догоняет ее. Она прошла прямо в сарай, оглядываясь по сторонам. Дэви нравилось играть в стоге сена, когда они приходили сюда раньше. Хихикая, покрытый соломой, он карабкался наверх, а потом скользил вниз, как с горки, и делал это снова и снова. Френсис осмотрелась, стараясь уловить малейшее движение или шорох. Тихо ворковали куры, жужжали мухи, по балке бегала мышь.

– Дэви!.. – позвала она. – Это Френсис… Теперь ты можешь выйти.

Как будто они просто играли в прятки.

– Я пришла, чтобы забрать тебя домой. Не бойся…

Ее голос затих; она просто физически ощутила, что разговаривает лишь с крысами и курами, и больше ни с кем.

– Ну же, Дэви… – снова слабо позвала она.

Сзади зашуршали по соломе шаги Оуэна.

– Никого? – спросил он.

Она покачала головой.

– Может, нам стоит постучать в дом и предупредить хозяев, что мы здесь?

– Возможно, – согласилась Френсис.

– Я бы предупредила – обязательно, – послышался сзади голос Джудит.

Френсис и Оуэн обернулись. Джудит смотрела на них поверх ствола своего дробовика, который она тут же опустила.

– Я думала, это воры, Френсис. И чуть не подстрелила тебя, черт возьми, – проворчала она.

Лицо Джудит было усталым, а глаза непроницаемо-черными. Натруженные руки – сплошные кости да сухожилия – крепко сжимали ружье.

– Мы ищем Дэви, – сказала Френсис. – Он пропал в городе во время бомбежки. Мы можем проверить и другие амбары?

– Тот маленький мальчик, за которым ты приглядывала иногда и в котором души не чаяла? – Джудит пристально смотрела на Френсис. – Ищите где хотите. Я его не видела, – сказала она, направляясь обратно к дому.

– Что ж, кажется, она очень славная, – проговорил Оуэн.

Они обыскали все вокруг, но никого не нашли. Дождь усилился. Оуэн вжал голову в мокрые плечи, а Френсис уже не могла сдерживать дрожь, когда они спустились с холма в Бат. На Холлоуэй, грязной и тихой, у развалин Спрингфилда, где Френсис в последний раз видела Дэви, они остановились. Место было мрачным и совершенно безжизненным. Небо становилось все темнее, и оба они устали.

– Куда дальше? – стойко спросил Оуэн, и Френсис захотелось крепко его обнять.

– Оуэн… пожалуйста, иди домой. Спасибо тебе за… компанию. Обсохни и поешь чего-нибудь, – сказала она.

– А ты тоже домой?

– Я… Да. Может быть, не сейчас.

– Тогда я остаюсь. – Он глубоко засунул руки в карманы и огляделся. – А как насчет поискать поближе к дому? Полагаю, ты уже заглянула в часовню Магдалины. И в лепрозорий.

– Что?

– Я подумал, ты первым делом проверила дом прокаженных…

– С какой стати Дэви бы там оказался? – перебила его Френсис. – Он бы туда не пошел. Я никогда не водила его туда.

– Френсис, что-то не так? – Оуэн нахмурился. – Ты… неужели ты никогда там больше не была? За все это время? – спросил он.

Френсис отрицательно покачала головой. Оуэн повернулся, чтобы взглянуть на часовню и маленький домик рядом с ней, где когда-то прятался Иоганнес. Там, где умерла Вин.

– Но… это совсем рядом. Дэви мог забежать туда, а там всегда темно, и он просто заблудился бы… А вдруг он и правда забежал туда? И был слишком напуган, чтобы выйти, либо… Мы должны это проверить.

– Хорошо.

У Френсис пересохло в горле, и страх сжал ей грудь.

В восточной части часовни Магдалины зияла огромная дыра, а стены были покрыты следами шрапнели, словно их прогрызли гигантские черви. Они заглянули под скамьи, осмотрели все темные углы, и Френсис вспомнила вторую ночь бомбежки, а также солдата, который умер рядом с ней, – и запах его крови. Ее сердце бешено колотилось.

– С тобой все в порядке? – спросил Оуэн.

Френсис кивнула, не решаясь заговорить. Потом они обследовали кладбище и встали у ограды, вглядываясь во двор лепрозория, покрытый лужами, заросший сорняками. Френсис чувствовала себя тугой струной, каждый нерв был напряжен. Сверху с ветвей падали тяжелые капли дождя. В последний раз она стояла на этом месте тем летом, когда Вин была жива и Иоганнес тоже.

– Так вы обычно входили здесь? – спросил Оуэн.

Френсис снова кивнула.

– Я… Я не думаю, что смогу войти, – наконец сказала она.

Больница казалась меньше, как и все, что ты видел когда-то в детстве. Она выглядела совершенно по-другому, но в то же время это была именно она. Тише, сестренки!

– Тебе и не надо, я могу пойти сам, – сказал Оуэн, но не сдвинулся с места.

Затем он снова бросил обеспокоенный взгляд на Френсис.

– Хотя… может быть, и стоит, – произнес Оуэн. – В конце концов, это всего лишь здание. Одно из многих в городе.

Он повернулся и оглядел лепрозорий.

– Может быть, это поможет тебе что-то вспомнить, – добавил он странным, безжизненным голосом.

Френсис попыталась прочесть его мысли, но ей никак не удавалось сосредоточиться. Она перелезла через ограду прежде, чем решимость ее покинула.

Френсис искала рисунки мелом на камнях мостовой, искала бледное лицо в окне, искала маленькую подвижную фигурку с развевающимися светлыми волосами. Она улавливала движение боковым зрением и, быстро обернувшись – раз, другой, – напряженно вглядывалась. Но там не было ничего, кроме мокрых листьев и бесплотных теней. Вин, вернись! Заглянули под каждый камень.

– Френсис? – Оуэн тронул ее за плечо, и она, задыхаясь, резко обернулась. – Я здесь, – мягко сказал он. – Тут нет ничего, чего стоило бы бояться.

Френсис вовсе не была в этом уверена. Оуэн огляделся по сторонам.

– А здесь, во дворе, раньше не было никаких тайников? Где он мог бы спрятаться, чтобы его не было видно? – спросил Оуэн.

Френсис отрицательно покачала головой. Она подошла к задней двери, которая была слегка приоткрыта; на ней все еще виднелись остатки белой краски. На двери была та же ржавая ручка, к которой Вин прикасалась. Френсис почувствовала, что ноги у нее ослабели. Ручка двери холодила ладонь, однако дверь не поддавалась, и девушке пришлось толкнуть ее плечом, чтобы открыть. Запах внутри сразу же подсказал ей, что там чего-то не хватает. Влажный камень, плесень и паутина… но от Иоганнеса ничего не осталось. Раньше он был повсюду, этот запах немытого тела и грязной одежды. А теперь ни малейшего следа, и эта пустота отозвалась болью в ее душе.

– Иоганнес, – прошептала Френсис.

– Что ты сказала? – обернулся к ней Оуэн.

Девушка промолчала.

– Ну, вроде бы никого, но все равно давай проверим, – сказал он, снова осматриваясь.

Френсис понимала, что он что-то говорит, но почти ничего не могла разобрать из-за шума в ушах. Оуэн взял ее за руку, и девушка прильнула к нему.

В нижних комнатах было темно, холодно и уныло.

– Здесь еще меньше места, чем кажется снаружи, – пробормотал Оуэн, уже не ожидая ответа.

Лестница была такой узкой, что Френсис пришлось отпустить его руку, чтобы подняться наверх. Она шла медленно, широко шагая, точно так же, как делала это в восьмилетнем возрасте. Ее охватило странное ощущение, что там, наверху, ее ждет то, что она должна была помнить, но, возможно, не хотела. Френсис остановилась, преграждая путь Оуэну. Сердце бешено колотилось, и голова, казалось, вот-вот разломится на части. Я обещаю никогда никому не говорить об этом. Она ахнула, услышав голос Вин, ясный как день.

– Что случилось? – спросил Оуэн.

Он был совсем рядом, в темноте. Френсис вздрогнула, испугавшись, что он дотронется до нее. Жара, страх, запах крапивы; мужчина позади нее не дает ей поднять голову… Взяв себя в руки, Френсис заглянула в комнату справа, и из ее горла вырвался сдавленный крик. Иоганнес! Он был там – худая фигура, свернувшаяся калачиком у стены, точно такой же, каким она часто видела его спящим. Она открыла рот, но не смогла произнести ни слова. Она знала, что он мертв. Это был призрак! Тот самый, которого они хотели увидеть тогда, в детстве. В тот же миг Френсис словно очнулась, вернувшись в настоящее. Она едва могла поверить своим глазам. Фигура на полу оказалась гораздо меньше, чем ей показалось поначалу.

– Дэви! – воскликнула она и, споткнувшись, бросилась к нему.

Ее руки сразу же узнали его, когда она осторожно повернула его и подняла. Радостные, еще несмелые рыдания счастья сотрясали ее снова и снова.

Оуэн бросился на колени рядом с ними, откинул назад волосы Дэви и поспешно проверил, не повреждены ли у него руки, ноги… Мальчик был грязный и вялый, но казался невредимым.

– О боже, – пробормотала Френсис, качая его. – О боже, я думала, что потеряла тебя, Дэви.

– Поднеси его к окну – я ничего не вижу! – проговорил Оуэн, и Френсис повиновалась, с трудом поднимаясь на ноги и передавая Дэви Оуэну.

В тусклом свете с улицы маленькое лицо Дэви казалось мертвенно-бледным, губы потрескались и покрылись язвами, волосы слиплись от грязи. Но он все же приоткрыл глаза – в них блеснул серый свет. Он смотрел на Френсис, словно не замечая ее.

– Он жив, – прошептал Оуэн дрожащим голосом.

– Привет, Дэви, – сказала Френсис; по ее лицу катились слезы. – Держу пари, что ты проголодался, верно? Держу пари, что ты не отказался бы от чашки теплого молока.

Тихо вздохнув, Дэви снова закрыл глаза. Френсис улыбнулась Оуэну, и он протянул руку, чтобы обхватить ее лицо.

– Ты была права, – проговорил он. – Ты была совершенно права. Все остальные сдались. Я тоже сдался! Я думал, что он умер… – Оуэн покачал головой. – Давай отвезем его домой и согреем.

– Может, лучше отвезти его в больницу? Ему нужны лекарства.

– Да, ты права. На всякий случай. Куда поедем?

– Больница скорой помощи ближе всего. Мы можем поехать на автобусе или поймаем попутку.

Держа Дэви на руках, Оуэн уже подошел к верхней ступеньке лестницы, когда Френсис обернулась и увидела нечто такое, что заставило ее остановиться. Это был стенной шкаф с разболтавшимися дверцами и изъеденными червями полками.

– Ну же, Френсис, в чем дело? – поторопил ее Оуэн.

Она не ответила. Френсис слышала другой голос и видела другое лицо… Быстрая, тревожная улыбка Иоганнеса. Яркий квадрат окна, освещенного летним солнцем…

Только одна из полок шкафа все еще висела на кронштейнах, остальные лежали внизу. Френсис опустилась на колени и стала их поднимать.

– Что ты делаешь, Френсис? Пойдем! – звал Оуэн.

Дно шкафа находилось примерно на фут выше уровня пола; одна из досок сломалась и провалилась на пол. Френсис просунула пальцы в щель и вытащила ее, легкую, покрытую плесенью. Затем Френсис уставилась в темное пространство внизу, не отдавая себе отчета в том, что именно ожидала увидеть там. Огромный черный паук лежал на спинке, его иссохшие лапы скрутились в тугую спираль. Рядом валялась полоска металла с куском тряпки, обернутой вокруг одного конца в виде ручки. Я обещаю никогда никому не говорить об этом.

На обратной стороне доски, которую Френсис держала в руках, виднелись буквы в виде тонких неровных линий, словно были написаны в темноте. Едва дыша, Френсис повернулась к свету и смогла прочитать. Это было имя, процарапанное тем, кто прятался в этом темном пространстве в полном одиночестве. Имя, от которого ее сердце пронзила острая боль. Иоганнес Никлас Эбнер.

Френсис уронила доску и вскочила на ноги.

– О нет! Нет! – воскликнула она, прижав руки ко рту, когда волна воспоминаний накрыла ее с головой.

– Что? Что такое? – подскочил испуганный Оуэн, его глаза были широко раскрыты.

– Я же им сказала! – вымолвила Френсис.

– Кому сказала? Что? Я ничего не понимаю, Френсис!

– Я… Мы поклялись, что никогда никому не скажем, но я сказала! Я… предала его! И я отправила Вин сюда одну. Я знала, что она пойдет сюда! В тот день, когда она исчезла… Я позволила ей пойти одной. Разве ты не понимаешь? Это все из-за меня – это я виновата, что они мертвы! Я убила, убила их обоих!

1918

После четвертого или пятого визита, когда Иоганнес уже немного окреп, Вин и Френсис обнаружили у него талант мастерить разные поделки. Он сделал себе маленький ножик из ржавой металлической полоски, обмотав тряпкой один конец вместо ручки. И всякий раз, когда к нему приходили девочки, Иоганнес изобретал что-нибудь забавное, используя всякий мусор, который задувало под дверь или в дымоход. Это были человеческие фигурки из палочек с подвижными руками и ногами, их колени и локти сгибались на шарнирах из крошечных деревянных щепочек. Из волокон сухой травы он сплетал и скручивал карточные масти – черви, трефы, пики. Листки старой бумаги складывались в самолетики, лебедей или кошек. Каждую новую вещь он представлял торжественно, держа ее на ладони вытянутой руки.

– Что скажете, сестренки? – спрашивал он, расплываясь в широкой улыбке.

– Если хочешь знать, мы уже не дети, – надменно отвечала Вин.

Хотя на самом деле обе они были просто очарованы игрушками Иоганнеса. Френсис не считала, что роняет свое достоинство, и забирала эти сокровища домой. У нее имелась деревянная шкатулка для драгоценностей, подаренная Пэм и Сесилией. И поскольку никаких украшений, кроме браслета с крестиком, у Френсис пока не было, это место идеально подходило, чтобы хранить подарки Иоганнеса. Она спрятала коробку под кровать, потому что они с Вин с самого начала договорились, что Иоганнес – их тайна.

Им никто никогда не запрещал дружить с незнакомыми людьми, которые прячутся в пустующих зданиях, как им никогда не запрещалось, например, кормить медведей или бросать яйца в короля Испании. Но у них все же хватило здравого смысла, чтобы понять: взрослым не понравится, что они бегают в старый лепрозорий и подкармливают странного человека. Более того, девочки отлично понимали, что Иоганнес попадет в беду, если его обнаружат, – будь то их родители или люди, которые его преследуют. Они понимали и его страх быть пойманным – и не нуждались в дополнительных объяснениях. И хотя они были городскими детьми двадцатого века, оторвавшимися от своих первобытных корней, что такое борьба за выживание, им тоже было понятно. Девочки шли на риск, чтобы раздобыть для Иоганнеса еду: одна отвлекала Пэм и Сесилию, а другая прятала в карман бутерброд или песочное печенье; следили за мусорными баками возле закусочной в Уидкомбе, куда выбрасывали неиспользованное тесто или оставшуюся на столах еду. Френсис тратила свои карманные деньги на арахис, потерявшее товарный вид печенье и уцененные булочки, не распроданные к концу дня. И любые угрызения совести, которые возникали по этому поводу, всякий раз подавлялись смутным ощущением стыда за свое упитанное тело и округлые румяные щеки.

– Дома мы печем яблочные пироги с корицей и пирожные с фруктами, вымоченными в коньяке… Вы едите такие? – спросил однажды Иоганнес, когда жалкий бутерброд с сыром, смявшийся в кармане Френсис, был съеден в мгновение ока.

– Иногда, – уклончиво ответила Вин.

Она впервые попробовала пирожные в гостях у Пэм и Сесилии. А поскольку в начале этого года ввели норму на масло, сахар и другие продукты, пирожных теперь не ел никто. Девочки видели табличку в витрине магазина, где было написано: «Пирожных, варенья, сахара и нюхательного табака нет!»

– Теплые, с кремом, – сказал Иоганнес, закрыв глаза и погружаясь в блаженные воспоминания.

У Френсис, которая всегда была более подозрительной и осторожной, постепенно накапливались вопросы к их тайному знакомому – откуда он родом и куда направлялся. Ведь он должен был куда-то идти, рассуждала она. Никто не мог вечно жить в пустом госпитале для прокаженных, питаясь только тем, что для него где-то стянули. Даже летом здесь было прохладно и сыро, а каково тут будет зимой?

– Иоганнес, а где ты жил раньше? – спросила она в конце концов.

Он оторвался от своих мечтаний о пирогах, подобрал несколько крошек со своей грязной рубашки и съел их.

– Летний Дождь, – почти шепотом ответил Иоганнес.

– Ты сказал «Летний Дождь»? – переспросила Вин. – Никогда о таком не слышала… А где это?

На лице Иоганнеса появилось совершенно новое выражение, и Френсис не поняла, собирается ли он заплакать, рассмеяться или сердито закричать на них.

– Это очень, очень далеко! – сказал он, широко раскинув руки. – В конце радуги, понимаете? Где все золотое.

А потом он рассмеялся, но Френсис все еще не была уверена, что он не заплачет. Вин пристально наблюдала за ним.

– Иоганнес, – очень тихо сказала Вин, – ты принц, изгнанный злым самозванцем?

Иоганнес снова засмеялся, и его глаза заблестели.

– Да! – радостно воскликнул он, наклоняясь к ней. – Как в сказке. Да, сестренка, я принц Летнего Дождя! – Он заговорщически понизил голос. – Поэтому ты никогда и никому не должна говорить, где я сейчас прячусь, поняла? Иначе меня схватят!

На Иоганнесе были рубашка и брюки из одинакового темно-синего материала, потертые на рукавах и порванные на коленях. На ногах были потрескавшиеся черные кожаные сапоги, покрытые слоем грязи, и когда он однажды снял их, девочки увидели большие воспаленные волдыри на пятках и пальцах ног, как будто сапоги были ему совсем не по размеру. Иоганнес не был красавцем – слишком худой и бледный, но его лицо, всегда такое живое и открытое, делало его привлекательным. У него были длинные пальцы и длинные ноги с крупными коленями. Он давно не мылся, и пахло от него не слишком приятно, но это был простой, естественный запах – запах земли, улицы. Его движения были быстрыми и точными. Френсис казалось, что он похож на птицу.

– Мне очень нужно… как это… – сказал Иоганнес, заметив, что девочки уставились на его ноги. – Вот эти штуки… – И похлопал себя по лодыжке. – Из овец. Как они у вас называются?

– Носки? – хихикнув, предположила Вин. – Ты имеешь в виду, что они сделаны из шерсти, а не из овец?

– Да, носки! Принесете мне их? Сможете? – оживился он.

Френсис беспомощно посмотрела на Вин. Они не могли взять носки своих отцов так, чтобы этого никто не заметил. Оставалось только украсть их где-то, и Френсис всем своим видом показывала свое отрицательное к этому отношение.

Вин пожала плечами.

– Если нас поймают, то посадят в тюрьму. Тогда мы больше не сможем приходить к тебе, – объяснила она.

Иоганнес печально кивнул.

– Да, я понимаю. Лучше приходите. – Он потянулся, чтобы снова надеть сапоги.

– Не надевай пока сапоги, если хочешь, чтобы ноги зажили, – сказала Вин.

У нее были те же проблемы с волдырями, поскольку туфли ей приходилось донашивать с чужой ноги. Так что летом она часто ходила босиком, и ее ступни всегда были жесткими и грязными.

Иоганнес отрицательно покачал головой.

– Если сюда кто-нибудь придет, мне придется бежать. Я должен быть к этому готов, – сказал он.

– А кто сюда может прийти? – спросила Френсис.

Иоганнес бросил на нее затравленный взгляд.

– Люди, у которых нет жалости, – сказал он, сглотнув. – Люди в униформе, с ружьями и веревками.

* * *

– Мы должны помочь Иоганнесу вернуться домой и занять его законное место на троне Летнего Дождя, – сказала Вин, когда они шли обратно по Холлоуэй.

– Да он просто шутил, когда говорил это, – сказала Френсис.

– Неправда!

Вин бросила на Френсис умоляющий взгляд, чтобы та не настаивала на том, что все это выдумка. И Френсис не нашла в себе сил спорить с Вин. Она кивнула, хотя ей очень хотелось поговорить об Иоганнесе в более здравом ключе: кто он на самом деле, почему прячется и что им, в конце концов, делать дальше.

– Как только он будет коронован, он сможет жениться на одной из нас, чтобы выказать свою благодарность. Тогда мы станем принцессами. Как ты считаешь? Я думаю, он обязательно кого-нибудь из нас полюбит, – сказала Вин, и глаза ее блеснули.

Френсис совсем не была уверена в таком финале, поэтому просто снова кивнула в ответ. Вин радостно замахала руками, представляя себе эту новую жизнь, которая будет так отличаться от ее нынешней. Был ясный летний день, теплый, но не жаркий. Френсис знала, что ее мать готовит на ужин колбаски, запеченные в йоркширском пудинге, с зеленым горошком из сада Пэм; и поскольку она отдала свой обед Вин и Иоганнесу, то не хотела задерживаться. Она не судила Вин за то, что та мечтала сбежать с Иоганнесом. Потому что дома, вместо колбасок, ее подругу ждал Билл Хьюз.

– Как ты думаешь, где на самом деле находится этот Летний Дождь? – спросила Френсис.

– Не знаю.

Повисла пауза. Самым удаленным местом, где когда-либо бывала Вин, являлся Уэлс, а Френсис не забиралась дальше Майнхэда.

– Может быть, это в Шотландии, – предположила Вин. – Они там так странно разговаривают – прямо как Иоганнес. Я как-то слышала одну шотландку в мясной лавке.

– Да. Может быть, – неуверенно повторила Френсис.

Френсис всегда хотелось иметь тайну – настоящую тайну, а не эти их с Вин маленькие секреты о корсетах Кэрис или о чьем-то шалаше на кладбище Смоллкомб. И вот теперь у нее действительно была тайна – серьезная тайна, которой по-настоящему могли заинтересоваться другие люди и которую обязательно нужно было хранить. Френсис никогда раньше не чувствовала себя такой важной персоной, но в то же время это ее тревожило, потому что обладание секретом означало ответственность за его сохранение. Каждый вечер, прежде чем Кит поднимался наверх, чтобы лечь спать, Френсис доставала свою шкатулку с драгоценностями и разглядывала вещи, подаренные Иоганнесом: искусно сложенную бумажную птицу, человечка из палочек, который казался живым, и все остальное.

– Как красиво! Где ты это взяла? – спросила ее мать однажды, появившись в дверях так внезапно, что Френсис не успела спрятать цветок, сделанный из соломы, который держала в руках.

Сердце у нее подпрыгнуло, и она чуть не расплакалась.

– Мне Вин дала, – с трудом выговорила она.

Ложь прозвучала так неубедительно, что Френсис была уверена – мать сразу ее распознает.

– О, как мило с ее стороны, – сказала мать.

На этом все и закончилось. Френсис с трудом верила в свое спасение, и ей потребовалось много времени, чтобы успокоиться и заснуть.

В начале июля в часовне Магдалины проводилась ежегодная благотворительная распродажа с целью сбора средств в пользу нуждающихся. Церковный двор был невелик, поэтому лавки развернули на тротуаре и в садике за углом на улице Магдалины, перед домом, где жила женщина, которая раскладывала в церкви псалтыри и стирала алтарные покрывала. Светило солнце, но ветер чуть не испортил все – скатерти хлопали и надувались, грозя разбросать выставленные на продажу игрушки, выпечку и домашний трикотаж. Повсюду летали семена багряника. Людям приходилось повышать голос, чтобы их услышали; и женщины хмурились, когда порывом ветра с них срывало шляпы, а ноги путались в юбках. Френсис всегда любила бродить по такому рынку, разглядывая медовые соты, саше с лавандой и фетровые шляпки. Но на этот раз все было испорчено соседством с больницей для прокаженных – там внутри находился Иоганнес, а совсем рядом было так много людей, которые могли или увидеть его, или каким-то образом догадаться о присутствии чужака и пойти проверить. От одной мысли об этом у нее начинало крутить живот.

Когда появилась Вин со всей своей семьей, Френсис, поймав ее взгляд, хотела поделиться с ней своими тревогами, но та лишь возбужденно помахала ей, затем схватила мать за рукав и потащила к первому прилавку. Но все, что бы ни приглянулось Вин, Билл Хьюз отвергал с хмурым неодобрением.

– За каким чертом тебе это надо? – рявкнул он, когда она протянула ему носовой платок с инициалом «В» в уголке, вышитым красной нитью. – Наша Кэрис сделает тебе и получше. – Он выхватил платок из рук Вин и с отвращением швырнул обратно на прилавок.

Так продолжалось и дальше – возбуждение Вин постепенно гасло, выражение лица Билла становилось все мрачнее, а миссис Хьюз выглядела все более обеспокоенной, следуя за ним вместе с двухлетней Энни, хныкавшей у нее на руках. Позже Френсис заметила, как мистер Хьюз склонился над Вин и стал что-то со злостью говорить ей, а его пальцы впились в тоненькую руку Вин; и потом Френсис видела синяки, которые от них остались.

– Мистер Хьюз просто ужасен, – горько сказала она матери, которая в ответ сердито втянула воздух через ноздри и поджала губы.

– Так и есть. Зачем этот человек вообще сюда пришел, остается только гадать. Чтобы испортить всем удовольствие, я полагаю.

Ее Дерек непременно отправился бы на свой огород, если бы не ушел на войну. Именно так поступало большинство мужчин в субботу – работали в огороде или сидели в пабе. Миссис Эллиот озабоченно посмотрела на дочь.

– Почему ты все время смотришь на эту старую больницу, Френсис? – спросила она.

Френсис поспешно отвернулась. Она все гадала, сможет ли Иоганнес продать сделанные им игрушки на следующей распродаже и заработать немного денег, чтобы купить билет на поезд и уехать домой. Это казалось ей идеальным решением – ему нужно было просто переодеться, ну или она могла бы поторговать за него вместе с Вин.

– Я не смотрю на нее.

Френсис повернулась в другую сторону и увидела Кэрис и Клайва, сидевших на скамейке у стены. Он держал ее руки в своих ладонях, как будто они вместе молились, и смотрел ей прямо в глаза, солнце играло в их волосах, а Кэрис нежно улыбалась. Френсис попыталась представить себе, как Вин и Иоганнес будут вот так смотреть друг на друга, когда Вин станет старше, а Иоганнес превратится в принца. Вдруг из-за скамейки выскочили Оуэн и Вин и бросили в парочку по пригоршне маргариток – мятое конфетти. Клайв рассмеялся, но Кэрис в гневе вскочила и кинулась за сестрой.

Вин умчалась прочь, весело оглядываясь через плечо и громко распевая:

– Тили-тили тесто, жених и невеста! – И взвизгнула, когда Кэрис попыталась схватить ее.

В конце дня, когда непроданные вещи были упакованы в корзины, Френсис попросила у матери разрешения остаться, чтобы поболтать с Вин. Мать согласилась только тогда, когда убедилась, что Билл Хьюз уехал домой.

– Возвращайся к ужину, – предупредила она, и Френсис пообещала.

Оуэн, Вин и Кэрис собрались вокруг Клайва. Френсис с любопытством подошла к ним и встала рядом, любуясь, как, отливая бронзой, блестят на солнце волосы Клайва и как он красив. Неудивительно, что Кэрис становилась совсем другой рядом с ним – нежной и счастливой. Френсис тоже была бы счастлива, если бы такой человек, как Клайв, захотел жениться на ней. У него был с собой холщовый мешок, и он шарил в нем, запустив туда руку.

– Итак! – торжественно провозгласил Клайв. – Для Оуэна – за храбрость во время взбучки, которую он получил во вторник, – командующие союзных армий: номер четырнадцать – Генерал Бота и номер двадцать восемь – Генерал Вингейт! – Клайв вручил Оуэну карточки, и тот, усмехаясь, взял их. – Ну что, если не ошибаюсь, теперь у тебя полный набор?

– Спасибо, Клайв!

– А сейчас для Вин, за самую красивую улыбку! – Клайв протянул Вин носовой платок, которым она так восхищалась, с ее инициалом в уголке.

Вин громко ахнула. Кэрис, как заметила Френсис, уже надела новую пару вязаных перчаток. Она сдержанно улыбнулась своему жениху.

– Ты испортишь их, Клайв, – сказала она. – И правда, тебе не по карману такие подарки.

– Чепуха, – сказал Клайв, выпрямляясь. – Не беспокойся об этом.

Тут он увидел Френсис, которая любовалась новым носовым платком Вин. На его лице появилось выражение ужаса.

– Френсис! А я тебя и не приметил! Боюсь, на этот раз у меня для тебя ничего нет.

Френсис смутилась и покраснела, не зная, что ответить.

– Ну вот, еще для соседских детей подарки покупать, – проворчала Кэрис. – Тем более что этой и незачем.

– Эх, как жаль… – Клайв сунул руки в карманы и на мгновение застыл.

– Ничего страшного, – сказала Френсис, желая успокоить его.

Она улыбнулась, несмотря на пылавшие щеки, чтобы показать, что ничуть не расстроилась. Клайв пощекотал ее подбородок костяшками пальцев.

– Молодчина! – сказал он, и Френсис это было так приятно, что она действительно перестала переживать из-за того, что не получила подарка, и даже забыла про больницу для прокаженных.

Вин развернула носовой платок и стала размахивать им перед лицом, как будто от него исходил пар, и Френсис не смогла удержаться от смеха.

* * *

Самой ценной вещью Оуэна был футбольный мяч – настоящий, кожаный снаружи и с резиновой камерой. Он обнаружил его однажды в высокой крапиве за игровым полем, когда искал бутылки, чтобы сдать на фабрику Боулера, выручив несколько пенни.

Мяч имел несколько заплаток. Темно-коричневый, в сырую погоду он быстро становился таким тяжелым, что было ощущение, будто бьешь по валуну. И все-таки это был настоящий мяч, гораздо лучше, чем у любого из его школьных друзей. Когда Оуэн выходил поиграть с мячом после школы, он был хозяином положения в своей компании. Вечером он прогуливался по Холлоуэй со слипшимися от пота волосами, но с торжествующим видом – Оуэн был счастлив. Френсис любила наблюдать, как он проходит мимо лепрозория, склонив голову. Она была внутри, и ей нравилось представлять себе его удивление, когда она вдруг выглянет и помашет ему рукой оттуда, куда он и его друзья никогда не осмеливались войти. Ее храбрость наверняка произведет на него впечатление.

Однажды днем она снова заметила Оуэна, в то время как Вин уговаривала Иоганнеса выйти на свежий воздух.

– Только во двор, – говорила Вин.

Иоганнес недоверчиво качал головой, как будто она предлагала ему гулять по улице и петь.

– Нет, сестренки. Меня никто не должен видеть. – Он отпрянул от двери, как будто даже продолговатый луч света, пробивающийся сквозь нее, представлял для него опасность.

– Да никто тебя не увидит, – убеждала Вин. – Выйдем только на задний двор. В него можно заглянуть лишь с кладбища, а там никого нет. Я уже все проверила.

Чтобы доказать свою правоту, она вышла во двор и обернулась.

– Здесь так хорошо и тепло, – вкрадчиво сказала Вин.

Он не двинулся с места, и Вин, потеряв к нему интерес, вздохнула и принялась рисовать классики найденным куском мела. Френсис осталась сидеть рядом с Иоганнесом; через дверь они наблюдали, как Вин подыскала подходящий камешек и начала прыгать, демонстративно игнорируя их. Лучи солнца играли в ее золотистых волосах, на ней был хлопчатобумажный сарафан и белая блузка, доставшаяся ей от Кэрис. Ее босые ноги мягко шлепали при каждом прыжке, и время от времени она вздрагивала, когда наступала на острые камни. Вин казалась очень красивой.

Внезапно в передней части здания раздался глухой стук. Вин на мгновение подняла голову, но, проигнорировав шум, продолжила игру. Стук повторялся почти в одном ритме. Глаза Иоганнеса расширились, а лицо стало чужим и страшным.

– Что это? – вскрикнул он, вскочив на ноги и отпихнув Френсис. – Что это такое?

– Не знаю, – ответила Френсис, с трудом поднимаясь с пола.

– Это вы привели их сюда? Да? – прошептал Иоганнес дрожащим голосом. Его лицо налилось кровью, вспыхнув алым цветом. Он схватил Френсис за руки и сильно встряхнул. – Ты им сказала, куда идти, так?

– Нет! Не я! – воскликнула Френсис.

Преображение Иоганнеса было настолько поразительным и внезапным, что Френсис не могла прийти в себя от шока. Френсис вспомнила Кэрис с разбитым носом и Вин, летящую через всю комнату от удара. Она и представить себе не могла, что Иоганнес может быть похожим на Билла Хьюза. Сердце Френсис бешено колотилось. Пальцы Иоганнеса глубоко впились в ее кожу, и от боли она прикусила кончик языка.

– Клянусь!

– Отпусти ее! – закричала Вин, вбегая в комнату и дергая Иоганнеса за руки. – Мы никому не говорили!

– Тогда откуда это? Что это? – пробормотал он, отпуская Френсис.

В какой-то миг Иоганнес поднял руку, и Френсис зажмурилась, уверенная, что он собирается ударить ее. Но потом он попятился, глядя на них так, словно они были змеями.

– Я не знаю! – Вин уставилась на него, сверкая глазами от гнева.

– Я не могу вернуться! Я не могу! – Он повторял эти слова снова и снова.

Френсис побежала наверх, выглянула из окна на Холлоуэй и увидела Оуэна, который с сосредоточенным видом пинал мяч о стену лепрозория, погруженный в свою игру. После очередного, но, судя по всему, особенно удачного и сильного удара он поднял кулаки и потряс ими в воображаемом триумфе. Отдышавшись, Френсис осторожно спустилась вниз, где Иоганнес уже забился в угол и, съежившись, закрыл голову руками. Френсис заметила, что он дрожит как осиновый лист. Раньше она никогда не видела подобного, и ей было очень жаль Иоганнеса. На языке у нее еще чувствовался металлический привкус крови, но Френсис простила его.

– Все в порядке, – попыталась она успокоить Иоганнеса; при звуке ее голоса он вздрогнул и забормотал какие-то незнакомые слова.

Френсис испуганно попятилась, не зная, что делать.

– Вин! – позвала она.

Вин уже вышла на улицу, но вернулась к двери и пристально взглянула на Иоганнеса, потом на Френсис. На лице ее отразилось тревожное раздумье.

– Пойдем, Френсис, – прошептала она.

И этого было достаточно, чтобы Иоганнес заплакал. Мяч Оуэна в очередной раз ударился о стену. Френсис мысленно молилась, чтобы стук прекратился.

– Это всего лишь Оуэн, он играет с мячом, – сказала Френсис. – Может, мне просто пойти и сказать ему, чтобы он перестал? Я уверена, что он…

– Нет, Френсис! – В голосе Вин прозвучала твердость. – Мы никому не можем признаться, что ходим сюда, даже Оуэну. Он расскажет своим друзьям, и потом узнают все.

Она снова настороженно взглянула на Иоганнеса:

– Давай просто уйдем.

– Но… разве нам не следует помочь ему? – спросила Френсис.

– Мы не можем ему помочь, не можем, пока он в таком состоянии. Так что нам лучше уйти.

Френсис подумала, что в семье Вин мужчины, расстроившись, совершают непредсказуемые поступки. И часто используют при этом кулаки. Она вспомнила, как Иоганнес тряс ее, вспомнила ярость на его лице, провела прикушенным языком по зубам, ощупывая воспаленный бугорок на его кончике. И все же ей казалось неправильным оставлять Иоганнеса в таком состоянии.

– Я хочу помочь ему, – сказала она.

– Пожалуйста, – пожала плечами Вин и вернулась к своим классикам.

Но сейчас она играла с меньшим энтузиазмом и с хмурым выражением лица. Собравшись с духом, Френсис подошла и встала поближе к Иоганнесу. Она не знала, что ей делать, и решила попробовать успокоить его, как делала ее мать, когда ей снились кошмары.

– Ну-ну, Иоганнес, – произнесла она. – Все хорошо.

