Мэгги Стивотер

Похитители снов

© Сергеева В.С., перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

Посвящается Джексон и всем проведенным с ней изкмительным часам [sic]

Что если бы ты спал

И видел сон,

И если бы во сне

Попал ты в рай

И там сорвал

Цветок прекрасно-странный,

И если бы, проснувшись, ты его

Держал в руке?

О, что тогда?

Сэмюэль Тейлор Кольридж

Те, кто грезит по ночам в пыльных тайниках своей души, просыпаются днем и понимают, что всё это было суетой; но те, кто грезит днем, опасные люди, ибо они способны проживать свои сны с открытыми глазами, воплощая их.

Т.И. Лоуренс

Я презираю людей, которые держат собак. Это просто трусы, у которых не хватает духа кусаться самим.

Август Стриндберг

Пролог

Секрет – странная штука.

Есть три типа секретов. Первый знаком всем:

для него нужны как минимум двое. Тот, кто хранит секрет, и тот, кто ни за что не должен его узнать. Второй немного сложнее – это секрет, который ты хранишь от самого себя. Каждый день тысячи признаний утаиваются в глубине души, и никто из обладателей этих душ не знает, что их скрываемый от самих себя секрет сводится к одним и тем же двум словам: я боюсь.

И есть третий тип секрета, самый тайный. Секрет, о котором не знает никто. Возможно, когда-то кто-то о нем и знал, но унес это знание в могилу. Или, быть может, это бесполезная тайна, странная, одинокая, нераскрытая, потому что никто никогда и не пытался ее раскрыть.

Иногда, в очень редких случаях, секрет остается нераскрытым, поскольку он слишком велик, чтобы его мог объять человеческий ум. Слишком необычен, слишком обширен, слишком страшен, чтобы о нем задуматься.

У всех в жизни бывают секреты. Мы храним их – или их хранят от нас. Мы игроки или пешки. Секреты и тараканы – вот что останется в конце.

У Ронана Линча бывали всякие секреты.

Первый секрет касался его отца. Ниалл Линч был хвастливым поэтом, неудачливым музыкантом, очаровательным типом с тяжелой судьбой, выросшим в Белфасте, но рожденным в Камбрии, и Ронан любил его, как никого и никогда.

Хотя Ниалл был мошенником и злодеем, Линчи ни в чем не нуждались. Чем занимался глава семейства, оставалось загадкой. Иногда он пропадал на целые месяцы, хотя никто не знал почему – то ли по делам, то ли потому что просто был негодяем. Он всегда возвращался с подарками, ценными вещами и каким-то невообразимым количеством денег, однако Ронану удивительнее всего казался сам Ниалл. Каждая разлука могла стать последней, поэтому каждое возвращение напоминало чудо.

– Когда я родился, – говорил Ниалл Линч среднему сыну, – Господь разбил форму, в которой отливал меня, с такой силой, что задрожала земля.

Это была ложь: ведь если Господь действительно разбил форму, в которой отливал Ниалла, он лично сделал пиратскую копию двадцать лет спустя, когда создавал Ронана и двух его братьев, Диклана и Мэтью. Все трое были красивыми слепками с отца, хотя каждый унаследовал – и дополнительно развил – нечто свое. Диклану достались отцовская способность занимать всю комнату и отцовская же манера пожимать руку. К кудрявым волосами Мэтью прилагались обаяние и юмор Ниалла. А Ронан получил остальное – глаза цвета расплавленного металла и улыбку воина.

И в них ничего или почти ничего не было от матери.

– В тот день произошло настоящее землетрясение, – рассказывал Ниалл, как будто кто-то об этом спрашивал – хотя, зная Ниалла, нетрудно было предположить, что спрашивали. – Четыре балла по шкале Рихтера. Будь оно меньше, форма бы только треснула, но не разбилась.

В те времена Ронан не особенно верил ему, но отец не настаивал: он хотел не веры, а обожания.

– И ты, Ронан… – сказал Ниалл.

Он всегда произносил его имя как-то по-особому. Как будто хотел сказать какое-то совсем другое слово, например «нож», «яд» или «месть», но в последний момент передумал и сказал «Ронан».

– Когда ты родился, реки высохли, а скотина в графстве Рокингем плакала кровавыми слезами.

Эту историю он рассказывал неоднократно, но Аврора, мать Ронана, утверждала, что Ниалл говорит неправду. По ее словам, когда Ронан появился на свет, деревья покрылись цветами, а вороны Генриетты смеялись. Родители препирались по поводу его рождения, и Ронан не указывал им на то, что одна версия вовсе не исключала другую.

Диклан, старший из сыновей Ниалла, однажды спросил:

– А что случилось, когда родился я?

Ниалл Линч посмотрел на него и ответил:

– Не знаю. Меня там не было.

Когда он говорил «Диклан», это всегда звучало именно так, как будто он хотел сказать «Диклан» и более ничего.

А затем Ниалл вновь пропал на несколько месяцев. Ронан воспользовался возможностью, чтобы осмотреть Амбары – такое название носила обширная ферма Линчей – в поисках ответа на вопрос, откуда взялось семейное достояние. Он не нашел ничего, что указывало бы на род занятий отца, однако обнаружил пожелтевшую газетную вырезку, лежавшую в ржавой железной коробке. Газета вышла в год рождения Ниалла. В ней сухо сообщалось о землетрясении «Киркби Стивен», которое чувствовалось в Северной Англии и на юге Шотландии. Четыре балла по шкале Рихтера. Будь оно слабее, форма только треснула бы, но не разбилась.

В тот вечер Ниалл Линч явился домой затемно, а когда проснулся, обнаружил, что над ним, в маленькой белой спальне, стоит Ронан. В лучах утреннего солнца оба казались снежно-белыми, как ангелы, и это само по себе было прекрасно, хоть и неправда. Лицо Ниалла было в крови и синих лепестках.

– Мне снился день, когда ты родился, Ронан, – сказал Ниалл.

Он вытер кровь со лба, чтобы показать сыну, что раны там нет. Лепестки, прилипшие к телу, имели форму крошечных звезд. Ронан сам удивился собственной уверенности в том, что они возникли из сознания Ниалла. Он никогда и ни в чем не был так уверен.

Мир зиял и растягивался, внезапно став бесконечным.

Ронан сказал:

– Я знаю, откуда взялись деньги.

– Никому не говори, – велел отец.

Это был первый секрет.

Второй хранился далеко-далеко. Ронан не говорил об этом. Не думал. Не облекал в слова тайну, которую хранил от самого себя.

Но она, как музыка, продолжала играть на заднем плане.

Три года спустя Ронан мечтал о машине своего друга, Ричарда К. Ганси Третьего. Ганси доверял ему что угодно, кроме оружия. Оружия и вот этой тачки, «Камаро» семьдесят третьего года выпуска, адского оранжевого цвета с черными полосами. Днем Ронану не удавалось пробиться дальше пассажирского сиденья. Когда Ганси уезжал из города, он забирал ключи с собой.

Но во сне Ганси не было, а машина была. Она стояла на пологом склоне заброшенной парковки, и вдали, как привидения, маячили синие горы. Ронан взялся за ручку двери со стороны водителя и потянул. Магии сна едва хватало, чтобы удержать в сознании идею открывания двери. Но этого оказалось достаточно. Ронан опустился на сиденье. Горы и парковка были сном, но запах в салоне – воспоминанием. Бензин, винил, коврик, летящие друг за другом годы.

«Ключи в замке», – подумал Ронан.

И они были там.

Ключи болтались в замке зажигания, как металлический плод, и Ронан долго удерживал их образ в памяти. Он перенес ключи из сна в воспоминание, потом обратно, и накрыл их ладонью. Он почувствовал мягкую кожу и потертые углы брелока, холодный металл кольца, острое и тонкое ребро ключа между пальцев.

Затем он проснулся.

Когда Ронан разжал кулак, ключи лежали у него на ладони. Из сна – в реальность.

Это был его третий секрет.

1

Теоретически Блу Сарджент должна была убить одного из них.

– Джейн! – раздался крик с холма.

Он был адресован Блу, хотя ее вовсе не звали «Джейн».

– Скорей!

Блу как единственному человеку, лишенному дара ясновидения, в семье, обильно наделенной экстрасенсорными способностями, много раз предсказывали будущее и всякий раз напоминали, что она убьет своего возлюбленного, если попытается его поцеловать. Более того, ей предсказали, что в нынешнем году она влюбится. Блу и ее сводная тетка Нив обе видели одного из этих юношей бредущим по незримой дороге мертвых в апреле, а значит, ему предстояло умереть до истечения следующих двенадцати месяцев. Получалось пугающее уравнение.

В ту минуту этот конкретный юноша, Ричард Кэмпбелл Ганси Третий, выглядел бессмертным. Он стоял на влажном ветру, на склоне большого зеленого холма, и пламенно-желтая рубашка трепетала вокруг его торса, а шорты защитного цвета облепляли восхитительно загорелые ноги. Такие парни не умирают; их отливают в бронзе и устанавливают у входа в городскую библиотеку. Он протянул руку в сторону Блу, когда та, выйдя из машины, принялась карабкаться на холм. Этот жест вовсе не выглядел поощрительным; Ганси как будто регулировал дорожное движение.

– Джейн, ты должна это видеть.

В его голосе звучал медовый акцент старинного вирджинского богатства.

Когда Блу, с телескопом на плече, спотыкаясь, поднялась на вершину, то немедленно оценила уровень опасности: «Я еще не влюбилась в него?»

Ганси галопом спустился по склону и отнял у девушки телескоп.

– Он совсем не тяжелый, – заявил он и поскакал обратно.

Нет, Блу не думала, что влюбилась. Она еще никогда не влюблялась, но была абсолютно уверена, что поймет, когда это случится. Некоторое время назад Блу посетило видение, в котором она целовала Ганси, и она до сих пор могла легко восстановить эту картину в памяти. Но внутреннее благоразумие – преобладающая черта Блу – намекало, что причина, скорее, в красивых губах Ричарда Кэмпбелла Ганси Третьего, а не в каком-то назревающем романе.

И вообще, если фатум полагал, что вправе диктовать ей, в кого влюбляться, его ждал неприятный сюрприз.

Ганси добавил:

– А я думал, ты сильная. Кажется, у феминисток обычно бывают большие мускулы?

Нет, она точно не влюбилась в него.

– Если ты улыбаешься, это еще не значит, что шутка смешная, – заметила Блу.

На очередном этапе поисков валлийского короля Оуэна Глендауэра Ганси попросил у местных землевладельцев разрешения бродить по их частным территориям. Все эти участки пересекала силовая линия Генриетты – невидимая прямая, которая соединяла паранормально насыщенные места. На ней лежал загадочный лес Кабесуотер; она делила его на две части. Ганси был уверен, что Глендауэр покоится где-то в Кабесуотере, спит там уже не первый век. Тот, кто разбудит короля, получит подарок – и в последнее время старая легенда не выходила из головы у Блу. Ей казалось, что Ганси тут единственный, которому это действительно надо. Нет, Ганси не знал, что умрет в пределах нескольких месяцев. А она не собиралась ему об этом говорить.

«Если мы найдем Глендауэра, – думала Блу, – то, конечно, сумеем спасти Ганси».

Крутой подъем привел их на просторную, поросшую травой вершину, вздымавшуюся над деревьями на склонах. Далеко-далеко внизу лежала Генриетта. Город окружали пастбища, усеянные домиками и скотом. Всё это казалось маленьким и опрятным, как модель железной дороги. И всё, кроме маячившей вдали синей горной цепи, было зеленым и сверкало от летней жары.

Но ребята не любовались пейзажем. Они стояли тесным кружком – Адам Пэрриш, тощий и светловолосый, Ной Черни, замызганный и сутулый, и Ронан Линч, мрачный и жестокий. На татуированном плече Ронана сидела его ручная птица, ворон по кличке Бензопила. Хотя она аккуратно держалась за хозяина – с двух сторон на плече черной майки виднелись тонкие линии от когтей. Все рассматривали нечто у Ронана в руках. Ганси бесцеремонно бросил телескоп в сочную траву и присоединился к остальным.

Адам впустил в круг и Блу, и на мгновение их глаза встретились. Как всегда, его лицо заинтриговало девушку. Адам не отличался классической красотой, но был интересен. Ему достались типично местные выдающиеся скулы и глубоко посаженные глаза, но в его версии то и другое смотрелось довольно изящно. Адам выглядел немного чужим. Непроницаемым.

«Я выбрала ЭТОГО, судьба, – гневно подумала она. – Не Ричарда Ганси Третьего. Ты не можешь диктовать мне, что делать».

Рука Адама скользнула по ее голому локтю. Это прикосновение было сродни шепоту на полузнакомом языке.

– Открой, – велел он Ронану.

Его голос звучал как-то странно.

– Фома неверующий, – фыркнул Ронан, но без особого яда.

В руке он держал крошечный самолетик, не больше ладони, сделанный из неопределенной, чисто белой пластмассы. Ему до смешного недоставало подробностей. Просто фигурка в виде самолета. Ронан открыл гнездо для батареек. Там было пусто.

– Это невозможно, – сказал Адам.

Он согнал кузнечика, который вспрыгнул ему на воротник. Все наблюдали за тем, как он это проделал. С тех пор как Адам месяц назад заключил странную ритуальную сделку, остальные внимательно следили за всеми его движениями. Если Адам и замечал это усиленное внимание, то молчал.

– Он не полетит без батареек и без мотора.

Теперь Блу поняла, о чем речь. Ронан Линч, хранитель секретов, вечный воин, дьявол в облике мальчика, рассказал друзьям, что способен переносить приснившееся в реальный мир. Пример номер один: Бензопила. Ганси пришел в восторг; он был из тех людей, которые вовсе не обязаны верить во что попало, но очень этого хотят. Но Адам, который проделал свой нынешний путь лишь благодаря тому, что ставил под сомнение любую предлагаемую ему истину, требовал доказательств.

– Он не полетит без батареек и без мотора, – Ронан передразнил писклявым голосом напевный акцент Адама. – Ной, давай пульт.

Ной зашаркал по спутанной траве за пультом управления. Пульт, как и самолетик, был белым и блестящим, без острых углов. Руки Ноя казались реальнее, чем эта штучка. Хотя он уже был некоторое время мертв и по всем правилам ему следовало выглядеть более призрачно, Ной плюс-минус напоминал живого человека, когда стоял на силовой линии.

– Что должно быть внутри, если не батарейка? – поинтересовался Ганси.

Ронан сказал:

– Не знаю. Во сне это были маленькие ракеты, но, видимо, они в комплект не входят.

Блу свернула голову нескольким высоким колоскам.

– На, держи.

– Хорошая идея, малявка, – произнес Ронан и запихнул их в гнездо.

Он потянулся за пультом, но Адам опередил его и потряс пульт над ухом.

– Совсем ничего не весит, – сказал он и бросил пульт на ладонь Блу.

Блу подумала, что он действительно очень легкий. На нем было пять крохотных белых кнопочек – четыре располагались крестообразно, пятая сама по себе. С точки зрения Блу, эта пятая кнопка напоминала Адама. Он по-прежнему шел к той же цели, что и остальные четверо, но словно отделился от них.

– Будет работать, – сказал Ронан, забрал пульт и протянул самолетик Ною. – Во сне работало, значит, и сейчас полетит. Подними повыше.

Ной, продолжая горбиться, поднял крошечный самолетик двумя пальцами, как карандаш. Что-то в груди Блу завибрировало от радостного волнения. С трудом верилось, что Ронан увидел эту игрушку во сне. Но в последнее время случилось уже очень много невозможных вещей.

– Керау, – сказала Бензопила.

Так, на ее языке, звали Ронана.

– Да, – согласился тот.

И повелительно обратился к остальным:

– Начинайте обратный отсчет.

Адам поморщился, но Ганси, Ной и Блу послушно принялись восклицать:

– Пять, четыре, три…

На слове «пуск» Ронан нажал на кнопку.

И крошечный самолетик беззвучно сорвался с ладони Ноя и взмыл в воздух.

Он летел. Действительно летел.

Ганси громко рассмеялся, и все запрокинули головы, наблюдая за полетом. Блу заслонила глаза рукой, чтобы не потерять из виду маленькую белую фигурку в синеве. Она была такой миниатюрной и проворной, что выглядела как самый настоящий самолет, летящий в тысяче футов над холмом. Бензопила, издав безумный крик, сорвалась с плеча Ронана и пустилась в погоню. Ронан направлял самолетик влево и вправо, заставляя его описывать круги над вершиной. Бензопила отставала совсем чуть-чуть. Когда самолетик вновь пронесся над головами, Ронан нажал на пятую кнопку. Семена травы высыпались из открытого люка на плечи зрителям. Блу захлопала и подставила ладонь.

– Ты просто невероятное существо, – сказал Ганси.

Его радость была заразительна и безоговорочна – такая же широкая, как его улыбка. Адам откинул голову назад, наблюдая за самолетом, и взгляд у него по-прежнему оставался спокойным и отстраненным. Ной выговорил: «Ух!», продолжая стоять с поднятой рукой. Как будто он ожидал, что самолетик к нему вернется. А Ронан держал в руках пульт и глядел на небо – без улыбки, но и не хмурясь. Его глаза были пугающе живыми, изгиб рта говорил о жестоком наслаждении. И внезапно перестало казаться странным, что он способен приносить разные предметы из снов.

В ту минуту Блу немного влюбилась во всех них. В их магию. В их поиски. В то, какие они были ужасные и странные. Ее Воронята.

Ганси шутливо толкнул Ронана в плечо.

– Глендауэр странствовал с магами, ты об этом знал? С волшебниками. Колдунами. Они помогали ему управлять погодой. Может, ты нам приснишь небольшое похолодание?

– Ха.

– Еще они предсказывали будущее, – добавил Ганси, повернувшись к Блу.

– Не надо на меня смотреть, – огрызнулась та.

Отсутствие у нее пророческих талантов уже вошло в пословицу.

– Ну или помогали Глендауэру видеть будущее, – продолжал Ганси.

Особого смысла это не имело, хотя намекало, что он пытается умилостивить Блу.

Ее вспыльчивость и умение усиливать чужие экстрасенсорные способности также вошли в пословицу.

– Пойдем?

Блу заторопилась за телескопом, прежде чем это успел сделать Ганси – и он сердито взглянул на нее, – а остальные забрали карты, камеры и датчики. Они зашагали по идеально прямой силовой линии. Ронан по-прежнему не сводил глаз с самолетика и Бензопилы – двух птиц, белой и черной, на фоне лазурной крыши мира. Пока они шли, внезапный порыв ветра пронесся по траве, принеся с собой запах текучей воды и лежавших в тени камней. И Блу вновь радостно вздрогнула при мысли о том, что волшебство реально, реально, реально.

2

Диклан Линч, старший из братьев Линчей, никогда не бывал один. Он не проводил время с братьями, но никогда и не оказывался в одиночестве. Он представлял собой вечный двигатель, питавшийся энергией других; Диклан присаживался за столик к приятелю в пиццерии, то отступал в нишу, и девичья ладонь зажимала ему рот, то смеялся, облокотившись на капот чьего-нибудь «Мерседеса». Собрание людей вокруг Диклана выглядело так естественно, что невозможно было понять, магнит он или металлическая стружка.

Поэтому Серому Человеку было нелегко найти возможность поговорить с Дикланом. Ему пришлось бродить по кампусу Академии Агленби почти целый день.

Но ожидание было не то чтобы неприятным. Серому Человеку понравилась эта школа, стоявшая в тени дубов. Кампус обладал потрепанной солидностью, которую дают годы и богатство. Дортуары были почти пусты, как и полагается летом, но не полностью пусты. Здесь оставались сыновья генеральных директоров, отправившихся в страны третьего мира, чтобы удачно пофотографироваться, сыновья уехавших на гастроли панк-музыкантов, у которых был багаж потяжелее, чем случайные семнадцатилетние отпрыски, и, наконец, сыновья людей, которые умерли и не могли за ними приехать.

Эти летние сыновья, хоть их и было немного, довольно-таки сильно шумели.

Корпус Диклана Линча не отличался красотой, как другие здания, но все-таки деньги придавали ему блеска. Это был реликт семидесятых, эпохи Техниколора, которую Серый Человек бесконечно любил. Передняя дверь, предположительно, открывалась только с помощью кода, но кто-то распахнул ее и подпер резиновым бруском. Серый Человек неодобрительно пощелкал языком. Запертая дверь, разумеется, не остановила бы его, но все-таки с ней пришлось бы считаться.

Впрочем, Серый Человек сам не вполне в это верил. Вес имели не мысли, а поступки.

Внутри корпус был спокойным и гостеприимным, как приличный отель. За одной из запертых дверей ревел колумбийский хип-хоп, жестокий и соблазнительный. Эта музыка была не во вкусе Серого Человека, но он сознавал ее притягательность. Он взглянул на дверь. Комнаты в Агленби не нумеровались. Зато на каждой двери значилось свойство, которое, как надеялась школьная администрация, ученики должны были усвоить. На двери любителя хип-хопа красовалась надпись «Милосердие».

Серый Человек искал не его.

Он двинулся в противоположную сторону, читая надписи (Трудолюбие, Щедрость, Набожность), пока не добрался до двери Диклана Линча. «Рвение».

Однажды в какой-то статье про Серого Человека написали, что он отличался рвением. Что ж, это было возможно благодаря идеальным зубам Серого Человека. Даже зубы казались обязательным условием для Рвения.

Серый Человек задумался, хорошие ли зубы у Диклана Линча.

Из-за двери не слышалось ни звука. Серый Человек осторожно нажал на ручку. Заперто. «Умница».