Но он, похоже, ее не слышал. Она чувствовала неловкость и беспокойство, и все же ей было жаль его. Собрав все свое мужество, Френсис присела рядом с ним и осторожно похлопала его по колену. Он вздрогнул, пытаясь съежиться еще сильнее.

– Правда, все хорошо. Это всего лишь Оуэн, старший брат Вин, пинает свой футбольный мяч о стену. Он не знает, что мы здесь. Я клянусь, он не знает. Он просто очень любит играть со своим футбольным мячом и делает это даже тогда, когда остается один, как сейчас. Иоганнес! – Она погладила его по руке и заметила, что дрожь немного утихла.

Казалось, он наконец-то стал прислушиваться к тому, что она говорила.

– Оуэн старше нас, но моложе тебя, – продолжала Френсис, просто чтобы что-нибудь говорить. – Ему двенадцать лет. А тебе сколько?

Френсис уже давно гадала, сколько же ему лет, но никак не могла определиться.

– Neunzehn, – прошептал Йоганнес.

– Что? – переспросила Френсис.

Иоганнес медленно поднял голову и посмотрел на нее сквозь раздвинутые пальцы.

– Этот звук, – сказал он со слезами на глазах, – этот звук напомнил мне о другом месте. И других обстоятельствах. Я думал, что они сейчас войдут. Я думал, что они меня нашли.

– Никто не войдет, обещаю. Что значит «neunzehn»?

– Девятнадцать. Мне уже девятнадцать лет.

Френсис подобрала юбку и села. Вин перестала играть в классики и напряженно водила мелом по земле.

– А как там – там, где ты живешь? – спросила Френсис у Иоганнеса. – Я имею в виду Летний Дождь. Это очень далеко отсюда? Вин думает, что это в Шотландии.

– Это очень далеко, – сказал Иоганнес, вытирая глаза.

Он на мгновение задумался и вдруг судорожно вздохнул.

– Только не в Шотландии. Я не знаю… Я не знаю, где мы находимся сейчас, поэтому не могу сказать, насколько это далеко. Но все равно это очень долгий путь.

– Это за морем?

– Да-да, за морем, – подтвердил Иоганнес.

Чем больше он говорил, тем спокойнее становился, и его дрожь постепенно утихала.

– Это небольшой городок, в нем мало людей, он находится очень далеко на востоке моей страны. С юга его окружают большие холмы, крутые, покрытые темными лесами, где раньше жили волки.

Он продолжал рассказывать о реке, о каменоломнях в горах, о высоком шпиле на церкви, о струях древнего фонтана и о замке, построенном королем двести лет назад.

– Ты там родился? – осторожно поинтересовалась Френсис.

– Да, моя семья живет там уже много-много лет – мои родители и моя младшая сестра Клара. Она не намного старше вас двоих, и у нее такие же волосы, как у Вин. Мой отец делает игрушки, продает их на рождественских базарах и посылает в городской магазин игрушек. Его мастерская находится за нашим домом, и там всегда пахнет деревом, краской и клеем.

Воспоминания о доме заставили Иоганнеса улыбнуться.

– Так вот почему ты так хорошо умеешь делать разные штуки? Это твой отец научил тебя?

– Да-да, он научил меня. Когда я вернусь домой, то снова буду работать с ним, и мы сделаем много новых игрушек… – Иоганнес часто заморгал и судорожно сглотнул. – Если он вернется, и если я вернусь…

– А как ты вернешься, Иоганнес? – спросила Френсис.

Во дворе Вин перестала рисовать, видно было, что она к чему-то внимательно прислушивается, не отрывая взгляда от земли. Из-за стены послышались мальчишеские голоса, смех Оуэна, а потом стук мяча прекратился, и голоса стали удаляться вниз по склону. Внезапная тишина принесла Френсис облегчение. Из зарослей плюща на кладбищенской ограде слышалось пение черного дрозда, жужжали мухи, светило солнце, а вдалеке пыхтел и грохотал поезд, направлявшийся на станцию «Грин-парк».

– Я не знаю, – сказал Иоганнес. – Однажды… однажды появится какой-то способ.

– Мы хотим тебе помочь, – сказала Вин, которой надоело играть одной.

– Вы уже помогаете, – возразил Иоганнес. – Сестрички, я благодарен вам за еду, которую вы приносите. И я… я сожалею о том, что произошло. Мне очень жаль, что я сказал… будто вы предали меня.

– Но как ты попал сюда? – спросила Френсис. – Если Летний Дождь находится за морем… Как ты очутился здесь?

– Я помню только, как я шел, – сказал Иоганнес. – Было много сражений, больших битв, и в конце концов я оказался здесь, пришел пешком. Я хотел дойти до самого моря и сесть в лодку, но так и не дошел.

Он покачал головой, немного подумал и рассмеялся:

– Получается, я бродяга, да? Или волшебник!

– Это глупо, – сказала Вин. – Просто ерунда какая-то. Мы же так далеко от моря!

Иоганнес пожал плечами, его взгляд блуждал где-то далеко. Было видно, что Вин чем-то озабочена.

– Пошли, Френсис. Нам пора домой, а то мы пропустим ужин, – сказала она нетерпеливо, вставая и отряхивая песок с рук и коленей.

Френсис послушно поднялась, хотя ей не хотелось оставлять Иоганнеса одного.

– Ты тоже мог бы пойти ко мне выпить чая, – неуверенно пригласила она. – Мы могли бы сказать, что ты… – Но она так и не смогла ничего придумать.

Домой подруги отправились не сразу. Вин решила идти через Бичен-Клифф, и они задержались в Александра-парк, обрывая распушившиеся головки одуванчиков.

– Это дерево летом, – сказала Вин, показывая сорванный одуванчик.

Затем она сняла пушинки большим и указательным пальцем.

– А вот дерево зимой. А это букет цветов. – И она повертела в руках пушинки. – А вот и апрельские дожди! – бросая пушинки над головой Френсис, добавила Вин; и обе они рассмеялись.

– Как ты думаешь, с ним все в порядке? – спросила Френсис, и смех сразу же стих.

Френсис потерла руки, на которых стали заметны небольшие синяки, размером и формой напоминавшие пальцы Иоганнеса.

– Почему ты спрашиваешь? – произнесла в ответ Вин, глядя на далекие холмы, скрывающиеся за городской дымкой.

– Как ты думаешь, он… мне кажется, он расстраивается по всякому поводу или вообще без повода.

– Я не знаю, – пожала плечами Вин. – Иногда люди расстраиваются, и все тут. А за ним охотятся, и он вынужден нищенствовать, в то время как привык жить в замке – ты же слышала, что он рассказывал.

Френсис задумалась, пытаясь вспомнить это и собрать воедино все то, что хотела сказать сама. Сказать о многом: о том, как ужасно обращается с Вин ее отец; о том, каким худым все еще был Иоганнес, и о том, что он не поймет, где находится, пока не выйдет из лепрозория; а также о том, что иметь такой секрет становится все менее приятно.

– Как думаешь… Может, нам стоит попросить помощи? Для Иоганнеса, я имею в виду?

– Нет! – Вин резко обернулась к ней.

Френсис опустила глаза и принялась снова возиться с травой.

– Разве он тебе не нравится? – спросила Вин. – Разве тебе не нравится ходить туда, чтобы повидаться с ним?

– Конечно нравится.

– Вот и хорошо. Мы ничего не можем рассказать, Френсис. Мы обещали, и он наш друг.

Вин продолжала умоляюще смотреть на нее, пока Френсис не кивнула. Именно слово «друг» сделало свое дело. Конечно, они были друзьями Иоганнеса и, конечно, должны были сдержать данное ему обещание.

– Обещай, что никому не скажешь, – попросила Вин. – Я тоже не скажу. Давай скажем это вместе. Готова?

– Я обещаю никому не рассказывать, – произнесла Френсис, и голос Вин перекрыл ее собственный.

8

Суббота

Шестой день после бомбардировок

Врач больницы скорой помощи забрал Дэви из рук Оуэна и унес его так стремительно, что Френсис стало не по себе.

– Надо предупредить Кэрис и маму, – сказал Оуэн, оставив ее ждать в темном коридоре.

Она постояла, переминаясь с ноги на ногу, потом стала ходить по коридору туда и обратно. Когда Дэви унесли, она испугалась, что ошиблась, что они нашли какого-то другого ребенка и ей только привиделось, что это был он. Но через несколько минут к ней, улыбаясь, вышел доктор.

– Приятно для разнообразия сообщить хорошие новости, – сказал он. – С Дэвидом все будет в полном порядке. У него есть признаки истощения и сильное обезвоживание, но мы смогли разбудить его и не обнаружили никаких травм, дали ему фенобарбитал. Сегодня мы оставим его здесь на всякий случай, но завтра вы сможете забрать его домой. Мальчику нужно будет находиться в тепле и хорошенько отдохнуть. Кроме того, вашему сыну необходимо прибавить в весе, миссис Пэрри.

– Да, я знаю. Только он мне не сын… Оуэн ушел, чтобы передать сообщение своей семье.

– Ну что ж, – сказал доктор, удивленно подняв брови, – тогда я повторю те же рекомендации и его матери. Постарайтесь успокоиться, Дэвид скоро будет в полном порядке.

– Спасибо вам, доктор. Можно мне немного посидеть с ним? Пока родственники не приедут?

Дэви спал. Он лежал совершенно неподвижно, было заметно лишь, как немного поднималась и опускалась его грудная клетка при дыхании. Френсис держала его маленькую ручку, чувствуя, какая она мягкая и теплая. Под ногтями у него была грязь, а на коже осталось несколько ссадин. Она подумала: а что, если он упал с ограды во двор лепрозория и просто не смог перелезть обратно? Спрыгнуть с ограды намного легче, чем забраться на нее; Френсис было невыносимо думать о том, что он чувствовал, оказавшись в ловушке. А может, у него случился припадок и после приступа он не мог понять, где находится и как можно выбраться? Дэви не стал бы никого звать, потому что не привык ждать от кого-либо помощи. Слава богу, после бомбежек погода была дождливая и появились лужи, из которых он мог пить воду.

Оуэн вернулся вместе с Кэрис и Норой; они поспешно вошли и склонились над кроватью Дэви, шепотом переговариваясь между собой. Нора все улыбалась, вытирая слезы кончиками пальцев. Затем она притянула Френсис к себе и крепко обняла.

– Боже, я не могу в это поверить, Френсис! – сказала она.

Френсис кивнула. Она хотела бы услышать что-нибудь и от Кэрис. Одно-единственное слово. Или пусть это будет взгляд, жест. Френсис хотела знать, что та простила ее. На благодарность она не надеялась. Но Кэрис просто стояла рядом с сыном, всхлипывая и распространяя вокруг запах спиртного. Френсис видела, как напрягся доктор, когда тоже почувствовал этот запах. Оуэн подошел и встал рядом с Френсис, обнял ее за плечи и крепко сжал. Френсис хотелось повернуться к нему, уткнуться лицом в его грудь и затихнуть. Вскоре доктор велел им идти домой, чтобы не тревожить Дэви.

Той ночью Френсис спала крепко и без снов. Она проснулась с чувством облегчения, которое на время отодвинуло на задний план другие тягостные мысли. Но то, что случилось во дворе больницы для прокаженных, вернуло ее к детским воспоминаниям, ставшим источником бесконечного стыда, который преследовал ее много лет. Солнечный свет и страх, запах крапивы, кошмар наяву…

Пэм ушла на работу, а Френсис осталась одна в пустом доме и мучила себя мыслями о той неделе, которую Дэви провел один, испуганный и голодный, в лепрозории, где когда-то скрывался и Иоганнес. Дэви был так мал и хрупок, как ему было справиться с таким испытанием? Френсис мысленно пообещала ему загладить свою вину. Он никогда больше не будет бояться, она не допустит этого! Когда она увидит его, то скажет, что не сдавалась, искала его. При расставании в больнице Нора Хьюз сообщила, что они с Кэрис заберут Дэви. Она сказала это мягко, но твердо, а Кэрис так и не взглянула на Френсис.

* * *

Сев в автобус, Френсис направилась в госпиталь, где лежал человек, у которого были документы Персиваля Клифтона. Войдя в палату, она села на стул у его кровати. Пристально глядя на него, она вновь попыталась вспомнить этого человека и понять, почему он пробуждал в ней какой-то полузабытый страх и неодолимое отвращение. Френсис склонилась над ним, прислушиваясь. Его дыхание казалось еще более затрудненным, и было видно, как тяжело двигались мышцы его живота и грудной клетки под одеялом. Когда он выдохнул, послышалось слабое влажное бульканье. Френсис отпрянула и вгляделась в его лицо. Глаза казались еще более запавшими, челюсть отвисла, а волосы на висках были влажными. На нижней губе виднелась белая каемка засохшей слюны; губа немного отодвинулась, обнажив давно не чищенные зубы, что вызвало у Френсис омерзение. Она взглянула на Виктора, соседа по палате, который тоже находился в отеле «Регина» во время бомбежки, но тот крепко спал. Спекулянт и картежник – двое мужчин без пары, которых Виктор видел в баре отеля. Перси Клифтон был одним из них, догадалась Френсис. А этот человек, лежавший перед ней, – кто-то другой.

Она сидела и смотрела на него. В палате теперь было намного спокойнее, поскольку паника, вызванная бомбежкой, утихла. Поток новых пациентов уменьшился; пострадавших во время налета сменили те, кто получил обычные бытовые травмы: подвернули лодыжку в темноте, порезались во время шинковки лука, поранили ногу садовыми вилами. Френсис откашлялась.

– Вы меня слышите? – тихо спросила она. – Я знаю, что вы не Перси Клифтон. Вы хоть знаете, кто такой Перси Клифтон? Или кем он был?

Она неосознанно повысила голос и, испугавшись, огляделась вокруг, чтобы убедиться, что не привлекла к себе внимания. Сейчас она чувствовала то же, что и раньше. Это было противоречивое желание: Френсис хотела, чтобы человек, лежавший перед ней, проснулся и увидел ее, и в то же время она молилась, чтобы этого не случилось.

– Я никуда не уйду, – прошептала она. – Я буду возвращаться, пока вы не проснетесь. А потом вы все мне расскажете. Вы расскажете мне правду.

Френсис не чувствовала ни своей власти над ним, ни жалости к нему. Было заметно, как его глаз под здоровым веком начал беспокойно подергиваться, будто она своими словами спровоцировала его собственные кошмары.

* * *

Дом номер тридцать четыре на Бичен-Клифф-Плейс теперь заканчивался стеной, которую он когда-то делил с домом номер тридцать три. Дом Кэрис сейчас представлял собой груду мусора, из которой торчали сломанные балки, похожие на зубы. Все, что осталось от комнаты, где Френсис когда-то наблюдала, как Вин красилась косметикой своей сестры, – это грязное пятно на внутренней части стены, выставленное теперь на всеобщее обозрение. Френсис постучала в дверь дома номер тридцать четыре и подождала, пока кто-нибудь спустится к ней по лестнице.

– Я же сказала, сейчас принесу, – послышался голос Кэрис.

Она лишь приоткрыла дверь и выглянула с недовольным выражением лица, на котором читалась смесь высокомерия и торжества.

– Ну? – буркнула Кэрис. – Чего ты пришла?

– Ну я… – растерялась Френсис. – Я пришла повидаться с Дэви, чтобы узнать, как у него дела.

– С ним все в порядке, спасибо. – Кэрис собралась закрыть дверь.

– Подожди… Можно мне войти и увидеть его?

– Нет, – ответила Кэрис.

Она пристально смотрела на Френсис, и на ее лице застыла маска откровенной неприязни. Френсис это прекрасно понимала.

– Но я… В конце концов, я нашла его! И с ним все хорошо! – сказала она, повышая голос.

– Вряд ли ты можешь рассчитывать на похвалу за то, что нашла его, ведь именно из-за тебя он потерялся, – прошипела в ответ Кэрис. – Он пропадал целую неделю! Зачем мне няня, которая допускает подобное, а? Так что тебе здесь делать больше нечего.

– Кэрис… – донесся из дома дрожащий голос Норы.

Но Кэрис не обратила на это внимания.

– Пожалуйста… пожалуйста, позволь мне войти и увидеть его. Даже если ты больше не хочешь, чтобы я за ним присматривала, – умоляла Френсис.

Осознание того, что Кэрис говорит серьезно, вызвало у нее панику. Она не доверила бы Кэрис ни обнимать Дэви, ни мыть его, ни следить за тем, чтобы он ел каждый день и получал свою дозу фенобарбитала. Она бы не доверила ей даже любить его.

– Уходи и оставь нас в покое.

Кэрис вновь попыталась закрыть дверь, но Френсис в отчаянии просунула ногу между дверью и косяком.

– Пожалуйста, не делай этого! – выкрикнула она. – Ты не можешь так поступить!

– Я его мать. А ты кто такая? Никто! Поэтому я буду поступать так, как захочу. Нам не требуется твоя помощь. И Дэви ты не нужна.

– Это неправда! Ты говоришь, что ты его мать? Но ты даже не искала его, когда он пропал! Ты даже не знала, где он бывает! Ты только и делала, что напивалась до одури, как и всегда! Он нуждается не в тебе, а во мне!

– Пожалуйста, прекрати, – крикнула Нора. – Остановитесь обе!

– О, ты считаешь себя чертовски важной, да? Думаешь, что я плохая мать, и ты всегда так думала! По-твоему, наша семья полное ничтожество. Болтаешь о нас в полиции, рассказываешь всякие небылицы… Ты не знаешь и половины того, чем я пожертвовала ради своих детей! Ты понятия об этом не имеешь! Так что убери свою чертову ногу, или я ее сломаю!

– Как брошь Вин оказалась в твоем доме, Кэрис? Ответь мне на этот вопрос! Как она к тебе попала, если Вин носила ее каждый день? – Френсис сама не ожидала, что этот вопрос сорвется с ее языка.

– Что? О чем это ты говоришь? – Глаза Кэрис заблестели, а лицо пошло багровыми пятнами.

– Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю! И каждый раз, когда я упоминаю о Вин, ты находишь причину, чтобы напуститься на меня и прогнать. Ты всегда избегаешь разговоров о ней!

– А тебе никогда не приходило в голову, что я прогоняю тебя потому, что ты мне не нравишься? Потому что мне не нравится, что ты все время здесь торчишь и следишь за мной? Из-за того, что ты столько горя причиняешь моей маме своими чертовыми разговорами о прошлом и всякий раз доводишь ее до сердечного приступа? Ну, если ты хочешь поговорить о Вин, то почему бы нам не поговорить о том, что у тебя не хватило ума рассказать кому-нибудь, где прячется этот чертов немец! О том, что ты помалкивала даже тогда, когда она исчезла! Кто знает, как долго он держал ее у себя, прежде чем убить? Если бы мы понимали, где искать, мы могли бы спасти ее!

– Вот именно… Так и есть… – Френсис никак не могла отдышаться, и мысли ее путались.

Она была потрясена этим обвинением, потому что вдруг ясно осознала его справедливость.

– Да, так и есть… – с трудом повторила она. – Но ты снова уходишь от ответа…

– Проваливай отсюда, Френсис! – крикнула Кэрис.

Она навалилась на дверь, и это заставило Френсис убрать ногу и отступить. Дверь захлопнулась, но Френсис все стояла и беспомощно смотрела на облупившуюся краску.

* * *

Френсис вернулась в «Вудлэндс», ослепленная гневом и чувством вины. Услышав голоса в саду, она замерла, потому что не хотела никому попадаться на глаза. Сержант Каммингс разговаривала с Пэм. Каммингс была в штатском. Она не пользовалась косметикой даже на работе, да в этом и не было особой необходимости. У нее была безупречная кожа, легкий румянец на щеках и выразительный ясный взгляд. Пэм показывала ей сад, прикрывая глаза от яркого солнца, пока Пес крутился вокруг них. Дорожки и ступеньки между террасами сада были покрыты мхом, повсюду проглядывали новые ростки, пробивалась трава между камнями, расцвели крокусы, появились листочки на кустах цветущей смородины, а вдоль живой изгороди показалась калужница.

– Счастливая вы, миссис Эллиот, – сказала сержант Каммингс. – У вас тут очень красиво. В начале войны мне удалось получить небольшой участок земли для огорода. Но я, конечно, не буду выращивать никаких цветочков, только капусту.

– Здесь слишком много работы для одного человека, – сказала Пэм, скрестив руки на груди. – Мне следовало бы выращивать больше овощей или купить свинью, я понимаю. Но, знаете, каждый раз, как подумаю об этом, у меня просто руки опускаются.

Они остановились возле яблони, и Пэм притянула к себе веточку. Лепестки цветков уже опали, и молодые ярко-зеленые листики пришли им на смену.

– Это дерево очень хорошо цвело, интересно, будут ли в этом году яблоки отличаться по вкусу… Глупо, конечно.

– Такое чувство, что все испорчено войной, правда? – вздохнула Каммингс. – Но я уверена, что ваши яблоки будут восхитительными.

Френсис направилась к ним.

– Здравствуйте, – сказала она, заметив, как изменились их лица с ее появлением. Каммингс стала более серьезной, а Пэм немного помрачнела.

– О, хорошо, что ты пришла, Френсис, – произнесла Пэм. – Ты же понимаешь, что сержант Каммингс хотела повидаться с тобой, а не со мной. Боюсь, я опередила тебя и уже рассказала ей о Дэви.

– Такая замечательная новость, – отозвалась Каммингс. – К сожалению, после бомбежек подобные истории, как правило, не имеют счастливого конца.

– Да, это чудесная новость, – ответила Френсис, вспомнив, как Кэрис захлопнула дверь перед носом и не пустила ее к Дэви; выглядеть веселой сейчас ей было трудно.

– Ну что ж, – неуверенно произнесла Пэм, – я вас оставлю. Заходите в дом, если захочется выпить чая. Или перекусить.

Она ушла, а Френсис и сержант Каммингс присели на скамейке, щурясь на солнце и глядя на залитый светом сад и город, раскинувшийся за ним.

– Вчера я работала допоздна, – заговорила Каммингс. – Меня любят оставлять в конце дня, чтобы заполнить всякие бумаги, ведь я женщина… И я нашла отчет об исчезновении Вин.

– Я могу его увидеть?

– Нет. Но я его прочитала и запомнила ключевые моменты. Я не вполне уверена, что могу вам об этом рассказывать… С другой стороны, это очень старое дело, и… Я полагаюсь на ваше благоразумие.

Френсис бросила быстрый взгляд на сержанта.

– Я умею держать язык за зубами, – сказала она.

– Миссис Пэрри, если вы что-нибудь знаете… Подозреваю, что у вас есть какие-то предположения относительно того, кто на самом деле убил эту девочку; и мне нужно ваше честное слово, что вы придете ко мне и… И не будете сами что-либо предпринимать.

– Пожалуйста, зовите меня Френсис. А миссис Пэрри… нет, это не я. И на самом деле я ею никогда не была.

– Договорились.

Френсис на мгновение задумалась.

– У меня нет никаких предположений, но… Я кое-что припоминаю из тех событий. Понимаете, мне кажется, я забыла о чем-то очень важном. Надеюсь, мне удастся это восстановить…

– Да. – Каммингс кивнула. – Возможно, это что-то прояснит.

– А у вас получится заставить инспектора Риза предпринять необходимые действия, если я вспомню?

– Ну, это будет зависеть от того, появятся ли какие-то новые доказательства. И будет ли этого достаточно, чтобы раскрыть дело, если мы возобновим расследование. Я уверена, вы понимаете, что нам нужно иметь нечто большее, чем воспоминания о вашем детстве.

– Конечно я понимаю, – сказала Френсис. – Нора Хьюз позволила мне просмотреть все газетные вырезки, которые она сохранила.

– Вы нашли в них что-нибудь полезное? – поинтересовалась Каммингс.

Френсис покачала головой:

– Трудно сказать. Фотография Иоганнеса. Я… Я не видела это лицо уже двадцать четыре года. Он выглядел точно так же, как я его запомнила. Такой юный и такой испуганный. – Она сделала паузу. – Там были намеки… на извращение. Может быть, имелось в виду, что убийство само по себе является извращением, я не знаю… – Френсис не смогла заставить себя вслух озвучить вопрос, была ли Вин изнасилована. – Вы скажете мне, что было в отчете? – спросила она.

Каммингс долго смотрела на нее, потом решилась:

– Пятен крови во дворе лепрозория было совсем немного.

– Значит, она умерла не от… удара ножом? И не от побоев?

– Если и так, то это случилось не в том месте. Что касается найденной одежды… Это была одна туфля, панталоны, чулок и фрагмент ее юбки.

Каммингс говорила так быстро, будто хотела, чтобы слова звучали менее страшно, а последствия преступления были не такими ужасными. Френсис прикрыла глаза, почувствовав тошноту.

– Все детали одежды относятся к нижней части тела…

– Именно, – кивнула Каммингс. – Но опять же, все могло быть иначе… Не так, как кажется на первый взгляд.

– Тем не менее…

– В отчете, конечно, указывалось, что следователи подозревают… сексуальный мотив преступления. Но без тела Вин не было никакой возможности выяснить, как она была убита, и если это было убийство, где оно произошло. И теперь мы уже никогда не узнаем этого наверняка.

– Но они подозревали, что Иоганнес… изнасиловал ее?

– Иоганнеса долго допрашивали. Но он так ни в чем и не признался. Он сказал, что слышал снаружи шаги Вин и чьи-то еще, слышал какой-то звук… – Сержант сделала паузу, сверяясь со своими записями. – Звук, похожий на тяжелое дыхание. Однако Иоганнес не осмелился выглянуть наружу, и вскоре все стихло.

– Господи! – Френсис судорожно сглотнула. – Он все слышал… когда это произошло…

– Вероятно. А может, он солгал и напал на нее сам.

– На пороге своего убежища, в то время как больше всего на свете он боялся разоблачения? А потом, не зная адреса Вин, перенес тело на задний двор, где она жила, и закопал его, никем не замеченный? Притом что он никогда не выходил на улицу.

– Как вы можете быть уверены, что он не знал, где она живет, миссис… Френсис? Я помню, вы приводили мне свои доводы, но вам было всего восемь лет. Простите меня, но вы были слишком малы, чтобы понимать все, что происходило вокруг. Вы не можете знать, что у него творилось… в голове. Он был не в своем уме.

– Он был напуган. Я прекрасно помню, насколько он был напуган. Он никогда бы не вышел из лепрозория, чтобы последовать за ней или еще куда-нибудь. И он точно не был сумасшедшим.

– Я читала то, что вы рассказали о нем полиции. По крайней мере один раз он и вам причинил боль, когда решил, что его обнаружили. Так что он мог напасть и на Вин.

– Нет-нет, это не было нападением! Все было не так. – Френсис охватила досада. – Они извратили то, что я сказала! Я не знала, не понимала, к чему они клонят! Все эти вопросы… Он просто… иногда он так пугался, что впадал в панику. Он сам не понимал, что творит.

– То есть он был неуравновешенным человеком, верно? – тихо спросила Каммингс. – А может быть, Вин сама рассказала ему, где живет. Возможно, она описала ему дорогу до своего дома.

– Нет, она никогда бы этого не сделала. Да он и не спрашивал.

– Может быть, это произошло как раз тогда, когда Вин приходила к нему одна?

– Но она никогда не приходила к нему одна.

Вернись, Вин! Френсис глубоко вздохнула, и воспоминания о тех ужасных днях вновь захлестнули ее.

– Во всяком случае, она не стала бы ему ничего рассказывать. Он бы и не расспрашивал.

– Согласно показаниям Эбнера Вин часто приходила к нему одна, особенно в последние недели своей жизни.

Френсис с изумлением посмотрела на Каммингс. Даже сейчас, двадцать четыре года спустя, боль от предательства была острой. Она и Вин не должны были иметь секретов друг от друга, а Иоганнес был их общей тайной. Но Вин лгала ей и ходила к нему без нее. Я обещаю никому не рассказывать. Френсис покачала головой.

Помолчав, Каммингс продолжила:

– Эбнер утверждал, что во время этих визитов Вин казалась ему другой. Встревоженной и очень тихой. Он говорил, что она, похоже, пряталась от кого-то.

– О Вин! – выдохнула Френсис.

– К несчастью для Эбнера, его признание в том, что Вин часто навещала его одна, только усилило подозрения.

– Но зачем ей это было нужно? Зачем? И почему она мне ничего не сказала?

– Этого я знать не могу. И боюсь, что в данный момент выяснить это невозможно. Ей было восемь лет. Дети не всегда понимают…

– А я думаю, что понимают, – решительно заявила Френсис. – Я думаю, они все понимают. Просто не знают, что с этим делать.

Френсис напряженно размышляла, мысленно призывая на помощь свою подругу: с кем она была? Где?

– Возможно… возможно, ее убили в лепрозории, потому что шли за ней. А может, кто-то знал, что она туда ходит… И если она умерла где-то еще, то они знали, куда подбросить ее вещи, чтобы подозрение пало на Иоганнеса.

– И такое вполне возможно. Но доказательств попросту нет.

– Но так могло быть.

– А еще нашли одеяло, на котором спал Эбнер. На нем были волосы, и эксперт подтвердил, что это волосы Вин.

– Конечно, на нем были ее волосы! Она взяла из дома свое одеяло и отдала ему!

– Френсис, – мягко сказала Каммингс, – позвольте, я расскажу, какие выводы я сделала из этого отчета. Я полагаю, что Эбнер был нервным молодым человеком в отчаянном положении, у которого развились противоестественные чувства к маленькой девочке, которая часто навещала его, пока он был в полном одиночестве. Я думаю, что у него было достаточно средств и возможностей убить ее, намеренно или нет, нам неизвестно. И вы не можете знать, сказала ли ему Вин, где она живет. Нельзя быть также уверенным в том, что в таком возрасте вы полностью понимали все, что происходит, или что Эбнер представлял собой угрозу. – Она дотронулась до плеча Френсис. – Я знаю, вы не хотите верить, что это был он. Я знаю, что он был вашим другом. Но самое простое решение часто оказывается правильным.

– Так бывает не всегда.

Несколько минут они сидели молча. Френсис видела, что Каммингс для себя почти уже все решила, и у Френсис не было доводов, чтобы разубедить ее.

– Почему бы вам не рассказать мне все, что вы помните? – спросила Каммингс.

Френсис кивнула и сделала глубокий вздох.

– Я солгала полиции, – сказала она.

Каммингс нахмурилась.

– Я сказала, что не видела Вин в тот день, когда она исчезла, но на самом деле я ее видела. Она… она пришла в дом моих родителей и попросила меня пойти вместе с ней. Но я… Было поздно, и я злилась на нее. Я не могу… Не могу точно вспомнить почему. Вот так все и было… Что-то пошло не так. Я была расстроена, поэтому… я отослала ее. – Френсис взглянула на Каммингс, чтобы убедиться, что она понимает всю важность этого рассказа.

– Куда вы ее отослали?

– В лепрозорий.

– Вы имеете в виду… – Сержант Каммингс встряхнула головой.

– Она хотела, чтобы я пошла вместе с ней, но я отпустила ее одну. А потом ее убили. – У Френсис сдавило горло. – Но дело в том, сержант, что, когда я видела ее в последний раз, на ней была брошь.

– Та, которую вы нашли на днях в доме ее сестры?

– Да. Она была на Вин, я в этом уверена. Я помню, как смотрела на нее и мне было грустно, потому что… потому что она была так счастлива, когда я подарила ее Вин. Она сказала, что я – самая лучшая подруга из всех, которые у нее когда-либо были. Но в тот момент мы почти поссорились. – Френсис изо всех сил старалась говорить спокойным голосом. – Я хотела окликнуть ее, сказать, что пойду вместе с ней. Или попросить, чтобы она не уходила. Не знаю… Но я ничего не сделала, ничего не сказала, просто отпустила ее.

– Френсис, послушайте, вы не виноваты в том, что случилось с Вин.

– Но я же была там. Я могла что-то сказать, что-то предпринять. Но я ничего не сделала.

– Что вы имеете в виду? Что вы могли бы сказать?

– Я… Я точно не знаю. – Френсис напряженно размышляла. – Я бы могла сообщить об Иоганнесе кому-то из взрослых. Знаете, сбежавших пленных не наказывали слишком строго, их просто отправляли обратно в лагеря. И он был бы в безопасности. И… это была середина тысяча девятьсот восемнадцатого года. Война подходила к концу. Он бы вскоре вернулся домой. Если б я тогда заговорила, он вернулся бы домой. И возможно, Вин тоже была бы жива. Но я рассказала об Иоганнесе, только когда она умерла. Я сообщила им, где его найти. Он прятался в лепрозории, и я точно знала, где его искать. Я предала его! Сдала его в руки полиции. Разве вы не понимаете, я могла бы предотвратить все это!

Френсис начала плакать и никак не могла остановиться.

– О дорогая, пожалуйста, не плачьте! – сказала Каммингс, гладя Френсис по руке. – Миссис Эллиот! – позвала она Пэм.

– Со мной все в порядке, – поспешно сказала Френсис. – Правда… Это так… – Она потрясла головой, пытаясь успокоиться. Заглянули под каждый камень. Тише, сестренки!

Появилась Пэм.

– Пожалуй, на сегодня хватит, – сказала она и взяла Френсис за руку. – Да, с тебя достаточно.

– Нет, не хватит. Прошу, давайте закончим этот разговор.

– Хорошо… – неуверенно произнесла Каммингс.

– Спасибо, Пэм, но со мной действительно все в порядке.

Френсис смахнула слезы с лица.

– Неужели вы не понимаете, насколько важно, что я нашла брошь Вин в доме Кэрис? Кэрис никогда не желала говорить о Вин. Она всегда отмахивается от меня, когда я что-нибудь спрашиваю, или начинает сердиться. Но в тот день, когда Вин исчезла, на ней была эта желтая брошь в форме нарцисса, как всегда…

– Френсис, но это не значит, что она была на Вин в тот момент, когда она умерла, – заметила Каммингс.

– Как это?

– Ну, вы сказали, что она пошла в лепрозорий и, вероятно, кто-то проследил за ней и совершил убийство. Но вы же не знаете наверняка, что она действительно отправилась прямо туда сразу после того, как вы с ней расстались. Так ведь? Она же могла передумать и сначала пойти домой или поиграть где-нибудь еще.

– Но…

– Я понимаю, что вы сердитесь на семью Хьюз за то, как они обращались с Вин, – перебила Каммингс.

– Нет, дело не в этом, – возразила Френсис. – Конечно, меня это расстраивало, но дело не только в этом… Я была свидетелем того, как Вин били. Ее швыряли через всю комнату!

– Я понимаю. Это ужасно, и я знаю, что так оно и было, – согласилась Каммингс.

– И вы хотите сказать, что это ничего не значит? Что это не может быть доказательством? – спросила Френсис.

Каммингс пожала плечами.

– Вы считаете, что это была ее сестра? – спросила она.

– Я… – Френсис осеклась.

Она подумала о мужчине из госпиталя. Вспомнила свои кошмары: запах крапивы и что-то еще, совсем другой запах, и то, как разволновался Оуэн, после того как признался, что не верит в то, что Иоганнес убил его сестру.

– Я не знаю, – беспомощно ответила она.

– А почему вы именно сейчас вспомнили о том дне, когда вы видели Вин в последний раз? С вами что-то случилось? – спросила Каммингс.

– Да, – оживилась Френсис, – это произошло, когда я была в лепрозории, разыскивая Дэви. Я вновь увидела тайник Иоганнеса, тот самый, о котором я рассказала полиции. Я увидела… Он нацарапал свое имя на дереве. Я впервые попала туда с тех пор… Наверное, это вернуло меня в прошлое.

– Похоже на то. Когда возвращаешься в старые места, память оживляют запахи, ощущения… Они могут дать толчок. – Каммингс сложила свои записи и встала. – Наверно, вам стоит продолжать в том же духе. Посетите и другие места, где бывали в детстве. Может быть, вспомните что-то еще. До скорого!

– Постойте! Если… Если Вин была изнасилована и поэтому ее убили и если это был не Иоганнес, тогда… убийца на свободе. И он спокойно жил все эти годы, – сказала Френсис.

Сержант промолчала, но на лице ее отразилась мрачная тревога.

Когда она ушла, Френсис осталась сидеть на скамейке, ощущая смутное беспокойство, будто где-то по краешку ее мира пошли маленькие трещины. Она чувствовала себя покинутой и забытой и думала о том, что Вин предала ее, когда, ничего ей не сказав, отправилась к Иоганнесу. О чем еще не говорила ей Вин? Неужели она сообщила Иоганнесу, где живет? Неужели ей удалось уговорить его выйти на улицу? Неужели она рассказала о нем кому-то еще, нарушив их клятву молчать? Френсис терла усталые глаза, когда Пэм подошла и села рядом с ней, протягивая кружку чая и бутерброд с сыром на тарелке.