Дальше по коридору, как апокалипсис, гремела музыка. Серый Человек взглянул на часы. Прокат автомобилей закрывался через час. Если он чего-то и боялся, так это публичного лишения машины. Возиться было некогда.

Он постучал.

Диклан Линч сидел на одной из двух кроватей. Он был очень красив – темноволосый, с изящным римским носом.

И превосходными зубами.

– В чем дело? – спросил он.

Вместо ответа Серый Человек сдернул Диклана с кровати и влепил спиной в ближайшее окно. Звук получился странно приглушенный; самым громким оказалось дыхание парня, вырвавшееся у него из груди, когда он ударился хребтом о подоконник. Но тут же Диклан оправился и рванулся в бой. Он был неплохой боксер, и Серый Человек вполне ожидал, что удивление придаст ему сил.

Но еще до своего визита в Агленби Серый Человек знал, что Ниалл Линч научил сыновей драться. Единственное, чему научил сына отец Серого Человека, так это произносить слово «требуше».

Некоторое время они боролись. Диклан был опытен, но Серый Человек опытнее. Он швырнул противника через всю комнату и его же спиной смахнул с тумбочки призовые кубки, кредитные карточки и ключи от машины. Стук головы Диклана о комод был неотличим от громыхания басов в коридоре. Диклан ударил и промахнулся. Серый Человек пнул парня по ногам, отбросил его к стене и шагнул следом, задержавшись на секунду лишь для того, чтобы подобрать мотоциклетный шлем, который выкатился на середину комнаты.

Внезапно ускорившись, Диклан ухватился за комод, поднялся и вытащил из ящика пистолет.

Он направил его на Серого Человека и коротко велел:

– Стоять.

И снял с предохранителя.

Серый этого не ожидал.

Он остановился.

Сразу несколько различных чувств боролись на лице Диклана за первенство, но испуга среди них не было. Не приходилось сомневаться, что пистолет он припас не на случай потенциально возможного нападения. Он даже не сомневался, что оно состоится.

Серый Человек задумался, каково это – жить вот так, постоянно ожидая, что тебе вышибут дверь. «Малоприятно, – решил он. – Полагаю, малоприятно».

Непохоже было, что Диклан Линч не рискнет выстрелить. В осанке Диклана Серый Человек не видел колебаний. Рука юноши слегка дрожала, но Серый Человек предположил, что это от боли, а не от страха.

Серый Человек на секунду задумался, а потом бросил шлем. Парень выстрелил, но это был только шум. Шлем ударил его по пальцам, и, пока Диклан приходил в себя от удивления, Серый Человек шагнул вперед и выхватил пистолет из онемевшей руки. Он не забыл поставить оружие на предохранитель.

А потом ударил Диклана пистолетом по щеке. Несколько раз, чтобы дошло.

Наконец он позволил парню упасть на колени. Тот доблестно цеплялся за сознание. Ногой Серый Человек додавил его до пола, затем перевернул на спину. Глаза Диклана были устремлены на вентилятор на потолке. Из носа текла кровь.

Серый Человек опустился на колени и прижал ствол пистолета к животу, который бурно вздымался и опускался, пока парень хватал ртом воздух. Обведя пистолетом правую почку, Серый Человек непринужденно произнес:

– Если я выстрелю сюда, через двадцать минут ты умрешь, вне зависимости от того, что сделают врачи. Где Грейуорен?

Диклан промолчал. Серый Человек дал ему некоторое время, чтобы подумать. Удары по голове замедляют ход мыслей.

Юноша молчал, и Серый Человек провел пистолетом до бедра. Он нажал достаточно сильно, и Диклан ахнул.

– Если выстрелить сюда, ты умрешь через пять минут. Причем для этого мне даже необязательно стрелять. Острия твоего зонтика хватит с тем же успехом. Ты умрешь через пять минут – и будешь жалеть, что не через три.

Диклан закрыл глаза. Во всяком случае, один из них. Левый и так уже опух и почти полностью закрылся.

– Не знаю, – наконец произнес он заплетающимся языком. – Что это такое?

– О да, политики умеют лгать, – сказал Серый Человек бесстрастно.

Он просто хотел, чтобы Диклан знал, что незваному гостю всё известно про его жизнь и предполагаемое будущее. Он хотел, чтобы Диклан знал, что он подготовился.

– Я знаю, где сейчас твои братья. Знаю, где живет твоя мать. Знаю имя твоей девушки. Дошло?

– Я не знаю, где Грейуорен, – Диклан помедлил и добавил: – Честно. Не знаю где. Просто знаю, что он есть.

– План таков, – сказал Серый Человек и встал. – Ты найдешь его, а потом отдашь мне. И тогда я уйду.

– Как тебя найти?

– Кажется, ты не понял. Я твоя тень. Слюна, которую ты глотаешь. Кашель, который будит тебя по ночам.

Диклан спросил:

– Ты убил моего отца?

– Ниалл Линч… – Серый Человек попробовал это имя на вкус.

В его представлении, Ниалл Линч был довольно паршивым отцом. Он позволил себя убить, а своим сыновьям – жить в таком месте, где принято оставлять двери распахнутыми настежь. Он подумал, что мир полон дурных отцов.

– Он тоже задал мне этот вопрос.

Диклан Линч рвано выдохнул – полвздоха, потом еще полвздоха. Серый Человек понял, что парень наконец испугался.

– Ладно, – сказал Диклан. – Я это найду. И тогда вы оставите нас в покое. Вы все.

Серый Человек сунул пистолет обратно в ящик и задвинул его. Потом посмотрел на часы. Двадцать минут на то, чтобы забрать машину из проката. Надо выбрать что-нибудь среднего размера. Он ненавидел малолитражки примерно так же, как общественный транспорт.

– Да.

– Ладно, – повторил Диклан.

Серый Человек покинул комнату, прикрыв за собой дверь. Она закрывалась не до конца – он испортил одну из петель, когда вошел. Но он не сомневался, что в школе есть какой-нибудь фонд, способный возместить ущерб.

Он помедлил, глядя сквозь щель.

Сегодня он мог узнать о Диклане Линче еще кое-что.

Несколько минут ничего не происходило. Диклан лежал на полу, скорчившийся и окровавленный. Затем пальцы его правой руки двинулись по полу, направляясь к упавшему телефону. Впрочем, он не стал набирать 911. С мучительной медлительностью – почти наверняка у Диклана было вывихнуто плечо – Диклан набрал другой номер. И сразу же зазвонил мобильник, лежавший на второй кровати. Серый Человек уже знал, что она принадлежала младшему брату Диклана – Мэтью. Заиграла песня, которую Серый Человек знал, но терпеть не мог.

Серому Человеку было известно, где Мэтью – он катался в лодке на реке с местными ребятами. Как и старший брат, он не любил одиночества.

Закрыв глаза, Диклан дольше необходимого слушал мелодию звонка младшего брата. Наконец он нажал на кнопку и набрал другой номер. И опять не 911. Абонент не ответил. Натянутое выражение лица Диклана сделалось еще напряженнее. До Серого Человека доносились жестяные гудки; затем раздалось короткое сообщение автоответчика, но слов он не разобрал.

Диклан Линч закрыл глаза и тихо произнес:

– Ронан, блин, где ты?

3

– Уязвимость – это проблема, – сказал Ганси в телефон, почти крича, чтобы перекрыть шум мотора. – Если Глендауэра можно найти, просто пройдясь вдоль силовой линии, я не понимаю, отчего на него никто не наткнулся за последние несколько сотен лет.

Они ехали обратно в Генриетту, сидя в «Кабане», возмутительно оранжевом древнем автомобиле. Ганси вел – если выбор падал на «Камаро», он всегда садился за руль. И разговор шел о Глендауэре, потому что в обществе Ганси разговор почти всегда шел о Глендауэре.

Адам на заднем сиденье запрокинул голову, уделяя равное внимание телефонному разговору и собственной усталости. Блу, сидевшая в середине, подалась вперед, чтобы лучше слышать (одновременно она выбирала цеплючие семена травы из своих вязаных легинсов). Ной устроился по другую сторону, хотя никто и никогда не знал наверняка, сохранит ли он материальный облик, когда они удалятся от силовой линии. Они сидели тесно – от жары казалось, что еще теснее, и кондиционер работал из последних сил, но воздух утекал сквозь щели в этой полной дыр машине. У кондиционера в «Камаро» было только два режима – «включен» и «сломан».

Ганси сказал в телефон:

– Это единственный вариант.

Ронан привалился к потрескавшемуся черному винилу передней дверцы и жевал кожаные шнурки у себя на запястье. Они имели вкус бензина, который Ронан находил одновременно сексуальным и летним.

Для него дело лишь отчасти касалось Глендауэра. Ганси хотел найти короля, поскольку ему было нужно доказательство невозможного. Ронан и так уже знал, что невозможное существует. Его отец был невозможным. И он сам. В целом Ронан желал отыскать Глендауэра потому, что этого желал Ганси. Он лишь иногда задумывался о том, что случится, если они действительно его найдут. Ронан думал, что это, возможно, будет похоже на смерть. Когда он был меньше и более снисходителен к чудесам, то думал о моменте смерти с экстатическим восторгом. Мать сказала Ронану, что человек получает ответы на все вопросы в ту минуту, когда, стоя у жемчужных врат, смотрит в глаза Бога.

Вопросов у Ронана хватало.

Возможно, пробуждение Глендауэра выглядело бы именно так. Без ангелов и с ощутимым валлийским акцентом.

Без осуждения.

– Нет, я понимаю, – произнес Ганси менторским тоном, который источал уверенность.

Когда он говорил таким голосом, крысам и маленьким детям надлежало встать и следовать за ним.

На Ронана, во всяком случае, этот голос действовал.

– Но если мы предполагаем, что Глендауэра привезли сюда между 1412-м и 1420 годами и что за его могилой никто не ухаживал, она должна была естественным образом скрыться под напластованиями почвы. Старкман считает, что средневековые слои здесь залегают на глубине от пяти до семнадцати футов… да, я знаю, что мы не в пойме реки. Но Старкман действовал, исходя из идеи… да, хорошо. Что вы думаете про ГР?

Блу взглянула на Адама. Не поднимая головы, он негромко перевел:

– Георадар.

В трубке звучал голос Роджера Мэлори, удивительно старого британского профессора, с которым Ганси некогда работал в Уэльсе. Как и Ганси, он много лет изучал силовые линии. Но в отличие от Ганси они были нужны ему не для того, чтобы найти средневекового короля. Скорее, Мэлори занимался ими в качестве воскресного хобби, если не находил других вариантов времяпрепровождения. Ронан не знал его лично – и не особенно стремился. В присутствии стариков он нервничал.

– Магнитная градиентометрия? – продолжал Ганси. – Мы уже несколько раз поднимали самолет. Не знаю, удастся ли увидеть еще что-нибудь до зимы, когда листья опадут.