– Ваша беседа прошла не совсем так, как ты надеялась? – спросила она.

– Да, не совсем так, – грустно улыбнулась Френсис.

Пэм внимательно посмотрела на нее, а затем перевела взгляд на город:

– Все это было так давно, Френсис. А сейчас ты нашла Дэви, разве это не повод для радости?

– Кэрис не пустила меня к нему. Сказала, что никогда больше не позволит мне видеться с ним.

– Что? – Пэм удивленно вскинула брови. – Дура несчастная! Она наверняка была пьяной. И запоет по-другому, как только ей понадобится твоя помощь, не волнуйся. Ну же, поешь, и потом отправимся на Бичен-Клифф.

– Зачем?

– Разве ты не хочешь увидеть короля и королеву? Они поднимутся на утес, чтобы посмотреть на разрушения в городе. Мы захватим твою маму по дороге. Пойдем! Обещаю, что не буду заставлять тебя размахивать флагом.

– Идите без меня, – уронив голову, устало сказала Френсис. – Прости, Пэм, но мне сейчас не до этого.

– Тебе хорошо было бы отвлечься, – со вздохом произнесла Пэм, вставая. – Не углубляйся ты во все это, Френсис.

– Со мной все будет хорошо, – машинально ответила Френсис, потому что больше сказать ей было нечего.

* * *

Вечером, направляясь в паб, Френсис опять почувствовала чье-то присутствие рядом с собой. Знакомое уже ощущение, что за ней наблюдают. Это ощущение было сродни неожиданному и неприятному прикосновению, заставляющему содрогнуться. Она остановилась, и шаги сзади тоже замерли, но секундой позже. Френсис стояла посреди улицы в непроглядной темноте, и кровь громко стучала у нее в висках. Она обернулась и внимательно всматривалась во тьму, но так ничего и не увидела. От напряжения зрение играло с ней злые шутки, вызывая иллюзию движения там, где его не было. Френсис не могла заставить себя двигаться дальше, повернувшись спиной к тому, кто оставался позади. Кто следил за ней, наблюдал с тех самых пор, как нашли тело Вин. Она набрала полную грудь воздуха.

– Я знаю, что ты здесь, – сказала она так уверенно, как только могла.

Темнота поглотила ее голос. А тишина, казалось, прислушивалась к ней.

– Чего ты хочешь?

Ей показалось, что голос ее звучит выше тоном на фоне приглушенного стука сердца. Вдалеке послышались голоса и короткий отрывистый смех, ей захотелось скорее бежать туда.

– Это был ты? – вдруг спросила она. – Я тебя узнаю, если увижу сейчас? Это был ты?

Несколько секунд она ждала ответа. Ни звука. Лишь кромешная тьма вокруг. Но Френсис знала, что не ошиблась.

– Я не боюсь тебя, – сказала она, пытаясь поверить своим словам. – Я… Я раскусила тебя.

Она вспомнила, как Пес рвался на поводке и лаял в пустоту улицы за ее спиной. И днем и ночью ее преследователь был рядом. Внезапно она поняла, что только что угрожала ему. У нее свело желудок, когда она повернулась и быстро пошла вперед, борясь с желанием побежать. Только у двери «Молодого лиса» Френсис с облегчением перевела дух. Длинное помещение в задней части паба представляло собой дорожку для игры в кегли, сделанную из полированных деревянных блоков, и матч был в самом разгаре. Собралось много народу, вокруг стоял шум и гам, а лица посетителей раскраснелись от выпитого. Чрезмерными возлияниями люди пытались заглушить свое горе и страх перед бомбардировками. Френсис заказала большую порцию бренди и устроилась в углу, прижимая бокал к груди, пока в руках не унялась дрожь. Все это не укладывалось у нее в голове: человек, следивший за ней, мужчина в госпитале, Кэрис с брошью Вин, странная немногословность Оуэна. Сколько бы она ни пыталась анализировать, единого смысла найти ей не удавалось. Но Френсис твердо знала, что все это связано со смертью Вин. И с теми вещами, которые она помнила и потом забыла. А также с убийцей, который не был пойман за все эти годы и все еще находился на свободе.

Оуэн был среди игроков в кегли, и Френсис стала ждать, пока он освободится. Она допила свой бренди, потом заказала себе еще одну порцию и наслаждалась тем, что затерялась в толпе; алкоголь туманил ей голову, от жара разгоряченных тел на лбу у нее выступили капельки пота. Отец Френсис тоже был в одной из команд. Каждый бросок сопровождался грохотом, столы были загромождены посудой, в воздухе стоял густой табачный дым. Отец Френсис похлопал Оуэна по спине, когда тот сбил кегли, и Френсис почувствовала острую боль от нахлынувших чувств: почти ностальгию и почти сожаление. Старое знакомое ощущение потери. Она сидела среди незнакомых людей и старалась ни о чем не думать. В суматохе субботнего вечера легко было стать одной из многих, человеком толпы. Никто не обращал на нее внимания; на время она перестала быть Френсис.

Барная стойка была усыпана обгоревшими спичками, и они напомнили ей о подарках Иоганнеса. Френсис попыталась вспомнить, что с ними стало, но их следы затерялись в водовороте того лета. Неужели она их выбросила? Или мать нашла их в ее шкатулке и уничтожила? Она не помнила, как они исчезли, забыла, когда видела их в последний раз. Шкатулка была полна удивительных вещичек, и все было замечательно, а потом все стало плохо и шкатулка оказалась пустой. Френсис постаралась вспомнить, что именно Иоганнес смастерил для них в последний раз, но ей это не удалось. «Посетите и другие места, где бывали в детстве. Может быть, вспомните что-то еще», – сказала ей сержант Каммингс. Мужчина из госпиталя, похоже, был связан с одним из таких мест, где она бывала в прошлом, когда-то давным-давно. Френсис задумалась, куда бы еще она могла пойти, поскольку лепрозорий оставался единственным местом, которое она не посещала с тех пор, как в последний раз видела Иоганнеса. Она складывала и сметала фигурки из горелых спичек на столешнице барной стойки, и вдруг в ее памяти всплыла совсем другая картина. И вместе с этим ее охватило чувство озноба и ощущение, что в дальнем уголке ее сознания зашевелилась какая-то черная тварь. Это была плотина в Уорли-Вейр.

– Ну что, поставила на них пару пенни? – весело спросил Оуэн, садясь рядом с ней.

Френсис подняла голову и с удивлением поняла, что игра уже закончилась.

– О, они столько не стоят, – ответила она. – Вы победили?

– А разве ты не смотрела? Мы их разгромили.

– Я просто… не уследила.

По глазам Оуэна Френсис поняла, что он тоже немного выпил. Его кожа блестела от пота, а на подбородке виднелась однодневная щетина, влажные волосы были растрепаны; от Оуэна исходил знакомый запах металла и машинного масла. Осознание его близости вызвало в ней внезапное острое желание. Она могла смотреть на кого угодно в этом людном месте и не замечать их присутствия, но, когда Оуэн был рядом, все менялось. Только он казался настоящим, в отличие от остальных.

– Я видел, как ты сидела здесь одна и наблюдала за всеми, – сказал он. – А почему ты не села рядом с теми женщинами?

– Я никого из них не знаю. Ждала тебя.

Френсис отвела взгляд, сожалея, что не может сказать ему ничего, что заставило бы его улыбнуться.

– Я ходила навестить Дэви на днях, но Кэрис… Она больше не позволит мне видеться с ним.

– Что?

– Так она мне сказала.

Френсис ожидала, что гнев снова вернется к ней при воспоминании о Кэрис, но бренди сделал свое дело. Она не почувствовала ничего, кроме печали.

– А потом я разозлилась и… сказала ей кое-что. Насчет Вин. Мы немного поссорились.

– О боже! – простонал Оуэн.

Он взял ее за руку, возможно, хотел просто пожать в утешение, но каким-то образом их руки так и остались сцепленными под столом, где их никто не мог видеть. Оуэн крепко сжимал ее ладонь и не отпускал.

– Ты не мог бы поговорить с ней об этом? – попросила Френсис. – Просто… Я представить себе не могу, что больше его не увижу. Если она не хочет, чтобы я присматривала за ним… Это я могу понять, учитывая, что случилось недавно. Пусть так, но мне бы хотелось хотя бы иногда навещать его. Провожать из школы домой… Не знаю… Ты поговоришь с ней?

– Я поговорю, – неуверенно ответил Оуэн. – Но ты же знаешь мою сестру.

– Она ведь послушает тебя, правда? Они все тебя слушают.

– Возможно, спустя какое-то время. Сейчас лучше дать ей успокоиться.

– А как же Дэви? Она… иногда она забывает покормить его, помыть и постирать одежду, из-за этого он плохо пахнет, а потом его дразнят в школе, и…

– Успокойся, Френсис, с ним все будет хорошо. Все будет в порядке. Ведь теперь он с моей мамой, ты же знаешь. Она не допустит, чтобы он был голодным, даже если Кэрис уйдет в запой. Правда?

– Да, правда, – ответила Френсис, чувствуя облегчение, хотя боль разлуки осталась.

– Еще по одной? – спросил Оуэн, постукивая по ее пустому бокалу.

Оуэн некоторое время стоял в очереди у стойки, а когда вернулся, на его лице играла странная улыбка. Он отвел взгляд и спросил:

– Итак, что же ты сказала Кэрис о Вин?

– Ну-у… – протянула Френсис.

Она встряхнула головой, вспоминая, как вел себя Оуэн, когда они в последний раз говорили об этом. Ее не покидало чувство, что он не до конца откровенен с нею. Всем своим сердцем она не желала в это верить.

– Я просто…

Она сунула руку в карман, где была спрятана брошь Вин. Она могла бы показать ему брошь, сказать, что она была на Вин в тот день, когда та исчезла, и выслушать от Оуэна те же аргументы, что и от Каммингс. Но Френсис решила оставить пока все как есть.

– Я просто злилась на нее за то, что она сдалась, когда Дэви пропал, и даже не помогала его искать. Полагаю, я обвинила ее в том, что ей известны какие-то обстоятельства, связанные со смертью Вин.

– И что, ты думаешь, ей известно? – спросил Оуэн.

– Не знаю. Просто… Когда тело Вин нашли у ее дома, на заднем дворе… Уверена, Иоганнес не имеет к этому никакого отношения! И я… – Френсис снова встряхнула головой.

– Ты думаешь, Кэрис что-то знает? Зачем ей молчать? Ты что, считаешь, мы все что-то знаем? – Оуэн казался потрясенным.

– Нет! Конечно же нет. Но… Оуэн, если бы ты хоть что-то знал… если бы у тебя были подозрения… ты ведь мне рассказал бы, правда?

– Ну конечно, – сказал он, глядя в свою кружку с пивом. – О чем ты вспомнила в лепрозории?

– Я вспомнила, куда собиралась Вин, когда зашла ко мне в день ее исчезновения. Она направлялась в лепрозорий и хотела, чтобы я пошла вместе с ней. А еще я вспомнила, где прятался Иоганнес… Я поклялась никому не говорить об этом месте.

Френсис рассказала о том, как за что-то обиделась на Вин и отослала ее одну; о том, что сообщила полиции, где именно искать Иоганнеса.

Оуэн слушал, нахмурившись.

– Да ладно, Френсис, вы же были детьми! Все дети ссорятся. И уж конечно, ты должна была сообщить полиции, где найти Эбнера! Независимо от того, обещала ты держать это в секрете или нет. Ты поступила правильно. И они все равно нашли бы его, рано или поздно.

– А может, и нет. Наверняка у него был шанс сбежать, если бы я им не сказала.

– И скорее всего, это было бы ошибкой. Он мог это сделать, Френсис.

– Сержант Каммингс тоже так считает. Но я… я не могу в это поверить.

– Полиция все еще уверена, что это был он? – В голосе Оуэна послышалось облегчение.

– В данный момент – да. До тех пор, пока я не найду доказательств. – Френсис сделала большой глоток и почувствовала, как бренди обжигает ей горло. Голова слегка закружилась. – Ты помнишь, как мы все поехали на плотину в Уорли-Вейр? – сказала она и тут же пожалела об этом.

– Мы бывали там много раз.

– Но я лишь однажды была там с вами. Я и Вин. Там были твои школьные друзья, я не помню их имен. – Она подождала, но Оуэн лишь пожал плечами. – Мы купались несколько часов и устроили пикник.

– Возможно… К чему это ты?

– О, просто так. – Френсис допила остатки бренди и задумалась. – Я помню, как ужасно боялась, что твой отец узнает о тех вещах, которые мы относили Иоганнесу. Мы тогда взяли немного еды, а Вин свое одеяло. Можешь представить, что бы он сделал, если бы узнал? Тем более что мы таскали все это ради фрица. Он пришел бы в ярость.

– Он бы вам все ребра пересчитал, это точно. – Оуэн кивнул. – Помнишь, как я воровал у него сигареты и продавал их приятелям? Пытался таким образом накопить денег на футбольные бутсы…

– Я этого не помню.

– Нет? Отец тогда так разозлился. Я испугался до чертиков, да и все остальные тоже. Он думал на Клайва, а Кэрис заставила меня купить ему новую пачку сигарет и во всем признаться.

– И он пожал тебе руку и сказал: «Молодец, сынок, что повинился»?

– Не совсем. – Оуэн усмехнулся. – С тех пор нос мой стал кривым. – Он пожал плечами. – Трепка была что надо. Но в этом не только его вина.

– Да, Вин рассказывала мне о его первой семье.

Последовала пауза, и Оуэн глотнул пива.

– Он был бы в ярости из-за Эбнера. Но ведь он ничего не узнал, правда? И вообще, он бы тебя не тронул. А Вин всегда была его любимицей, и он ее никогда не обижал.

Френсис ответила не сразу. Она была смущена этими словами, потому что знала: Оуэн видел, как Билл грубо обращался с Вин и бил ее, как и всех остальных.

– Это было ненормально, – тихо сказала она. – То, с чем вам всем пришлось смириться… это ненормально. Мой папа ни разу не поднял на меня руку. А Вин была такой маленькой… такой хрупкой.

– Хрупкой? – безучастно отозвался Оуэн.

– Физически – да, была хрупкой. Ты же знаешь это.

Улыбка Оуэна погасла.

– Да, знаю, – ответил он. – И я также знаю, что все в нашей семье было ненормально.

Он сделал глубокий вдох, хотел что-то сказать, но передумал. Опустил голову и сидел, погруженный в свои мысли, и Френсис было жаль его. Совсем недавно он был счастлив, смеялся вместе со своими друзьями, а она все испортила. Несмотря на все подозрения, рядом с Оуэном она чувствовала себя защищенной. Френсис прожила без него много лет, но теперь она не могла понять, как такое было возможно, и меньше всего на свете ей хотелось огорчать его. Паб закружился вокруг нее, и она покачнулась, ударившись о стол так, что зазвенели бокалы.

– Пойдем, – сказал он, вставая. – Здесь чертовски жарко.

Он вывел ее на Олд-Орчард. Ночной воздух был свежим, и это немного ее взбодрило. Френсис подумала: завтра она будет волноваться из-за того, что люди видели, как они уходили вместе. Но сейчас ей было все равно. Френсис почувствовала, как кровь быстро разливается по всему телу; ей казалось, что она плывет, и она хотела хоть раз в жизни действовать не думая. В темноте она снова взяла руку Оуэна и поднесла ее к губам, ощущая вкус соли и дыма. Она не могла видеть его лица, только слабый блеск глаз, отражающих ночное небо.

– Я бы так хотела… – начала она, но не договорила, потому что не знала, как выразить словами свое внезапное желание полностью, без остатка, раствориться в нем.

В этом желании было что-то первородное, как и в чувстве безопасности, которое он дал ей. Она повернулась к нему лицом, почувствовала прикосновение его носа и губ.

– Френсис… – Оуэн чуть отпрянул. – Почему именно сейчас, Френсис? Почему ты вернулась именно сейчас, когда ничего уже нельзя изменить?

– Вернулась? – Она пожала плечами. – Я никогда никуда не уходила. И никогда не уйду. В конце концов я просто стану одним из призраков лепрозория.

– Нет, ты ушла, Френсис, ты вышла замуж. Все осталось позади, и все было кончено. Я заставил себя не думать о тебе.

– Могу предположить, что тебе легко это далось.

– Нет. – Он покачал головой. – Нет, это было трудно.

Френсис поднесла руки к лицу Оуэна и кончиками пальцев закрыла ему глаза. Его руки обвились вокруг нее, и она почувствовала их силу, он притянул ее ближе. В их поцелуе было что-то отчаянное; что-то такое, чего не было у них так давно, что они уже и забыли, как сильно в этом нуждались. Оуэн держал ее так крепко, что Френсис едва могла дышать, но ей было все равно. Ей хотелось утонуть в нем, забыться, пойти к нему домой, в его спальню – и будь что будет. Оуэн прервал поцелуй, и по ее губам пробежал холодок.

– Мы не можем, Френсис. У меня есть Мэгги и дети. У тебя есть Джо…

– Нет, у меня никого нет, – сказала она и снова попыталась поцеловать его, прижимаясь к нему бедрами.

– Господи, Френсис, пожалуйста… Я не могу… Ты же пьяная…

– Это не важно.

– Ну и я тоже набрался, мы… мы не можем мыслить здраво.

Уязвленная Френсис отодвинулась. Реальный мир вновь обступил ее. Она ощущала себя глупой и нежеланной, как и в первый раз, когда Оуэн ее отверг.

– Конечно, – сказала она. – Прости.

– Не извиняйся! – Он попытался взять ее за руки, но Френсис вырвала их. – Чего ты хочешь, Френсис? – серьезно спросил он. – Чего ты хочешь?

– Я хочу… – Ее поразило, что он не понимал очевидного. Ничего, кроме него, для нее не имело значения.

– Если бы мы не были женаты… – сказал он. – Если бы не дети…

– Да. Что ж, мне пора.

– Понимаешь, Мэгги отнимет их у меня… Она и раньше так говорила, когда между нами не все было гладко. Она это сделает. Постой, подожди. Скажи мне, чего ты хочешь. Пожалуйста, Френсис.

То, как он это сказал, заставило ее остановиться.

– Я хочу… – Она не осмелилась закончить фразу; слезы душили Френсис, но она сдержалась. – Мне нужна твоя помощь. Я хочу, чтобы ты помог мне.

– Френсис…

Оуэн вздохнул, и ей захотелось увидеть выражение его лица. Голова у нее все еще кружилась, и Френсис стало подташнивать. Она попятилась, спотыкаясь о камни мостовой. Если она ему безразлична, значит она уйдет, и не важно, что убийца Вин ждет ее в темноте.

– Конечно, я помогу тебе, если смогу. Но я не знаю, что я должен сделать, – сказал он наконец, но Френсис уже почти не слушала его. – По крайней мере, позволь мне проводить тебя, – добавил он, когда она поспешила прочь.

1918

Начало августа было жарким и сухим, идеальное время для купания в канале и лазания по деревьям, где можно было понежиться под рассеянными лучами солнца. Шли школьные каникулы, так что Френсис и Вин проводили долгие дни вместе, бродя по холмам, перепачканные травой и обласканные летним теплом. Добывать еду для Иоганнеса становилось все труднее. Но они знали, что он полагается на них, поэтому продолжали к нему приходить, хотя просто сидеть с ним было неинтересно.

– Иоганнес, а что бы ты сделал, если бы сюда пришел кто-нибудь еще? – спросила однажды Френсис.

От этой мысли у нее самой побежали мурашки по спине, и Иоганнес встревожился.

– Сюда кто-то придет? – спросил он.

– Нет, навряд ли, – поспешила успокоить его Френсис. – То есть я не знаю. Скорее всего, нет, особенно в такую погоду. У всех теперь полно своих дел.

Мальчишки были слишком заняты сейчас сооружением веревочных качелей на прибрежных деревьях, так что им не было дела до старого лепрозория.

– Но что, если бы кто-то пришел?

Френсис вспомнила, как Иоганнес напугался, когда Оуэн стал бить мячом по стене лепрозория. Как он тряс ее и кричал, как его глаза опустели. Она гадала, нападет ли Иоганнес на чужака или попытается убежать.

– Я бы спрятался, – ответил он.

– Где? Здесь же негде спрятаться, – заметила Вин.

И это было так – во всем здании не было ни мебели, ни дверей, за которыми можно было бы притаиться. Иоганнес по очереди обвел их взглядом.

– Но вы же не приведете сюда никого, правда?

– Нет, конечно нет, – поспешно ответила Вин и со вздохом встала. – Это только на всякий случай. Вставай, Френсис, нам надо найти место, где Иоганнес сможет спрятаться.

Френсис послушно встала.

– Можно поискать во дворе, – с надеждой сказала она. – Вон там, в дальнем углу, высокая трава, и есть старая угольная яма…

– Нет! Я не могу, – запротестовал Иоганнес.

– Не говори глупостей, Френсис, – одернула ее Вин. – Вряд ли он сможет выбраться наружу, чтобы там спрятаться, если кто-то уже войдет внутрь.

Уязвленная, Френсис поднялась наверх, чтобы поискать убежище на втором этаже. Она заглянула в дымоходы, проверив, достаточно ли они широки, чтобы Иоганнес смог туда забраться, но они оказались для этого неподходящими. Открыла стенной шкаф в одной из комнат и осмотрела древние, изъеденные червями деревянные стенки. Она уже собиралась закрыть его, как ей в голову пришла новая мысль. Дно шкафа находилось на уровне ее коленей, и сквозь щели в досках она могла видеть темную пустоту внизу. Френсис просунула пальцы в одну из щелей и, зацепив доску, потянула ее – доска достаточно легко подалась. Тогда Френсис подняла соседнюю доску, и под ней открылось вместительное пространство. Внизу виднелись пыльные половые доски с мертвыми насекомыми между ними.

– Что ты делаешь, Френсис? О, это хорошее место, – сказала Вин, появившись у нее за спиной. – Он вполне мог бы влезть туда и снова прикрыть себя досками. Иоганнес! Иди посмотри!

Они решили опробовать новое убежище. Иоганнес извивался, старательно втискиваясь в укрытие. Затем, лежа на спине, он снова разложил доски над собой.

– Никто никогда не узнает, что ты там, – сказала Вин. – Правда, Френсис?

– Ага. Никому и в голову не придет сюда заглянуть, – подтвердила Френсис.

Иоганнес резко откинул доску в сторону и выкрикнул:

– Бах!

– Ну, это было совсем не страшно! – рассмеялась Френсис.

– Я и есть не страшный. – Он поднялся, отряхиваясь от пыли. – Зер гуд! Очень хорошее место. Спасибо тебе, Френсис.

– Ну, теперь мы пойдем, – сказала Вин. – Если тебе вдруг покажется, что кто-то идет и это не мы, ты просто полезай сюда.

– Да. Спасибо вам, сестрички. Но… вы ведь никого сюда не приведете, правда? – снова спросил он.

Вин тяжело вздохнула и закатила глаза.

– Мы уже сто раз говорили тебе – не приведем!

Снаружи лепрозорий выглядел таким же заброшенным, как и всегда. Френсис убеждала себя, что никому и в голову не придет, будто здесь кто-то живет. Она удивлялась, почему Вин стала такой вспыльчивой с Иоганнесом, почему у нее вдруг изменилось настроение – всю неделю она была очень тихой и не такой веселой, как обычно. Френсис решила, что это из-за жары, потому что время от времени Вин мотала головой, будто ее беспокоили мухи, и терла пальцами вспотевший лоб, оставляя грязные следы. Вин явно считала, что Иоганнес доставляет им слишком много хлопот, и Френсис боялась, что она откажется его навещать. Они пошли вверх по Приор-Парк-роуд. Вдоль дороги бежал ручей; в одном месте он был перегорожен, и там образовалась небольшая запруда. Крякая, в воде плескались крупные взъерошенные утята; маленькая форель, застыв на дне, еле заметно помахивала хвостом.

– Вот бы помочь Иоганнесу вернуться домой, – сказала Френсис. – Но это будет нелегко, если его дом находится за морем и там даже говорят на другом языке.

– Ну разумеется, – согласилась Вин и на мгновение задумалась. – Нам нужна карта, – сказала она. – У твоего отца ее нет? Или у Кита?

– Кит получил в подарок на Рождество атлас, и там полно всяких карт. Я загляну туда, если он разрешит.

– Может, получится найти там Летний Дождь. И тогда мы уж сообразим, как ему вернуться. А я… – Вин вдруг замолчала, грызя ноготь большого пальца. – Я принесу ему одеяло, чтобы он смог хорошенько выспаться. Мама проветривала наши зимние вещи, так что мне, скорее всего, удастся стащить одно с веревки, а она пусть думает, что его украл какой-то бродяга. Не лежать же Иоганнесу на газетах, как собаке, – оживляясь, продолжила Вин. – Он же человек.

– Вин, не стоит! А что, если тебя поймают?

Френсис пришла в ужас. Она вспомнила, как отец швырнул Вин через всю комнату только за то, что она попалась ему под ноги.

– Я не хочу, чтобы меня поймали.

Вин сняла кофту и завязала ее вокруг талии, проверив, как всегда, застегнута ли брошь. Затем облокотилась на перила и уставилась в воду.

– Если ты возьмешь одеяло, – продолжала Френсис, – твоя мама обязательно это заметит. А что, если она заявит в полицию? Или скажет твоему отцу? Представь себе, как он рассердится.

– Я не боюсь полиции, и в любом случае никто не узнает, что это была я.

– Не думаю, что тебе следует это делать, – настаивала Френсис.

– Ну а я все равно это сделаю, – сказала Вин.

Френсис поняла, что продолжать бесполезно: чем больше давили на Вин, тем сильнее она сопротивлялась.

– Тогда давай вместе отнесем ему одеяло, хорошо? – предложила Френсис. – Оно может быть от нас двоих… как и вся еда. Ты же не пойдешь без меня?

– Конечно нет, – ответил Вин.

Они направились к дому Френсис, и, когда дошли до коттеджа Магдалины, мать Френсис помахала им рукой из окна. Попрощавшись, Вин с задумчивым и немного нахмуренным лицом поспешила к себе.

* * *

В местечке Уорли-Вейр, рядом с насосной станцией Клэвертона, река Эйвон разветвлялась, образуя широкий луг посередине, где паслись молочные коровы, лениво помахивая хвостами. Канал и железная дорога тянулись чуть западнее, и там была плотина. Уорли-Вейр находился на востоке от Бата, и туда можно было добраться, двигаясь сначала пешком вниз по крутой дороге от Ворминстер-роуд, а затем следовало перебраться через реку на маленьком пароме, который тащил на веревке несговорчивый седовласый старик. Они должны были переправляться в три захода, потому что паром не вмещал всех разом, а их действительно было много: Френсис, Вин и Оуэн, Кэрис и Клайв, тетя Айви и кузина Клэр, а также школьные друзья Оуэна – Том и Ной. Френсис радовалась, что родители Вин не поехали с ними; не то чтобы она была против миссис Хьюз, но Билл Хьюз ей очень не нравился. Они также пригласили Джо Пэрри, но тому пришлось остаться, чтобы помогать родителям на ферме. Френсис было жаль Джо; он никогда не жаловался, но она видела, что ему очень хотелось бы поехать. Летом он всегда выглядел раздраженным и усталым и, казалось, редко по-настоящему веселился.

– Мы же не виноваты, – сказала Вин, когда Френсис поделилась с ней своими наблюдениями.

Френсис подумала, что дело совсем не в этом, но спорить не стала.

Когда они переправлялись через реку, Вин перегнулась через борт парома и, проводя пальцами по воде, разглядывала свое размытое отражение, несмотря на окрик паромщика «сидеть ровно».

– Мы могли бы вот так поплыть к Летнему Дождю, – прошептала Вин Френсис, когда они вышли на другом берегу; в ее голосе звучала печаль.

Было так жарко, что от травы, казалось, шел пар, и Айви с Кэрис долго спорили, где лучше устроить пикник. Френсис несла одну из корзин с едой, и та оттягивала ей руки и все время стучала по ногам. Она с тоской смотрела на реку. Вода была зеленоватая, но совершенно прозрачная; она сверкала на солнце так ярко, что на нее было больно смотреть, а под водой колыхались длинные водоросли, как ленты на медленном ветру. Кэрис закатала рукава, ее темные волосы растрепались. На щеках играл румянец, она мучилась от жары и еле сдерживала свое раздражение, а Клайв неторопливо следовал за ней, в соломенной шляпе, держа в руках шезлонг для Айви, и улыбался, глядя на свою невесту. Когда они нашли подходящее местечко – немного солнца и немного тени, не слишком близко к воде и не слишком близко к железнодорожным путям, – то расстелили одеяла, тетя Айви устроилась в шезлонге, и девочкам разрешили поплавать. Оуэн с друзьями тут же исчезли – сразу бросились к воде и уплыли. Им не нужно было ждать разрешения, потому что им было по двенадцать лет и они были мальчишками. Их громкие голоса и смех разносились по всему лугу.

– Орел – сорок подмигиваний, – сказал Клайв, бросая свой серебряный доллар. – Решка – я плыву до самого Бристоля.

Он поймал монету, посмотрел на нее и ухмыльнулся.

– Чудесно, – произнес он, откинулся на спину в узорной тени конского каштана и надвинул шляпу на лицо.

– Ты на веслах? – спросила Клэр у Кэрис, та кивнула и начала снимать туфли и чулки.

– А вы, девочки, смотрите не заблудитесь, – сказала Айви, когда Вин и Френсис разделись до нижнего белья. – Держитесь вместе, и никаких прыжков с плотины.

– Конечно, – заверила Вин. – Поторопись, Френсис.

– Остерегайтесь щук, они кусают за ножки, – вяло пошутил Клайв.

В тот день в Уорли собралось много любителей поплавать и устроить пикник, но на лугу и в речке всем хватало места. Воздух у реки был прохладным, и пахло влажной землей; на мелководье многочисленные купальщики замутили воду поднятой со дна тиной. Френсис и Вин шли по верху плотины, удаляясь от крутого берега, пока не почувствовали себя вне зоны видимости. Сначала вода казалась обжигающе холодной, но потом лишь бодрящей и свежей.

– Страшно только поначалу. И так во всем, – сказала Вин и взяла Френсис за руку. – Ты готова?

Френсис кивнула. Они подошли к краю плотины, глубоко вдохнули, зажали нос руками и прыгнули вниз. Вода шумно накрыла Френсис с головой, и у нее заложило уши. Она потеряла руку Вин и вынырнула на поверхность, брызгаясь, смеясь и протирая глаза, не обращая внимания на то, что ее ноги запутались в водорослях и что она глотнула немного зеленоватой воды. Вин тоже смеялась, ее мокрые волосы были гладкими и блестящими, она казалась совсем юной и очень миниатюрной. Глаза ее блестели, и Френсис подумала, что уже давно не видела ее такой веселой.

– Давай поплывем вверх по реке и посмотрим, как далеко мы сможем подняться, – предложила Вин.

– Давай, – согласилась Френсис.

Летом уровень воды в реке падал, и течение замедлялось, так что плыть вверх было не так уж трудно. Устав, они приближались к берегу, где могли отдохнуть, держась за тростник или низко свисающие ветви терновника и ивы. Вокруг них, у самой воды, носились стрекозы, и потревоженные камышницы уплывали прочь. В какой-то момент они подняли пару лебедей, и те низко пролетели у них над головой, едва не задев их крыльями.

Вскоре луга Уорли остались далеко позади. Мимо медленно проехал поезд, направлявшийся в Бат, и когда они помахали проводнику, тот махнул им в ответ. Вин казалась неестественно белой, как молоко, и ее стало трясти от холода.

– Давай выйдем ненадолго, – предложила Френсис.

Они выбрались на берег и уселись на песке, солнце тут же согрело их.

– Иоганнесу бы понравилось, – сказала Вин, положив голову на колени и закрыв глаза. – Вот было бы здорово, если бы он смог уплыть обратно в свой Летний Дождь, правда? Раньше мне это даже в голову не приходило.

– Но это, наверное, очень далеко, – заметила Френсис.

– Я знаю, но все равно было бы здорово. Ведь никто не будет искать его в реке, правда?

– Думаю, нет.

– Он смог бы стать, как и мы, таким же свободным! Мы могли бы доплыть до самого моря. Прямо сейчас! Разве нет? И нам не пришлось бы возвращаться назад, если бы мы этого не захотели.

– А мы и не захотим! – рассмеялась Френсис.

Но ее встревожили странные фантазии Вин. На самом деле Френсис и представить себе не могла, что ей надо будет уехать из дома.

– Мы могли бы доплыть до Франции! – сказала Френсис. – И выйти замуж за французских рыбаков, которые приняли бы нас за русалок.

– Выйти замуж за рыбаков? – с изумлением переспросила Вин. – Выходи сама, если хочешь. Я собираюсь выйти замуж за богатого человека.

Она на мгновение задумалась.

– Как ты думаешь, Иоганнес действительно важная персона у себя на родине?

Френсис перестала смеяться и долго не отвечала. Она терпеть не могла лгать и понимала, что в какой-то момент притворство превращается в ложь, но пока не совсем разобралась, где проходит эта грань.

– Я не знаю, – сказала она наконец.

Вин открыла глаза и, прищурившись, посмотрела на нее сквозь ресницы. Каким-то образом им обеим стало ясно, что Френсис не будет больше подыгрывать Вин, и Вин тоже стало трудно притворяться. Они немного посидели молча.

– Я плыву обратно, – наконец сказала Вин.

Она скользнула в воду, и Френсис последовала за ней, хотя Вин произнесла «я», а не «мы». Плыть вниз по течению было гораздо легче, и им казалось, что они летят.

– Подумать только, как быстро мы движемся! Мы могли бы быть русалками, – сказала Френсис. – Или выдрами.

Но Вин не проронила ни слова и весь обратный путь не обращала на нее внимания.

Обед состоял из большого пирога с кроликом и картофелем, бутербродов с сыром, помидоров и лимонада, а после они играли с мальчишками в «сардинки». Вин молчала и почти не улыбалась, и, когда Френсис спросила ее, в чем дело, она только пожала плечами и сердито посмотрела на нее, так что Френсис отказалась от дальнейших расспросов. Но она чувствовала, когда Вин была расстроена, и знала, когда она что-то недоговаривает. Это испортило весь остаток дня. В «сардинки» особенно играть не хотелось, но Оуэн очень просил их, потому что для игры требовалось как можно больше людей. Френсис уже даже начала жалеть, что не пришло еще время возвращаться домой. Она нашла хорошее укрытие в тенистых зарослях бузины и боярышника рядом со старым коровником, осторожно пробралась мимо разросшейся крапивы и присела на корточки, ожидая, когда ее найдут. Вокруг нее жужжали мухи, а платье прилипло к спине там, где на него стекала вода с волос. Ей показалось, что она ждала ужасно долго. Желание вернуться все усиливалось; она чуть не поддалась ему и даже несколько раз выходила из своего укрытия, но все же ей не хотелось подводить остальных и портить игру, а кроме того, она не желала, чтобы кто-то заметил, как она несчастна.

Время странным образом остановилось, и Френсис уже не понимала, как давно она сидит в своем укрытии. Насекомые жужжали, шея ныла из-за неудобного положения; Френсис было жарко, она немного проголодалась и хотела пить; несмотря на сонное состояние, сердце у нее странно колотилось, и через некоторое время Френсис уже не могла бы сказать, хочет ли оставаться там, где была, или просто уже не может двигаться. Наконец она услышала, как Вин зовет ее, и вышла на дрожащих ногах, но оказалось, что ее потеряли еще в предыдущей игре и что на этот раз она должна была искать, а не прятаться, поэтому она проиграла. У Френсис не хватило сил возражать против такой вопиющей несправедливости. Голова у нее раскалывалась, колени ныли, кожа была в ожогах от крапивы; Френсис никого не хотелось ни видеть, ни слышать, даже Вин.

– Боже мой, в чем это у тебя платье! – воскликнула мать, когда Френсис вернулась домой. Она подняла платье Френсис, пока та мыла волосы в ведре с водой. Обгоревшие плечи пекло как огнем.