Ронан неуютно заерзал. Успешная демонстрация самолета вселила в него обостренную жажду. Ему хотелось сжечь что-нибудь дотла. Он поднес ладонь вплотную к решетке кондиционера, чтобы предотвратить тепловой удар.

– Ты водишь, как старушка.

Ганси помахал рукой. Это значило «заткнись». Четыре черных коровы рядом с шоссе подняли головы и проводили машину взглядом.

«Если бы я сидел за рулем…»

Ронан подумал про ключи от «Камаро», которые перенес из сна в реальность, а потом спрятал в ящике у себя в комнате. Он неторопливо прикинул варианты. Затем достал телефон. Четырнадцать пропущенных звонков. Ронан сунул мобильник обратно в кармашек на дверце.

– Как насчет протонного магнетометра? – спросил Ганси и сердито добавил: – Да, я знаю, что это штука для подводного слежения. Мне, возможно, она именно для этого и понадобится.

Сегодня конец их работе положила вода. Ганси решил, что следующим этапом должно быть установление границ Кабесуотера. До сих пор они просто заходили в лес с восточной стороны – и ни разу не добрались до другого края. На сей раз они вошли в заросли к северу от знакомой тропы и двинулись вперед, наставив приборы на землю, в надежде, что датчики сообщат им, когда они обнаружат северную электромагнитную границу леса. Но после нескольких часов хода они наткнулись на озеро.

Ганси остановился как вкопанный. Не то чтобы озеро нельзя было пересечь – оно занимало лишь несколько акров, и тропа, ведущая вокруг, не казалась опасной. И не то чтобы озеро поразило его красотой. Честно говоря, по озерным меркам оно выглядело довольно непривлекательно – неестественно квадратный водоем среди заболоченных берегов. То ли коровы, то ли овцы протоптали тропинку вдоль края.

Ганси остановился от осознания очевидного факта: озеро было рукотворным. Мысль о том, что некоторые участки силовой линии могли лежать под водой, уже приходила ему в голову. Но до сих пор таких мест они не находили. И хотя вовсе не казалось невероятным, что Глендауэр, спустя столько сотен лет, просто спит, почему-то было невозможно поверить, что он выжил, находясь под тоннами воды.

Ганси объявил:

– Нам нужно как-то заглянуть под воду.

Адам ответил:

– Ганси, да брось. Шансы…

– Мы будем искать на дне.

Самолетик Ронана врезался в воду и поплыл – вне пределов досягаемости. Они пустились в долгий обратный путь к машине. Ганси позвонил Мэлори.

«Как будто какой-то заскорузлый старик в трех тысячах миль от нас сможет предложить оригинальную идею», – подумал Ронан.

Ганси отложил телефон.

– Ну? – спросил Адам.

Ганси встретился с ним взглядом в зеркальце заднего вида. Адам вздохнул.

Ронан подумал, что они могли бы просто обойти вокруг озера. Но это значило броситься в Кабесуотер, как в омут. И хотя древний лес казался самым вероятным местонахождением Глендауэра, шипучее непостоянство свежепробужденной силовой линии сделало всё слегка непредсказуемым. Даже Ронан, которому, в общем, было наплевать, избавится он от своей бренной оболочки или нет, вынужденно признавал, что перспектива быть насмерть затоптанным или случайно застрять в сорокалетней петле времени выглядит пугающе.

Во всем был виноват Адам – именно он разбудил силовую линию, хотя Ганси предпочитал делать вид, что решение они приняли сообща. Какую бы сделку с Кабесуотером ни заключил Адам, чтобы этого добиться, в результате, казалось, он и сам стал слегка непредсказуемым. Ронан, грешник не из последних, был не столько поражен этим поступком, сколько настойчивостью Ганси, требовавшего, чтобы они продолжали считать Адама святым.

Ганси никогда не лгал. Неправда ему не шла.

У него вновь зачирикал телефон. Он прочитал сообщение и, издав сдавленный вопль, бросил мобильник рядом с рычагом переключения скоростей. Внезапно впав в меланхолию, Ганси уныло перекатил голову по спинке сиденья. Адам жестом попросил Ронана взять мобильник, но тот ненавидел «эти штуки» едва ли не больше всего на свете.

Поэтому телефон продолжал вопросительно лежать и ждать.

Наконец Блу потянулась вперед, взяла его и прочитала сообщение вслух:

– «Ты мне очень понадобишься на выходных, если тебе не сложно. Хелен за тобой заедет. Если у тебя дела, пренебреги».

– Это по поводу Конгресса? – поинтересовался Адам.

При звуках этого слова Ганси тяжело вздохнул, а Блу прошептала с уничтожающим презрением:

– Конгресс!

Не так давно мать Ганси заявила, что желает выставить свою кандидатуру на выборах. В самом начале кампания не затрагивала напрямую Ричарда Кэмпбелла Третьего, но его неизбежно должны были призвать к исполнению семейного долга. Все понимали, что чистенький, красивый Ганси, неустрашимый юный естествоиспытатель и отличник – это козырь, от которого не откажется никакой амбициозный политик.

– Она не сможет меня заставить, – сказал Ганси.

– Да ей и не придется, – фыркнул Ронан. – Маменькин сынок.

– Присни мне выход.

– Незачем. Природа наделила тебя мозгом. Сам знаешь, как я в таких случаях говорю. Забей на Вашингтон.

– Вот почему с тобой ничего подобного никогда не случается, – заметил Ганси.

Рядом с «Камаро» притормозила какая-то машина. Ронан, знаток уличных битв, заметил ее первым. Вспышка белого цвета. Рука, высунутая из водительского окна, и выставленный средний палец. Машина рванула вперед, потом притормозила, потом снова рванула.

– О господи, – сказал Ганси. – Это Кавински?

Разумеется. Джозеф Кавински, их товарищ по Агленби и самый печально известный в Генриетте прожигатель жизни. Его снискавший дурную славу «Мицубиси» был воплощением юношеской красоты – лунно-белый, с ненасытной черной пастью радиатора и огромным изображением ножа с каждой стороны корпуса. Этот «Мицубиси» только что выпустили из месячного заключения на штрафной стоянке. Судья сказал Джозефу, что если его еще раз поймают во время уличных гонок, то уничтожат машину у него на глазах – именно так принято в Калифорнии поступать с богатенькими любителями экстрима. Ходили слухи, что Кавински рассмеялся и сказал судье, что больше не попадется.

Скорее всего, он не соврал. Ходили слухи, что отец Кавински подкупил шерифа Генриетты.

Чтобы отпраздновать освобождение «Мицубиси», Кавински нанес три слоя антилазерной краски на фары и купил новый антирадар.

Такие ходили слухи.

– Ненавижу этого придурка, – сказал Адам.

Ронан знал, что тоже должен его ненавидеть.

Окно опустилось, и все увидели за рулем Джозефа Кавински. Его глаза скрывались за солнечными очками в белой оправе, отражавшими только небо. Золотые звенья цепочки на шее как будто ухмылялись. У Кавински было лицо эмигранта – пустоглазое и невинное.

Он лениво улыбнулся и одними губами произнес что-то в адрес Ганси. Нечто, оканчивающееся на «й».

Буквально всё в Кавински вызывало отвращение.

Ронан ощутил, как в нем поднимается волна. Это была память мышц.

– Давай, – велел он.

Перед ними тянулось четырехполосное шоссе, серое, обожженное солнцем. Солнце вспыхивало на ярко-оранжевом капоте «Камаро», под которым сонно ворчал значительно усиленный и прискорбно недоиспользованный двигатель. Всё в этой ситуации требовало, чтобы кто-то надавил на газ.

– Я знаю, что ты не имеешь в виду гонку, – коротко сказал Ганси.

Ной издал хриплый смех.

Ганси не смотрел ни на Кавински, ни на его пассажира – вездесущего Прокопенко. Тот всегда держался рядом, точно так же, как электрон тяготеет к ядру, но в последнее время, казалось, приобрел официальный статус закадычного дружка.

– Давай, чувак, – настаивал Ронан.

Пренебрежительным и сонным голосом Адам произнес:

– Я не понимаю, с чего ты решил, что мы сумеем его обогнать. Здесь пять человек…

– Ной не в счет, – перебил Ронан.

– Э! – возмутился Ной.

– Ты умер. Ты ничего не весишь.

Адам продолжал:

– И у нас включен кондиционер. Он в своем «Мицубиси» разгонится до шестидесяти за четыре секунды. А мы? За пять? Шесть? Посчитай сам.

– Один раз я уже его побил, – заявил Ронан.

Было нечто ужасное в том, что перспектива гонки таяла у него на глазах. Она маячила прямо перед ним, адреналин ждал возможности выплеснуться. И – разве он мог упустить Кавински?

У Ронана буквально всё тело ныло от бесплодного предвкушения.

– Да ладно. Только не в «БМВ».

– Именно в нем, – возразил Ронан. – В моем «БМВ». Кавински погано водит.

Ганси сказал:

– Это не относится к делу. И гоняться мы не будем. Кавински просто дерьмо.

Кавински между тем потерял терпение и медленно тронулся вперед. Блу наконец заметила белый «Мицубиси» и воскликнула:

– Он! Да он просто козел!

Несколько секунд все сидевшие в «Камаро» молчали, размышляя, каким образом Блу выяснила, что Джозеф Кавински козел. Нет, она, конечно, была права.

– Вот видишь, – произнес Ганси. – Джейн согласна.

Ронан увидел лицо Кавински, который, обернувшись, смотрел на них сквозь очки. И считал их всех трусами. От его взгляда у Ронана руки зачесались. Потом белый «Мицубиси» рванулся вперед в тонком облаке дыма. Когда «Камаро» достиг городской черты, Кавински уже скрылся из виду. Над шоссе висел жар, превращая воспоминание о нем в мираж. Как будто Кавински никогда и не было.

Ронан обмяк, словно из него выкачали боевой дух.

– Ты не умеешь веселиться, старик.

– Это не веселье, – заметил Ганси, включая поворотник. – Это проблема.

4

Когда-то Серый Человек готовился к другой карьере.

У него был университетский диплом по специальности, не имевшей ничего общего с насилием. Некогда он даже написал довольно неплохую книгу под названием «Идея братства в англосаксонской поэзии», которую рекомендовали к изучению в семнадцати колледжах по всей стране. Серый Человек тщательно собирал все списки студенческой литературы, которые мог найти, и складывал их в папку вместе с суперобложками, страницами верстки и двумя благодарственными письмами, адресованными его литературному псевдониму. Всякий раз, когда он нуждался в небольшой дозе внутреннего огня, Серый Человек доставал из ящика папку и перебирал содержимое, наслаждаясь баночкой пива (второй, третьей, четвертой, пятой…) Он все-таки оставил след в истории.

Впрочем, какую бы радость ни доставляла Серому Человеку англосаксонская поэзия, она, скорее, была хобби, нежели профессией. Он предпочитал работу, за которую мог браться, исходя из чисто практических соображений, и которая давала ему свободу читать и исследовать по собственному желанию. Вот почему он оказался в Генриетте.