– Я тоже ходил купаться, – сказал Кит. – Мы нашли отличное место, о котором никто не знает. Со скучным Уорли не сравнить! Держу пари, мне было повеселее, чем тебе.

Френсис не стала ему возражать.

– Ну хватит, Кит. Уверена, что вам обоим было очень весело. – Сьюзен чистила платье жесткой щеткой, хмуро глядя на пятна. – Честное слово, Френсис, как можно было так испачкаться? И майка тоже испорчена.

Она что-то пробормотала, и Френсис окунула голову так глубоко, что вода наполнила ей уши, и голос матери стал приглушенным и странным. Ей хотелось лечь в постель и не думать о прошедшем дне, чтобы побыстрее наступило завтра. Френсис так устала, что не могла ни разговаривать, ни есть, ни вообще что-либо делать. Она лишь тихо сидела, пока мать укладывала ломтики огурца на ее воспаленные плечи.

– Ты проснешься вся в слизняках, – ухмыльнулся Кит; от солнца он не пострадал, оно лишь добавило веснушек у него на носу.

– Кит, если ты не можешь сказать ничего хорошего, то вообще ничего не говори, – одернула его Сьюзен.

Той ночью Френсис снились слизняки: они скользили по ней, покрывая ее слизью. Как только она снимала одного, на его месте появлялось сразу несколько.

* * *

Иоганнес попросил их принести газету и почитать ему, поэтому Френсис выудила из корзины у камина старый номер «Бат геральд», который просматривала мать, и взяла с собой, когда они отправились в лепрозорий через несколько дней после поездки в Уорли.

– Ты что, читать не умеешь? – недоверчиво спросила Вин у Иоганнеса.

– Конечно умею. Но только не по-английски. Читать и говорить – это совершенно разные вещи, – объяснил он, когда они озадаченно уставились на него.

– А на каком языке говорят в Летнем Дожде? – спросила Вин.

Иоганнес быстро взглянул на них и дважды моргнул.

– Австрийский, – робко произнес он.

Френсис с облегчением вздохнула. Австрийский. Не немецкий. Ее начали одолевать тревожные мысли. В конце концов, Британия находится в состоянии войны; может быть, Иоганнес из тех, кому вообще здесь быть не положено, может быть, он враг? Немецкий шпион? Оуэн говорил, шпионы были повсюду. Она понятия не имела, как выглядят и говорят немцы; но, судя по тому, что они убивали женщин и детей, когда захватили Бельгию, как она слышала, Френсис представляла себе их огромными, со злыми лицами и в окровавленной одежде. Френсис хотела поделиться своими соображениями с Вин, но в последнее время, прежде чем сказать что-то подруге, она обдумывала каждое слово, зная, что Вин это может не понравиться. Во всяком случае, война шла далеко, в других странах. Немец никак не мог попасть в Британию таким образом, чтобы об этом никто не узнал, а шпион не стал бы прятаться в старой больнице для прокаженных. Шпион должен быть в Лондоне, где живут самые важные люди.

– Его следовало бы назвать Летнедождицкий, – сказала Вин, и Иоганнес рассмеялся.

– Браво, сестренка. Мы теперь так и будем его называть.

У него был чудесный смех, легкий и задорный, только его очень редко можно было услышать. Вин просияла, запрокинув голову, и стало заметно, что ее миниатюрная грудь уже начала обретать женскую округлость; Френсис почувствовала себя немного обделенной. Она отвела взгляд и заметила в углу комнаты темно-синее шерстяное одеяло, заштопанное в тех местах, куда добралась моль, но все еще достаточно добротное. Френсис сразу его узнала – оно покрывало постель Вин всю зиму. Вин украла его, как и намеревалась, и сама принесла Иоганнесу. Ее предательство поразило Френсис, как удар в живот, парализующий и внезапный. Дрожащими пальцами она развернула газету и уставилась в нее. Ей нужно было чем-то занять себя, как-то избежать невыносимого внимания, которое она вдруг почувствовала на себе, – ей было стыдно за ту боль, что она испытала, но еще больше она боялась, что это заметят другие.

– Что с тобой такое? – спросила Вин так беззаботно, что Френсис не решилась даже посмотреть на нее.

– Ничего, – ответила она, ощущая, как кровь стучит у нее в висках.

Френсис читала лучше, чем Вин. Она начала с первой страницы, но Иоганнес замотал головой и поднял руку, чтобы остановить ее.

– Только не новости, пожалуйста, – сказал он с набитым ртом.

– Но… а что же тогда? Это же газета новостей.

– Я ничего не хочу знать об этих… сражениях. О смерти. Есть что-нибудь хорошее? Что-нибудь нормальное? О людях, церкви или о футболе.

– Оуэн говорит, что команда «Бат-сити» – это просто позор, – вставила Вин. – Но он все равно будет играть там, когда повзрослеет. Говорит, что с ним клуб станет другим.

– Твой брат? Серьезно? – ухмыльнулся Иоганнес.

Френсис нашла страницу спортивных новостей и начала читать о последнем поражении «Бат-сити». Об этом писалось с пафосом, как о чем-то героическом, поскольку лучшие игроки ушли на войну, а оставшиеся были либо пожилыми, либо из резервного состава. Иоганнес закрыл глаза и прислонился головой к стене, прислушиваясь к ее словам. Прочитав о разгроме футбольной команды, Френсис перешла к отчету о ежегодном благотворительном обеде в пользу хора аббатства и прочитала его тоже. Потом был репортаж о новой школе, которую собирались построить, и о спасении маленького ребенка, упавшего в канал в Батхэмптоне. Вин сидела, подтянув колени, теребила обтрепанные края манжет и терла пятна грязи на подоле, от чего становилось только хуже. Френсис так и читала бы не останавливаясь, потому что, пока она это делала, ей не нужно было думать о том, откуда взялся Иоганнес и как долго он может оставаться в лепрозории; о том, что Вин приходит к нему одна, хотя обещала этого не делать; о пикнике в Уорли-Вейр.

В конце концов хорошие истории иссякли, оставались только сообщения о местных мужчинах, которые погибли или пропали без вести на фронте. Френсис не хотелось читать об этом так же, как Иоганнесу слушать, пусть в глубине души она и была уверена, что с ее отцом ничего плохого не случится. Мысль о нем вызвала волну тоски – по его крепким объятиям и привычному присутствию в ее жизни, его глупым шуткам и просто звуку его голоса, который доносился из родительской спальни, после того как в доме гасили свет. Френсис сложила газету, все еще избегая встречаться с Вин взглядом. Она не знала, как себя вести и что говорить. Для нее было непривычно чувствовать себя обиженной и несчастной, находясь рядом с ней.

– Спасибо тебе, малышка Френсис, – сказал Иоганнес, что заставило ее вздрогнуть; она думала, что он дремлет, как это часто бывало, когда он расправлялся с принесенной ему едой.

– Может быть, почитаешь еще, в следующий раз? Ты очень хорошо читаешь.

– Почитаю, если хочешь, – ответила Френсис, слишком расстроенная, чтобы получить удовольствие от похвалы.

Вин молчала, но чувствовалась ее внутренняя настороженность, внешне ничем не выдаваемая. Последовала долгая пауза, и вдруг Френсис поймала себя на том, что едва сдерживает слезы.

– Френсис лучше всех читает в нашем классе, – неожиданно заявила Вин.

– Неужели?

– Да. Мисс Гулд, наша учительница, всегда просит Френсис читать первой, а потом говорит: «Прекрасно, Френсис».

– Здорово! – отозвался Иоганнес.

Френсис покраснела до ушей. Она понимала, что Вин говорит это только для того, чтобы подольститься к ней, но ей все равно было приятно; желание простить Вин боролось в ней с осознанием того, что та просто лицемерит.

– Я тоже люблю читать, – заговорил Иоганнес. – Дома… я имею в виду. Мне нравится изучать иностранные языки – я вообще быстро учусь. У одного человека в нашем городе жена была из Лондона, и она устроилась к нам в школу, чтобы учить нас английскому языку, так я был лучшим. Мы с отцом собирались ездить в другие страны, чтобы продавать наши игрушки…

Иоганнес замолчал, лицо его выглядело усталым и опустошенным.

– Вот такие были у нас планы, – закончил он так тихо, что его едва было слышно.

Девочки легко уловили его печаль, точно так же, как они научились предугадывать его зевоту или смех. Вин вздохнула и снова переключилась на свою испачканную одежду.

Прямо под карнизом часовни Магдалины находилось гнездо ласточек, и птицы носились туда-сюда с неиссякаемой энергией. День был теплый и яркий, но Френсис вдруг почувствовала какую-то безысходность, и находиться внутри лепрозория стало просто нестерпимо. Однако уйти, не объяснившись с Вин, было невозможно. Тревога ее все нарастала. Френсис не могла справиться со своим волнением, ей становилось все хуже и хуже. Она беспокоилась о том, что ее мать или Кит узнают, куда девались остатки еды, которые она забирала. Но еще больше она боялась, что отцу Вин станет известно, чем они занимались и что Вин украла одеяло. Вин по-прежнему воспринимала все происходящее как игру, но для Френсис это была уже не игра. Веселое возбуждение иссякло, и осталась реальность как она есть: Иоганнес нуждался в их постоянной опеке и он не был обычным человеком из тех, кого она знала раньше; кроме того, казалось, нет конца его пребыванию в лепрозории. Она взглянула на Иоганнеса. Он взял газету и что-то мастерил из нее. Он был милым и неопасным, Френсис это знала, но она также понимала: с ним что-то не так. Ей трудно было сформулировать, что именно не так, но в любом случае он не должен был находиться здесь.

Да, он не был «врагом», это она уже выяснила для себя. И все же время от времени ее охватывало ужасное чувство, какая-то внутренняя дрожь, готовая прорваться потоком слез. Френсис вспоминала, что случилось с мистером и миссис Смит всего год назад; слышала, как ее родители спорили об этом. Смиты держали небольшой цветочный магазин в Беар-Флэт, но оказалось – никто, впрочем, не знал, как именно это выяснилось, – что настоящая фамилия мистера Смита была Шмидт и он был из Германии. И хотя он жил в Англии с четырехлетнего возраста, люди, которые были его постоянными клиентами в течение многих лет, вломились к нему в магазин и разграбили его; полиция была вынуждена доставить мистера Смита в военный гарнизон, в фургоне с решетками на окнах, чтобы спасти ему жизнь.

Френсис не хотелось думать, что будет, если Иоганнеса найдут и примут за немца. Во время войны, если ты не англичанин, это само по себе уже достаточно опасно. А кроме того, Иоганнес отказывался покидать лепрозорий. Там давно уже никто не жил, но Френсис была совершенно уверена: всех, безусловно, возмутит, если станет известно, что в лепрозории поселился чужак. Она не знала, как все это объяснить Вин; казалось, та просто не хотела этого понимать и все время твердила о том, что им нужно помочь Иоганнесу вернуться в Летний Дождь, и придумывала самые фантастические способы: нанять корабль или одолжить у хозяина паба «Привал путника» жеребца, который когда-то участвовал в скачках и все еще был гибким и красивым, хотя и старым. И если она поможет ему, он сможет жениться на ней и увезти подальше от Бичен-Клифф-Плейс, Вин была в этом уверена. А когда Вин была в чем-то уверена, бессмысленно было ее переубеждать; и Френсис оставалось только ждать и надеяться, что ее подруга сама скоро все поймет.

– Сегодня слишком хорошая погода, чтобы оставаться в доме, – заявила Вин, к великому облегчению Френсис. – Выйди на улицу, Иоганнес. Ненадолго. Ты такой же бледный, как бабушка Ловетт, а она уже одной ногой в могиле стоит. Давай же!

Она протянула ему руку, но он отрицательно покачал головой. Вин резко втянула воздух через нос.

– Скажи ему, Френсис. Ты не можешь оставаться здесь вечно. Ты никогда не вернешься домой, если не выйдешь на улицу. Ну что, пойдешь? – грозно спросила она.

Похоже, ее переполняло нетерпение и даже гнев. Она сжала зубы, ожидая ответа, отчего ее неправильный прикус стал еще более заметным, а верхняя губа выдвинулась вперед.

– Я думаю, Вин права, – мягко сказала Френсис.

Иоганнес смотрел на Вин так, словно ждал, что она вот-вот набросится на него.

– Все хорошо, – добавила Френсис. – Тебя там никто не увидит.

Но Иоганнес не двигался, его тело напряглось, как тетива лука.

– Иоганнес, – Вин сердито скрестила руки на груди, – пойдем на улицу! Правда, там нечего бояться. А если ты этого не сделаешь, мы больше не будем тебя навещать. Верно, Френсис? Клянусь, не будем, и ты умрешь от голода.

Френсис сомневалась, что Иоганнес поддастся на угрозы и уговоры Вин. Она пыталась угадать, что сильнее – воля Вин или страх Иоганнеса? Тем временем Иоганнес медленно поднялся на ноги. Тяжело дыша и дрожа всем телом, он сделал несколько шагов вперед и остановился в дверном проеме, прислонившись к косяку. Френсис переживала за него, но Вин выглядела торжествующей.

– Вот так, – сказала она. – Давай!

Иоганнес затравленно посмотрел на нее.

– Как я доберусь до дома, если не выйду на улицу? – повторил он, и Вин кивнула.

Иоганнес сделал шаг наружу, потом другой, пока не оказался во дворе, где над ним во всю ширь раскинулось голубое небо. Вин захлопала в ладоши, отчего он вздрогнул.

– О-го-го, кровь рекой! – произнесла она фразу, которую часто повторял Оуэн.

Френсис осторожно последовала за Иоганнесом, но Вин оттолкнула их и побежала по двору, широко раскинув руки.

– Вот видишь! Тебе нечего бояться, – прокричала она.

Иоганнес ничего не ответил – его глаза рыскали по сторонам. Через некоторое время он немного успокоился и откинул голову назад, подставив лицо солнцу, словно цветок. Закрыл глаза и стал слегка покачиваться.

– Nichts zu fürchten, – сказал он и глубоко вздохнул. – Бояться нечего. Это же самое солнце они видят дома… это же самое солнце видят сегодня моя мать и моя младшая сестра Клара. Возможно, и мой отец тоже.

Иоганнес судорожно сглотнул, и его кадык лихорадочно дернулся, потом он открыл глаза. Тяжело дыша, Иоганнес повернулся, чтобы посмотреть на что-то, чего Френсис не могла видеть, и покачал головой.

– Нет. Я не могу, – сказал он и в три больших прыжка забежал обратно в дом.

Когда они остались одни во дворе, лицо Вин словно погасло, дух победы покинул ее. И Френсис вдруг почувствовала себя глубоко несчастной, одинокой и никому не нужной. Ей хотелось вернуться домой и побыть одной, но в то же время она понимала, что ей нужно остаться с Вин, чтобы все было так, как раньше. Она не хотела больше ходить в лепрозорий и вместе с тем боялась, что Вин перестанет навещать Иоганнеса. Желала помогать ему, но так, чтобы это не стало ее каждодневной обязанностью. Это же были летние каникулы, и им следовало весело проводить время. Стараясь не заплакать, Френсис повернулась, чтобы идти за Иоганнесом, но Вин сердито оттолкнула ее и пошла первой.

– Хорошо, – сказала она учительским тоном, заходя внутрь. – Это было только начало, но дальше тебе придется постараться еще больше.

Она стояла над Иоганнесом, сидевшим на своей лежанке в углу. Уперев руки в бока, Вин отступать не собиралась. Увидев слезы на глазах у Иоганнеса, Френсис растерялась.

– Вин, не будь такой злой, – осторожно сказала она.

Вин пристально посмотрела на нее.

– Это для его же блага, Френсис, – отрезала она.

– То, что я видел, малышки… – сокрушенно проговорил Иоганнес. – Вам этого не понять… Вам не понять того, что я видел. Того, что мы натворили.

Он покачал головой, и хотя лицо его было обращено к ним, Френсис показалось, что он их не видит, его взгляд был устремлен куда-то вдаль – к другим людям и другим местам.

– Все обойдется, – неуверенно произнесла Френсис.

– Пожалуйста, сестренки. Не оставляйте меня умирать с голоду. Не приводите сюда солдат. Пожалуйста, умоляю вас, пожалуйста…

Слезы катились по его щекам, капая с подбородка, а лицо словно застыло. Наконец Вин глубоко вздохнула, присела рядом с ним и похлопала его по руке.

– Мы не оставим тебя умирать с голоду, – сказала она.

Лицо Иоганнеса сморщилось. Всхлипнув, он прижался к Вин и крепко обнял ее. Через плечо Вин Френсис видела, как он зажмурился и его ресницы были мокрыми от слез. Вин удивленно уперлась руками ему в плечи и попыталась оттолкнуть, но безрезультатно. Френсис вспомнила, как Билл Хьюз обнимал ее вот так же – обхватив худенькое тело длинными ручищами так крепко, что Вин не вырваться. Как и тогда, казалось, она просто висит в его объятиях и терпеливо ждет освобождения. У Френсис заломило колени и скрутило живот.

– Clara, Schätzchen, wie ich dich vermisst habe[3], – прошептал Иоганнес.

И тогда Вин стала бить его. Она пинала Иоганнеса, мотала головой из стороны в сторону и колотила его кулаками по плечам. Так продолжалось несколько секунд, которые растянулись в вечность. Френсис таращилась на них, не в силах пошевелиться, парализованная странностью происходящего.

Затем раздался пронзительный крик Вин:

– Отстань от меня!

Френсис никогда раньше не слышала у нее такого голоса – резкого, яростного и в то же время испуганного.

– Отстань от меня!

Ошарашенный Иоганнес широко открыл глаза и отпустил ее. Он выглядел смущенным, когда Вин, тяжело дыша, с трудом поднялась на ноги. Какое-то мгновение она смотрела на него пылающим возмущенным взглядом; и Френсис была уверена, что сейчас она ударит его ногой.

– Вин… – хрипло произнес Иоганнес и, защищаясь, поднял руки. – Прости меня, Вин. Я забыл… я забыл.

Вин молча повернулась и бросилась прочь, а Френсис в полном замешательстве последовала за ней.

Она догнала Вин на Холлоуэй-стрит; та шла уже медленно, словно не зная, куда идти.

– Я не думаю, что он хотел тебя обидеть, – неуверенно сказала Френсис.

Вин лишь пожала плечами. Френсис собиралась сказать, что люди, от которых скрывался Иоганнес, должно быть, очень плохие, но слова застряли у нее на языке. А затем она неожиданно произнесла:

– Ты же сказала, что мы вместе отнесем ему одеяло. – Щеки Френсис снова зарделись, и она опустила глаза.

– Я знаю, – ответила Вин.

Она сказала это небрежно и словно отстраненно, и Френсис похолодела, решив, будто это все, что она собиралась ей сообщить.

– Мне пришлось ждать подходящего момента, чтобы взять его, когда меня никто не видит. А потом нужно было сразу отнести, верно? Иначе что бы я с ним делала? Я зашла за тобой, заглянула в окно, но вы пили чай. У некоторых это принято.

– Ох…

– Вот и все. Без тебя я идти не собиралась.

Френсис снова оказалась в глупой ситуации. Да, ей стало немного легче, но теперь она чувствовала себя виноватой из-за того, что пила чай, вместо того чтобы идти с Вин к Иоганнесу. Ей хотелось поговорить о своих опасениях, но она знала, что Вин и слушать ее не станет, и уж тем более не будет думать, как наилучшим образом поступить в сложившейся ситуации. Характер их визитов в лепрозорий изменился, и по хмурому взгляду Вин было понятно, что она тоже это понимает. Френсис знала, как быстро Вин может устать от чего-то, как быстро она может отбросить надоевшее и увлечься чем-то новым. Особенно теперь, когда Иоганнес расстроил ее своими объятиями и отказом выйти на улицу. Что же тогда с ним будет? Ответа у Френсис не было.

– А тебе не кажется, что нам следует рассказать кому-нибудь об Иоганнесе? – осмелилась спросить она. – Он так давно там живет. Уже много недель. Может быть, тете Пэм? Она подскажет, что делать…

– Нет, Френсис! – вскинулась Вин. – Это наш секрет. Ты же обещала!

– Но… но как долго он будет там оставаться? Разве Иоганнесу не нужно нормальное жилье? – в отчаянии воскликнула Френсис.

Вин не сразу нашлась с ответом.

– Он же взрослый, – наконец сказала она. – Все зависит от него самого, и когда он решит, что делать, он нам скажет. Разве нет?

Френсис растерянно пожала плечами, но все же утвердительно кивнула.

– Ну вот. Если ты кому-нибудь скажешь, я… Я больше не буду с тобой дружить.

Вин впервые угрожала ей таким образом, и Френсис почувствовала боль, словно ее ранили.

Френсис не относилась к тем, кто знает все наперед и самостоятельно принимает решение. Ей хотелось бы быть такой же беспечной, как Вин, но для нее это было невозможным. Ведь только они с Вин знали о существовании Иоганнеса, и получалось, что только они могли ему помочь. Она попыталась успокоиться, но тревога никуда не делась. От переживаний Френсис принялась грызть ногти, пока не сгрызла до крови. Через несколько дней мать заметила ее воспаленные пальцы, и лицо ее омрачилось.

– В чем дело, Френсис? Ты никогда так не делала. Что случилось? – встревожилась она.

– Если она будет продолжать в том же духе, то отгрызет себе палец, – заметил Кит.

– Спасибо, Кит. Так что случилось, Френсис?

– Ничего. Я не знаю… – ответила Френсис, больше всего на свете желая выложить все как есть, но она не могла предать Вин и Иоганнеса.

Мать бросила на нее пристальный взгляд, которым, казалось, просверлила ее насквозь, и Френсис опустила голову.

После того как они поели, Френсис пришлось надеть хлопчатобумажные перчатки, в которых ее мать занималась уборкой, и не снимать их даже в кровати, чтобы перестать калечить свои пальцы. От перчаток неприятно пахло уксусом, и Френсис долго лежала без сна, напряженная и несчастная. Она никак не могла понять, что произошло этим летом: почему веселье обернулось грустью, почему ей казалось, что Вин очень далеко, даже когда она была с ней в одной комнате? Ночью Френсис приснился плохой сон, и она обмочилась. С ней уже много лет такого не бывало, и она сгорала от стыда. Френсис отнесла простыни вниз под навес и попыталась их постирать. Вскоре появилась мать.

– Ради бога, что ты задумала, Френсис? – спросила она, и Френсис разрыдалась.

– Господи, дорогая моя, успокойся.

Мать с озабоченным видом обняла ее. А Френсис рыдала и не могла остановиться, понимая, что все изменилось и уже никогда не будет прежним. И очень скоро произойдет еще что-то более ужасное.

9

Воскресенье

Седьмой день после бомбардировок

Френсис проснулась с тяжестью в желудке и раскалывающейся от боли головой. Ее преследовали воспоминания, как прошлой ночью она поцеловала Оуэна и он ее снова оттолкнул. Френсис чувствовала себя бесконечно одинокой. Ей трудно было поверить, что она превратилась в женщину, которая напивается и бросается на шею к женатым мужчинам. Как теперь она сможет видеться с Оуэном и получится ли у них вернуться к прежним отношениям после всего, что случилось? Френсис осторожно поднялась и села на кровати. Не было никаких женатых мужчин, подумала она, пытаясь найти себе жалкое оправдание. Только Оуэн. Френсис снова закрыла глаза, со стыдом вспоминая, что люди видели, как он вывел ее из паба, пьяную, спотыкающуюся на каждом шагу. Кроме того, в пабе был ее отец. Френсис медленно оделась, стараясь как можно меньше двигать головой. Чувствуя себя глубоко уязвленной, она пыталась не думать ни об Оуэне, ни о его прикосновениях, ни о вкусе его губ.

«Посетите те места, где бывали в детстве», – сказала ей Каммингс. Старый лепрозорий, госпиталь, где лежит тот человек, и вот теперь еще Уорли-Вейр. Френсис задумалась. Должна же быть какая-то причина, по которой она избегала этого места после летней вылазки с семьей Хьюз. Отстранялась от самой мысли о нем. Ей нужно пойти туда и попытаться выяснить, в чем причина. Она должна знать правду, какой бы чудовищной она ни была. Если убийца знал ее и следил за ней, то она, в свою очередь, тоже его знала. Френсис остановилась, поймав свое отражение в зеркале. Под глазами пролегли тени усталости, уголки рта опустились, из-за чего лицо имело печальное выражение, почти горькое. Ее забота о Дэви, жизнь на ферме «Топкомб» и замужество, спасительная монотонность повседневной жизни и даже Вин, далекая, почти забытая, – все, что ее защищало, теперь ушло. У нее не осталось никакого прикрытия, она оказалась беззащитна. Единственное, что она могла сделать, – это узнать, какова же была ее роль во всем этом. Она должна была понять, почему чувствовала этот невыносимый стыд – был ли он вызван лишь ее предательством Иоганнеса, или за ним скрывалось что-то еще?

Церковные колокола пробили десять часов, пока Френсис ждала на развалинах Парфитт-Билдингс, неподалеку от Бичен-Клифф-Плейс. День был прохладный и ясный, низкое солнце слепило глаза. Наконец появилась Нора Хьюз, она медленно шла по дорожке с корзинкой для покупок на руке. Френсис надеялась увидеть рядом с ней и Дэви, но его не было. Возможно, он вообще пока не выходил из дома. Она тихо последовала за Норой и, как только они оказались на Холлоуэй, коснулась ее руки. Нора тихонько вскрикнула от неожиданности и обернулась.

– Френсис! Господи, как ты меня напугала!

Нора прижала руку к груди, и стало слышно ее хриплое дыхание. Лицо у нее было серое, а веки воспаленные. Френсис забеспокоилась, что ей нездоровится и что Дэви может остаться без опеки.

– У меня сердце в пятки ушло.

– Простите, миссис Хьюз, я не нарочно, – сказала Френсис. – Я лишь хотела спросить, как дела у Дэви.

– Ой, с ним все хорошо. – Нора улыбнулась. – Такой милый малыш. Он уже вставал, ходил. Правда, он очень тихий. Ну, как всегда, впрочем.

Она посмотрела на Френсис, и ее улыбка погасла.

– Он спрашивал о тебе. И Кэрис это взбесило.

– Ох… – Френсис понуро опустила голову. – А как вы думаете?.. Как по-вашему, она позволит мне увидеть его? Я знаю, она сказала «нет», но, возможно, просто со злости…

– Я не знаю, Френсис. – Нора печально посмотрела на нее. – То, что Дэви пропал, напугало ее. Она ведь всегда чувствовала себя виноватой из-за того, что ты заботишься о нем и так терпелива с ним, в отличие от нее.

– Да, но… разве его счастье не важнее?

– Френсис, тебе трудно это понять, потому что у тебя нет собственных детей.

– Да, конечно, – сухо ответила Френсис. – Как же я могу это понять? Но, пожалуйста… Не могли бы вы поговорить с ней обо мне? Пожалуйста!

Нора с сомнением посмотрела на нее.

– Просто попробуйте! Я так… так скучаю по нему. Я даже посмотреть на него толком не успела, после того как мы нашли его, и я… – Она беспомощно замолчала.

– Даже если она не хочет, чтобы я присматривала за ним, мне бы хоть зайти и просто поздороваться…

– Я попробую, Френсис, но…

– Она использует его, чтобы отомстить мне! – Лицо Френсис вспыхнуло; ее слова казались ужасно несправедливыми, но в глубине души она чувствовала, что права.

Миссис Хьюз смутилась и поджала губы.

– Тебе не следовало расспрашивать про Вин! – наконец сказала она. – Зачем ты пристала к ней с этой брошью? Я все слышала. Как будто она сделала что-то плохое… Ты же не знаешь, Френсис… – Нора вдруг осеклась и глубоко вздохнула. – Ты была совсем маленькой девочкой, когда мы потеряли Вин, – снова заговорила она, уже мягче. – Ты не знаешь, каково это было для нас. В отличие от вас у нас, взрослых, не было оправданий. Мы должны были лучше присматривать за ней! Мы чувствовали себя настолько плохо… Это стало похоже на какую-то болезнь. И мы пытались жить с этим дальше – Билл избавился от всех следов ее существования, как будто ее и на свете не было.

В глазах Норы блеснули слезы.

– Я так и не смогла справиться с этим горем. А Кэрис… Кэрис винила себя во всех грехах и мучилась из-за тех гадостей, что когда-либо говорила или делала младшей сестре, и злилась – злилась на нас, на себя. Только Оуэн сумел взять себя в руки и взвалил на себя обязанность всячески нас поддерживать.

Нора замолчала, ее плечи были напряжены, руки сжимали сумку, и Френсис не знала, что сказать. Люди, обходя их на узком тротуаре, с любопытством на них оглядывались.

– Мне очень жаль, – пробормотала Френсис.

– Нам всем очень жаль, – ответила Нора. – Но если ты не можешь отпустить все это… если ты не в силах отпустить Вин, то как же быть нам? Никто не в силах так жить, Френсис.

– Я только хочу… Просто… – Френсис запуталась и в отчаянии замотала головой. – Я не могу вспомнить… Понимаете, это очень важно. Я чувствую себя ответственной за то, что произошло. Но я точно не знаю почему.

– Ответственной? Как ты можешь быть ответственной за это?

– Вин когда-нибудь рассказывала вам об Иоганнесе? Ну, что мы навещали его. Что мы приносили ему еду?

– Что? Нет, конечно же нет! Мы бы быстро положили этому конец, если бы она рассказала.

– Да. Конечно. – Френсис понимала, что ей следует остановиться, но не могла. – А не думали ли вы, что кто-нибудь все же узнал об этом? Билл, например? Или, может быть, Кэрис? Или, возможно, кто-то заметил, что продукты и вещи пропадают, и догадался, что происходит? Вы когда-нибудь спрашивали Кэрис?

– Я же сказала, что мы не знали! К чему ты клонишь? – Нора выглядела обескураженной.

– Ничего, я просто подумала…

– Знаешь, я бы хотела, чтобы ты перестала думать, Френсис! Я бы хотела, чтобы ты, черт возьми, выбросила все это из головы! Ты понимаешь меня?

Она развернулась, чтобы уйти, но Френсис схватила ее за руку:

– Пожалуйста, не могли бы вы поговорить с Кэрис? Насчет Дэви? Ну пожалуйста!

Нора пристально посмотрела на нее, потом смягчилась:

– Я постараюсь, если представится такая возможность. Но если ты снова начнешь говорить с ней про Вин, хорошим это не кончится.

* * *

Подойдя к кровати под номером пять, Френсис на мгновение запаниковала: человека, который лежал перед ней, прежде она здесь не видела. Он был молод, светловолос, рука у него была на перевязи. Мужчина не спал и с удивлением наблюдал за ней.

– Что-то не так, в чем дело? – нервно спросил он, откашлявшись.

– Вы кто? – требовательно спросила Френсис. – И где тот мужчина, который лежал на этой койке раньше?

– Боюсь, э-э… Я не знаю, – ответил он. – Извините.

Френсис уставилась на него, ее сердце бешено колотилось. Лишь смерть Перси могла быть объяснением того, что этот человек лежал на его месте. И это означало, что она опоздала.

– Он не мог умереть! Вы это понимаете?! – вырвалось у Френсис.

– Простите… – беспомощно повторил молодой человек, но Френсис уже развернулась и поспешила в комнату медсестер.

– Можно? – спросила она, просунув голову в дверь. – Персиваль Клифтон. Он был здесь, у вас… лежал на пятой кровати всю неделю, а теперь его нет – где он? Он умер? Куда вы его увезли?

– Успокойтесь, – сказала сухопарая женщина в униформе старшей медсестры. – Мистер Клифтон вовсе не умер. Вы кто?

– Это его единственная знакомая. Она всю неделю его навещала, – сказала молодая медсестра, которую Френсис смутно припоминала.

– Хорошо. Тогда проводите ее, пожалуйста, сестра Уэллс. И успокойтесь, ради бога, – обратилась медсестра к Френсис. – Нет никаких причин поднимать панику.

Перси перевели в меньшую палату, где стояло всего четыре кровати. Здесь было тише и теплее, и каждая кровать была отделена от другой высокой раздвижной ширмой на колесиках. Никто из пациентов не двигался и, казалось, не дышал. Тишина стояла неестественная. У Френсис пошли мурашки по коже и возникло неприятное ощущение, что ее окружают мертвецы.

– Вот он, взгляните, – сказала сестра Уэллс нарочито бодрым голосом.

– Почему его перевели сюда? – спросила Френсис.

– Доктор Фиппс немного обеспокоен его легкими – у него могла развиться пневмония. Мы перевели его сюда, потому что здесь потише и поспокойнее и присматривать за ним тут удобнее, вот и все.

– Мне уже говорили раньше… что во время пожара у него развилась гипоксия головного мозга.

– Да, совершенно верно.

– Значит, если он очнется… если ему повезет, то есть вероятность, что мозг будет… поврежден?

– Ну что ж, давайте пройдем…

– Вы не можете просто ответить на мой вопрос?

– Хорошо… – после секундной паузы произнесла сестра Уэллс. – Да, это вполне возможно. Мы даем ему пенициллин для лечения легочной инфекции; думаю, в ближайшие пару дней его состояние станет для нас более понятным. Что ему действительно нужно, так это отдых и время, чтобы прийти в себя. Самое лучшее, что вы можете для него сделать, – это не беспокоить его.

– Конечно, – сказала Френсис. – Я не задержусь.

– Пять минут, – разрешила сестра Уэллс. – Я скоро вернусь.

В маленькой комнате не было стульев, и Френсис склонилась над мужчиной, чтобы лучше видеть его лицо. Выглядел он действительно неплохо. Лицо уже не лоснилось, и дыхание было не таким затрудненным. Но потом Френсис поняла, что это только видимость, потому что дышал он слишком поверхностно – ребра едва двигались. Как будто он уже отказался от борьбы и начал угасать. Прежде чем Френсис успела сообразить, что делает, она вцепилась в его больничную пижаму, ощутив под ней тепло его тела.

– Очнись, слышишь! – прошептала она. – Даже не смей…

Его дыхание, испорченное запахом гнилых зубов и густой, несвежей слюны, коснулось ее лица. Френсис в ужасе отпрянула. Внутри у нее все сжалось, она ощутила на языке горький вкус содержимого своего желудка и с трудом смогла сглотнуть. Френсис попыталась отступить назад и тут же вскрикнула, почувствовав, как сзади ее что-то коснулось. Она повернулась и ухватилась за ширму, чуть не опрокинув ее. Прошло несколько секунд, прежде чем она смогла взять себя в руки. Френсис еще немного постояла, с трудом переводя дыхание и дрожа всем телом.

* * *

Когда она вернулась в «Вудлэндс», выяснилось, что сержант Каммингс оставила ей сообщение – просила зайти к ней.

– А как же твой обед? Он и так уже почти остыл, – покачала головой Пэм.

– Прости. Я поем позже, – ответила Френсис.

Пэм с озабоченным видом вздохнула:

– С тобой все в порядке, Френсис? У меня такое чувство, будто мы с тобой не виделись несколько дней.

– Прости, Пэм. Я скоро вернусь.

Она вышла из дома прежде, чем тетя успела сказать что-то еще, и направилась в западную часть города. Небо затянуло тучами, из-за моросящего дождя все выглядело унылым и скучным. Дома в Олдфилд-парке были построены в начале века; лишь перед некоторыми из них росли гортензии и чахлые розы, по большей части маленькие палисадники заполонило сорняком, в треснувших глиняных горшках торчали высохшие стебли прошлогодних цветов. Френсис нашла кафе, которое предложила для встречи Каммингс, – зеленый навес, запотевшие окна, – и вошла внутрь. Там было многолюдно, но не шумно, все разговаривали вполголоса. Каммингс сидела за маленьким столиком в дальнем углу, читая газету; перед ней стоял чайник с чаем. Она помахала Френсис рукой.

– Вы как раз вовремя, – сказала она. – Я уже собиралась уходить.

– Я была в госпитале, – машинально ответила Френсис.

Каммингс нахмурилась:

– Ох, что-то случилось?

– Нет, я… – Френсис засомневалась, следует ли ей говорить об этом, но, усевшись, решила, что сержанту Каммингс можно доверять. – Там есть один человек. Пациент. Я… Я наткнулась на него на прошлой неделе, когда искала Дэви. Я не знаю, кто он. Они считают, что его зовут Перси Клифтон – это имя было в удостоверении личности, которое при нем обнаружилось. Но я не уверена, что это он. Мне кажется, я его где-то видела…

– Зачем ему понадобились чужие документы? – перебила Каммингс.

– Я не знаю. Он находился в отеле «Регина», когда туда попала бомба… Другой мужчина, который тоже был там, сказал мне, что в тот вечер в баре ошивался какой-то подозрительный тип, он был один; медсестра сообщила мне, что его привезли с большим количеством наличных денег. Его одежда сильно обгорела, поэтому они ее выбросили, но я осмотрела его ботинки – они очень старые, просто разваливаются…

Она сделала паузу, взглянув на Каммингс.

– Думаю… возможно, он просто вор-карманник. И вероятно, ни деньги, ни бумаги не принадлежали ему.

– Да, возможно.

– В Бате живет только один Перси Клифтон, и это не он. Они уже все проверили.

– Так чьи же документы он украл?

– Какого-то другого Перси Клифтона, который тоже остановился в этом отеле.

– А почему вы думаете, что знаете его? Если вам не знакомо его лицо?

– Ну, он же обгорел. Часть его лица обожжена, и он весь забинтован. Трудно разглядеть его как следует. И мне кажется, что он может быть… кем-то, кого я знала давным-давно. Возможно, – она слегка покачала головой, – я схожу с ума.

– В этом я сомневаюсь, вы кажетесь вполне вменяемой, – сказала Каммингс.

– Я в этом не уверена, – устало ответила Френсис.

– Выпейте чая, – предложила Каммингс, дотронувшись до чайника тыльной стороной ладони. – Я закажу свежий. А как насчет бутерброда? Вы выглядите немного… бледной.

После того как Френсис поела и выпила чая, ей стало лучше.

– Помните, вы рекомендовали мне пройтись по старым местам – там, где мы бывали с Вин тем летом? Так вот, одно из этих мест как-то связано с этим человеком. Когда я смотрю на него, мне кажется, я вот-вот вспомню… Но чем больше напрягаюсь, тем быстрее это ощущение ускользает от меня. Это приводит меня в бешенство. Не знаю, что мне делать.

– Попытайтесь вспомнить. – Каммингс пожала плечами. – А что еще вы можете сделать? Полагаю, это единственный выход.

– Да, я понимаю.

– Хорошо. Теперь позвольте мне сказать вам, почему я попросила вас о встрече.

На лице Каммингс появилось серьезное выражение, и Френсис стало не по себе.

– Кое-что из того, что вы сообщили мне в прошлый раз, заставило меня задуматься. Вы сказали, что если Иоганнес невиновен и если в убийстве Вин был… сексуальный мотив, тогда истинный преступник остался на свободе. Кто знает, может быть, он и по сей день гуляет.

Каммингс посмотрела на свои руки.

– Судя по тому, что я знаю о преступниках такого рода… Так вот, маловероятно, что они останавливаются по собственной воле. Я задумалась о возможности и других жертв. И я… еще раз просмотрела наши отчеты. И кое-что нашла.

– Что именно? – резко спросила Френсис.

– Скорее кого. Лесли Рэттрей. Это имя вам ни о чем не говорит? – спросила Каммингс.

Френсис отрицательно покачала головой.

– Лесли было девять лет, она жила здесь, в Олдфилд-парке, недалеко от того места, где мы сейчас сидим, на Кентербери-роуд.

– Ей было девять лет?

– Лесли нашли мертвой примерно в ста футах от ее дома, в переулке, который тянулся за садом. Это было в сентябре тысяча девятьсот двадцать четвертого года, то есть через шесть лет после убийства Вин. Лесли была… изнасилована и задушена.

Френсис почувствовала, как по спине у нее пробежал холодок; она с трудом перевела дыхание.

– С вами все в порядке? – поинтересовалась Каммингс.

Френсис коротко кивнула.

– Убийца задушил ее голыми руками, без каких-либо подручных средств. Подозреваемых не было, никого не арестовали. Кто бы это… кто бы ни сделал это с Лесли, он вышел сухим из воды.

– Боже… – прошептала Френсис.

– Да, где ж он?.. – угрюмо пробормотала Каммингс, помедлила, потом сунула руку в карман и достала оттуда листок бумаги. – Я не говорю, что эти два дела связаны между собой. Я все еще думаю, что Иоганнес Эбнер, скорее всего, был виновен в смерти Вин. Но… и этому человеку нельзя позволить уйти от правосудия. Я переписала показания матери Лесли, и если вы готовы, то я вам их покажу… Возможно, вы обратите внимание на то, чего не заметил никто другой.

Френсис взяла листок бумаги.

Лесли никогда не рассказывала ни о ком, кто бы проявлял к ней излишнее внимание или пытался дотронуться до нее, и я никогда не видела, чтобы кто-то слонялся поблизости, так что это не могло случиться рядом с домом. В поведении Лесли не было чего-то странного, она была самой собой. Она стеснялась незнакомых людей и была не очень разговорчива с посторонними, но всегда оставалась веселой и улыбчивой. Ей нравилось возиться с разными животными, и в последнее время это были лягушата. За нашей дорогой, на пустырях, где строят новые дома, есть пруд, полный всякой живности. Лесли любила там играть, хотя я ей этого не разрешала. Во избежание несчастного случая мне не хотелось, чтобы она играла рядом со стройкой. И чтобы возвращалась домой перепачканная и с лягушками в карманах. За несколько дней до того, как ее похитили, строители засыпали пруд, и все эти твари кишмя кишели в садах вдоль нашей улицы. Лесли бродила по улице, пытаясь их поймать, хотя я много раз говорила ей не делать этого. За день до того, как все это случилось, я ее отругала и назвала дворняжкой-замарашкой. Она расстроилась немного, но ничего серьезного, все как обычно. В то утро, когда Лесли пропала, она собиралась отправиться в гости к тете Паулине, моей сестре, потому что у меня был назначен прием у доктора Кэллоуэма. На Лесли был надет жакет с пуговицами в виде божьих коровок и новая юбка, волосы я заплела ей в косички. Я думала, что она пойдет прямо к Паулине и не станет возиться с лягушками в своей парадной одежде. Она уже много раз ходила к тете одна и прекрасно знала дорогу. Но она так и не добралась до Паулины. Мы отправились на ее поиски только после того, как Паулина пришла узнать, куда она запропастилась. Она была очень хорошей девочкой.

Когда Френсис закончила читать, у нее в горле стоял ком. Отчаяние и боль миссис Рэттрей пробивались сквозь сдержанный тон ее официального заявления. Я назвала ее дворняжкой-замарашкой. Она была очень хорошей девочкой.

– Бедная, бедная – пробормотала Френсис.

– Да, – тихо отозвалась Каммингс. – Так… ну, есть здесь что-нибудь?.. Какой-то звоночек?.. Вам это о чем-то говорит?

– Я… Я не знаю.

Френсис снова сложила бумагу, но не сразу отдала ее обратно.

– Возможно.

Она закрыла глаза и попыталась сосредоточиться. Что-то шевельнулось на дне ее памяти. Сырое затененное место, солнечный свет струится сквозь щели в двери… Заглянули под каждый камень.

– Мне бы тоже понравились эти лягушата, – рассеянно сказала она. – Хотя больше всего я любила тритонов.

– Френсис, – сержант Каммингс наклонился к ней, – возможно, между этими случаями вообще нет никакой связи. Вы говорили, что детей иногда убивают, чтобы они молчали. Разве у Иоганнеса не было с вами общей тайны, которую он хотел бы сохранить?

Она бросила на Френсис пристальный взгляд.

– Да, – согласилась Френсис.

– А не мог он по какой-то причине считать, что Вин собирается его выдать?

– Я… Я не знаю.

Выйди на улицу! Сердитый голос Вин слышался, будто наяву, и Френсис вздрогнула. Иоганнес, пойдем на улицу! А если ты этого не сделаешь, мы больше не будем тебя навещать! Сердце Френсис бешено заколотилось. Отстань от меня!

– Итак, – наконец произнесла Каммингс. – Как я уже сказала, вполне возможно, что эти случаи ничего не связывает. Вы можете оставить эти показания у себя, если хотите. Мне они не нужны… Но если вам что-нибудь придет в голову, дайте мне знать.

– По-моему, за мной следят, – сказала Френсис.

Каммингс уже собралась уходить, но остановилась и нахмурилась:

– Что?

– Кто-то следит за мной с тех пор, как мы нашли тело Вин. – Она подняла глаза на Каммингс. – С тех самых пор, как я стала говорить, что Иоганнес невиновен.

– Вы так думаете?

– Я в этом уверена. Я постоянно слышу шаги, которые стихают, когда я останавливаюсь. Однажды я гуляла с собакой моей тети, и она лаяла и рвалась с поводка. А в другой раз я заметила какое-то движение, быстрый промельк, как будто кто-то спрятался, когда я обернулась. Я могу… Я это чувствую, – выпалила Френсис.

Каммингс молча смотрела на нее, стоя у стола.

– Я уверена, что убийцей Вин был человек, который знал ее. И если это так, то он знал и меня.

Все еще хмурясь, Каммингс надела пальто. Френсис не могла понять, поверила она ей или сочла все это ее домыслами.

– Будьте осторожны, Френсис, – сказала она наконец. – Не ходите никуда ночью одна, договорились? Хотя я уверена… что вам все это померещилось. Во время глубоких душевных потрясений наше сознание порой играет с нами злые шутки. И тем не менее…

Каммингс дождалась, пока девушка кивнет в ответ, и ушла. Френсис немного посидела в одиночестве. Что-то в рассказе миссис Рэттрей затронуло ее, всколыхнув призрачный омут прошлого. Как Перси Клифтон, как сырое затененное место и запах крапивы в тот жаркий, мучительный день. Что-то похожее она испытала, когда были найдены останки Вин… Что-то, похожее на страх, который заволок ее воспоминания о последнем лете Вин, словно дым от пожара. Оставалось лишь соединить все точки в одно целое.

Строители засыпали пруд. Лягушки в ее карманах. Отстань от меня! Заглянули под каждый камень. Тише, сестренки! Френсис глубоко вздохнула. Правда была похожа на быстрое движение, которое улавливаешь боковым зрением, но все исчезает, стоит лишь повернуться. Но теперь она уже не отступится. Она будет ждать подходящего момента. И она отправится в Уорли-Вейр.

* * *

Френсис села в автобус, который двигался по Уорминстер-роуд, и вышла в начале Ферри-лейн. Узкая дорожка вела вниз к горбатому мостику через канал, дальше по переходу через железную дорогу и, наконец, по каменным ступеням к пристани, где маленький паром курсировал через Эйвон. Был воскресный день, но из-за моросившего дождя и бомбежек желающих перебраться на другую сторону реки, кроме Френсис, не было. Маленькое суденышко по-прежнему тащил с помощью веревки паромщик, но это был уже не тот старик, которого она помнила. Старик, должно быть, умер, решила Френсис. После обильных весенних дождей река стала бурной и такого же темно-зеленого цвета, как и прежде. Мы могли бы доплыть до самого моря… И нам не пришлось бы возвращаться назад… Почему же Вин не хотела возвращаться?

– Не лучший день для пикника, верно? – пошутил паромщик, беря у Френсис два пенса.

– Верно.

– Вы что же, одна? – спросил он.

Френсис холодно посмотрела на него и молча кивнула. Он всего лишь пытался выказать дружелюбие, но она готова была взорваться.

– Ну, если что-то пойдет не так, то вы знаете, где меня искать, – сказал паромщик, помогая ей сойти на другом берегу.

Френсис дошла до середины острова между двумя рукавами реки. Тихий гул плотины не умолкал ни на минуту. Вскоре ее ноги промокли, а на ресницах заплясали крошечные капельки дождя. Она огляделась вокруг, обхватив себя руками и пытаясь согреться. Все оставалось таким же, как она помнила: сочная трава, местами ощипанная коровами, редкие деревья. Несколько человек выгуливали собак, но купающихся в этот день не было. Френсис встала на берегу у плотины и некоторое время смотрела на низвергающиеся с грохотом потоки воды. Затем направилась вверх по течению, туда, где они с Вин купались. Она должна была быть счастливой в тот день. Они обе должны были быть счастливыми. Но не были. Ни одна ни другая.

– Что же случилось, Вин? – прошептала Френсис. – Почему ты не была счастлива? И я тоже?

Она вспомнила, что чувствовала себя отвергнутой; Вин как бы отстранилась от нее и вычеркнула ее из своей жизни. Да, она уже тогда волновалась за Иоганнеса, но дело было не только в этом. Ей снились кошмары – начались ли они до поездки в Уорли или после? Френсис развернулась и направилась к деревьям, где, как она помнила, они устроили пикник. Она вспомнила, как возвращалась с купания. Ею владело необъяснимое отчаяние и желание поскорее вернуться домой. Она встала как можно ближе к тому месту, где Айви сидела в своем шезлонге, и снова огляделась.

Серые от дождя холмы вокруг, фермерский дом на восточном берегу реки, нежные молодые листья конского каштана. И тут она увидела его. Примерно в сотне метров, посреди луга, он почти затерялся в густых зарослях ежевики и бузины. Френсис осторожно подошла ближе. Это был небольшой сарай, или коровник, или что-то в этом роде. Все, что осталось от постройки, – каменные опоры и несколько ржавых листов рифленой крыши. Остальное обвалилось и ушло в землю. Тише, сестренки! Френсис вспомнила, как играла в «сардинки» с Вин и Оуэном, а также с двумя его друзьями. Она вспомнила, что не хотела играть, вспомнила, как пряталась возле разрушенной хижины. Отстань от меня! Френсис похолодела.

Она вспомнила, как солнце жгло ей спину, как затекла шея и сводило ноги. Она не могла нормально дышать, не могла поднять глаза и видела толькособственные ступни и опавшие листья на земле. Пахло крапивой и горячей землей, но был и другой запах. Что-то знакомое. Но что? Она вспомнила, что была сильно напугана, – и ощутила отголосок того ужаса, сжимавшего ей грудь, заставлявшего дрожать ноги. И тут она поняла: кто-то пришел и обнаружил ее в этом укрытии. Картинка памяти вспыхнула и погасла. Кто-то пришел и обнаружил ее. Слезы текли по ее лицу; она хотела повернуться, но не могла пошевелиться. Так же как и в тот раз. Кто-то обнаружил ее и причинил ей боль. Но как ни старалась Френсис, она не могла разглядеть того, кто это сделал. Ее голова была опущена. Она видела свои ступни, сидя на корточках, и чувствовала запах крапивы.

Небо уже потемнело, а дождь все шел и шел. Волосы у Френсис слиплись от воды, по щекам текли слезы – слезы гнева, разочарования и старой боли. Возвращаясь к парому, она вся дрожала от холода. Паромщик окинул ее взглядом и молча перевез через реку. У Френсис не было никакого желания спешить обратно в «Вудлэндс», к Пэм, с ее беспокойством и доброжелательными расспросами, поэтому она решила идти пешком, а не ехать на автобусе. Путь составлял мили три – вверх по Клэвертон-Хилл, затем вниз по Уидкомб-Хилл. Одинокая прогулка в подступающих сумерках; машин было немного, деревья Клэвертона, а затем и дома Уидкомба казались настороженными и недружелюбными. Уже почти стемнело, когда она добралась до Уидкомб-Пэрад, где когда-то купила брошь для Вин. Френсис остановилась, чувствуя себя опустошенной. Единственным человеком, которого она хотела бы сейчас видеть, был Оуэн, и мысль о том, что причиной, по которой она не может с ним встретиться, является она сама, снова повергла ее в отчаяние. Ей казалось, что прошло уже несколько недель с тех пор, как она видела его в последний раз. Если повернуть направо, то она доберется до его дома за считаные минуты. Френсис вспомнила прикосновение его рук, его объятия, тепло и безопасность, которые она ощущала рядом с ним, – и страстно захотела, чтобы это повторилось вновь.

Чувствуя себя обделенной, она повернула налево и медленно пошла обратно в сторону «Вудлэндса». На углу Александра-роуд до Френсис донесся звук шагов впереди и тут же смолк. Она замерла, нервы ее напряглись. Френсис не слышала, как открывалась или закрывалась дверь, и человек не мог просто исчезнуть. Она подумала, не тот ли это, кто все время следит за ней, – возможно, теперь он ждет, когда она подойдет ближе. Наверное, он подкарауливал, когда она выйдет из «Вудлэндса» или, наоборот, будет подниматься к нему по лестнице. «Не ходите никуда ночью одна», – предупреждала ее Каммингс. Тени вокруг вдруг показались ей живыми и грозными. По коже поползли мурашки, и Френсис подошла ближе, стараясь производить как можно меньше шума и напрягая слух. Затем перед ней возникла фигура – высокая, едва различимая в темноте.

– Кто здесь? – воскликнула она, дрожа от страха.

– Френсис?

– Оуэн? Боже мой, как ты меня напугал!

– Прости… у тебя все в порядке?

– Конечно, у меня все хорошо.

Френсис сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться, и воспоминания о прошлой ночи обернулись неловким молчанием.

– Что ты здесь делаешь? – отважилась спросить Френсис.

– Я… Я как раз направлялся в «Вудлэндс». Не знал, пришла ты или…

Его тон был таким странным, что Френсис не знала, что и думать. Она почувствовала специфический запах его униформы ополченца – дешевая кожа ремня, грубая ткань цвета хаки.

– Интересно, который час? – сказала она.

– Около половины десятого.

– Всего-то? А почему так пустынно на улицах?

– Все сидят по домам или разъехались. Похоже, еще не оправились после бомбежки. Может, уже никогда и не будет, как раньше…

Он сделал паузу. Голос Оуэна звучал напряженно, и Френсис была рада, что темнота скрывает ее лицо.

– Я только что вернулся с Джанкшен-роуд, – снова заговорил Оуэн. – Нас заставили охранять неразорвавшиеся снаряды – их там два. Могли взорваться в любой момент, так сказали армейские. Я ждал, когда они закончат и прихватят меня с собой. Я там все думал…

– А-а-а, – протянула Френсис, не зная, что сказать.

– Я просто хотел… – Оуэн запнулся. – Я хотел извиниться за вчерашний вечер.

– Тебе не за что извиняться. – Она тяжело вздохнула.

Он говорил таким странным тоном, потому что был смущен, решила Френсис. Так же как и она.

– Это я должна извиняться, и я сожалею о том, что произошло. Этого больше не повторится. Я… Я очень устала. Мне лучше уйти. Спокойной ночи, Оуэн.

– Подожди! – Он схватил ее за руку. – Я ни о чем не сожалею.

– Вот как?

– Мне только жаль, что я остановил тебя.

Повисла долгая пауза.

– Возможно… – У Френсис сдавило горло, и она едва могла говорить. – Возможно, ты все сделал правильно.

– Возможно, и правильно, но я весь день думал об этом… Весь день я думал, что мне все равно.

– Что ты имеешь в виду, Оуэн?

– Пойдем со мной, Френсис. Пожалуйста. Пойдем со мной.

10

Понедельник

Восьмой день после бомбардировок

Лучи утреннего света пробивались сквозь щели в потолке спальни Оуэна. В отличие от «Вудлэндса» наружный шум здесь легко проникал сквозь стены. Френсис слышала скрип половиц и приглушенные голоса соседей, встававших на работу, а ночью она проснулась от отдаленного басовитого храпа. Она чувствовала себя отдохнувшей, но словно бы отяжелевшей – непривычное сочетание усталости и безмятежности. Френсис осторожно подняла голову и посмотрела на Оуэна. Он все еще спал, и она не хотела его будить. Тепло, исходившее от его тела, было чужим и в то же время совершенно естественным; его запах был одновременно и знакомым, и новым. Она изучала выпуклые, упругие мускулы на его груди и россыпь темных волос, которые спускались буквой «V» к животу. На правом плече у него был заметный шрам, происхождение которого было ей неизвестно, и это ей не понравилось. Во сне лицо Оуэна утратило черты, которые привносила дневная жизнь, и оно снова стало мальчишеским. Френсис вдруг поняла, что этой ночью ей ничего не снилось. Она не могла вспомнить, когда в последний раз так хорошо спала. Откинувшись на спину, она уставилась в потолок, чувствуя себя отрезанной от реального мира и совершенно счастливой. Она уже почти не надеялась, что когда-нибудь ей доведется испытать нечто похожее. Оуэн пробормотал что-то во сне, затем повернулся и обнял ее одной рукой.

Проснувшись, он внимательно посмотрел на нее, и Френсис задержала дыхание, ожидая увидеть на его лице признаки сожаления, страха или негодования. Но ничего подобного Френсис не обнаружила, по крайней мере в первый момент пробуждения. Оуэн протянул руку и провел кончиками пальцев по заживающему порезу у нее на лбу, так легко, что она едва почувствовала его прикосновение. Затем он поцеловал ее, запустив руки в ее волосы. Потом он встал, чтобы приготовить чай, и принес завтрак в постель. Они сидели бок о бок в тишине, солнечный свет подсвечивал пар от их чашек; было прохладно, и Френсис натянула одеяло высоко на грудь.

– Тебе холодно? – спросил Оуэн.

– Не очень. Переживу, – сказала Френсис.

– Вот это радует. Мне бы очень не хотелось, чтобы случилось обратное. – Оуэн улыбнулся, но почти сразу улыбка на его лице погасла. – Твоя тетя не будет беспокоиться, куда ты подевалась?

– Наверняка так и будет. Надеюсь, она просто подумает, что я рано ушла.

– Френсис, я… Боже, как бы я хотел, чтобы это случилось много лет назад! До Мэгги и Джо. До того, как появились дети. Если бы только у меня хватило смелости тогда сказать тебе то, что следовало. Если бы только ты подала мне какой-нибудь знак…

– Ты же сам учил меня никогда не говорить «если бы только», – улыбнулась она. – Кроме того, я пыталась подавать тебе знаки. Дважды в своей жизни… Но ты оттолкнул меня.

– Что? Когда?

– Вчера… и тогда, в Линкомб-Вэйл. Под железнодорожным мостом… – напомнила Френсис.

Оуэн нахмурился, пока до него не дошло, о чем она говорила.

– Ты считаешь это знаком? Да и когда это было? Сто лет назад!

– Да. Но я очень хорошо это помню. Я… Я была без ума от тебя, – печально сказала она. – А ты меня не хотел.

– Я не хотел тебя? – Оуэн в недоумении повернулся к ней. – Френсис, тебе было четырнадцать лет! И ты была немного пьяна… Это было бы неправильно! А мне было восемнадцать…

Он отвернулся и в растерянности покачал головой.

– В таком возрасте это большая разница. Это было бы неправильно. Я думал… Я рассчитывал, что у нас еще куча времени впереди, понимаешья? Тебе надо было подрасти… Но времени, как оказалось, вообще не было.

Повисла пауза. Затем Оуэн с недоверием произнес:

– Ты хочешь сказать, что из-за этого ты стала избегать меня? И поэтому я почти не видел тебя, а ты почти не разговаривала со мной в течение двадцати лет? Именно поэтому ты вышла замуж за этого чертова Джо Пэрри?

– Отчасти да, – ответила Френсис.

Она не могла заставить себя посмотреть на него. Френсис снова чувствовала себя ребенком, таким же глупым, но с тяжким грузом взрослых ошибок и сожалений.

– Френсис… Когда я сказал тебе пару дней назад, что девушка, на которой я хотел жениться, не вышла бы за меня замуж… я имел в виду тебя. Я всегда… всегда любил тебя, дурочка.

– Я тоже тебя любила, – осторожно произнесла Френсис, и ее грудь сдавило от счастья и невыносимой грусти.

Оуэн закрыл глаза и глубоко вздохнул.

– Прости, что не сказала тебе раньше. – Но ты женился, у вас родились дети и…

– Господи, Френсис…

Он покачал головой, все еще не открывая глаз, потом притянул ее к себе.

Когда Френсис проснулась во второй раз, ее охватила легкая паника. Она вспомнила, что должна быть на работе, но мгновение спустя поняла, что никуда не пойдет, чего бы ей это ни стоило. Они лежали, прижавшись друг к другу. Рука Оуэна покоилась на ее бедре, и она чувствовала его дыхание между лопатками. Она чувствовала себя дома. Она не позволяла себе думать, что находится в постели Мэгги, в спальне Мэгги, в объятиях ее мужа. Мэгги казалась ненастоящей, как и ее притязания на Оуэна. И уж тем более были ненастоящими притязания Джо на Френсис. Ее сердце принадлежало Оуэну Хьюзу с самого детства, а без него не имело никакого значения, с кем ей быть.

– Неужели все это правда? – тихо произнесла Френсис, не зная, проснулся ли он и слышит ли ее.

Его дыхание было ровным и спокойным.

– Это… это очень далеко от реальной жизни… Я находилась рядом с одним человеком, когда он погиб. Это случилось ночью во время второй бомбежки. Я искала Дэви, когда она началась. Он был солдатом – их было трое, и они приютили меня в часовне Магдалины. Он был… в него попала шрапнель, и он сразу же умер. Слава богу, я ничего не видела, потому что вокруг была кромешная тьма, но я почувствовала запах его крови. Никто ничего не мог сделать, чтобы спасти его. Вот только что он был среди нас, живой, а потом его не стало. Все так просто.

Она замолчала.

– Это было… ужасно. Есть ли во всем этом смысл, когда такое может с нами случиться? Когда мы вот так можем просто перестать существовать?

– Ну, все же что-то имеет смысл, – отозвался Оуэн.

Френсис переплела свои пальцы с его пальцами и крепче прижалась к нему.

– Ты никогда не думал о том, чтобы уехать из Бата? – спросила она. – Я думала. Я и сейчас об этом думаю. Я осталась здесь, потому что… Я осталась здесь из-за тебя. И еще из-за Вин. Я знала, что она где-то тут, и хотела найти ее… Я о чем-то забыла… Я должна была рассказать, но я забыла… Море… Мне бы хотелось жить на берегу моря. Где нет унылых улиц, нет угольного дыма, из-за которого першит в горле, где не нужно видеть одни и те же лица каждый день и делать одно и то же снова и снова, пытаясь свести концы с концами и чувствуя, что все это… все это бессмысленно.

– Мы могли бы жить в рыбацком домике на вершине утеса, – сказал Оуэн, и Френсис почувствовала, как он улыбнулся, прижавшись щекой к ее плечу.

– Как в каком-нибудь старом романе.

– Ну, если хочешь…

– Я ощутила вкус такой жизни в «Топкомбе». Свежий воздух и простор. И вокруг никого, никаких толп.

– С трудом могу себе это представить. Но я согласился бы жить где угодно, если бы ты была рядом, – сказал он.

Френсис улыбнулась, но что-то больно кольнуло ее в сердце. Она глубоко вздохнула и с трудом выдавила из себя:

– Я знаю, что ты не можешь бросить Мэгги. Я понимаю, что твои брачные обязательства значат для тебя больше, чем мои, и я также знаю, как сильно ты любишь своих детей. Но пусть сегодняшнее утро будет нашим. Давай притворимся… Давай притворимся, что ничего этого нет.

– Френсис, я… – В голосе Оуэна звучало отчаяние.

– Все в порядке, – сказала она, сдерживая слезы, и крепко сжала его руку. – Я все равно буду любить тебя.

– Я тоже буду тебя любить, – произнес он с такой безнадежностью в голосе, что Френсис разрыдалась.

Когда слезы высохли, она все еще лежала в объятиях Оуэна, охваченная страстным желанием освободиться от всего, что составляло ее жизнь, – от своей работы на вокзале, от неудавшегося брака, от своей детской спальни в коттеджах Магдалины, освободиться от прогулок по тем же улицам, по которым она всегда ходила, от вещей, которые всегда видела. И самое главное, освободиться от самой себя. От мучительного чувства вины и стыда за то, что она стала предательницей, за то, что обманула себя и других, лишив их возможности быть счастливыми.

Френсис напряженно думала, стараясь убедить себя, что еще не поздно начать все сначала – сбросить все ненужное, как старую кожу, и жить по-другому, чувствовать по-другому, стать другой. Если бы только она могла избавиться от мучивших ее воспоминаний, вымыть их, как песок из раны. Ведь она была всего лишь ребенком – так ей говорили много раз. Ребенок не мог нести ответственность за произошедшее. Горе Норы Хьюз, утратившей дочь, как и горе Кэрис, которая лишилась сестры, были понятными. И расспросы о Вин принимались в штыки, потому что возвращали их в прошлое, к старой боли. Вин могла потерять свою брошь, когда рылась в вещах Кэрис, уже после того, как она приходила к Френсис. Лесли Рэттрей могла быть убита совершенно другим человеком. Перси Клифтон мог быть действительно Перси Клифтоном, незнакомцем, которого она никогда не видела. И все остальное также могло существовать лишь в ее голове – это память играла с ней злые шутки, что было следствием травмы от потери подруги. Возможно, Иоганнес действительно убил Вин, а если это правда, то она мучила себя напрасно.

Neunzehn. Иоганнесу было девятнадцать лет, и он уже много пережил. Теперь Френсис видела то, чего не могла видеть тогда, – каким он был надломленным и ущербным. Кто знает, на что способен человек, прошедший через страшные испытания и обреченный на страдания. Человек, познавший хаос, страх и смерть. Neunzehn. В общем-то, еще ребенок, но ребенок, превратившийся в зверя. Что, если Вин навещала его чаще, но Френсис просто не знала об этом, как говорила Каммингс? Что, если Вин все же рассказала ему, где живет, и попыталась заставить его покинуть лепрозорий – пригрозила выдать его или бросить, если он откажется? Или заговорила с ним об их возможном браке в будущем и привела его в замешательство? Френсис представила себе Иоганнеса: высокий и худой, большая голова на тонкой шее, как тыква на палке. Она вспомнила, как паника могла овладеть им в одно мгновение, подавляя разум. Вспомнила его кровать из газет с аккуратно сложенным одеялом Вин, игрушки, которые он для них делал, и его ржавую банку с водой.

Френсис стало трудно дышать, и она резко открыла глаза.

– Что случилось? – спросил Оуэн.

Он не спал, как и Френсис, также погруженный в свои мысли.

– Мы никогда не приносили ему воды, – сказала она и резко села на кровати.

– Кому?

– Иоганнесу! Мы… мы никогда не приносили ему воды. Только еду. У него была эта старая банка, и она всегда была наполнена водой.

– Я не понимаю тебя, любимая, – сказал Оуэн, садясь рядом; и Френсис пожалела, что вспомнила об Иоганнесе, чувствуя радость оттого, что он назвал ее любимой.

– Во дворе не было такого места, откуда можно было брать воду. Он… должен был выходить из лепрозория, чтобы набрать воды.

– Пожалуй, да, – задумчиво согласился Оуэн. – У дороги там был водопой для лошадей – там и сейчас свежая родниковая вода. Может быть, он там и набирал?

– Как же я могла… как же я могла не подумать об этом раньше?

– Я не понимаю, Френсис. Ты же говорила мне, что Иоганнес невиновен. Ты была так в этом уверена!

– А что, если я ошибалась? Все это время… Что, если я ошибалась? Боже…

Она закрыла глаза и подтянула колени к груди.

– Как бы мне хотелось, чтобы это прекратилось! – вырвалось у нее. – Я хочу, чтобы все это прекратилось!

– Успокойся, Френсис, все хорошо! Ты в безопасности… Я позабочусь о тебе! Все хорошо, – успокаивал ее Оуэн.

– Разве? Что может быть хорошего? Как я могу выйти из этой комнаты, когда там… все это ждет меня, как всегда?

– Тогда не выходи из этой комнаты, – сказал он, пытаясь удержать ее. – Ты ни в чем не виновата, Френсис. Ни в чем… Ну как я могу убедить тебя в этом?..

– Ты не знаешь. Ты не знаешь, что… что, если я… Мне снятся кошмары. Я знаю что-то. Что-то очень важное!

– Тогда расскажи мне, Френсис! Хоть что-нибудь! Расскажи все, в конце концов!

Френсис попробовала. Она попыталась подобрать правильные слова, сложить их в вместе, произнести их, но ничего не получилось… Слов не нашлось двадцать четыре года назад, она не смогла найти их и теперь. Френсис знала, что ничто так не парализует язык, как чувство вины. Ничто так не мешает говорить и ничто не делает человека более одиноким. Это было безнадежно. После долгого молчания Оуэн лег на спину, прикрыв глаза рукой. Он выглядел озабоченным и расстроенным, и для Френсис видеть это было невыносимо.

– Мне нужно идти, Оуэн. Я сожалею, правда. Я все испортила – и не только сегодня… сегодня утром…

– Нет. Не смей снова взваливать все это на свои плечи.

– Но ведь это правда.

– Нет, не правда. Все, что мы сделали… это самое лучшее, что мы могли сделать. Если бы мы правильно поговорили тогда, много лет назад, все сложилось бы иначе. Но мы этого не сделали, так что имеем то, что есть.

Его слова прозвучали так холодно и устало, что Френсис отодвинулась, опустив ноги на пол.

– Ты не знаешь, когда вернется Мэгги?

– Нет, я… Она не сказала.

– Я могу… снова прийти сегодня… позже.

– Не уходи. – Он взял ее за руку. – Не уходи вообще – почему ты уходишь?

– Я должна… Я должна разобраться со всем этим.

– Как ты можешь разобраться, Френсис, спустя столько времени? Я просто не могу видеть, как ты мучаешь себя!

– Но я должна попытаться! Или я сойду с ума! Мне необходимо… Пожалуйста, Оуэн… Я просто не могу больше так жить.

Она знала, что как только уйдет, их идеальный, остановившийся во времени мирок исчезнет. Он уже и сейчас почти разваливался. Оуэн молчал, и она поняла, что он тоже это знает.

– А что, если… – наконец сказал он. – Что, если тебе лучше ничего не знать?

– Нет. Что бы там ни было… – Она пристально посмотрела ему в глаза. – Что бы там ни было, мне нужно знать.

– Тогда я пойду с тобой, – сказал он, садясь рядом. – Куда ты, туда и я.

– Нет. Я… Мне нужно побыть одной.

– Ну хорошо, – произнес он с обидой в голосе. – Тогда возвращайся, когда сможешь, и как можно скорее. Сегодня я никуда не пойду, буду ждать тебя здесь. Ты должна вернуться.

– Я вернусь, – сказала она.

* * *

Френсис едва замечала мелькавшие по пути знакомые улицы. Она машинально пересекла кладбище при часовне Магдалины, перелезла через ограду и спрыгнула во двор лепрозория. На земле было обычное месиво из мульчи и мусора, а вдоль конька крыши расселась настороженная стайка скворцов. Френсис немного постояла в узком пространстве заднего двора, где были найдены одежда и обувь Вин, всего в нескольких футах от покосившегося навеса над черным входом. Может быть, Вин пыталась проникнуть внутрь, чтобы спрятаться? Или же, наоборот, выбежала из лепрозория, чтобы спастись? Френсис не осмеливалась приходить сюда в течение нескольких дней после исчезновения Вин. Ей не разрешили принимать участие в поисках, но в какой-то момент, несмотря на запрет, она все же отправилась искать подругу. Заглянули под каждый камень. Френсис закрыла глаза: свет, медленно пронзающий тьму, солнце припекает спину, запах крапивы и парализующий страх. Вернись!

Ей казалось, что она путешествует во времени или время попросту остановилось, а все, что произошло с тех пор, было сном – или, наоборот, ее счастливое детство являлось только плодом воображения. Френсис чувствовала, что земля у нее под ногами очень зыбкая. Такое уже было, когда обнаружились останки Вин; ей казалось тогда, что она стоит на тоненькой корочке, которая в любой момент может подломиться, и под ней окажется пустое пространство, темное, как смерть. Френсис боролась с нарастающей паникой, той паникой, которая была вызвана известием о том, что Вин пропала и что Иоганнеса обнаружили. В душе у нее поднимались призраки прошлого, и они были достаточно сильны, чтобы одолеть реальность. Они заставляли ее молчать тогда и потом – все эти годы. Френсис изо всех сил старалась сохранить спокойствие и ясность ума. Стиснув зубы, она толкнула заднюю дверь.

Теперь, при дневном свете, она видела это место по-другому, как бы более отчетливо, не отвлекаясь на Оуэна и свои отчаянные поиски Дэви. Здание продолжало неуклонно разрушаться за время ее долгого отсутствия – вьюнок и плющ жадно пробивались сквозь трещины в полу, повсюду лежали осколки рассыпавшегося камня и пыль; в углу пристройки росла буддлея, а стена за ней зеленела мхом.