В конце концов – думал Серый Человек – это была довольно приятная жизнь.

Поболтав с Дикланом Линчем, он поселился в маленькой гостиничке «Приятная долина» на окраине города. Было уже довольно поздно, но Шорти и Пэтти Ветцель, казалось, не возражали.

– Вы долго у нас проживете? – поинтересовалась Пэтти, протягивая Серому Человеку кружку, на которой был нарисован анатомически неправильный петух.

Она окинула взглядом лежавший на веранде багаж – серую сумку и твердый серый чемодан.

– Может, пару недель для начала, – ответил Серый Человек. – В вашей компании.

Кофе был на удивление скверный. Серый Человек сбросил легкую серую куртку, под которой оказалась темно-серая футболка. Оба Ветцеля уставились на его внезапно открывшиеся бицепсы.

Он спросил:

– А у вас нет чего-нибудь… поинтереснее?

Захихикав, Пэтти любезно достала из холодильника три бутылки пива.

– Не сочтите нас алкашами, но… лайма?

– Лайма, – согласился Серый Человек.

Некоторое время ничего не было слышно – три взрослых человека дружно наслаждались выпивкой после долгого дня. И на другом краю тишины они вынырнули закадычными друзьями.

– Две недели? – уточнил Шорти.

Серый Человек бесконечно восхищался тем, как Шорти выговаривал слова. Главным условием местного акцента, очевидно, было превращать пять основных гласных в четыре.

– Плюс-минус. Не знаю, сколько продлится контракт.

Шорти почесал живот.

– А чем ты занимаешься?

– Я киллер.

– Трудновато в наши дни с работой, а?

Серый Человек отозвался:

– Я мог бы без проблем устроиться бухгалтером.

Ветцелям это страшно понравилось. Отсмеявшись, Пэтти сказала:

– У вас очень внимательные глаза.

– От матери достались, – солгал Серый Человек.

Единственное, что досталось ему от матери – это неспособность загореть.

– Повезло же ей! – воскликнула Пэтти.

У Ветцелей уже несколько недель не было постояльцев, и Серый Человек позволил себе побыть центром их пристального внимания примерно полчаса, а затем удалился, прихватив бутылку пива про запас. К тому моменту, когда за ним закрылась дверь, Ветцели сделались рьяными поклонниками Серого Человека.

Он подумал: столько проблем в мире решается благодаря обыкновенной человеческой вежливости.

Новое обиталище Серого Человека занимало весь нижний этаж дома. Он побродил под балками, заглядывая в каждую открытую дверь. Там лежали стеганые одеяла, старинные колыбельки и выцветшие портреты давно умерших викторианских детей. Пахло двухсотлетней солониной. Серому Человеку нравилось ощущение прошлого. Впрочем, тараканов было много.

Вернувшись в первую спальню, он расстегнул сумку, которую там оставил. Он рылся среди брюк, умывальных принадлежностей и украденных вещиц, завернутых в трусы, пока не добрался до небольших приборов, с помощью которых искал Грейуорена. На маленьком, высоко расположенном окне у кровати Серый Человек разложил электромагнитный датчик, старую рацию и геофон, затем достал из чемодана сейсмограф, измерительный приемник и ноутбук. Всем этим его снабдил профессор. Если Серый Человек сам выбирал приборы, то обычно обходился более примитивными средствами слежения.

Экраны бешено мигали. Его предупредили, что Грейуорен вызывал энергетические аномалии, но конкретно это был просто… шум. Серый Человек перезагрузил приборы, снабженные соответствующими кнопками, и потряс остальные. Показания оставались бессмысленными. Возможно, проблема заключалась в самом городе – Генриетта, казалось, была насыщена энергией. Серый Человек подумал без особого волнения: возможно, инструменты здесь не пригодятся.

«Зато мне некуда спешить». Когда профессор дал ему это задание, оно показалось невозможным. Предмет, который позволяет владельцу выносить предметы из снов? Разумеется, Серому Человеку хотелось в это верить. Магия и интрига, нечто легендарное… За время, минувшее с их первой встречи, профессор приобрел бесчисленные артефакты, которые никак не могли существовать.

Серый Человек достал из сумки папку и разложил ее на кровати. Сверху лежала программа курса: «Средневековая история, часть 1. Список литературы: Идея братства в англосаксонской поэзии…» Надев наушники, он включил подборку «Flaming Lips» и почувствовал себя в целом счастливым.

Зазвонил телефон. И пузырь радости лопнул. Номер на экране был не бостонский – следовательно, звонил не старший брат. Он ответил.

– Добрый вечер.

– Да? Ну, наверное.

Звонил доктор Колин Гринмантл, профессор, который оплачивал ему расходы. Единственный, у кого был еще более внимательный взгляд, чем у Серого Человека.

– Знаете, что облегчило бы мне звонки? Если бы я знал ваше имя, то мог бы нормально поздороваться.

Серый Человек не ответил. Гринмантл пять лет прожил, не зная его имени; мог прожить и еще пять. В конце концов, подумал Серый Человек, если не пользоваться им достаточно долго, он, возможно, забудет собственное имя и станет кем-то совершенно другим.

– Вы нашли? – спросил Гринмантл.

– Я только что приехал, – напомнил Серый Человек.

– Могли бы просто ответить на вопрос. Могли бы просто сказать «нет».

– «Нет» – это не то же самое, что «пока нет».

Гринмантл замолчал. На земле за крохотным оконцем трещал кузнечик. Наконец профессор произнес:

– Не медлите.

Серый Человек долгое время охотился за тем, что невозможно было найти, купить, приобрести, и инстинкты подсказывали ему, что Грейуорен не дастся в руки легко. Он напомнил Гринмантлу, что прошло уже пять лет с тех пор, как они принялись за поиски.

– Неважно.

– Что за внезапная спешка?

– Его ищут и другие.

Серый Человек бросил взгляд на свои инструменты. Он не хотел, чтобы Гринмантл помешал ему неторопливо исследовать Генриетту.

Он сказал то, что уже знал Диклан Линч:

– Его всегда кто-нибудь ищет.

– Да, но не в Генриетте.

5

Ночью, на Монмутской фабрике, Ронан проснулся. Он покинул сон, как моряк покидает судно, налетевшее на скалы – без оглядки, торопливо, как можно быстрее, изготовившись к удару о воду.

Ронану приснилось, что он поехал домой. Дорога до Амбаров извивалась, как нить накаливания в лампочке – сплошь спиралеобразные повороты и головокружительные подъемы среди вздыбленной земли. Это были не укрощенные горы и холмы той местности, где жили родители Ганси. Восточные холмы Сингерс-Фоллз представляли собой торопливые зеленые складки местности, внезапные пригорки, небрежные следы топора в заваленных камнями лесах. От холмов поднимался туман, в них садились облака. Ночь, спускавшаяся на Амбары, была на несколько оттенков темнее, чем в Генриетте.

Ронану снилась эта дорога снова и снова, чаще, чем он ездил по ней в реальности. Угольно-черное шоссе, старый дом, внезапно возникающий из темноты, одинокий вечный свет в комнате его молчаливой матери. Однако во сне он никогда не доезжал до дома.

И на сей раз тоже. Но Ронан увидел нечто, что захотел забрать с собой.

Лежа в постели, он с трудом задвигался. Сразу после пробуждения – после возвращения из сна – его тело не принадлежало никому. Он смотрел на него сверху, как плакальщик на похоронах. Утренний Ронан был вовсе не таким, каким он ощущал себя изнутри. Всё, что не натыкалось на острие жестокой улыбки этого спящего юноши, запутывалось среди безжалостных крючков татуировки, затягивалось под кожу и тонуло.

Иногда Ронан думал, что вот так и попадет в ловушку, оставшись плавать вне собственного тела.

В бодрствующем состоянии Ронану не позволялось ездить в Амбары. Когда Ниалл Линч умер – точнее, не умер, а его убили, забили насмерть монтировкой, которая лежала рядом с ним, когда Ронан его обнаружил, испачканная кровью, мозгами, большей частью лица – лица, которое было живым, возможно, всего час или два назад, пока Ронан спал неподалеку, спал крепким ночным сном, о чем с тех пор ему оставалось только мечтать… так вот, когда Ниалл Линч умер, адвокат объяснил сыновьям нюансы отцовского завещания. Братья Линч получили огромное наследство, но стали бездомными. Все деньги переходили к ним – при одном условии: им воспрещалось ступать на свою землю. Они не имели права прикасаться к чему бы то ни было в доме.

Включая собственную мать.

«Надо оспорить завещание в суде, – заявил Ронан. – Мы должны побороться».

Диклан ответил: «Неважно. Мать без него – ничто. Мы вполне можем уехать».

«Надо бороться!» – настаивал Ронан.

Но Диклан уже отвернулся.

«Она бороться не станет».

Ронан наконец сумел пошевелить пальцами. Тело вновь принадлежало ему. Он ощутил прохладную деревянную поверхность коробки в руках и неизменное присутствие кожаных шнурков, скользивших по запястьям. Нащупал впадины и подъемы букв, вырезанных на коробке. Щели ящичков и очертания прочих подвижных частей. Пульс у Ронана участился – это был восторг творца. Всеобъемлющий восторг создания чего-то из ничего. Не так-то просто вынести нечто из сна.

И не так-то просто вынести из сна только что-то одно.

Принести хотя бы карандаш было маленьким чудом. Тем более извлечь что-нибудь из собственных кошмаров. Никто, кроме Ронана, не знал, какие ужасы населяли его подсознание. Страхи, демоны, завоеватели, звери.

Это был его самый опасный секрет.

В нем бурлила ночь. Ронан обвился вокруг коробки, пытаясь ухватиться за собственные мысли. Он начал слегка дрожать – а потом вспомнил слова Ганси: «Ты невероятное существо».

«Существо» – это слово ему подходило.

«Блин, что я такое?»

Может, Ганси не спал?

Ронан и Ганси оба страдали от бессонницы, хотя боролись с ней по-разному. Если Ронан не мог – или не хотел – заснуть, он слушал музыку, пил или отправлялся на улицу в поисках какой-нибудь автомобильной неприятности. Иногда то, другое и третье одновременно. Когда Ганси не спалось, он листал хрустящую тетрадь, в которую записывал всё, что относилось к Глендауэру, а если был слишком утомлен, чтобы читать, то с помощью коробки от хлопьев и тюбика краски добавлял очередное строение к миниатюрной модели Генриетты, которую он возвел в комнате. Методы одного совершенно не помогали заснуть другому. Но иногда приятно знать, что ты – не единственный, кто бодрствует.