Обрывки газет и мусора чуть не заставили ее вскрикнуть, но она сообразила, что их просто нанесло ветром и они не имели никакого отношения к Иоганнесу. Снаружи доносился галдеж грачей, которые облюбовали ветви Иудиного дерева. Френсис заметила скелет птицы в камине – клюв был раскрыт в безмолвном крике. В комнате, где прятался Иоганнес и где они нашли Дэви, Френсис обнаружила доску, на которой Иоганнес вырезал свое имя. Она подняла ее и села на пол, прислонившись спиной к стене. Иоганнес Никлас Эбнер.

Френсис пробежала пальцами по надписи. Это было единственным доказательством того, что он когда-либо существовал, не считая зернистой картинки в газете.

– О Иоганнес, – выдохнула она. – Это был ты?

Френсис попыталась представить себе причины, по которым Вин могла приходить к Иоганнесу без нее. Потому что ей нравилось верховодить? Или она хотела иногда проявлять самостоятельность? Она была в тот день совсем другой – сердитой и рассеянной. Френсис вспомнила свои собственные тревоги и то, как ей начали сниться кошмары. Она вспомнила день, проведенный в Уорли-Вейр, когда кто-то сильно напугал ее. Так сильно, что разум поспешил похоронить воспоминания о том, кто это был и что он сделал. Точно так же были похоронены воспоминания о том, как она отвергла Вин в день ее исчезновения. Френсис нахмурилась. Было ли что-то еще в ее последней встрече с Вин? Что-то, что осталось запрятано в памяти? В тот момент Френсис чувствовала себя оторванной от Вин, как будто что-то встало между ними. И теперь она припоминала, какая безумная печаль овладела ею из-за этого.

– Что это было, Вин? – прошептала она. – Что же случилось с тобой?

Френсис не понимала, что могло произойти между Вин и Иоганнесом, когда Вин пришла в лепрозорий одна. Если он выходил на улицу – а он должен был выходить за водой, если Вин рассказала ему, где она живет, если она угрожала или пыталась запугать, пытаясь подвигнуть его к осуществлению своих планов относительно его возвращения домой и последующей их женитьбы, – то, значит… Слезы жгли ей глаза, потому что не только место, где было найдено тело Вин, убеждало ее в невиновности Иоганнеса; его невиновность до сих пор была чем-то неоспоримым, что она осознавала всю свою жизнь. Это было частью ее самой, такой же твердой и неотделимой, как ее кости. Заглянули под каждый камень. Вот тут Вин и была найдена… Тогда Френсис безотчетно попросила полицейского сфотографировать это место с нескольких ракурсов, чтобы она могла сориентироваться. Она знала это место. Она уже много раз стояла на этом самом месте раньше.

Френсис подумала о враждебности Кэрис и о том, как та всегда уклонялась от вопросов о своей младшей сестре – вспыхивая гневом, напиваясь, выбегая из дома и хлопая дверью. Она вспомнила, как Оуэн сказал «я знаю», когда Френсис заявила о невиновности Иоганнеса. Потом он дал задний ход, но она хорошо помнила выражение его лица. На нем были написаны печаль и страх. Как будто он всегда это знал. «Мы сделали все, что могли», – сказал он ей всего несколько часов назад. Неужели он имел в виду что-то еще, кроме их собственной неспособность быть откровенными друг с другом?

Френсис вспомнила Вин, как та перелетела через всю гостиную и врезалась в камин. Вспомнила ее бледное, заплаканное лицо в тот момент, когда Кэрис сломала ей руку. Вспомнила, как Вин хотела плыть вверх по Эйвон до самого Летнего Дождя. «В чем это у тебя платье?» – услышала Френсис голос матери, которая хмуро смотрела на нее после поездки в Уорли. Мысли мешались в голове Френсис. У Хьюзов были свои проблемы в семье, но они любили друг друга. Они были преданы друг другу.

Брошь в виде нарцисса все еще лежала у нее в кармане; Френсис вынула ее и повертела в руке. Вин всегда так делала. Брошь могла быть потеряна или украдена у нее. Мы сделали все, что могли. Кто-то вполне мог последовать за Вин в лепрозорий, если она отправилась туда одна. Их тайное место, возможно, было не таким уж и тайным, как они думали. Они засыпали пруд. Тише, сестренки! Френсис снова видела, как уходит Вин, сердитая и обиженная. Но было ли это так на самом деле? Была ли она рассержена? А может, испугана? Стены, казалось, теснились вокруг Френсис, потолок давил сверху. Она взглянула на заброшенный шкаф и увидела, как Иоганнес улыбается ей из своего укрытия, когда впервые попробовал забраться туда. Бах! Нет – это был не он. Она знала это тогда, она всегда это знала. Это был не Иоганнес. Френсис сжала брошь, позволив ее острым концам вонзиться в кончики пальцев. Вин была такой хрупкой. Чтобы убить ее, много сил не потребовалось бы, даже ребенок мог это сделать.

Френсис охватила дрожь. Она закрыла глаза и сосредоточилась на том моменте, когда видела Вин в последний раз: та стояла на пороге коттеджа Магдалины и просила ее пойти с ней в лепрозорий. Послеполуденное солнце освещало ее, отражалось в ее брошке, поблескивало в волосах и глазах. Френсис не захотела идти вместе с ней. Но прежде чем Вин развернулась, чтобы подняться по Холлоуэй, она посмотрела в сторону своего дома, вниз с холма. У Френсис перехватило дыхание. Она отчетливо вспомнила, как Вин нахмурилась и пошла прочь. И Фрэнсис ее не окликнула. Но прежде чем она закрыла дверь, она тоже посмотрела вниз. И увидела знакомую ей фигуру, сворачивающую от Бичен-Клифф-Плейс. Но как бы Френсис ни напрягала память, она не могла вспомнить, кто это был.

* * *

Френсис долго ждала у дверей полицейского участка. Она то и дело оглядывалась, проверяя, не следит ли кто за ней, всматривалась в лица прохожих. Она чувствовала себя одновременно и добычей, и охотником, отчаянно пытаясь удержать в голове воспоминания, которые она смогла вытащить из глубин памяти, и в то же время страшась их. Ближе к вечеру, когда почти все сотрудники уже ушли, она вошла в участок и как можно спокойнее назвала свое имя, спросив сержанта Каммингс. Френсис казалось, что она привлекает излишнее внимание, но офицер за столом был молод, скучал и лишь мельком взглянул на нее. Каммингс встретила Френсис удивленным взглядом и провела в большую душную комнату, заставленную письменными столами и картотеками, повсюду лежали кипы бумаг. Воздух был спертым, пропитанным металлическим запахом чернил, которые, судя по всему, здесь были в ходу.

– С вами все в порядке? Что-то случилось? – тихо спросила Каммингс.

Она бросила взгляд в дальний конец комнаты, где двое мужчин были поглощены разговором.

– Садитесь, – предложила она Френсис. – Будем считать, что я беру у вас показания по какому-то делу.

– Нет, ничего не случилось… то есть… Я вспомнила кое-что еще. Точнее, я вспомнила одного человека.

– И кого же?

– Я не знаю.

– О! – На лице Каммингс отразилось раздражение.

– Кто-то следил за Вин. Я в этом уверен. Кто-то ей докучал. Она была раздражена и встревожена… Но это точно был не Иоганнес, хотя я и сомневалась в этом… Я думаю, что он время от времени выходил из лепрозория, чтобы набрать воды. Скорее всего, это было ночью… Но это был не он. Я видела… Кто-то шел за Вин по Холлоуэй в тот день, когда она пропала. По какой-то причине я не могу вспомнить, кто это был.

Пока Френсис говорила, она вдруг поняла, что причина ей известна – это было из-за того, что случилось в Уорли. Помнить одно – значит помнить и другое, а она забыла, похоронила это в своей памяти.

Сержант Каммингс кашлянула, прочистив горло.

– Теперь вы утверждаете, что Эбнер все же выходил из лепрозория, так? Значит, он не слишком боялся этого?

– Да, – ответила Френсис, и сердце у нее екнуло. – Должно быть, так оно и было. Видите ли, мы никогда не приносили ему воды, а последние недели были очень сухими. Дождя почти не было. Должно быть, он сам ее доставал, возможно, из поилки, что находилась через дорогу.

Она умоляюще посмотрела на Каммингс.

– Я… Я только сейчас это поняла. Но у Иоганнеса не было выбора.

– Френсис… с самого начала единственное, в чем вам удалось убедить меня, настаивая на непричастности Эбнера к смерти Вин, тело которой было обнаружено в Бичен-Клифф-Плейс, так это то, что он боялся выходить из лепрозория и не мог оказаться там! А теперь… на что опираться теперь, чтобы утверждать, что это был не он?

– Я знаю, что это был не он! – твердо сказала Френсис.

Каммингс глубоко вздохнула.

– Дайте мне посмотреть дело об исчезновении Вин, пожалуйста! Возможно, там что-то есть. Что-то такое, что поможет… заставит меня вспомнить.

– Френсис, – Каммингс отрицательно покачала головой, – вам не кажется, что пора все это заканчивать?

– Нет! Пожалуйста… Я уже близко. Я почти готова. И возможно… возможно, тот, кто преследует меня, тоже это знает.

– Если только… – Каммингс замолчала, плотно сжав губы.

– Если только кто-то вообще следит за мной? – закончила за нее Френсис. – Я не виню вас за то, что вы мне не верите. Раньше я и сама так думала… а что, если это был Иоганнес? А что, если я ошибаюсь насчет него? Это было бы самое простое решение, я знаю. – Она с трудом сглотнула, в горле у нее пересохло. – Но я знаю, что это был не он.

Она пристально посмотрела на Каммингс и заметила ее нерешительность.

– Пожалуйста. Позвольте мне посмотреть дело.

Каммингс на мгновение прикусила нижнюю губу и снова оглянулась на своих коллег.

– Хорошо, – тихо сказала она. – Но это будет стоить мне работы, если кто-нибудь узнает, понимаете?

– Спасибо.

Френсис с облегчением выдохнула, но сердце ее учащенно забилось. Каммингс выдвинула нижний ящик стола, достал выцветшую коричневую папку, истрепавшуюся от времени, и положила ее на стол перед Френсис. Френсис приподняла ее пальцами: она была почти невесомая. Она взглянула на Каммингс, и та виновато пожала плечами.

– Расследование было не слишком серьезным, – сказала она. – В конце концов, ведь убийцу-то сразу нашли.

– Конечно нашли. Это я… помогла им.

– Я уже много раз говорила об этом, Френсис. Я действительно не думаю, что вам это поможет… Что ж, я принесу для нас чая, хорошо? Если кто-нибудь подойдет, прикройте ее вот этим. – Каммингс положила газету рядом с папкой, затем встала и оставила Френсис одну.

Ей потребовалось около часа, чтобы все прочитать. Показания Хьюзов были короткими и точными: когда они в последний раз видели Вин, во что она была одета и что это было не в ее характере – убегать из дома; что они ничего не знали о присутствии Иоганнеса Эбнера в городе и о том, что девочки были с ним знакомы. Был там и протокол допроса самой Френсис, написанный офицером, с которым она разговаривала дома. Читая его, Френсис ощутила, словно в нее медленно вонзили нож, а потом еще медленнее его повернули.

Дочь Эллиотов свидетельствует, что Эбнер был груб по отношению к ней, по крайней мере однажды, и что его посягательства включали также нежелательные физические контакты с Бронвин Хьюз, по крайней мере в одном случае.

Страница дрожала в руках Френсис. Кроме прочего, она сообщала полиции, что в последний раз видела Вин за день до ее исчезновения. О том, что Вин приходила к ней домой днем позже и потом ушла одна и что за ней кто-то следовал, не было сказано ни слова. Любое упоминание о настоящем убийце Френсис исключила, и Иоганнес предстал как главный подозреваемый. Слова расплывались у нее перед глазами. С болью в груди она прочла заявление Иоганнеса.

Я никогда не причинял вреда детям… У меня не было причин это делать, они были очень добры ко мне… Снаружи послышались тяжелые шаги. Я слышал странные звуки, но не знал, что там происходит. Я также слышал чье-то затрудненное дыхание, очень громкое… Я не думаю, что девочка могла бы так дышать.

– Кто же это был? – пробормотала Френсис. – Ах, Иоганнес, если бы ты только выглянул и посмотрел.

– Что такое? – послышался голос Каммингс.

Френсис испуганно подняла глаза: она совсем забыла, что находится в полицейском участке. Она покачала головой и заметила, что ее чай давно остыл и стал каким-то мутным. Но Френсис все равно сделала глоток.

– Что-то показалось вам значимым?

– Пока нет, – ответила Френсис.

Больше читать было нечего, и она боролась с растущим отчаянием. Френсис прочитала последние две страницы дела – показания других людей и собранные доказательства, – прочитала дважды и медленно, потому что не хотела отдавать дело, так ничего и не выяснив. И тут она увидела нечто такое, что заставило ее остановиться. Она приложила палец к одному-единственному слову и подняла глаза на сержанта.

– Вот, – сказала она.

– Что там?

Каммингс наклонилась вперед, чтобы прочесть.

– Прилагающиеся?

– «Прилагающиеся предметы». Здесь перечисляются вещественные доказательства, найденные на месте преступления: «Предметы одежды ребенка, а именно: рваный кусок ткани, идентифицированный миссис Н. Хьюз как часть юбки Бронвин Хьюз; детские трусы; одна пара детских чулок; одна детская туфля, также идентифицированная миссис Н. Хьюз как принадлежавшая жертве; и другие предметы, обнаруженные рядом с пятнами крови». Какие предметы? – спросила Френсис, закончив чтение.

Каммингс нахмурилась и сама перечитала эту часть текста.

– Не знаю, – ответила она.

– Они… они все еще здесь? Эти «другие предметы»?

– Ну, в общем, да. Их должны были сохранить, поскольку тело так и не было найдено.

– А мы можем посмотреть? – спросила Френсис.

На этот раз Каммингс не стала возражать. Она бросила еще один взгляд на своих коллег, но те не обращали на них никакого внимания.

– Пойдемте, – сказала она, вставая.

Она провела Френсис через боковую дверь, и они спустились по лестнице в глухое и темное помещение. Чертыхаясь, Каммингс пыталась нащупать выключатель.

– Вы ведь никогда здесь не бывали раньше, верно? – спросила она, когда наконец зажегся свет. – Подождите минутку.

Она отлучилась и вернулась уже с ключами.

– Должно быть, его заархивировали, – пробормотала она себе под нос, отпирая дверь и направляясь в дальний угол тускло освещенной комнаты.

Груды картонных коробок заглушали звуки, а тени между высокими полками были чернильно-черными. Френсис обхватила себя руками, чувствуя необъяснимый холод.

– Здесь, – позвала Каммингс, и Френсис поспешила к ней.

Каммингс поставила коробку на пол и присела на корточки, готовясь ее открыть. Френсис опустилась на колени напротив нее, со страхом ожидая увидеть то, что было внутри, – разорванную одежду Вин, испачканную кровью.

Каждый предмет одежды был помечен и завернут в бумагу. Каммингс осторожно раскрыла маленький пакетик, обнажив потрепанные куски грязной ткани, пятна крови на которых потемнели до коричневого цвета. Френсис потянулась за ботинком, но Каммингс перехватила ее руку.

– Лучше ничего не трогать, – предупредила она.

Френсис подумала о другом ботинке, который она видела рядом с останками Вин, там, на развалинах Бичен-Клифф-Плейс, и снова почувствовала, как время скользит и происходит сдвиг реальности. Действительность стала раскалываться, покрываясь паутиной бесконечных трещин. Вин, вернись! На дне коробки, под пакетами с одеждой, лежал маленький коричневый конверт, на котором косым почерком было написано «Разное. Место преступления». Френсис потянулась за ним, не потрудившись спросить разрешения.

– Вытряхните содержимое в крышку коробки, не надо держать в руках, – сказала Каммингс.

Френсис дрожащими руками отогнула клапан конверта. Несколько мелких предметов выскользнули наружу и почти беззвучно упали на картон. И когда Френсис разглядела то, что упало, у нее перехватило дыхание. В то же мгновение все ее воспоминания обрели ясность. Там больше не осталось тайников ни для нее, ни для убийцы Вин.

– Что? Что такое? – заволновалась Каммингс.

Но Френсис продолжала молча смотреть. Два окурка, сморщенные и сухие; пуговица от рубашки, совершенно невзрачная; и монета. Американский серебряный доллар, слегка потускневший. Присмотревшись, Френсис прочитала: 1892 – год его рождения.

Всю обратную дорогу до Эксельсиор-стрит Френсис бежала, вокруг уже сгущались сумерки. Сначала к Оуэну – прежде всего она должна была сообщить об этом ему. Правда оказалась настолько шокирующей, ужасной и неожиданной, что в нее едва можно было поверить. Френсис понимала, что рассказать об этом Оуэну будет для нее настоящим испытанием. Завернув за угол, она резко остановилась, потому что у дома номер девятнадцать стояла конная повозка и Мэгги Хьюз наблюдала за выгрузкой своих детей и их багажа.

На ней была рубашка, заправленная в практичную юбку, такую же аккуратную, без излишеств, как и ее фигура – миниатюрная и изящная. Суровое лицо, все еще весьма миловидное, и темные волосы с легкой проседью. Прошло уже много лет с тех пор, как Френсис видела ее в последний раз, и на нее нахлынул поток новых чувств: вины и злости – на себя, на Мэгги, за то, что та с полным правом владела тем, на что Френсис не могла претендовать. И тогда Френсис осознала, как тщательно на протяжении многих лет она следила за тем, чтобы никогда не сталкиваться с женой Оуэна, и как близко сейчас они с Оуэном были к тому, чтобы быть разоблаченными. От этой мысли кровь прилила к ее лицу. Краткий проблеск истинного счастья угас. Оуэн появился на пороге, но Мэгги что-то сказала ему, жестом приглашая следовать за ней обратно в дом, и они оба исчезли из виду.

Старший сын Оуэна, Нев, был точной копией отца, когда тот пребывал в том же возрасте. Френсис с щемящей ностальгией наблюдала, как тот снял с повозки своего младшего брата и вернулся за коробкой с вещами. Сара и Дениз кормили морковной ботвой пони, мохнатые губы которого щекотали им ладони, и девочки хихикали и отдергивали руки. Дениз была немного похожа на свою мать, Кэрис, немного на Дэви и очень похожа на Вин. У нее были мягкие светлые волосы, худое личико и ямочки на щеках. Сама того не желая, Френсис подошла к ним.

– Привет, девочки, – сказала она, пытаясь улыбнуться. – Ты ведь Дениз, правда?

– А ты кто? – спросила Сара, беря на себя инициативу как более старшая.

– Меня зовут Френсис Пэрри. Я присматриваю… Раньше присматривала за младшим братом Дениз, Дэви.

– А-а, – сказала Сара, быстро теряя интерес. – Ты хотела увидеть маму или папу? Я могу привести их…

– Нет, не надо, – быстро ответила Френсис. – Я просто думала поговорить с Дениз.

Она присела на корточки, ее лицо оказалось на одном уровне с глазами девочки; Френсис стала рыться в кармане в поисках броши.

– Кажется, это твое, верно? – сказала Френсис, протягивая девочке брошь.

Дениз посмотрела на брошь, но не взяла. Она испуганно взглянула на Френсис, а затем опустила взгляд на землю.

– Да, – тихо ответила она наконец.

– Я нашла ее, когда помогала твоей маме убирать в вашем доме.

Френсис старалась говорить спокойно, но было видно, что разговор заставляет девочку нервничать.

– Это мне твоя мама сказала… Ну, что ты нашла эту брошку, ведь это правда? – все же спросила она.

Дениз сунула палец в рот и кивнула.

– Кто нашел – берет себе, так ведь говорят, – успокоила ее Френсис. – А ты знаешь, что это очень необычная брошь? Она принадлежала твоей тете Вин, когда та была совсем маленькой девочкой.

– У меня нет никакой тети Вин, – пробормотала Дениз, не вынимая пальца изо рта.

– Нет… это правда. Ее здесь больше нет. Но это была ее вещь, так что она очень ценная. Я уверена, она была бы счастлива, что сейчас она твоя, но… обещай мне, что ты всегда будешь хранить ее у себя, хорошо? Вот и молодец, – сказала Френсис, когда Дениз кивнула. – А теперь не могла бы ты мне кое-что сказать? Подумай хорошенько, где ты нашла эту брошь? Можешь вспомнить?

Френсис затаила дыхание и ждала, но Дениз покачала головой и стала топтаться на месте.

– У тебя не будет никаких неприятностей, я обещаю, – заверила ее Френсис.

– Дома, – ответила Дениз.

– Да. Да, я так и думала. А ты помнишь, где именно? Можешь сказать мне, в какой комнате? Или… может быть, она была спрятана где-нибудь? Может быть, в ящике стола или в шкафу? Или она лежал на полу, может быть, под ковром?

– Папа сказал, что я могу оставить ее себе.

– Да, все правильно. – Френсис судорожно сглотнула. – Конечно можешь, но вспомни, пожалуйста, где ты ее нашла, Дениз?

– Что все это значит? – послышался голос Мэгги, появившейся на крыльце дома.

Дениз бросилась ей навстречу и спряталась за ее юбкой.

– Кто вы такая, черт возьми? – спросила Мэгги, приближаясь с грозным видом.

Френсис поняла, что упустила свой шанс.

– Я… – Френсис резко поднялась, и ей пришлось сделать паузу, чтобы перевести дух. – Простите. Меня зовут Френсис Пэрри. Я присматриваю за Дэви Нойлом и помогаю Норе и Кэрис после бомбежек.

Сказать полуправду оказалось довольно легко.

– А, ну да, конечно, – смягчилась Мэгги и повернулась к девочкам. – Идите в дом и помогите мальчишкам, – велела она, и те сразу же повиновались ей.

Френсис поняла, что больше никогда не увидит брошь Вин.

– Я просто пришла отдать кое-что Дениз. Брошь. Мы нашли ее, когда разбирали вещи у них дома.

– О, – сказала Мэгги еще мягче, – хорошо. Большое спасибо.

– Да не за что…

Какое-то мгновение женщины смотрели друг на друга, потом в дверях появился Оуэн, и Френсис на шаг отступила. Видеть их вместе оказалось по-настоящему больно.

– Ну, у нас еще кое-какие дела есть, – многозначительно сказала Мэгги. – Так что всего хорошего.

Френсис на долю секунды встретилась взглядом с Оуэном, и стала очевидной вся ужасная неприглядность происходящего.

Она отвернулась, чтобы не выдать себя, понимая, что должна уйти, оставив его жить своей жизнью. Но сейчас она не могла этого сделать.

– Оуэн… могу я поговорить с тобой?

– О чем это? – спросила Мэгги.

– Это… да так… – Френсис на мгновение замялась. – В госпитале есть один пациент… Я думаю… думаю, ты его знаешь.

– Где это? – спросил Оуэн.

– В Королевском госпитале. Я обнаружила его на прошлой неделе, когда искала Дэви. Пожалуйста, не мог бы ты… Я думаю, тебе стоит повидаться с ним.

– О ком это она говорит? – не отставала Мэгги.

Оуэн явно был обеспокоен.

– Кто это, Френсис?

– Пожалуйста, не мог бы ты просто пойти со мной и посмотреть на него? Это очень важно.

– У него сейчас нет времени на это – мы только что вернулись, нам надо разобраться с вещами…

– Перестань, Мэг, – твердо сказал Оуэн. – Я скоро вернусь. Пойдем, – кивнул он Френсис.

Они ехали в автобусе в молчании. В какой-то момент Оуэн вздохнул и повернулся к Френсис.

– Френсис, я… – начал он, но, похоже, не решился закончить фразу.

Френсис только покачала головой. Она не могла и не хотела говорить, пока он не увидит лежавшего без сознания мужчину и не подтвердит то, что теперь знала Френсис, – то, что настойчиво подсказывала ей интуиция с самого начала и что теперь нашло подтверждение в полицейском участке. Тревога Оуэна усилилась еще больше, когда они зашли в госпиталь и Френсис провела его в маленькую палату, где лежал мужчина. За то время, что Френсис его не видела, тело мужчины, казалось, обмякло, а лицо сморщилось, и обозначились выступы черепа. Он умирал. Об этом даже не нужно было спрашивать – спокойное, невозмутимое выражение лица медсестры подтверждало то, что Френсис и так видела своими глазами. От него пахло застарелым потом, но повязки вокруг головы и над правым глазом сменили, и они казались безупречно-белыми на фоне местами розовой, местами желтой кожи.

– Он порой приходит в себя, но совсем ненадолго, – тихо сказала медсестра. – Со вчерашнего вечера. Однако с такой высокой температурой, как у него, думаю, он вообще не понимает, что происходит. Боюсь, вам не стоит обнадеживать себя.

– Понятно, – бесстрастным голосом произнесла Френсис.

У нее было не так уж много времени. Ее сердце бешено колотилось в груди.

– Ну? – обратилась она к Оуэну.

– Что «ну»? Кто это? – удивленно спросил тот, глядя скорее на нее, чем на умирающего. – Что происходит, Френсис?

– Пожалуйста, посмотри на него внимательно. А потом скажешь, – попросила она.

Оуэн нахмурился, но сделал, как она просила. Он всматривался в лицо незнакомца сначала сверху, затем склонил голову на один бок, потом на другой, словно собираясь в растерянности покачать ею. Но тут он замер.

– Подожди, – сказал он, вглядываясь все внимательнее. – Что за чертовщина?

Он схватил мужчину за плечо, и Френсис от этого передернуло.

– Это же…

Оуэн поднял на Френсис ошарашенный взгляд.

– Вот это да… это же Клайв! – сказал он напряженным от волнения голосом. – Что он здесь делает? Почему нам не сказали, что он здесь? Почему ты сразу не сказала? Что, черт возьми, происходит, Френсис?

Френсис закрыла глаза и увидела Клайва, там, на углу Холлоуэй, когда Вин уходила от нее, одна. Обаятельный муж Кэрис, который всегда был добрым, веселым и улыбчивым. Он наблюдал за Вин. И шел за ней следом. Теперь она знала, что это он обнаружил ее там, в старом сарае, в Уорли-Вейр. Запах крапивы, и сухой земли, и… Френсис затошнило. Когда она открыла глаза, Оуэн пристально смотрел на нее, и вид у него был почти сердитый.

– Я хочу послать за Кэрис, и мне нужно поговорить с доктором…

– Подожди! – спохватилась Френсис, удерживая его за руку. – Это был он, Оуэн.

– Что значит «он»?

Оуэн удивленно покачал головой. Он не был лицемером, никогда им не был. Френсис увидела, что он действительно ошарашен ее словами, и почувствовала глубокое облегчение. Что бы он там ни думал, он ничего не знал о Клайве. Френсис захотелось крепко обнять его.

– Он убил твою сестру, Оуэн. Он убил Вин.

Повисла пауза, в течение которой оба они молчали. Затем Оуэн недоверчиво хмыкнул.

– Не говори глупостей, – сказал он, качая головой, но, глянув в лицо Френсис, побледнел. – Как… как он мог это сделать? Зачем? Френсис… ради бога, зачем ты это говоришь?

– Я… Я всегда это знала. Но я забыла – заставила себя забыть. Я была слишком напугана. И я не смогла… Мне было этого не вынести, Оуэн. Я не знала, что мне делать. А потом уже было слишком поздно, и… Иоганнеса повесили.

– Клайв никогда бы не причинил вреда ребенку! Он любил нас. Я знаю, что он… с годами… в общем, сбился с правильного пути, но он… он всегда был мне как брат!

– Да. – Френсис кивнула. – Он и мне всегда нравился, и я ему доверяла. Мы оба ему доверяли.

– Так почему же ты теперь говоришь, что он мог сделать такое с Вин?

– Потому что он… он обидел и меня.

Френсис нужно было присесть. Ее колени стали мягкими, как губка, и она ухватилась за спинку кровати, чтобы не упасть. Оуэн недоверчиво уставился на нее.

– В тот день мы все отправились в Уорли-Вейр на пикник. Мы играли в «сардинки», помнишь? Я спряталась в подлеске возле старого коровника. Я пробыла там очень долго, и… Клайв нашел меня там. Я только мельком увидела его, когда он подошел сзади, а потом он… он держал мою голову опущенной вниз, чтобы я не могла его видеть. Но я его уже увидела. Я знала, кто это был, и я… я почувствовала его запах. Масло «Босисто». Эвкалипт. Я… я не понимала. Я не знала, что делать дальше, а он просто ушел… И потом вел себя так, будто ничего не случилось.

Френсис уставилась на обмякшую фигуру на больничной койке. Наконец-то она поняла, почему при взгляде на него у нее всегда мурашки по коже бегали. Почему он появлялся в ее ночных кошмарах, – вернее, почему он всегда там был. Оуэн долго молчал, и Френсис заметила, что он дрожит.

– Ты хочешь сказать, что он… изнасиловал тебя?

Его шепот почти сорвался на крик.

– Нет, – ответила Френсис. – Нет, он… он прижал меня к земле. Закрыл мне рот одной рукой, а другая рука… другая рука была на мне, и он… он стал тереться о меня всем телом. Пока… не кончил.

В чем это у тебя платье? Френсис не могла смотреть Оуэну в глаза. Она чувствовала себя униженной, и ей было стыдно.

– Я не могла дышать, мне казалось, что я задохнусь… Я была так напугана. Я помню, как он хрипел. А потом… просто ушел. Я долго сидела там, а когда вышла, то не знала, что делать и что говорить. Он был точно таким же, как всегда, – улыбался, шутил, флиртовал с Кэрис. Подбрасывал свою чертову монету. Я чувствовала… ну… Я понимала, что это очень, очень неправильно, и мне хотелось скорее домой. Я просто не знала, что следует сделать. Его… вся эта дрянь была на моей юбке сзади. Господи, я помню, как моя мама скребла ее, пытаясь понять, что это такое.

Френсис замолчала.

– Наверное, я в некотором смысле легко отделалась. Он был уверен, что я никому ничего не скажу, понимаешь? Он знал, что я видела его, но также он знал, что я была напугана… и что мне было ужасно неловко, что я застенчивая. Но Вин ведь не стала бы молчать, правда? Вин ничего не боялась. И он это тоже знал.

Оуэн уставился в пол, как будто не мог заставить себя посмотреть еще куда-нибудь. Его руки были сжаты в кулак, а на скулах заходили желваки. Френсис склонилась над Клайвом.

– Очнись, – сказала она.

Затем она услышала слабое бульканье его дыхания. Френсис схватила его за руку и вонзила ноготь своего большого пальца в его ладонь, надавливая так сильно, как только могла.

– Сейчас же очнись! – яростно прошептала она.

Клайв издал высокий жалобный звук и слегка повернул голову.

Френсис задыхалась, вдавливая ноготь еще сильнее и не заботясь о том, что причиняет ему боль. Она желала причинить ему боль. Он приоткрыл незабинтованный глаз, совсем чуть-чуть. Френсис увидела радужку, которую заметила раньше, когда медсестра осматривала его: красновато-коричневая, как свежий каштан. Френсис отпустила его руку, и на коже у него от ее ногтя остался глубокий пурпурный след. Клайв уставился на нее одним глазом.

– Ты меня узнаешь? – спросила она, наклонившись ближе и пристально вглядываясь в открытый глаз, но Клайв не выказал никакой реакции.

– Мы нашли тело Вин. Я точно знаю, где ты ее похоронил, и я… я знаю, что это ты убил ее.

Она замолчала, пытаясь взять себя в руки. И вдруг глаз Клайва открылся чуть шире, и Френсис показалось, что в нем мелькнул страх.

– Я всем расскажу… – сказала она, задыхаясь. – Я всем расскажу, что ты это сделал!

Клайв пробормотал что-то неразборчивое, затем посмотрел в другой конец комнаты, как бы прикидывая путь к бегству.

– Ты разрушил мою жизнь, – сказала Френсис. – Посмотри на меня, черт бы тебя побрал!

Клайв медленно и послушно повернул голову.

– Значит, ты меня все-таки слышишь, – произнесла она.

В груди у него что-то булькало, но он был слишком слаб, чтобы откашляться.

– Я хотела бы… чтобы ты предстал перед правосудием, – пусть все узнают правду о тебе. И я полагаю, это справедливо, что ты лежишь здесь… вот так, в таком состоянии. Но этого недостаточно. Вин доверяла тебе! Мы обе доверяли. Я же тебя видела. Я видела, как ты следил за ней…

Глаз с коричневой радужкой затуманился от слез, а лицо его превратилось в подобие маски.

– У тебя нет никакого права плакать, – сказала она. – Слышишь? Никакого.

– Ты видела, что он следил за ней? – спросил Оуэн странным хриплым голосом.

Френсис отступила от кровати и повернулась к Оуэну.

– В тот день, когда Вин исчезла. Последний, кто ее видел, был Клайв. Он шел за ней по Холлоуэй, направляясь к лепрозорию… А я не пошла…

Френсис почувствовала, как по ее лицу катятся слезы.

– Я отпустила ее одну. Из-за него. Если бы я… если бы я пошла с ней, как она просила, – с трудом выговаривая слова, продолжила Френсис, – если бы я пошла с ней, она была бы сейчас жива.

– Я не могу… Я просто не могу… – Оуэн с силой провел рукой по волосам, на мгновение прикрыл рот рукой и яростно замотал головой. – Мне надо идти.

– Оуэн, подожди! Пожалуйста, останься! – воскликнула Френсис.

Но Оуэн снова покачал головой и, даже не взглянув на нее, повернулся и вышел из палаты.

1918

Первым грозным звоночком стал извиняющийся стук в дверь утром тринадцатого августа. Был вторник, и Френсис сидела за кухонным столом, изготавливая поздравительную открытку для своего отца, в связи с чем Сесилия пожертвовала для Френсис цветную бумагу, клей и несколько блеклых шелковых цветов, больше ни на что уже не годных. Разрезая и наклеивая бумагу, Френсис пыталась представить себе, куда улетит ее открытка: мили и мили по морю, туда, где сейчас находится ее отец. Ей очень хотелось полететь вместе с ней. Когда он вернется, она спросит его, бывал ли он в Летнем Дожде или, возможно, знает, где находится это место. Она удивленно подняла глаза, когда мать появилась на кухне вместе с миссис Хьюз.

– Френсис, миссис Хьюз интересуется, не видела ли ты Вин? – спросила мать.

Улыбка на губах миссис Хьюз дрожала, и Френсис почувствовала, как ее лицо вспыхнуло, а подмышки вспотели. Она поняла: что-то случилось.

– Френсис, отвечай, когда тебе задают вопрос, – повысила голос мать.

– Я видела ее в воскресенье. Мы играли на огородах, а потом она пошла домой ужинать, – ответила Френсис.

Но она не сказала, что Вин приходила к ней в понедельник поздно вечером, почти перед сном. Мать была на заднем дворе, а Кит уже поднялся в их комнату. Она также не стала говорить, что отказалась пойти вместе с Вин, что была обижена и сбита с толку, а Вин сказала, что все равно пойдет в лепрозорий – вместе с ней или без нее, и ей захотелось плакать из-за этих слов.

Френсис была обескуражена тем, что Вин не стала ее уговаривать, развернулась и пошла прочь. Она хотела окликнуть ее, но заметила Клайва, который шел вслед за Вин, и ей пришлось закрыть дверь. Френсис ужасно не хотела, чтобы Клайв увидел ее в тот момент. Сдерживая слезы, она выбежала на задний двор и находилась рядом с матерью, пока та стирала белье.

Френсис охватил страх, что Вин попала в беду из-за того, что вышла из дома в такой поздний час.

– Ну, просто… вчера вечером она опять улизнула после ужина, и… она так и не вернулась, – запинаясь, сказала миссис Хьюз, глядя на Френсис широко раскрытыми глазами, полными надежды и тревоги.

Френсис ничего не ответила.

– Она никогда раньше так не делала. Она никогда не исчезала на всю ночь, – добавила миссис Хьюз.

– Ну что, Френсис? – теребила ее мать. – Ты знаешь, где она?

Френсис покачала головой, жалея, что не может просто исчезнуть. Она посмотрела на незаконченную открытку, но ей показалось невежливым снова браться за работу, пока миссис Хьюз не ушла, поэтому она отложила карандаш.