Ронан вышел из комнаты, держа Бензопилу на сгибе руки. Разумеется, Ганси сидел, скрестив ноги, на Главной улице и неспешно помахивал свежепокрашенным куском картона перед единственным оконным кондиционером. Ночью Ганси казался особенно маленьким, ну или помещение казалось особенно большим. Освещенный только маленькой лампой, которая стояла на полу рядом с тетрадью, зал устремлялся ввысь, как волшебная пещера, полная книг, карт и трехногих наблюдательных приборов. За сотнями стекол лежала плоская и черная ночь, так что особой разницы между окном и стеной не было.

Ронан поставил деревянную коробку, которая ему приснилась, рядом с Ганси и отступил в другой конец крошечной улицы.

Ганси выглядел старомодно и педантично в своих ночных очках в тонкой металлической оправе, соскальзывавших с носа. Он перевел взгляд с Ронана на коробку, затем обратно – и ничего не сказал. Но все-таки вынул один наушник и продолжил наносить клей на миниатюрный шов.

Хрустнув шеей, Ронан спустил Бензопилу на пол и позволил ей развлекаться самой. Она тут же перевернула мусорную корзинку и начала исследовать содержимое. Это оказался шумный процесс. Она шуршала бумагами, как секретарь за работой.

Сценарий был знакомый, обветшавший от времени. Они прожили вместе на Монмутской фабрике почти всё то время, что Ганси провел в Генриетте – уже около двух лет. Конечно, строение не выглядело так с самого начала. Это была всего лишь одна из многочисленных заброшенных фабрик и складов, которые стояли в окрестностях города. Их почему-то не сносили, просто покидали. Монмутскую фабрику постигла такая же судьба.

Но затем в Генриетту приехал Ганси, со своими безумными мечтами и нелепым «Камаро» – и купил здание за наличные деньги. Никто даже не заметил этого, хотя люди ездили и ходили мимо каждый день. Фабрика по пояс заросла плевелами и колючкой, а Ганси спас ее.

Всю осень, после того как Ронан и Ганси подружились, и всё лето, накануне появления Адама, одну половину свободного времени они посвящали поискам Глендауэра, а другую – вытаскиванию барахла со второго этажа. Пол там был завален хлопьями облупившейся краски. Провода свисали с потолка, как лианы. Облупленная фанера загораживала чудовищные столы эпохи ядерной войны. Парни жгли мусор на заросшей парковке, пока копы не велели им прекратить, а потом Ганси объяснил полицейским ситуацию, и они вылезли из машины, чтобы помочь. В те времена это удивляло Ронана: он еще не понял, что Ганси убедил бы даже солнце остановиться и дать ему немного времени.

Они несколько месяцев занимались Глендауэром и Монмутской фабрикой. На первой неделе июня Ганси обнаружил безголовую статуэтку птички, у которой на животе было по-валлийски вырезано слово «король». На второй они установили на втором этаже, рядом с туалетом, холодильник. На третьей кто-то убил Ниалла Линча. На четвертой Ронан переехал на Монмутскую фабрику.

Поставив на место картонное крыльцо, Ганси спросил:

– А какая была первая вещь, которую ты вынес? Ты всегда знал, что это будет?

Ронану было приятно, что его спросили.

– Нет. В первый раз это оказался букет цветов.

Он помнил тот сон – загадочный старый лес, синие, как ткань, цветы, растущие в тени… Он шел среди шепчущих деревьев со своим неизменным призрачным спутником, а затем ощутил чье-то огромное незримое присутствие, внезапное, как грозовая туча. Ронан, опустошенный ужасом и уверенностью, что этой чуждой силе нужен он и только он, ухватился за первое, что подвернулось под руку, прежде чем его оторвало и подняло.

Проснувшись, он обнаружил в руке пригоршню сочных синих цветов, которых раньше никогда не видел. Теперь Ронан пытался описать Ганси их неправильные тычинки, мохнатые лепестки. Их невозможность.

Даже ему он не мог всецело передать радость и ужас той минуты. Мысль, от которой колотилось сердце: «Я такой же, как мой отец».

Пока Ронан говорил, Ганси сидел с полузакрытыми глазами, повернувшись в ночь. На его бездумном лице читалось то ли удивление, то ли боль; у Ганси эти чувства часто смыкались.

– Тогда это была случайность, – заметил он и закрыл тюбик с клеем. – А теперь ты можешь делать это намеренно?

Ронан не знал, как быть – преувеличить свою силу или подчеркнуть сложность процесса.

– Иногда я могу выбирать, что принести. Но не могу выбрать, о чем видеть сон.

– Расскажи, на что это похоже, – попросил Ганси и полез в карман за мятой.

Он положил листок на язык и продолжал:

– Проведи меня через процесс. Что происходит?

В окрестностях мусорной корзинки послышался звук рвущейся бумаги, это Бензопила, к своему полному удовлетворению, раздирала большой конверт.

– Во-первых, – сказал Ронан, – надо выпить пива.

Ганси устремил на него испепеляющий взгляд.

По правде говоря, Ронан сам не очень хорошо разбирался в нюансах. Это совершенно точно было связано с тем, КАК он засыпал. В нетрезвом виде сны казались податливее. Меньше туго натянутой тревоги, больше мягкости. Они поддавались осторожным манипуляциям – до тех пор, пока внезапно не обрывались.

Он собирался именно так и сказать, но вдруг с языка у него сорвалось:

– Они в основном на латыни.

– Что?

– Так всегда было. Я даже не знал, что это латынь, пока не подрос.

– Ронан, для этого нет никаких причин, – строго сказал Ганси, как будто тот швырнул игрушку на пол.

– Знаю, Шерлок. Но тем не менее.

– Во сне ты думаешь на латыни? Или на ней разговаривают другие? Я, например, говорю на латыни, когда ты видишь меня во сне?

– Да-а, детка, – с огромным удовольствием ответил Ронан.

Он расхохотался так, что Бензопила перестала драть бумагу и пришла убедиться, что он не умер.

Иногда ему снился и Адам, мрачный, изящный, полный безыскусного презрения к неуклюжим попыткам Ронана наладить контакт.

Ганси повторил:

– Во сне я говорю на латыни?

– Чувак, ты и в реале ее знаешь. Это некорректная постановка вопроса. Ну да, и ты тоже. Но обычно это разные незнакомые люди. Или надписи… надписи на латыни. И деревья на ней говорят.

– Как в Кабесуотере.

Да, как в Кабесуотере. Хорошо знакомом Кабесуотере, хотя Ронан уж точно не бывал там раньше минувшей весны. И все-таки, когда он пришел туда впервые, ему показалось, что это давно забытый сон.

– Совпадение, – произнес Ганси, потому что это не было совпадением и потому что он должен был это сказать. – А что бывает, когда ты чего-то хочешь?

– Если я чего-то хочу, я должен, типа, хорошо это сознавать. Почти бодрствовать. И хотеть надо очень сильно. А затем надо взять и…

Ронан уже собирался привести в пример ключи от «Камаро», но затем раздумал.

– То, что желаешь взять, нужно держать не как во сне, а как что-то настоящее.

– Не понимаю.

– Я не могу притвориться, что держу это. Надо держать на самом деле.

– Всё равно не понимаю.

Ронан тоже, но он не знал, как объяснить по-другому. Несколько секунд он молчал и думал. Стояла тишина, не считая Бензопилы, которая вновь принялась потрошить труп конверта.

– Наверно, это как рукопожатие, – наконец сказал Ронан. – Ты знаешь, что сейчас человек протянет тебе руку, и он ее протягивает; и хотя раньше ты никогда с ним не встречался, но за секунду до прикосновения угадываешь, потная она или нет. Вот как-то так.

– Иными словами, ты не можешь объяснить.

– Я только что объяснил!

– Нет, ты использовал существительные и глаголы в интересном, но нелогичном сочетании.

– Я объяснил, – настаивал Ронан так яростно, что Бензопила захлопала крыльями, не сомневаясь, что ей грозит беда. – Это кошмар, чувак… тебе снится, что тебя укусили, а когда просыпаешься, у тебя болит рука. Вот так.

– О, – произнес Ганси. – Правда болит?

Иногда, когда он выносил нечто из сна, им двигал настолько неразумный порыв, что реальный мир несколько часов после пробуждения казался бледным и высушенным. Иногда он долго не мог владеть руками. Иногда Ганси находил Ронана и думал, что тот пьян. Иногда он действительно был пьян.

– Это значит «да»? И вообще, что это такое? – Ганси взял деревянный ящик.

Когда он повернул колесико, одна из кнопок на другой стороне вдавилась.

– Головоломка.

– И что это значит?

– Блин, а я знаю? Так она называлась во сне.

Ганси посмотрел на Ронана поверх очков.

– Не надо говорить со мной таким тоном. Иными словами, ты сам не понимаешь, что принес?

– Мне кажется, она нужна для перевода. Она это делала во сне.

Вблизи резьба превратилась в буквы и слова. Кнопки были такими маленькими, а буквы такими аккуратными, что Ганси не мог догадаться, как эту штуку сделали. И как разнообразные колесики встроили в ящик без всяких видимых швов на радужной деревянной поверхности.

– Здесь латынь, – заметил он и перевернул коробку. – Здесь греческий. А тут… санскрит, кажется. А это коптский?

Ронан спросил:

– Блин, кто вообще знает, как выглядит коптский?

– Очевидно, ты. Я практически уверен, что это он. А эта сторона, с колесиками – мы. Во всяком случае, наш алфавит, и он складывается в английские слова. А здесь? Остальное – мертвые языки, но конкретно этот я не узнаю…

– Слушай, – сказал Ронан, поднимаясь на ноги. – Ты всё слишком усложняешь.

Он подошел к Ганси, взял ящик, повернул несколько колесиков на «английской» стороне, и сразу же кнопки на других сторонах задвигались. В этом было что-то нелогичное.

– У меня голова болит, – пожаловался Ганси.

Ронан показал ему английскую сторону. Буквы сложились в слово «дерево». Он перевернул коробку на латинскую сторону. Bratus. Потом на греческую. δένδρον.

– Значит, эта штука переводит английский на другие языки. Вот перевод слова «дерево». И всё-таки я не понимаю, что ЭТО такое. «T’ire»? Не похоже на…

Ганси замолчал. Его познания по части вымерших языковых курьезов истощились.

– Боже, как я устал.

– Ну так спи.

Ганси мрачно взглянул на друга, словно спрашивая, каким образом у Ронана, именно у Ронана хватило глупости предположить, будто сон – это нечто легко достижимое.

Ронан произнес:

– Поехали в Амбары.

Ганси бросил на него еще один взгляд. И этот взгляд спрашивал, каким образом у Ронана, именно у Ронана, хватило глупости предположить, что Ганси согласится на нечто настолько нелегальное с недосыпу.

Ронан предложил:

– Давай выпьем апельсинового соку.

Ганси задумался. И посмотрел на стол, где стоял горшочек с мятой, а рядом лежали ключи. Часы, пугающе уродливый старинный агрегат, который Ганси нашел на свалке, показывали 3.32.

Ганси сказал:

– Ладно.

И они пошли и выпили апельсинового сока.

6

– Это просто какой-то секс по телефону, – заметила Блу.

Орла, нимало не оскорбившись, ответила:

– Ты просто завидуешь, что этим занимаются другие.

– Нет.

Сидя на полу на кухне и шнуруя кроссовок, Блу сердито смотрела на двоюродную сестру. Орла возвышалась над ней, в блузке, которая поражала одновременно теснотой и пестрым рисунком. Штанины ее брюк были достаточно просторны, чтобы спрятать в них какое-нибудь небольшое животное. Орла помахала трубкой над Блу, рисуя в воздухе гипнотическую восьмерку.

Телефон, о котором шла речь, представлял собой горячую линию, проведенную на втором этаже дома номер 33 на Фокс-Вэй. За доллар в минуту клиенты подвергались осторожному предварительному исследованию – плюс несколько бонусов, если трубку брала Орла, – и получали ряд деликатных предположений касательно того, как улучшить свою судьбу. Все в доме поочередно сидели на телефоне. Все, как верно заметила Орла, кроме Блу.

Каникулы Блу не включали ничего сверхъестественного. Честно говоря, работать в «Нино» было бы невыносимо, обладай она шестым чувством, помимо пяти обычных. Блу обычно предпочитала не делать то, что ей не нравилось, однако, презирая работу в «Нино», она еще не уволилась. Или не вылетела. Работа официанткой требовала терпения, убедительной застывшей улыбки и способности регулярно подставлять другую щеку, одновременно доливая диетическую колу доверху. Блу могла демонстрировать лишь одно из требуемых качеств за раз, и неизменно – не то, которое требовалось. Ничуть не упрощало дела то, что в «Нино» в основном захаживали ученики Агленби, многие из которых полагали, что грубость – это просто громкий флирт.

Проблема заключалась в том, что в «Нино» хорошо платили.

– Да ладно, – сказала Орла. – Все знают, почему ты так злишься.

Блу встала и взглянула кузине в лицо. Не считая крупного носа, Орла была красива – длинные каштановые волосы, перехваченные на лбу вышитой повязкой, удлиненное лицо, пирсинг в носу, длинное тело, которое казалось еще длиннее благодаря сандалиям на платформе. Даже стоя, Блу – с ее пятью футами роста – доходила головой лишь до темно-коричневого горла своей двоюродной сестры.

– Меня не волнует, экстрасенс я или нет.

Это было правдой лишь отчасти. Блу не завидовала способностям Орлы. Она завидовала ее умению отличаться от остальных, не прикладывая к тому усилий. Блу приходилось много стараться. Очень много.

Та снова помахала телефоном.

– Не ври мне, Блу. Я могу прочитать твои мысли.

– Нет, не можешь, – отрезала Блу, схватив со стола свой покрытый пуговицами кошелек.

У нее не было экстрасенсорных способностей, но это не значило, что она не имела никакого понятия о том, как происходит процесс. Девушка посмотрела на часы. Почти опоздала. Практически опоздала. Едва успеет прийти вовремя.

– В отличие от некоторых, моя самооценка не связана с профессией.

– О-о-о… – простонала Орла и галопом пустилась по коридору, как цапля.

Местный акцент сменился высокомерным южным выговором.

– Кто-то слишком много общается с Ричардом Кэмпбеллом Ганси Третьим. «Моя самооценка не связана с профессией».

Эта фраза прозвучала с максимально преувеличенным вирджинским акцентом. Орла говорила, как пьяный Роберт Ли.

Блу потянулась к двери.

– Ты дразнишься, потому что я назвала твою манеру общаться с клиентами «сексом по телефону»? Тем не менее. Никто не обязан выслушивать предположения о своем будущем в таких интонациях. Мама, вели Орле отойти. Я опаздываю.

Мора, сидевшая в гостиной, подняла голову. Она была чуть выше дочери, и в тех случаях, когда на лице Блу читалась целеустремленность, на лице Моры появлялось приятное удивление.

– Ты в «Нино»? Иди сюда, возьми карту.

Хоть Блу и опаздывала, но не сумела устоять. «Это займет всего секунду». С детства ей нравился ритуал гадания по одной карте. В отличие от затейливых крестообразных раскладов таро, которые мама обычно делала для клиентов, чтение по одной карте, которое она выполняла для Блу, казалось чем-то вроде игры, доброй и короткой. Не столько сеанс ясновидения, сколько полуминутная детская сказка, в которой Блу всегда была героиней.

Блу вошла в гостиную; ее угловатое отражение появилось на тускло блестящей поверхности стола. Не отрываясь от карт, Мора энергично сжала руку дочери и наугад вытащила карту.

– Ага.

На нее смотрел паж кубков – карта, которая, по словам Моры, напоминала ей Блу. На этой карте был нарисован румяный юноша, державший усыпанную драгоценными камнями чашу. Кубки символизировали отношения – любовь и дружбу, а паж означал новые, назревающие возможности. Эту историю Блу слышала слишком часто. Она прекрасно знала, что мать сейчас воскликнет: «Посмотри, какой потенциал!»

Она заранее перебила:

– Когда этот потенциал наконец превратится во что-то реальное?

– Ох, Блу.

– Не надо, – предупредила Блу и выпустила руку матери. – Я просто желаю знать, когда он перестанет быть потенциалом и сделается чем-то большим.

Мора быстро сунула карту обратно в колоду.

– Ты хочешь услышать то, что тебе понравится, или правду?

Блу фыркнула. Ей был нужен только один ответ.

– Возможно, ты уже и есть нечто большее. Ты одним своим присутствием делаешь сильнее других экстрасенсов. Может быть, сила, которую ты пробуждаешь в людях, и есть твое «нечто большее».

Блу всю жизнь знала, что она – раритет. Ей нравилось приносить пользу. Но этого было недостаточно. Ее душа утверждала, что «нечто большее» выглядит иначе.

Она холодно отозвалась:

– Я не собираюсь всю жизнь играть вторую скрипку.

В коридоре Орла повторила сладким, как нектар, голосом Ганси:

– «Я не собираюсь играть вторую скрипку». Ну так перестань тусить с миллионерами.

Мора гневно зашипела.

– Орла, тебе совсем нечем заняться?

– Неважно. Мне пора на работу, – сказала Блу, пытаясь не впускать глубоко в сознание слова двоюродной сестры.

Но она действительно выглядела круче в школе, чем в окружении экстрасенсов и богатых ребят.

«Нет, – подумала Блу. – Нет, дело не в этом. Главное – что я делаю, а не кто я такая».

Впрочем, утешение было слабое. Она тосковала по тем временам, когда Адам, самый бедный из этой компании, больше походил на нее. А теперь Блу казалось, что она вынуждена что-то доказывать. Остальные были Силой, а она – Находчивостью, ну или чем-то типа того.

Мать помахала ей картой на прощание.

– Пока. Придешь к ужину? Я приготовлю кризис среднего возраста.

– О. Не откажусь от кусочка. Если тебя не затруднит.

Добравшись до «Нино», Блу обнаружила, что Ганси, Адам, Ной и Ронан уже заняли один из больших столов в дальнем конце зала. Раз она не могла прийти к ним, они перенесли дискуссию о Глендауэре к ней.

«Ха! – подумала Блу. – Вот тебе, Орла!»

Адам и Ганси сидели на потрескавшейся оранжевой скамье у стены, Ной и Ронан – на стульях напротив. В пятне света, под зеленой лампой, стояла деревянная коробка. Ее окружали груды словарей иностранных языков.

Сделав над собой некоторое усилие, Блу вызвала в памяти тот первый раз, когда увидела этих ребят. Тогда они были не просто незнакомцами, но и врагами. Теперь она едва могла припомнить, как смотрела на них в тот день. Каким бы ни был ее кризис личности, корни его явно крылись дома, а не в них.

Кто мог это предвидеть?

Блу поставила на стол кувшин чая со льдом.

– Что это?

– А, Джейн! – весело сказал Ганси.

Адам ответил:

– В ящике сидит волшебник.

– Это твоя домашняя работа, – добавил Ной.

– Он встречается с твоей девушкой, – закончил Ронан.

Блу нахмурилась.

– Вы что, все пьяные?

Они не обратили внимания на ее вопрос и принялись возбужденно демонстрировать ей принципы работы загадочного ящика. Блу, впрочем, удивилась гораздо меньше любого нормального человека, обнаружившего перед собой волшебный ящик-переводчик. Намного сильнее ее впечатлило, что у парней хватило предусмотрительности принести словари.

– Мы хотим убедиться, что он всегда переводит правильно, – объяснил Ганси.

– Подождите, – сказала Блу.

Она оставила их, чтобы принять заказ у парочки за столиком номер четырнадцать. Оба хотели чаю со льдом. «Нино» незаслуженно славился своими чаями – даже вывеска в окне гласила, что здесь подают лучший в Генриетте чай со льдом, – хотя Блу была готова поклясться, что процесс приготовления чая совершенно ничем не примечателен. «Воронята падки на рекламу», – подумала она.

Вернувшись, она облокотилась на стол рядом с Адамом, и тот коснулся ее запястья. Блу не знала, как реагировать. Коснуться его руки в ответ? Подходящий момент прошел. Она выругала себя за то, что тело не подсказало ей правильный вариант.

Блу спросила:

– А это что за язык, кстати?

– Мы не знаем, – сказал Ганси, с соломинкой во рту. – Почему чай здесь такой вкусный?

– Я в него плюю. Дайте посмотреть.

Девушка взяла коробку. Та оказалась тяжелой, как будто внутри была набита механизмами. Вообще эта штука напоминала тетрадь Ганси, посвященную Глендауэру. И выглядела она роскошно – вовсе не то, чего Блу ожидала от Ронана.

Осторожно трогая гладкие, прохладные колесики, она выложила на английской стороне коробки собственное имя. Кнопки вдавились, и колесики на других сторонах тоже задвигались, бесшумно и плавно.

Блу медленно перевернула ящик и прочитала на каждой стороне по очереди: celea. С одного бока было пусто.

Ганси перечислил, поочередно указывая на слова:

– Латинский, коптский, санскрит, что-то незнакомое… а здесь должен быть греческий. Странно, что ничего нет, да?

Ронан презрительно ответил:

– Ничего странного. У древних греков не было слова для обозначения синего[1].

Все уставились на него.

– Какого черта, Ронан? – спросил Адам.

– Уму непостижимо, – задумчиво произнес Ганси, – отчего твои контрольные не содержат ни намека на столь прекрасное классическое образование.

– Преподы задают не те вопросы, – ответил Ронан.

Дверь ресторана открылась. Блу должна была принять и посадить новоприбывших, но она продолжала стоять у стола и, нахмурившись, изучала коробку.

Наконец она сказала:

– Я могу задать нужный вопрос. Что это за язык на той стороне?

Ронан раздраженно взглянул на нее.

Ганси склонил голову набок.

– Мы не знаем.