У Норы Хьюз был лиловый синяк вокруг глаза и ссадина на губе, покрытая толстой черной коркой. Хотя иногда Нора выглядела очень симпатичной, особенно когда солнце освещало ее лицо и она улыбалась; у них с Вин был похожий рот, с красивой, словно припухшей верхней губой, – но привлекательной Нора бывала нечасто. Френсис не могла рассказать им о лепрозории. Ведь тогда они обязательно нашли бы Иоганнеса. В то же время Френсис понимала, что в таком случае за Иоганнесом стали бы присматривать взрослые, а не она и Вин и что все это больше не было бы ни тайной, ни бременем. Но Вин предупредила ее, что перестанет дружить с ней, если она кому-нибудь расскажет, поэтому Френсис промолчала. Она была уверена, что Вин может быть только там, а значит, рано или поздно ей станет скучно и она уйдет. От волнения Френсис принялась грызть ноготь большого пальца левой руки. Кожа под ногтем уже была покусана и болела, но это отвлекало от страшных мыслей и, казалось, немного облегчало беспокойство.

– Френсис, да перестань уже грызть ногти! – строго сказала мать.

– Я не знаю, миссис Хьюз, – тихо ответила Френсис.

Миссис Хьюз ушла, и Френсис снова переключилась на свою открытку, но сердце ее колотилось, а живот сводило так, что ей было трудно сосредоточиться. Весь день она не могла думать ни о чем другом, кроме исчезновения Вин. Обычно Френсис приходила к Вин после обеда, если та не являлась раньше сама, или же поджидала ее в садах Магдалины. Им никогда не нужно было договариваться заранее – они просто встречались и играли. Но в тот день Френсис не хотела никуда идти. Мысль о том, что Вин она нигде не встретит, была слишком ужасной. Поэтому она сначала играла в своей комнате, потом на заднем дворе, затем помогала матери месить тесто для хлеба и резать лук на ужин и практически все время молчала.

На следующий день пришел полицейский. Мать Френсис усадила его в гостиной и настояла на том, чтобы тот выпил чашку чая, отчего полицейский смутился. Он снял шлем, его волосы были влажными. Френсис настороженно наблюдала с порога, пока ее не позвали. У мужчины были ярко-голубые глаза с легкими тенями под ними, и поначалу он показался Френсис довольно симпатичным, пока ей не пришлось подойти и сесть рядом с ним. Его дыхание источало металлический запах, как от сырого мяса, и это ей совсем не понравилось.

– Итак, Френсис, – заговорил он с отчетливым бристольским акцентом, – ты ведь лучшая подруга Бронвин, не так ли?

Френсис кивнула.

– Отлично, – кивнул он в ответ.

Вид у него был такой постный, что Френсис с трудом могла себе представить, чтобы такой человек нашел что-то отличным.

Полицейский открыл записную книжку и взял карандаш на изготовку.

– Мне бы очень хотелось, чтобы ты дала мне список всех мест, где вы любили играть. Все места, куда она могла бы пойти, где могла бы спрятаться.

Это была не просьба, а приказ. Френсис прекрасно понимала разницу, и ее охватила паника. И что, теперь она должна была рассказать ему о лепрозории и об Иоганнесе? Разве она могла ослушаться или солгать полицейскому? Френсис не знала точно, можно ли отправить за это в тюрьму, но это казалось ей вполне вероятным.

– Я не знаю, – сказала она с несчастным видом, снова кусая большой палец и чувствуя вкус крови.

Полицейский часто заморгал, глядя на нее, потом перевел взгляд на мать Френсис. Та тоже выглядела немного растерянной.

– Все в порядке, Френсис, – принялась успокаивать ее мать. – С тобой ничего плохого не случится. Просто скажи этому симпатичному человеку, куда вы с Вин чаще всего ходите. – Голос матери прозвучал испуганно. – Например, в парк на вершине утеса. Тебе ведь нравится там гулять, правда?

Френсис кивнула и стала перечислять все те места, которые приходили ей в голову, – места, которые не были связаны с лепрозорием. Ферма «Топкомб», кладбище Смоллкомб, Глубокий шлюз, пристань, закусочная в Уидкомбе. Полицейский записывал все, что она говорила, и Френсис не могла понять, помогает ли она Вин, или самой себе, или миссис Хьюз, или Иоганнесу, или вообще никому не помогает. Она понятия не имела, что делать, что вообще происходит или, скорее всего, еще произойдет. Когда она закончила, полицейский уставился на нее своими холодными голубыми глазами.

– Бронвин когда-нибудь говорила о побеге из дома? Вы обсуждали это? Может быть, была такая игра? – спросил он.

Френсис отрицательно покачала головой. Уплыть в Летний Дождь – да, но о побеге из дома и речи не могло быть. Вин бы так не поступила. Френсис в этом не сомневалась. Во всяком случае, она захватила бы ее с собой.

– Нет. Вин никогда не сбежала бы из дома, – ответила она.

– Хорошо, – удовлетворенно кивнул полицейский. – Итак, Френсис, надеюсь, ты понимаешь, насколько это важно. Нам нужно найти Бронвин. Она еще не настолько взрослая, чтобы жить самостоятельно, какой бы взрослой ты ее ни считала. Ее надо найти, чтобы никто не причинил ей вреда. Понимаешь? Ну вот и хорошо.

Он встал.

– Так, значит, ты больше не можешь припомнить никаких других мест, где она могла бы спрятаться?

Он внимательно посмотрел на Френсис сверху вниз; огромного роста и в мундире, вид он имел устрашающий. Френсис заерзала на месте в мучительной нерешительности, а потом разрыдалась. Подбежала мать и опустилась перед ней на колени.

– В чем дело, Френсис? Ох, только скажи! Где это? – спросила она.

– Я не могу, потому что это секрет! – выпалила Френсис и тут же пожалела об этом.

Полицейский еще с полчаса убеждал ее все рассказать, угрожал и уговаривал, но она так и не решилась… Это было уже слишком. Она не могла ни о чем думать и просто плакала, и чем больше плакала, тем сильнее болела голова и тем легче было вообще не слушать полицейского. В конце концов мать отослала его и уложила Френсис спать, как маленького ребенка. Когда Френсис проснулась, казалось, все должно было каким-то образом встать на свои места. Но все по-прежнему было таким же неправильным, как и накануне. Это было похоже на затянувшуюся игру, участники которой вели себя совсем не так, как того требовали правила, и жизнь больше не была такой, какой она должна была быть. Холлоуэй бурлил, и соседи то и дело заглядывали переброситься словом с матерью. Френсис подслушивала за дверью кухни.

– …По-прежнему ничего. Как можно в чем-то винить бедняжку, когда ее отец…

– Линда, сейчас мы ничего еще не знаем…

– И тебе до сих пор не удалось разговорить Френсис?

– Ну, я не могу отправиться на поиски вместе со всеми, я должна оставаться тут, с Френсис, – раздраженно сказала мать одному из посетителей.

– Весь район вышел на поиски. Один из членов ее семьи всегда остается дома на случай, если она там появится. Они дежурят по очереди.

– Ну, она же не может просто взять да объявиться, когда уже столько времени прошло! Ее похитили – такая хорошенькая крошка. Я буду держать свою Кэти взаперти, пока они не поймают этого человека, вот что я тебе скажу…

Через некоторое время Френсис уже не могла больше это слушать.

– Ты ведь знаешь, где она, да? – спросил у нее Кит, когда они легли спать. – Если ты знаешь, то должна сказать. Не будь идиоткой, Френсис. Если она прячется где-то, чтобы привлечь к себе внимание, то у нее будут большие неприятности, когда ее найдут. И у тебя тоже будут неприятности, потому что ты ничего не сказала.

Френсис не сомкнула глаз. Утром она попросила разрешения выйти и помочь в поисках Вин.

– Уже нет никакой надежды, – ответила мать, от расстройства не находившая себе места.

– Но она же моя подруга…

Френсис снова заплакала, глаза у нее все время были красные и опухшие. Мать присела перед ней на корточки и взяла ее за руки.

– Ты останешься здесь со мной и Китом. Если хочешь помочь, можешь рассказать мне про ваш секрет. Пожалуйста, Френсис.

Ее глаза сверлили Френсис до тех пор, пока та наконец не вырвалась из рук матери; всхлипывая, Френсис бросилась за дверь, не обращая внимания на крики, раздававшиеся ей вслед. Она хотела пойти в лепрозорий и спросить Иоганнеса, не видел ли он Вин, но не осмелилась – вокруг было слишком много людей. Френсис была уверена, что за каждым ее шагом следят, и знала, что у нее не так уж много времени. Поэтому она поднялась по лестнице Иакова на вершину Бичен-Клифф, но долго там не задерживалась, потому что знала, что Вин здесь нет. Затем пошла на кладбище Смоллкомб, а потом к Глубокому шлюзу, но мысль о том, что Вин она не найдет, преследовала ее повсюду.

Наконец Френсис отправилась к дому Вин и прокралась на задний двор. Она чувствовала, что это ужасно неправильно – явиться сюда без Вин. Она по-прежнему боялась мистера Хьюза и Кэрис, но ее новый невыносимый страх был гораздо сильнее и затмевал все остальное. Френсис заглянула в зловонные уборные и угольный сарай, а потом в прачечную, где все выглядело как-то неправильно, даже пол. И тут она услышала голос снаружи и замерла.

– Вин? Вин? – Торопливые шаги приближались. – Винни, это ты? Ох и получишь ты взбучку от своего папаши! Ты заставила нас так волноваться!

Миссис Хьюз появилась в дверях прачечной, ее лицо лучилось светом, который тут же погас, когда она увидела Френсис. Она вздохнула, и в глазах ее заблестели слезы.

– Ох, иди домой, Френсис! Тебе здесь не место, – сказала она и отвернулась.

Дрожа всем телом, Френсис ушла. Она не хотела, чтобы миссис Хьюз видела ее. Она не хотела, чтобы ее вообще кто-нибудь видел. Она хотела исчезнуть, как и Вин.

На третий день Френсис почувствовала себя уставшей и одинокой; казалось, что между ней и всем остальным миром выросла стена, которая отделяла ее от других людей. Френсис размышляла: эта стена появилась потому, что она больше не могла ни с кем говорить, или, наоборот, она не может говорить из-за стены? Френсис чувствовала себя разбитой, но никак не могла заснуть. Полицейский приходил снова и уговаривал, чтобы она рассказала все, что знает, так как это крайне важно. Он сказал, что от этого, возможно, зависит жизнь Вин. И тогда Френсис поняла, что если Вин вообще не вернется домой, то останутся они подругами или нет, уже не будет иметь никакого значения. Кроме того, если никто, включая Френсис, не будет ходить в лепрозорий, то у Иоганнеса не будет еды. Поэтому она рассказала полицейскому о лепрозории, и в тот момент ей показалось, что внутри у нее что-то словно оборвалось. Когда полицейский вернулся позже, еще более мрачный, чем обычно, и спросил, знает ли она, кто живет в лепрозории и куда он мог подеваться, Френсис сдалась. Она рассказала, что Иоганнес не мог никуда уйти и, вероятно, находится в своем тайном убежище. Она описала, где оно находится, и постаралась тут же забыть об этом. И тогда наконец ее оставили в покое.

11

Вторник

Девятый день после бомбардировок

Френсис не спала. Когда небо побледнело и стало серым, она встала, тихонько спустилась вниз и села за кухонный стол. Всю ночь она пыталась разобраться в своих чувствах. Секунды тикали размеренно и неспешно, перетекая в минуты, а потом в часы. В общем-то, она чувствовала себя лучше, спокойнее; она готова была и дальше сидеть вот так, ей больше не надо было ничего делать, и она понятия не имела, что будет дальше. И это было намного лучше, чем считать, что все будет так, как и прежде. Но что, если Оуэн ей не поверит или отвернется от нее? Если ей никто не поверит? Френсис была так одержима воскрешением своих воспоминаний, выяснением правды, что даже не думала об этом. Она чувствовала странную легкость, и ей очень хотелось увидеть Оуэна, поговорить с ним. Она решила, что пока он ей верит – даже если больше никто другой не поверит, – этого будет достаточно. В саду уже пели дрозды, когда она услышала, как Пэм встала с кровати и заскрипели половицы. Френсис поставила чайник.

После завтрака она прошлась по Бичен-Клифф-Плейс и Эксельсиор-стрит, но у нее так и не хватило смелости остановиться и постучать в дверь.

– Ты давно не ходила на работу, – сказала Пэм, когда Френсис вернулась и стала помогать ей в саду.

Пэм, одетая в холщовый фартук и перчатки, выпалывала сорняки. Френсис принесла садовую лопатку и опустилась рядом с ней на колени.

– Давно, – согласилась Френсис. – Наверное, меня уволят. А может, и нет, учитывая сложившуюся ситуацию. В ближайшее время это выяснится.

Воздух был насыщен запахом влажной земли, и Френсис чувствовала, как брюки на коленях становятся влажными от росы. В тот момент работа казалась ей совершенно не важным делом. Пэм окинула ее оценивающим взглядом, щурясь на солнце.

– Ты ведь когда-нибудь расскажешь мне обо всем этом? – спросила она. – О том, что сейчас с тобой происходит.

– Конечно. Очень скоро.

– Но ведь с тобой все в порядке, правда?

– Думаю, да. Думаю, все будет хорошо.

Френсис отвела взгляд и потянулась, за одуванчиком, чтобы выдернуть его.

– Только не так! Нужно выкапывать этих мерзавцев с корнем, иначе ты и глазом моргнуть не успеешь, как они снова появятся.

Они продолжали трудиться в дружеском молчании. И пока Френсис работала, она перебирала в уме все те мелочи, которые остались у нее в памяти и не давали ей покоя, тревожа полузабытые воспоминания прошлого. Теперь она знала значение каждой из этих мелочей, как будто, сдвинув главное препятствие, все остальное выплыло на поверхность само собой. Сейчас она могла видеть всю картину целиком, ничто больше не пряталось в глубине памяти. Френсис огляделась вокруг, с удовольствием отметив обилие зелени и цветов, разрастающихся с каждым днем.

Вот только Дэви не было с ними. Он мог бы им помогать или просто спокойно исследовал бы окрестности. Немного свежего воздуха и солнечного света в ожидании хорошего обеда. Печаль прочно засела у Френсис где-то глубоко в груди. Она надеялась, что миссис Хьюз будет как следует присматривать за ним и что Дэви чувствует себя хорошо и не слишком потрясен пережитыми событиями. Недаром же считается, что дети быстро приходят в норму. Френсис задумалась, как бы уговорить Кэрис позволить ей снова видеться с ним, но потом с грустью осознала, что ее обвинения в адрес Клайва – отца Дэви – делают это практически невозможным.

Некоторое время спустя, когда они услышали, как кто-то поднимается к ним по лестнице, Френсис встала и отряхнулась.

– Это ко мне, надеюсь, – объявила она.

– Тогда поставь заодно и чайник. Я подойду через минуту, – отозвалась Пэм.

Проходя мимо, Френсис тронула тетю за плечо. Она была готова к встрече с сержантом Каммингс и точно знала, что скажет. Но когда Френсис открыла дверь, на пороге стоял Оуэн. Его появление вызвало у нее прилив радости, сомнений и страха.

– Входи, – сказала она, поскольку он ничего не говорил.

Вместо этого Оуэн притянул ее к себе.

– Мне так жаль, – сказал он. – Мне так жаль, что я оставил тебя там… с ним… в таком состоянии. Я просто… Я не мог это принять.

– Все в порядке. Я понимаю.

– Все не так просто! Мне следовало остаться с тобой. Я должен был что-то сделать… обязательно что-то сделать.

– Что ты мог сделать?

Они отстранились друг от друга, и Френсис робко улыбнулась. Он выглядел бледным, измученным, но в его глазах затаилась глубокая ярость.

– Я мог бы его убить. Вот что я мог бы сделать, – сказал он.

Френсис отрицательно покачала головой.

– Так, значит… ты мне веришь? – сказала она.

Оуэн печально усмехнулся.

– Ты еще спрашиваешь? – ответил он. – Конечно, я тебе верю.

Френсис поспешно обняла его, крепко прижав к себе. Потом она занялась чаем, и Оуэн, не дожидаясь приглашения, сел за стол, задумчиво глядя перед собой. Френсис села рядом с ним.

– Я подумала… когда ты сказал, что тебе известно, что это не Иоганнес… – заговорила она, – я подумала, что ты знаешь. А потом ты стал таким странным и скрытным…

– Нет, я… – Оуэн покачал головой. – Какое-то время я считал… что, возможно, это сделал мой старик…

– Неужели? – удивилась Френсис.

Оуэн кивнул.

– Я все время об этом думал, с тех пор как мы нашли ее там, на этом месте. Не то чтобы он сделал это специально – нет. Он любил Вин. В глубине души он любил нас всех. Но ты же знаешь, какой он, особенно когда выпьет. И я рассудил… а что, если он скинул ее с лестницы или что-то в этом роде… – Оуэн посмотрел на свои руки. – Несчастный случай. И тогда, возможно, Кэрис или Клайв помогли устроить все так, будто она умерла в лепрозории… Ну, если бы Вин, например, рассказала им, что собирается туда, или если бы они сами как-то узнали об этом.

Оуэн развел руками, умоляюще глядя на Френсис.

– Никто из нас не хотел причинить ей боль. Даже Кэрис, – добавил он.

Френсис ничего не ответила. Она подумала о сломанной руке Вин и буйном характере Кэрис. Френсис тоже могла бы кое-что сказать о Кэрис, но у нее не хватило на это смелости.

– Затем… какое-то время… – Оуэн осторожно взглянул на нее.

– Что?

– Какое-то время я подозревал, что это сделала ты… Когда мы нашли Дэви и ты сказала, что убила их обоих… Ненамеренно, конечно!.. Френсис, я знаю, что ты никогда бы не причинила никому вреда… Но это чувство вины, о котором ты постоянно говорила, и то, что ты не могла вспомнить… Я думал…

– Ты думал, что я убила ее?

– Нет! Ну, может быть, случайно. Или что ты знала, как это произошло, – может быть, видела, как Иоганнес что-то сделал, или произошел какой-то несчастный случай, когда вы играли, и он помог тебе… перенести ее и похоронить.

Он бросил на нее виноватый взгляд:

– Я никогда бы не подумал о тебе плохо, Френсис. Ты была такой маленькой, когда это случилось.

– Так вот почему ты уговаривал меня отказаться от попыток все выяснить? От попыток вспомнить?

– Все это было так давно, ничего уже не изменить, никого не воскресить, и я решил: не надо ворошить прошлое, не надо! Я не хотел, чтобы ты причиняла себе боль… или винила себя еще больше…

Он крепко сжал ее руку:

– Ты сердишься на меня?

– Нет, – ответила Френсис. – Нет, все в порядке. В тот день, когда мы пошли в лепрозорий… я ведь и сама задумывалась о том же. Я сразу поняла: ты что-то недоговариваешь, Оуэн. Ты никогда ничего не говорил об этом – ни обо мне, ни о своем отце.

– Ну, я ничего и не знал.

– А если бы знал, ты бы что-нибудь сказал?

– Я… – Оуэн вздохнул. – Я не знаю. Я тоже был еще ребенком, не забывай, и они – моя семья. Если бы я знал правду о Клайве… ей-богу, я сказал бы тебе.

– Уверен? Ты любил его как брата. Ты уже… ты уже сообщил Кэрис? – спросила Френсис.

Оуэн выглядел пристыженным. Он покачал головой:

– Я не знал, как об этом говорить. Я просто сказал ей, что он в госпитале, – она сейчас там, рядом с ним. Мама, Фред и Дэви тоже. Кэрис даже не знала, что он вернулся в Бат. Никто из нас не знал.

– Дэви уже поправился? – Сердце Френсис радостно забилось. – Ты его видел?

– Да, с ним все в порядке, Френсис. С ним все в порядке.

– А ты когда-нибудь задумывался… – Френсис сделала паузу. – Ты когда-нибудь задумывался, почему Кэрис послала Дениз жить с тобой? Ее, а не кого-то из мальчиков?

– Она просто… Ну ты же знаешь, какая она. С этой выпивкой… Она просто не могла со всеми справиться.

– Но ведь Дениз просто золотце, ты сам мне говорил. И она… она очень похожа на Вин.

Стук в дверь избавил Оуэна от необходимости отвечать. В тот же момент из сада показалась Пэм.

– Оуэн! Привет. – Пэм направилась к входной двери. – Боже мой, сегодня здесь как на Пикадилли. Входите, сержант Каммингс.

На пороге появилась Каммингс и улыбнулась, вытирая ноги.

– Еще раз здравствуйте, миссис Эллиот, – сказала она. – Доброе утро, Френсис.

– Спасибо, что зашли.

– Мне пришлось выдумать звонок о нарушении общественного порядка. – Каммингс пожала плечами. – Я немного рискую, но мне не терпится услышать ваш рассказ. И что это за монета, которую мы нашли и которая вас так взбудоражила?

– Да, я все расскажу, – сказала Френсис. – Это Оуэн Хьюз, брат Вин. Оуэн, это сержант Каммингс, о которой я тебе говорила. Та самая, которая пересматривала дело Вин.

– Что все это значит? – вмешалась Пэм, когда Оуэн и Каммингс пожали друг другу руки.

– Пэм, я… Я вспомнила кое-что из событий того лета, когда исчезла Вин. Я хочу рассказать об этом сержанту Каммингс, но тебе… будет нелегко это услышать. Если ты хочешь, чтобы мы пошли в другое место, чтобы поговорить, я пойму, – добавила Френсис.

Пэм явно была не на шутку встревожена, но в знак согласия лишь махнула рукой:

– Оставайтесь, но я тоже останусь.

– И я останусь, если ты не против, – сказал Оуэн, обращаясь к Френсис.

Френсис кивнула, и все расселись в неловком молчании. Френсис почувствовала знакомую нервную дрожь, когда начала говорить.

– Я сделала то, что вы посоветовали мне, сержант. Я обошла те места, где мы с Вин бывали тем летом. И это сработало.

Не отрывая глаз от своих рук, Френсис рассказала о том, что произошло с ней в Уорли-Вейр и что она видела, как Клайв следовал за Вин в тот день, когда та исчезла. Когда она закончила, воцарилось гулкое молчание. Френсис чувствовала, как сидевший рядом Оуэн напрягся, сжимая кулаки и челюсти. Френсис рискнула взглянуть на Пэм: та замерла с открытым от изумления ртом и в глазах у нее стояли слезы.

– Я просто не могла вспомнить, кто это был… что это был Клайв… пока я не увидела эту монету. Его серебряный доллар. Ты, наверное, помнишь, Оуэн? Это был подарок его дяди из Америки – он был выпущен в тот год, когда родился Клайв. Он все время носил его с собой. Монета всегда была с ним. Он любил подбрасывать ее, чтобы сделать выбор из вариантов каких-то глупых решений, которые сам и придумывал, и смешил нас этим… Должно быть, он выронил доллар, когда напал на Вин, поэтому сейчас он лежит в той же коробке, что и ее одежда и обувь, там, в полицейском участке. Полицейские нашли его в лепрозории, там, где была убита Вин, но, я полагаю, никто не обратил на него внимания, потому что у них был Иоганнес… Возможно, окурки сигарет и пуговица на рубашке тоже принадлежат Клайву, но этого уже не узнать. У Иоганнеса не было никаких сигарет…

Френсис сделала паузу.

– Когда я увидела монету… Я вспомнила… – продолжила Френсис. – В то лето Вин стала совсем другой – рассеянной, раздражительной, часто говорила мне о побеге. Когда Иоганнеса арестовали, он сообщил, что она в течение нескольких недель навещала его одна, и он решил, что она от кого-то скрывается…

Френсис снова помолчала.

– Должно быть, это был Клайв. Он преследовал ее. И однажды… в тот день Иоганнес услышал странные звуки во дворе лепрозория. Все это есть в протоколе его полицейского допроса. Он слышал… он слышал, как это произошло. И отчетливо помнил звук затрудненного дыхания…

Она посмотрела на Оуэна, но тот не поднял на нее взгляда.

– У Клайва астма. Вин пыталась спрятаться от него, но он ее выследил, и это было идеальное место для того… чтобы напасть. Заброшенное и пустынное… По крайней мере, он так думал.

Френсис пришлось вновь остановиться и сделать глубокий вдох.

– Со мной, я думаю… это была просто случайность… Просто представилась такая возможность… ну и все получилось само собой. Кто действительно был ему нужен, так это Вин, и он не мог оставить ее в покое. А она была такой бесстрашной… Вин ничего не боялась, но, может быть, в этом случае… и боялась или… возможно, она, как и я, просто не знала, как рассказать кому-то о том, что происходит. Возможно, она до конца и не понимала, что происходит. И к чему в конце концов это может привести.

– О Френсис… – не выдержала Пэм.

– Нет, пожалуйста, дай мне все рассказать, – перебила ее Френсис.

Она взглянула на сержанта Каммингс, вынимая стенограмму показаний миссис Рэттрей и разворачивая ее на столе.

– Была еще одна маленькая девочка – Лесли Рэттрей, – продолжила Френсис, обращаясь к Пэм и Оуэну. – На нее напали и убили в сентябре тысяча девятьсот двадцать четвертого года в Олдфилд-парке. Вот, это показания ее матери.

Она откашлялась и зачитала их вслух.

– Когда я прочла это в первый раз, то сразу поняла, что в ее словах что-то есть… Клайв – профессиональный каменщик. Сразу за домом, где жила Лесли, строился новый квартал. Ее мать сообщает, что там был пруд и Лесли любила ходить туда играть с лягушками. Что ж… Я помню, как Клайв приносил домой лягушек или жаб для малыша Говарда. Я слышала, как однажды он рассказывал, что поймал их у пруда, который им пришлось засыпать, – это не могло быть совпадением. В то время Кэрис была на сносях Терри, а Терри родился в октябре 1924 года.

– Боже мой, – пробормотал Оуэн.

– И есть еще кое-что. Когда я помогала Кэрис собирать вещи в ее доме и нашла брошь Вин, я также нашла и пуговицу. Я как-то забыла о ней, все мое внимание было обращено на брошь, но теперь я вспомнила и о пуговице. Это была детская пуговица от пальто или что-то в этом роде. Она была красного цвета с черными и зелеными пятнышками… А Миссис Рэттрей говорит, что на Лесли был жакет с пуговицами в виде божьих коровок. Можно ли сейчас узнать, не пропала ли у Лесли пуговица с пальто?

– Да, можно. Это должно быть в отчете, – с готовностью подтвердила Каммингс. – Поскольку дело так и не было раскрыто, одежда, в которой была жертва, должна храниться на складе вещдоков. А где же теперь эта пуговица?

– Я завернула ее и сложила вместе с другими вещами Клайва. Теперь она, скорее всего, в сарае на пивоварне, но вы ведь можете наведаться туда… ну, с полицией. Они лежали в ящике комода Клайва – брошь Вин и эта пуговица. Дениз нашла брошь, и Клайв сказал ей, что она может взять ее себе. Но он, должно быть, в какой-то момент забрал брошь обратно. Судя по всему, он хотел сохранить ее.

Френсис снова сделала паузу. Говорить было трудно, но в то же время она чувствовала облегчение. Как во время последнего забега, после которого она сможет наконец отдохнуть.

– После исчезновения Вин я отправилась на ее поиски. Я не надеялась ее отыскать, потому что думала, что она в лепрозории вместе с Иоганнесом. Но я знала… Я чувствовала: что-то не так. Я отправилась в Бичен-Клифф-Плейс и заглянула в прачечную, где мы обычно играли. Я обратила внимание на пол… Клайв в начале того же года поменял его, помнишь, Оуэн? До этого пол был очень неровный, кладка расшаталась, и он аккуратно переложил все камни. И вот когда я вошла туда в тот день, было видно, что некоторые камни снова были переложены, но уже не так аккуратно.

Сырое затененное место, сквозь щели в двери струится солнечный свет. Заглянули под каждый камень.

– Отдельные булыжники были положены обратной стороной, поэтому они отличались по цвету от остальных. Не понимаете? Она уже была там! Вин была там… – Френсис судорожно вздохнула. – Вин уже была похоронена там, под каменным полом. И не у каждого хватило бы сил или навыков, чтобы поднять этот пол и уложить снова так аккуратно. Почти идеально. Когда мы нашли ее, я поняла, что это место мне знакомо. Я знала, что когда-то уже бывала на этом месте и раньше. Он похоронил ее под полом в прачечной, к тому времени задний двор уже обыскали. Никому не пришло бы в голову возвращаться и снова все проверять.

– Но как он мог сделать это так, что его никто не заметил? – спросил Оуэн. – Столько людей отправилось на поиски Вин, и…

– Они не обследовали заднюю часть Бичен-Клифф-Плейс. По крайней мере, сразу после исчезновения. И кто-то всегда оставался у вас в доме на случай, если там появится Вин. Была очередь Клайва – он был там один достаточно долго, чтобы сделать это… чтобы забрать ее оттуда, где он ее спрятал, и похоронить. Возможно, он поторопился или уже стемнело, поэтому он и положил некоторые камни обратной стороной. И поскольку все происходило в прачечной, его никто не мог увидеть.

Помолчав, Френсис продолжила:

– В то лето мне стали сниться кошмары. Я начала грызть ногти, прямо под корень, до крови. Я волновалась за Иоганнеса, думала, как мы его вытащим из лепрозория. Кажется, я догадывалась, что он был немецким солдатом, и мне хотелось кому-нибудь рассказать обо всем. Я хотела рассказать тебе, Пэм, поскольку ему требовалась помощь, но Вин и слышать об этом не желала. И еще я… Я знала, что с Вин что-то происходит, но… даже после того, что случилось со мной в Уорли-Вейр, я не могла понять, в чем дело. Я была в замешательстве – мне казалось, я сделала что-то не так. Я постаралась забыть тот день и почти сразу же вычеркнула его из памяти. Мне было просто невыносимо думать об этом.

Последовало долгое молчание, и Оуэн взял Френсис за руку.

– Вам тогда было восемь лет, – сказала Каммингс. – В этом не было вашей вины.

– Я бы могла спасти их обоих – и Вин, и Иоганнеса. Если бы я рассказала кому-нибудь о Клайве и о том, что он сделал со мной. Даже если бы я рассказала только Вин, это могло бы все изменить. Она могла бы открыто выступить против него, не стала бы ничего замалчивать, и тогда он не посмел бы даже приближаться к ней. И если бы я призналась полиции, что видела ее в тот день, когда она исчезла, – и видела, что Клайв преследует ее… это, возможно, спасло бы и Иоганнеса. Но я обрекла его на гибель, потому что не смогла… – Френсис беспомощно покачала головой. – Я не смогла заставить себя признаться в том, что произошло. Даже самой себе.

– Френсис, ты не должна… ты не должна… – растерянно проговорила Пэм.

– Но это правда, Пэм. Я просто не нашла иного способа жить с этим.

Внезапно Оуэн вскочил из-за стола.

– Ради всего святого, он был шафером на моей свадьбе! – воскликнул он, глядя в пустоту; казалось, его внутренний взор был обращен к прошлому, вставшему перед его глазами, и оно обретало совершенно иной, новый смысл. – Он был мне как брат. Мы все его любили!

– Ну конечно, – сказала Френсис. – Кэрис любила его, и Вин тоже. Вот поэтому все и сошло ему с рук. – Френсис хотела бы как-то поддержать Оуэна, найти слова утешения, но их не нашлось. – Что вы думаете? – обратилась она к Каммингс. – Этого достаточно? Не могли бы вы поговорить с инспектором Ризом и добиться возобновления дела? Я хочу, чтобы этот человек был наказан. Он должен быть наказан.

– Безусловно, вы правы! Он должен понести наказание, – согласилась Каммингс и на мгновение задумалась. – Я постараюсь сделать все, что в моих силах. Если мы сможем достать эту пуговицу и доказать, что она принадлежала Лесли, и мать опознает ее… Даже долларовой монеты и ваших показаний уже будет достаточно, но я ничего не могу вам обещать. Шеф почти до абсурда упрям, когда дело касается признания ошибок, особенно если…

Каммингс осеклась: снаружи послышались поспешные шаги и раздался громкий стук в дверь.

– Френсис Пэрри, открой! – донесся сердитый крик.

Каммингс и Пэм встревоженно подняли головы, а Оуэн посмотрел на Френсис.

– Господи, да это же Кэрис, – сказал он.

– Сестра Вин – жена Клайва? – спросила Каммингс.

– Да, это она, – ответила Пэм, – собственной персоной.

– Лучше впустить ее. – Бросив взгляд на Оуэна, Френсис встала.

Она так привыкла чувствовать себя виноватой перед Кэрис, что ей трудно было убедить себя в обратном. Когда Оуэн открыл дверь, Кэрис на мгновение опешила.

– А ты что здесь делаешь? – спросила она. – Почему ты не на работе?

– Есть вещи поважнее, – угрюмо ответил Оуэн.

И тут Кэрис увидела Френсис.

– Ты. Я хочу с тобой поговорить, черт возьми!

Она ввалилась в комнату; лицо у нее пылало, глаза остекленели от ярости. Каммингс встала перед ней, преградив путь.

– Вам лучше сменить тон, миссис Нойл, в противном случае вам придется немедленно отсюда уйти, – спокойно сказала она.

Кэрис ошеломленно уставилась на нее. Окинув взглядом полицейскую форму и оценив непоколебимую уверенность сержанта, Кэрис отступила.

– А что здесь делают ищейки? – развязно спросила она, метнув взгляд на своего брата.

– Чего ты хочешь, Кэрис? – спросила Френсис.

Кэрис перевела на нее свирепый взгляд.

– Я хочу знать, почему мой муж лежит в больнице уже больше недели, но я только сейчас об этом узнаю. Ведь ты ходила к нему почти каждый день с тех пор, как его туда привезли.

Она глубоко вздохнула, и Френсис уловила знакомый запах дешевого джина.

– Я сразу смекнула, что мой брат не просто так пошел туда и обнаружил его, как он тут нам поведал. – Она презрительно усмехнулась. – Так что я переговорила с медсестрами, а теперь хочу услышать от тебя, что, черт возьми, происходит?

Френсис на мгновение задумалась. Постоянный гнев и беспробудное пьянство, непрерывная борьба, которую та вела, противопоставляя себя всем и каждому, – по всей видимости, это был весьма изнурительный способ существования, но Кэрис, казалось, не могла жить иначе, как только в этом яростном противоборстве.

– Я знаю, это прозвучит странно, но сначала я его не узнала, – заговорила Френсис. – У меня лишь было чувство, что я где-то видела этого человека, но кто он, я не помнила… Я уже много лет его не видела. Много лет прошло с тех пор, как я разговаривала с ним…

Она задумалась, пытаясь вспомнить, разговаривала ли она с ним когда-нибудь после Уорли, но так и не припомнила.

– Видишь ли, мне нужно было кое-что вспомнить, – тихо продолжила Френсис. – Кое-что из событий того лета, когда исчезла Вин.

Что-то в ее тоне насторожило Кэрис. Она пристально посмотрела на Френсис, и та вдруг поняла, что глаза Кэрис полны тревоги.

– Ну что ж, валяй дальше, – сказала она уже не так резко, как раньше.

– То, как ты отреагировала, когда я нашла брошь Вин в вещах Клайва… То, как ты реагируешь всякий раз, когда я упоминаю ее имя… – Френсис с сомнением покачала головой.

– Ты знала, Кэрис? – прервал ее Оуэн. – Ты все это время знала?..

На его лице отразилось отвращение. Кэрис перевела взгляд с брата на Френсис.

– Что ты ему наговорила? – растерянно спросила она.

– Я рассказала ему все, что знаю, – тихо ответила Френсис. – Я рассказала ему всю правду о Клайве.

– Почему ты отправила Дениз жить ко мне с Мэгги? – жестко спросил Оуэн. – Почему ее, а не кого-то из мальчиков? Или с ними что, хлопот меньше?

– Я не понимаю, к чему это ты…

Вся бравада Кэрис к этому времени уже выветрилась, и она не смогла закончить фразу. Протянув руку, она оперлась на столешницу. Вид у нее был ошарашенный – глаза вытаращены, рот полуоткрыт.

– Кэрис, – с усилием произнес Оуэн, – как ты могла? Как… как ты могла?

– Как я могла что? – выкрикнула Кэрис. – Он мой муж! Он отец моих детей!

Она судорожно всхлипнула, но только на мгновение, а потом снова подняла голову и с горечью посмотрела на Френсис.

– Какие бы истории она тебе ни рассказывала, все это неправда, – прошипела Кэрис. – Я знаю, что она подкатывает к тебе с тех самых пор, как мы нашли Вин. Несет всякий бред, строит глазки. – Кэрис презрительно фыркнула и добавила: – Предлагает тебе поразвлечься… на стороне.

– Что? – возмутился Оуэн, покраснев до корней волос. – Как же ты…

– Так это была ты! – вырвалось у Френсис, когда она сообразила, в чем дело. – Ты следила за мной всю неделю! Когда на днях ты обвиняла меня, что я рассказываю всякие небылицы полиции… Я ничего такого не заподозрила, но откуда ты могла знать, что я была в полиции? Я-то думала… Я думала, что убийца Вин следит за мной.

Кэрис уставилась на нее в немом бешенстве.

– Но зачем? – спросила Френсис. – Что ты надеялась увидеть? Или ты хотела поговорить со мной о чем-то?

– Нет, черт возьми, я не хотела говорить с тобой ни о чем! – выкрикнула Кэрис.

Они долго смотрели друг на друга.

– Да, действительно. Ты просто хотела, чтобы я перестала искать. Разве не так? Хотела отпугнуть меня, – отчетливо выговаривая каждое слово, медленно произнесла Френсис.

– Я хотела… Я просто хотела узнать, о чем ты там говоришь! И с кем! Кому рассказываешь всю эту ахинею – всю эту ложь!..

– Она не лжет, Кэрис, – перебил ее Оуэн.

– Ну, это не удивительно, что тебя она убедила, но она ничего не знает! Ее там не было!

– Френсис знает достаточно! Он и над ней надругался! – воскликнул Оуэн.

– Над ней? – Лицо Кэрис скривилось от отвращения. – Я так не думаю! Когда они были детьми, она походила на уродливую картофелину! Он никогда бы не позарился… он никогда… – Она качала головой, словно в бреду.

– Миссис Нойл, если у вас есть основания подозревать вашего мужа… – начала Каммингс.

– Мне нечего вам сказать! – взвизгнула Кэрис. – Мне никому из вас нечего сказать!

Она ткнула дрожащим пальцем в сторону Френсис:

– Оставь меня в покое, слышишь? И моего Клайва… Он… он может умереть! Попробуй только подойти ко мне, и ты об этом пожалеешь.

Кэрис выскочила из дома, оставив дверь открытой. Френсис села. Она посмотрела на сержанта Каммингс, которая с трудом переводила дыхание.

– Вот вы и познакомились с Кэрис, – тихо произнесла Френсис.

– Она очень расстроена, и на то есть серьезные причины, – сказал Оуэн. – Если она знала… знала все это время… даже если только подозревала… Не представляю, как можно с этим жить…

– Да, ты прав, – согласилась Френсис и, немного подумав, добавила: – Трудно поверить, что она что-то заподозрила еще до того, как они поженились. Но после того, что случилось с Вин, и по прошествии лет… Когда я показала ей брошь, она нисколько не удивилась. Да, она видела ее у Дениз, но потом, когда Клайв забрал брошь обратно, это точно должно было натолкнуть ее на определенные размышления. Да, скорее всего, уже то, что Дениз нашла брошь в доме, о многом ей сказало. Возможно, именно тогда она и решила отправить ее жить к тебе, Оуэн. Похоже, она пыталась защитить Дениз от собственного отца.

– Я разговаривала недавно со своим коллегой, так, очень отвлеченно, – тихо произнесла Каммингс. – Он служит в полиции уже тридцать восемь лет и много чего повидал. Так вот он сказал мне, что такие люди, как Клайв, иногда женятся на вдовах с маленькими детьми, чтобы иметь… легкий доступ к малолетним.

– Или женятся на девушках, у которых есть малолетние сестры, живущие по соседству, так? – продолжил Оуэн. – Боже, бедная Кэрис…

– Мне пора, – сказала Каммингс.

Она пожала Френсис руку:

– Я сделаю все, что в моих силах, но, пожалуйста, не слишком себя обнадеживайте. Я боюсь, что не все, о чем вы вспомнили, может быть принято во внимание… Но мы еще посмотрим. Если у меня будет что сообщить, я сразу же дам вам знать.

– Спасибо, сержант, – сказала Френсис. – Спасибо за помощь.

Когда Каммингс ушла, Пэм крепко обняла Френсис, но так и не смогла произнести ни слова. Она улыбнулась, в глазах у нее стояли слезы; на мгновение коснувшись лица Френсис рукой, Пэм молча вышла в сад.

– Это слишком тяжело для нее, – сказал Оуэн. – Это невыносимо для любого. Как ты? – Он взял руки Френсис и прижал их к своей груди.

– Не знаю, – честно призналась Френсис. – Как там говорится в старой поговорке: неведение – благо? Ну, я думаю, что это не так. Я действительно чувствую себя лучше, чем раньше, несмотря на то что… как же все это ужасно!

– Мне очень не хочется уходить, но мне нужно поговорить с мамой. Кэрис в таком состоянии…

– Да, я понимаю. Конечно, ты должен идти, – сказала Френсис.

– Мне очень жаль, Френсис. Мне так стыдно за все это…

– Здесь нет твоей вины… – Френсис запнулась. – Когда же я увижу тебя снова? – спросила она.

Оуэн закрыл глаза и прижался лбом к ее лбу. Он долго не отвечал.

– Скоро, – наконец произнес он, и Френсис поняла, что это означает: я не знаю.

С этого момента всякий раз, когда они будут расставаться, ей не дано будет знать, когда она увидит его снова – когда сможет поговорить с ним или прикоснуться к нему. Френсис с трудом сдерживала слезы.

– Хорошо, – сказала она отрывисто.

Френсис смотрела вслед Оуэну, пока его долговязая фигура не скрылась из виду, а затем медленно пошла обратно в сад, с каждым шагом все дальше удаляясь от него. Ночь, которую они провели вместе, – хрупкий мираж жизни, которую они могли бы прожить вместе, – казалась ей теперь собственной выдумкой. От этого ей было нестерпимо тягостно. Пэм неподвижно стояла посреди сада, обратив лицо к солнцу. Она повернулась и попыталась улыбнуться, когда подошла Френсис. Девушка обняла ее и разрыдалась.

– Ох, Пэм!

– Моя дорогая девочка…

– Пэм… Я не могу дышать! Сердце мое разбито!

– Ну-ну, тише! – Пэм крепко обняла ее.

– Я этого не вынесу!

– Конечно вынесешь. Как же иначе?

Через некоторое время Пэм немного отстранилась от Френсис и посмотрела на нее с выражением глубокой печали на лице.

– Френсис, дорогая, крепись, – сказала она, вынимая носовой платок и вытирая лицо племянницы.

– Что же мне нужно сделать? Что я могу сделать?

Пэм покачала головой:

– О, боюсь, ты ничего не можешь сделать, моя дорогая. Некоторые вещи не исчезают волшебным образом сами собой только потому, что мы не в состоянии их вынести. Поверь мне, я знаю. – Она грустно улыбнулась. – Но ты будешь жить дальше и переживешь это, потому что другого выхода у тебя нет.

* * *

Поздним вечером Френсис пила какао, почти не чувствуя вкуса, под болтовню радиоприемника. Она вспомнила ту ночь, когда была первая бомбежка, – десять дней назад, хотя теперь ей казалось, что прошло сто лет. Вспомнила, как горе и стыд, которые она испытала из-за потери Дэви, отбросили ее на двадцать четыре года назад, когда она переживала похожие чувства. С тех пор все изменилось. Она с трудом уже могла вспомнить, каково это – не знать всей правды, не ведать своей роли во всем этом, не сознавать, что всю жизнь она была влюблена лишь в Оуэна. Эта новая версия самой себя была для нее чужой. Ее воспоминания, ее вина и то, что она пережила, – все это принадлежало прежней Френсис. Так много было потеряно и так много найдено. Возможно, сейчас ей стало лучше, но она не чувствовала, что может стать счастливой. Без Оуэна.

Френсис представила, как Иоганнес прячется в шкафу в последние часы своей свободы, вырезает свое имя на доске, чтобы доказать – что? Что он вообще существовал? Она представила момент, когда его обнаружили, и как он осознал, что его предали… По крайней мере, теперь она могла хоть что-то сделать для него – пусть немного, но хоть что-то… Телеграмма, которую принес почтальон, вывела ее из задумчивости. Послание было от Оуэна, и Френсис прочла его три раза, не сразу осознав смысл: «Клайв умер сегодня в 6 вечера. Кэрис была рядом с ним».

12

Пятница

Двенадцатый день после бомбардировок

За Френсис все же осталась ее работа, и после утренней смены она отправилась в библиотеку. Несколько часов она корпела над огромным атласом, изучала туристические карты и путеводители по Европе, какие только могла найти. В то же время она пыталась вспомнить все, что Иоганнес рассказывал им о Летнем Дожде: это место находилось где-то далеко на востоке, загадочные лесистые холмы подступали к южной окраине деревни, в лесах водилось много волков и в деревне каждый второй был охотником. На севере была река, замерзающая зимой. Магазин игрушек. Древний замок, а на площади перед церковью – старинный фонтан с каменными фигурами фантастических существ, извергающих воду. Она знала, что это место находилось в Австрии, а не в Германии, и помнила, что Иоганнес называл его Летним Дождем. Френсис поискала словосочетание «летний дождь» в старом, выцветшем немецком словаре, но решила, что это название не является прямым переводом, потому что на немецком языке оно звучало совсем по-другому.

Френсис склонилась над столом и, водя пальцем по карте, читала название за названием, пока глаза не перестали фокусироваться и не заломило спину. И наконец, когда библиотекарша многозначительно кашлянула в третий раз, Френсис замерла: вот то, что она искала! Деревня в восточной части Австрии, на одинаковом расстоянии как от Братиславы, так и от Вены, расположенная у подножия лесистого отрога Альп, Лейта-Маунтинс, на севере обращенная к реке Лейте. Как было сказано в описании, в деревне имелись замок, и прекрасная старая церковь Сент-Мариен, и средневековый фонтан перед ней. Название деревни происходило от названия церкви Сент-Мариен, по прошествии веков обратившееся в Саммерейн – «летний дождь», как это звучало на английском. Френсис глубоко вздохнула и устало откинулась назад, продолжая держать палец на карте. Она посмотрела на библиотекаршу и улыбнулась.

– Я бы хотела взять вот это, – сказала она, протягивая путеводитель.

– Только для использования в читальном зале, – сухо ответила библиотекарша. – Мы уже закрываемся.

– Хорошо. Тогда увидимся завтра.

Она рассказала о том, что узнала, Пэм, когда они сели после ужина послушать радио.

– А ты уверена, что это именно то самое место? – спросила Пэм, макая печенье в чай; Пес с тоской следил за ее манипуляциями.

– Почти, – ответила Френсис. – Все сходится, и это единственное место из тех, что я нашла, которое звучит как «летний дождь» на английском.

– Ну и что же ты собираешься делать теперь, когда нашла его?

– Я собираюсь написать его семье, – тихо сказала Френсис. – Я знаю, что не смогу отправить письмо до окончания войны, но все же… Лучше поздно, чем никогда. Хотя, видит бог, действительно поздно. Я хочу рассказать им, что была с ним знакома и что он никогда никого не обижал.

– Возможно, им известно это и без тебя, как ты думаешь? В конце концов, это их сын. Кто еще мог знать его лучше?

– Я понимаю. Просто… Я бы на их месте тоже хотела это услышать… Что он не забыт… По крайней мере, я его не забыла. И попытаюсь добиться его оправдания. – Она глубоко вздохнула и потянулась в кресле, чтобы расслабить спину.

Пэм улыбнулась:

– Пожалуй, ты права. Я думаю, они хотели бы это услышать. – Она сделала глоток чая. – А потом что? – осторожно спросила Пэм.

– Что ты имеешь в виду?

– После того, как ты им напишешь… что ты будешь делать?

Френсис лишь пожала плечами. Ей было невыносимо думать, что жизнь будет просто продолжаться – пустая, без Оуэна, без Дэви.

– Я слишком злоупотребляю твоим гостеприимством? – спросила она в ответ.

– О боже, я совсем не это имела в виду, – сказала Пэм. – Правда! Ты можешь оставаться здесь столько, сколько пожелаешь. Но я все же думаю, что твоя мама скучает по тебе.

– Я тоже так думаю. Но мне совсем не хотелось бы перебираться к ним.

Френсис смотрела на тлеющие угольки в камине. Удушье – вот что она чувствовала при мысли о возвращении домой. И она решила, что домой она не вернется.

– Я сниму комнату или что-нибудь в этом роде, – сказала Френсис. – Я могла бы делить квартиру с какой-нибудь девушкой где-нибудь неподалеку.

– Ну, если дело в этом… а как насчет этой немолодой девушки? – смущенно улыбнувшись, Пэм показала на себя.

Френсис задумчиво посмотрела на нее.

– Конечно, если ты не против, – добавила Пэм. – Я не обижусь, если ты откажешься, – я знаю, что такая старая дева, как я, вероятно, не совсем то, на что ты рассчитывала. Но мы, кажется, неплохо ладим друг с другом, ведь так? Здесь достаточно места, и мне от тебя многого не нужно… ну, какое-то участие в хозяйстве и оплате счетов.

– Но… ты уверена? Я думала, тебе нравится жить одной.

– Нравится? Нравилось… Вот так-то. Мне было приятно, что ты живешь со мной, и я не буду жалеть, если ты останешься еще на некоторое время. Но конечно, это тебе решать.

– Пэм, я с удовольствием. Спасибо.

– Ну, тогда все решено… – Пэм прочистила горло. – Я должна быть готова к тому, что Оуэн Хьюз будет тебя навещать?

– Нет. По крайней мере, не в том смысле, который ты подразумеваешь. Но я… просто не знаю, как жить без него, – сокрушенно сказала Френсис. – Я все сделала неправильно! Почему я не сказала ему о своих чувствах пятнадцать лет назад? Все могло бы быть по-другому!

– Френсис, ты сделала единственное, что могла сделать в тот момент. У тебя были на то свои причины, и не важно, было это правильно или нет. Мы все так поступаем.

– Я скучаю по нему. Прошло уже три дня с тех пор, как мы с ним виделись… Я так по нему скучаю.

– Я знаю, я правда знаю, каково это.

– Но… вы с Сесилией всегда были вместе.

– Уже двенадцать лет, как мы не вместе… И поначалу нам было очень тяжело. Все было против нас. После того как меня выгнали из ее семьи, я долгое время не верила, что она пойдет за мной. Я не думала, что у нее столько храбрости и что любовь ее окажется такой сильной. – Пэм вздохнула. – Мне казалось, что моя жизнь кончена… Но она так не считала. Она перечеркнула все свое прошлое, чтобы быть со мной.

Пэм улыбнулась своим воспоминаниям.

– Но Оуэн никогда не оставит Мэгги! Он слишком любит своих детей – она заберет их у него, если он уйдет, и не позволит ему видеться с ними. Если бы мы только признались друг другу много лет назад, вместо того чтобы жениться на ком попало!

– Ну да, так было бы гораздо лучше для всех. Сейчас говорить об этом легко, но факт остается фактом: вы этого не сделали. Возможно, вы просто не успели повзрослеть… Возможно, тебе нужно было сначала отпустить Вин…

– А теперь уже слишком поздно.

– Ты не можешь этого знать!

– Я знаю. Это так. Все безнадежно.

– Перестань! Ты будешь делать то же, что делала я до того, как мы с Сесилией воссоединились, и после того, как она умерла. Ты будешь ждать, и будешь любить его, и будешь пытаться убедить себя, что все может измениться. Время проходит, и все меняется. Его дети не всегда будут детьми. Очень скоро они сами смогут решать, хотят они видеть своего отца или нет. А Мэгги – местная девушка, и вся ее семья здесь. Куда она их спрячет? Да, я знаю, Оуэн всегда будет вести себя правильно по отношению к ним, по отношению к ней. Он всегда будет заботиться о них, по-другому он не может. Но однажды ты обнаружишь, что он поменял свое мнение относительно того, что правильно, а что нет; и возможно, произойдет это очень скоро.

– Ты правда так думаешь? – с надеждой спросила Френсис.

– Я лишь хочу сказать тебе, что ты не должна твердить себе изо дня в день, будто все потеряно. Никто из нас не знает, что будет завтра. А ты сильная, Френсис. Очень сильная. И никто не может помешать тебе любить его. Никто не может отнять это у тебя.

Дорогие мистер и миссис Эбнер… – написала Френсис и остановилась, вспоминая имя сестры Иоганнеса, – и Клара. Надеюсь, что это письмо найдет вас, и я прошу прощения за то, что так долго его писала. Пройдет еще немало времени, прежде чем я смогу отправить его. Но я обязательно сделаю это, как только кончится война и жизнь снова вернется в нормальное русло. Меня зовут Френсис Пэрри; я знала вашего сына Иоганнеса, когда он был здесь, в Англии, в 1918 году. Я была одной из тех маленьких девочек, которые подружились с ним, когда он прятался тут, в Бате. Мы с моей подругой Вин Хьюз обнаружили Иоганнеса в его укрытии; мы надеялись увидеть там призраков, но вместо этого нашли вашего сына. Он был очень худой и напуганный. Я не знаю, как он попал в плен, и почему посчитал нужным бежать из лагеря для военнопленных, и как он добрался до Бата. Выяснить что-либо до окончания этой войны у меня навряд ли получится, но потом, когда война закончится, я смогу навести справки. Все, что я знаю, – это то, что ему было очень тяжело: он боялся снова оказаться в лагере и больше всего на свете хотел вернуться домой. Он думал и говорил об этом и о вас очень часто.

В то лето мы с Вин несколько недель навещали Иоганнеса и приносили ему еду. Мы делали это, потому что хотели ему помочь. Поскольку мы были всего лишь детьми, для нас это было настоящим приключением – иметь такого интересного тайного друга. Не верьте, что он уговаривал нас, или угрожал нам, или запугивал, как писали местные газеты. Все это злобные наветы на него, потому что он был немцем. Иоганнес делал нам маленькие игрушки из бумаги и дерева; я уверена, вы знаете, как хорошо у него это получалось. Он называл нас своими сестренками. Со временем я начала беспокоиться, что он не может все время скрываться и что мы, дети, понятия не имеем, как помочь ему вернуться домой. Сколько раз за эти годы я жалела, что никому не рассказала о нем тогда – ни моим родителям, ни моей тете или нашей школьной учительнице, кому-то, кто смог бы сообщить о нем в соответствующие инстанции. Он был бы возвращен в лагерь для военнопленных, а после окончания войны, скорее всего, отправлен обратно на родину, как и все военнопленные. В то время война уже почти закончилась. Если бы мы только знали. Тогда я думала, что предала бы его, но если бы я только решилась заговорить раньше, то он бы не погиб. Как же я сожалею об этом!

Также я сожалею о том, что не рассказала об одном из родственников Вин, извращенце, который напал на меня незадолго до того, как он напал на Вин и убил ее. Думаю, он убивал и других маленьких девочек в последующие годы, по крайней мере, мне известно об одной из них. Я была слишком напугана, чтобы рассказать о нем, но теперь он мертв – он умер совсем недавно, прежде чем я успела заставить его сознаться в содеянном. За несколько недель до убийства Вин была сама не своя. Я думаю, она знала, что у этого человека не все в порядке с головой, и нервничала из-за того, что он все время следил за ней. Иоганнес, когда его арестовали, тоже сообщил полиции, что за Вин кто-то следил, но его и слушать не стали. К тому времени было уже слишком поздно… Как бы то ни было, мое молчание стало причиной того, что они умерли так рано. Мне говорят, что я была ребенком и не должна винить себя, но факт остается фактом: если бы у меня было немного больше мужества, ничего бы этого не случилось.

Я пишу затем, чтобы у вас не осталось и доли сомнения: Иоганнес всегда был добр и кроток со мной и с Вин и никогда не обижал нас. Он безвинно пострадал за дружбу с нами. Он не был ни извращенцем, ни убийцей.

Уверена, что вы никогда в это не верили; здесь, в Англии, в это тоже верили не все. Я уже обратилась в полицию в связи с этим и намерена добиться того, чтобы ваш сын был реабилитирован. В настоящее время это будет непросто, но я не теряю надежды. Я также надеюсь найти его могилу; может быть, когда-нибудь вы захотите посетить ее. Жаль, что у меня не сохранились те маленькие игрушки, которые он для нас мастерил; не представляю, что случилось с ними после исчезновения Вин. Я хотела бы когда-нибудь навестить вас, если это возможно и вы позволите мне это сделать. Конечно, я понимаю: мной движут эгоистические побуждения, но так уж вышло…

Мы нашли тело Вин совсем недавно, после того как рядом с ее домом упала бомба и место, где она была захоронена, оказалось развороченным. Может быть, навестив вас, мне даровано было бы ощутить, что наконец-то я нашла и Иоганнеса, спустя столько времени…

Я не прошу вас простить меня, но надеюсь получить от вас весточку.

Френсис несколько раз перечитала письмо, чтобы убедиться, что написано все, что она хотела сказать. Она не была уверена, стоит ли говорить о возможной реабилитации Иоганнеса, – накануне Френсис видела сержанта Каммингс, и надежд эта встреча не прибавила.

– Инспектор Риз и слышать об этом не хочет, – сообщила Каммингс. – По крайней мере, сейчас, во время всей этой неразберихи. Пока мы воюем с Германией, и особенно после смерти Клайва… Он назвал это пустой тратой ресурсов. По его мнению, улики ненадежные, даже монета. Вполне возможно, что Вин стащила ее у Клайва незадолго до смерти, а потом случайно обронила во дворе, – я знаю, знаю, что это не так. Но могло быть и так. Мне нужен ордер на то, чтобы изъять пуговицу Лесли Рэттрей, и я работаю в этом направлении – и меня не волнует, что инспектору Ризу это не понравилось бы. Он уже невзлюбил меня, так что хуже от этого не станет. Но я не думаю, что появится такая возможность, по крайней мере до окончания войны. – Каммингс виновато пожала плечами. – Если хотите, я могу узнать у тюремной службы, где он похоронен.

Френсис сложила письмо и сунула его в конверт. С помощью немецкого словаря она написала адрес: Семье Эбнер, магазин игрушек, Саммерейн. Потом некоторое время Френсис просто сидела и смотрела на конверт, гадая, когда же удастся его отправить. Предыдущая война закончилась через три месяца после исчезновения Вин. Спустя три недели после этого Иоганнеса повесили. Кто знает, когда закончится нынешняя война и какие еще несправедливости будут совершены за это время.

Френсис потянулась через стол за номером «Кроникл энд геральд», чтобы еще раз взглянуть на имя. Пэм заметила его в списке погибших во время бомбежки, которые были недавно опознаны: Уильям Хьюз, 76 лет, из Бичен-Клифф-Плейс. Билл Хьюз. Он умер на вторую ночь в пабе на Кингсмит-стрит, за рекой, и при нем не было удостоверения личности. Единственным человеком, который мог бы оплакивать его, была Вин, решила Френсис. Что же сейчас чувствует Нора Хьюз: печаль, облегчение? У Френсис не хватило бы смелости спуститься в Бичен-Клифф-Плейс, чтобы удостовериться в этом. Она подумала, может, стоит пойти к Оуэну и выразить ему свои соболезнования? Ей очень хотелось увидеть его. Сто раз на дню она придумывала разные причины для своего визита и сто раз на дню говорила себе, что не нужно этого делать.

В дверь постучали, и сверху послышался голос Пэм:

– Посмотри, кто там, Френсис! Я спущусь через минуту.

Френсис открыла дверь и с удивлением обнаружила на пороге сержанта Каммингс.

– О, здравствуйте, сержант, – сказала Френсис.

– Я не по службе. Сегодня для вас я просто Анджела, – ответила та, улыбаясь; волосы у нее были уложены волнами, она надела зеленую кофточку и слегка подкрасила губы.

– Есть какие-нибудь новости? – спросила Френсис. – Вы уже говорили с миссис Рэттрей?

– Пока еще нет. Думаю, мне действительно нужно получить официальное предписание, прежде чем разговаривать с ней, – сказала Анджела.

– Вы могли бы сообщить ей, что Клайв мертв, – возможно, ее бы это хоть как-то утешило.

– Умер, прожив долгую и свободную жизнь? – Анджела покачала головой. – Нет, ей захочется большего. Так же как и вам.

– Да, пожалуй, вы правы.

– Не держи сержанта на пороге, Френсис, с гостем так не обращаются, – сказала Пэм, появившись на лестнице.

Она тоже принарядилась и теперь заправляла волосы под шляпку.

– Входите, Анджела. Хотя, вообще-то, я уже готова.

– Я тоже в полной готовности, – сказала Анджела, слегка покраснев.

– Мы с Анджелой решила сходить куда-нибудь пообедать, – объявила Пэм слегка вызывающим тоном. – А ты не прогуляешься с Псом? Ему пора размяться.

– Да, конечно, – слегка растерявшись, ответила Френсис.

– Спасибо. Ну что ж, тогда мы пойдем?

Пэм перекинула сумочку через левую руку, а правую протянула Анджеле, которая застенчиво подхватила ее с довольным и немного смущенным видом.

Френсис проводила их взглядом, понаблюдав, как они уходят, о чем-то оживленно болтая, потом закрыла дверь и посмотрела на Пса.

– Чудеса в решете, правда? – обратилась она к собаке. – Боюсь, у тебя появилась соперница в борьбе за любовь моей тети.

Пес склонил голову набок, и Френсис решила вывести его на прогулку прямо сейчас. Ей не хотелось оставаться наедине со своими мыслями в пустом доме, и она решила навестить мать, которая не переставала плакать с тех пор, как Френсис рассказала ей всю историю.

Стоял ясный, безоблачный день, легкий ветерок навевал мысли о приближающемся лете. Френсис глубоко вздохнула и стала спускаться по ступенькам, но вдруг остановилась. Оуэн был уже на середине лестницы и выглядел так, словно не спал несколько дней. Не говоря ни слова, он преодолел расстояние между ними, притянул Френсис к себе и крепко обнял. Он уткнулся лицом в ее шею и долго не отпускал. Френсис закрыла глаза и вдохнула его запах.

– Никто не может запретить нам видеться время от времени, – сказал он, отстраняясь, как будто они только что закончили разговор. Он обхватил ее лицо ладонями, заглядывая в глаза. – Никто не может помешать нам… посидеть и поболтать в пабе… Никто не может помешать нам быть друзьями, правда?

– Правда, – согласилась Френсис. – Оуэн… – Она улыбнулась, коснувшись его щеки. – Все в порядке, любовь моя. Все в порядке.

– Нет. Мне этого не вынести.

– Все будет хорошо, правда. Я подожду. Я буду ждать.

– Не надо… я имею в виду… – Он покачал головой.

– Я знаю. Я все знаю. Тебе не нужно ничего говорить и не нужно беспокоиться обо мне. Ни о чем не нужно беспокоиться. Все будет хорошо.

– Обещай мне, – сказал он, снова обнимая ее, и в его голосе звучала мольба.

– Обещаю, – сказала Френсис.

– Я подвел тебя, я знаю, что подвел. Все эти годы тебе приходилось… нести все это в одиночку. Обвиняя себя, страшась рассказать правду. Я подвел тебя.

– Нет, это не так.

Они долго стояли обнявшись, как зачарованные, далекие от всего мира, пока Оуэн не успокоился; и Френсис стало ясно, что Пэм права: она сможет все это вынести. Она будет жить дальше, потому что время, которое она проведет без него, стоит тех мгновений, когда все будет так, как сейчас. Когда она сможет обнять его и полной грудью вдохнуть его запах. Ей будет трудно, но это лучше, чем целая жизнь с кем-то другим. Когда они наконец разъединились, Френсис опустилась на ступеньку, покрытую мхом и проросшими сквозь трещины колокольчиками, над ее головой изгибались сирень и бузина. Она погрузила пальцы в грубую шерсть Пса и крепко за него ухватилась. На нижней ступеньке Оуэн обернулся, освещенный солнечными лучами со стороны Александра-роуд. И долго смотрел на нее, прежде чем уйти.

* * *

На следующее утро, услышав робкий стук, Френсис открыла дверь и замерла от неожиданности.

– Господи, – прошептала она, затем опустилась на колени и протянула руки.

Дэви отпустил руку Норы и шагнул в объятия Френсис.

– Дэви! – воскликнула она. – О, я так рада тебя видеть!

Она уже и забыла, какой он маленький, какой худой. Это было все равно что обнимать птенца или изголодавшегося котенка. Пахло от него по-новому, и Френсис догадалась, что он помыт и в новой одежде. Он не ответил на ее объятия, но она этого и не ожидала. Она рассмеялась, рассматривая его, проводя ладонями по его рукам и приглаживая волосы, взъерошенные ее объятиями.

– Господи, Дэви, ну и приключение у тебя было, правда? – сказала она, и Дэви торжественно кивнул.

Френсис сморгнула слезы и утерла мокрый нос тыльной стороной запястья.

Когда она встала, Дэви продолжал держать ее за руку. Нора улыбалась, несмотря на печаль в глазах.

– Ну вот, – сказала она, – я подумала, ты будешь рада его видеть.

– О, я… Большое вам спасибо! Но разве Кэрис не рассердится?

– Она уехала погостить к своей кузине в Суонси. – Нора помолчала. – Я не знаю, как надолго. Может, навсегда.

Она беспомощно пожала плечами.

– Она оставила Фреда и Дэви на мое попечение. Ну, Фреда это не беспокоит – он и сам может о себе позаботиться.

Нора перевела дыхание.

– Понимаешь, она не смогла смириться с тем, что все мы узнали… О Клайве и о том, что он сделал.

– Я понимаю.

– Возможно, ей просто нужно какое-то время пожить в новом месте, прийти в себя, а потом она вернется – хотя бы ради своих мальчиков. Не знаю, – вздохнула Нора.

И Френсис опять задалась вопросом: о чем было известно Кэрис и на что она намеренно закрывала глаза? Превратилась ли ее любовь к Клайву в ненависть, или же гнев и ненависть были направлены исключительно на нее саму? Одурманивать себя джином, вероятно, было для нее единственным облегчением.

– Вы когда-нибудь… Вы никогда ничего не подозревали? Я имею в виду Клайва? – спросила Френсис.

– Нет! Никогда. Я думала… Вернее, я знала, что у них с Кэрис что-то неладно, и это продолжалось все эти годы. Ни один мужчина не станет проводить столько времени вдали от дома, если все хорошо. Я полагала, что это из-за того, что она пьет… Просто в голове не укладывается…

Нора замолчала.

– Когда я думаю о нем и моей Винни… я не могу в это поверить, – сказала она, запинаясь. – Это невыносимая мука! О, почему ты ничего не сказала, Френсис? – Лицо Норы скривилось, и на глазах выступили слезы.

– Я не смогла, – тихо произнесла Френсис. – Я хотела это сделать, но не смогла.

– Знаешь, несмотря на все эти слезы, клянусь, Кэрис почувствовала облегчение, когда он умер. Клянусь, так оно и было.

Френсис кивнула и на мгновение сжала руку Норы.

– Может, вы зайдете ненадолго? Выпить чашечку чая? – предложила Френсис.

– Нет. Не сегодня. Благодарю, но мне пора идти.

– Я очень огорчилась, узнав о Билле, – с чувством сказала Френсис; она не хотела, чтобы Нора так скоро ушла и увела Дэви.

Нора кивнула:

– Да, спасибо. Конечно, без него все уже будет по-другому. Теперь у нас так тихо. Мне бы и самой хотелось уехать – с этим домом связано слишком много воспоминаний, и теперь он такой пустой. Только вот куда мне идти? Не самое подходящее время, чтобы отказываться от хороших условий аренды, правда? Учитывая, сколько сейчас вокруг бездомных людей, а мест, куда можно податься, не так уж и много.

– Да… – Френсис запнулась, пытаясь сказать что-нибудь утешительное. – Может, вам поселить у себя кого-нибудь из постояльцев? Без дома осталось много семей… действительно… И вы всегда сможете приходить к нам на чашку чая, в любое время, когда захотите.

– Спасибо за приглашение, Френсис, но это лишнее… Я не стану беспокоить вас.

– Вы не побеспокоите. Я тоже буду вас навещать, чтобы вы не карабкались лишний раз по всем этим ступенькам.

– Вот еще что… – Нора поправила складку рукава под ремешком сумки. – Я хотела сообщить, что похороны Вин назначены на четырнадцатое число, в десять часов, в соборе Святого Марка. Нас осталось не так уж много, кто мог бы проводить ее.

– Конечно, я приду, – сказала Френсис.

Нора печально кивнула:

– Ты хорошая девочка, Френсис. И всегда была такой.

Она посмотрела на Френсис, и ее измученное заботами лицо смягчилось.

– А теперь мне нужно пойти и поговорить с викарием о приготовлениях. Я подумала, может быть, ты присмотришь за Дэви, пока я хлопочу, хотя бы часок-другой?

– Конечно присмотрю, – ответила Френсис, и сердце ее радостно забилось. – В любое время.

Мать Вин повернулась и медленно направилась к лестнице. Когда она скрылась из виду, Френсис все еще стояла на пороге вместе с Дэви, пытаясь совладать с переполнявшими ее чувствами. Она была слишком взволнована, чтобы говорить или двигаться. Между тем Дэви не отрываясь наблюдал за парой голубей, которые прохаживались по крыше уборной, воркуя и пританцовывая. Небо пестрело облаками – белые мазки на фоне ослепительной синевы.

– Ну что ж… – сказала наконец Френсис.

Дэви повернулся к ней. На нем не было ни единой царапины, несмотря на все испытания, через которые он прошел. Серые глаза были ясными и спокойными, а светлые, недавно вымытые волосы нежными и мягкими. Это было чудом – видеть его здесь, живого, держать за руку. Как после отмены смертного приговора. Его глаза были точно такого же цвета, как и у Вин; и Френсис удивилась: как могла она не замечать этого раньше? Частица ее давно умершей подруги была тут, рядом с ней, в Дэви, – призрак, который невозможно удержать, слабый, как дыхание ветерка… И Френсис отпустила его. Солнце подсвечивало ушки Дэви, которые казались почти прозрачными и были похожи на крохотные кувшинчики; и Френсис протянула руку, чтобы осторожно потрепать его за ухо.

– Как думаешь, может, пойдем поищем что-нибудь перекусить? – спросила она.

Дэви кивнул и улыбнулся.

Примечания автора и благодарности

Этот роман не является полным и исчерпывающим описанием налетов на Бат во время Второй мировой войны. Однако я постаралась воссоздать события настолько точно, насколько это было возможно. В некоторых местах я включила имена реальных людей и описания конкретных событий. Например, Ревд. Вудманси действительно был одним из двадцати семи человек, погибших в отеле «Регина» во время второго ночного налета на город, и трехлетняя девочка, найденная на Генри-стрит, на самом деле умерла от ранений. Ее так и не удалось опознать, потому что никто ее не разыскивал. Устные рассказы людей, переживших налеты, разнятся относительно судьбы трех солдат Глостерширского полка, которые укрывались в часовне Марии Магдалины. И я решила использовать одну из версий, согласно которой один из солдат был обезглавлен, второй ранен, а третий остался невредимым. Однако официальные отчеты свидетельствуют, что в ту ночь погибли все трое. Это были Кеннет Хилл, двадцати одного года, Виктор Филлипс и Уильям Памфри, которым было по восемнадцать лет. Чтобы развить эту историю, я позволила себе несколько вольностей в отношении точной архитектуры и планировки часовни Магдалины, а также старого лепрозория, который сегодня располагается по адресу Холлоуэй, 90, в городе Бате.

Как всегда, я искренне благодарю моих замечательных редакторов Клэр Хей и Лору Джеррард за их мастерскую работу с рукописью, а также моего блестящего агента Николу Барр за ее поддержку и проницательность. Я благодарю Джеймса за гостеприимство, терпение и наши познавательные прогулки по южной части Бата; и конечно же, всю команду «Орион букс» за их постоянную поддержку и нелегкий труд.

Примечания

1

Призрак? (нем.)

2

Моя любимая дочурка (валлийск.).

3

Клара, милая, как я скучал по тебе (нем.).

Content

Кэтрин Уэбб
Исчезновение

1

Суббота

Воскресенье

1915

2

Понедельник

1916–1917

3

Вторник

1918

4

Вторник

1918

5

Среда

1918

6

Четверг

7

Пятница

1918

8

Суббота

1918

9

Воскресенье

10

Понедельник

1918

11

Вторник

12

Пятница

Примечания автора и благодарности

Примечания