Блу указала на Ронана (тот скривил губы).

– А он знает. Где-то в недрах. Я чую.

– Ни хрена ты не чуешь, – отозвался Ронан.

Последовала короткая пауза. Конечно, такие ответы для него были вполне типичны. Однако прошло уже очень много времени с тех пор, как он в последний раз обрушивался на Блу подобным образом. Она сделала вдох и буквально ощетинилась.

Ганси медленно произнес:

– Ронан, ты больше никогда не будешь говорить с Джейн таким тоном.

Адам и Блу одновременно уставились на Ганси, который не сводил взгляда с салфетки. Дело было не в том, что именно он сказал, а в том, что он при этом ни на кого не смотрел. И потому случившееся казалось особенно странным.

Блу, чувствуя, как у нее разгораются щеки, ответила:

– Я не нуждаюсь в заступниках. А ты, – добавила она, повернувшись к Ронану, – не думай, что я позволю так с собой разговаривать. Особенно если ты злишься, оттого что я права.

Она повернулась к двери и услышала, как Адам сказал:

– Ну ты придурок.

А Ной рассмеялся.

Блу пала духом, когда увидела нового клиента – Джозефа Кавински. Ошибиться было невозможно. Вороненок, который явственно казался чужеродным здесь. Буквально всё в его лице – длинный нос, большие глаза с тяжелыми веками, изгиб темных бровей – разительно отличалось от облика местных жителей, среди которых она выросла. Как и большинство парней из Агленби, он носил массивные солнечные очки, короткую стрижку, маленькую сережку в ухе, золотую цепочку на шее и белую майку. Но в отличие от других Воронят Кавински страшно пугал Блу.

– Эй, куколка, – сказал он ей.

Он стоял слишком близко – и постоянно двигался. Он всегда двигался. В его полных губах было что-то хаотическое и вульгарное, как будто Кавински проглотил бы ее, если бы подошел вплотную. Блу ненавидела его запах.

Он даже в школе пользовался дурной славой. Если нужна была шпаргалка, чтобы сдать экзамен, Кавински мог ее дать. Если нужно было поддельное удостоверение, он мог его добыть. Если кто-то хотел влезть в неприятности, он мог их обеспечить.

– Я не куколка, – ледяным тоном ответила Блу, взяв со стойки заламинированное меню. Щеки у нее вновь разгорелись. – Столик на одного?

Но он даже не слушал. Качнувшись на каблуках, Кавински вытянул шею, чтобы осмотреть зал. Не взглянув на Блу, он сказал:

– Моя компания уже здесь.

И отошел. Как будто Блу была пустым местом.

Казалось, она никогда не простит Кавински за то, что он вселял в нее ощущение собственной незначительности. Ну, или саму себя – за то, что она заранее предчувствовала это ощущение и не могла от него отгородиться.

Блу сунула меню обратно на стойку и несколько секунд стояла, ненавидя их всех, ненавидя эту работу и чувствуя себя необыкновенно униженной.

Затем она сделала глубокий вдох и налила чаю для столика номер четырнадцать.

Кавински направился прямо к большому столу у дальней стены, и позы остальных мгновенно изменились. Адам с подчеркнутой скукой рассматривал столешницу. Чумазый Ной втянул голову в плечи, но не мог оторвать глаз от чужака. Ганси встал, опираясь на стол. В его осанке было нечто, скорее, угрожающее, чем уважительное. Впрочем, больше всех изменился Ронан. Хотя он остался сидеть с небрежно скрещенными на груди руками, его плечи буквально налились напряжением. В глазах Ронана появились ярость и жизнь, точно так же, как в ту минуту, когда он запустил самолетик над полем.

– Я увидел у входа твое ведро с гайками, – сказал Кавински. – И вспомнил, что у меня есть подарок для Линча.

Засмеявшись, он бросил на стол перед Ронаном какую-то высохшую спутанную кучу веревок.

Ронан окинул взглядом подарок, с великолепным презрением приподняв бровь. Откинувшись на спинку, он потянул за торчавший из кучи хвостик. Это оказался кожаный шнурок, вроде тех, что он постоянно носил на запястье.

– Очень мило, чувак, – произнес Ронан, поднимая его повыше, как спагетти. – Пойдет к любому костюму.

– То, что доктор прописал, – добродушно согласился Кавински.

– И что мне с ними делать?

– Блин, а я знаю? Просто я сразу подумал про тебя. Передари. Это, типа, белый кролик.

– Белый слон, – негромко поправил Ганси.

– Только не надо никакой политики, Дик, – предупредил Кавински.

Он положил ладонь на бритую макушку Ронана и слегка потер ее. У Ронана сделался такой вид, словно он был готов укусить Кавински.

– Ладно, я пошел. Дела у меня. Успехов вашему библиотечному клубу, девочки.

Уходя, он даже не взглянул на Блу. Та напомнила себе: «Если он к тебе не пристал – это хорошо». Но она чувствовала себя невидимкой. Тем, кого и нельзя увидеть. «Ной всегда чувствует себя именно так?»

Ганси сказал:

– Единственное, что меня радует – это возможность рисовать себе, как он будет торговать подержанными машинами к тому моменту, когда ему стукнет тридцать.

Ронан, опустив голову, продолжал рассматривать кожаные шнурки. Одна рука у него была сжата в кулак. Блу задумалась, в чем истинный смысл подарка Кавински.

Интересно, понимал ли этот смысл Ронан?

– Я же сказал, – негромко произнес Ганси. – Одни проблемы.

7

Серый Человек ненавидел свою нынешнюю, взятую напрокат машину. У него сложилось отчетливое впечатление, что люди плохо обращались с ней в юности, и теперь она из мести доставляла максимум неприятностей. С тех пор как он ее арендовал, она уже несколько раз пыталась его укусить и большую часть времени тратила на борьбу с попытками достигнуть лимита скорости.

А еще она была кремовая. Нелепый цвет для машины.

Он мог бы вернуть ее и взять другую, но Серый Человек предпочитал по возможности не привлекать к себе внимания. Его предыдущая машина случайно обзавелась потенциально изобличающим пятном на заднем сиденье. Он предпочел оставить между собой и ею некоторое расстояние.

Послушно нагрузив машину приборами и механизмами Гринмантла, Серый Человек отправился на электронную охоту за диким гусем. Его, в общем, не сердило, что показания мигающих лампочек и гудящих датчиков не складывались в непротиворечивую карту, ведущую к Грейуорену. Генриетта была по-своему привлекательна. Центр города наполняли очаровательно засаленные закусочные и агрессивно непритязательные магазинчики подержанных вещей, изогнутые крылечки и квадратные колонны. Все здания были потрепанными, но чистыми, как библиотечные книги. Серый Человек разглядывал их сквозь окна машины, пока катил мимо. Местные, сидевшие на крылечках, глазели на него.

Показатели продолжали оставаться бессмысленными, поэтому он припарковал Кремовое Чудовище у аптеки на углу, реклама на которой гласила «ЛУЧШИЙ ТУНЕЦ В ГОРОДЕ!». Серый Человек заказал сэндвич и коктейль у красногубой дамы. Когда он прислонился к стальному прилавку, отключилось электричество.

Красногубая дама стукнула мясистым кулаком по замершей машинке для взбивания коктейлей и выругалась с легким акцентом, отчего бранные слова прозвучали почти нежно. Она сказала:

– Сейчас включится.

В тусклом свете, падавшем из окна, полки, открытки и лекарства выглядели апокалиптически зловеще.

– А это часто бывает?

– С весны частенько, сэр. Всё отключается. Порой перегорают трансформаторы, только и жди пожара. А еще иногда включаются прожектора на школьном стадионе, когда никакой игры нет и в помине. Ведь все эти ужасные мальчишки разъехались на лето. Ну, почти все. А вы-то здесь надолго?

– На пару недель.

– Значит, Четвертое здесь проведете.

Серому Человеку пришлось извлечь из глубин памяти календарь. Он мало что праздновал.

– Вы приходите сюда, полюбуетесь на праздник, – продолжала хозяйка, унылым жестом протягивая ему наполовину взбитый коктейль. – Фейерверки отлично видно от здания суда. На другие не глядите.

– На те, которые люди пускают у себя во дворах?

– На те, что пускают в Агленби. Мальчишки взрывают такие вещи, какие им и в руки-то давать нельзя. Пугают пожилых людей. Не понимаю, почему шериф его не приструнит.

– Хм… – Серому Человеку стало интересно, отчего «мальчишки» вдруг превратились в кого-то одного.

Женщина точно впала в транс; она наблюдала, как за большим окном аптеки медленно катятся машины. Наконец она произнесла:

– Это всё ЭКГ виновата. Они там прекрасно знают, что провода старые. А менять не собираются.

Серый Человек моргнул при этой внезапной смене темы.

– ЭКГ?

– Что? А… Энергетическая компания Генриетты.

С ее акцентом это прозвучало как «энерктическая кавпания». Словно по волшебству, электричество тут же зажглось.

– Вот и свет. Говорю же, не о чем беспокоиться.

– О, – произнес Серый Человек, взглянув на потрескивающие флуоресцентные лампы на потолке. – Я и не беспокоился.

Она усмехнулась – удовлетворенно и понимающе.

– Да уж пожалуй.

Тунец правда оказался хороший. Впрочем, это был единственный сэндвич, который он съел с момента приезда, поэтому Серый Человек не мог судить, действительно ли он лучший в Генриетте.

Он поехал дальше. Викторианские особнячки сменились полями. Он ехал мимо сараев с острыми крышами, ферм, шустрых коз и сломанных грузовиков. Всё здесь было двух тонов – рыжевато-зеленого и зеленовато-красного. Даже мусор выглядел так, как будто вырос на склоне холма. Только горы казались неуместными. Синие призраки на горизонте, со всех четырех сторон.

К изрядному удивлению Серого Человека, датчики Гринмантла как будто пришли к консенсусу.

Они привели его на другую проселочную дорогу. На обочине торчали одноэтажные домики и почтовые ящики.

Зазвонил телефон.

Это был его брат.

Внутренности у Серого Человека скрутились сами собой.

Телефон прозвонил всего дважды. «Пропущенный звонок». Брат никогда и не хотел, чтобы он взял трубку; он желал именно этого – чтобы Серый Человек остановил машину и задумался, не перезвонить ли самому, не перезвонит ли брат. Чтобы ощутил клубок колючей проволоки в животе.

Наконец залаявший у дверцы лабрадор помог ему вернуться в реальность. Серый Человек сунул телефон в бардачок, с глаз долой.

И вернулся к приборам Гринмантла.

Они привели его к желтому домику с пустым навесом для машины. Держа в одной руке датчик электромагнитных частот, а в другой цезиевый магнитометр, он вылез под палящие лучи солнца и пошел, руководствуясь показаниями.

Серый Человек поднырнул под пустую бельевую веревку. Будка была, а собаки не было. В воздухе висел сложный сухой запах кукурузного поля, но его тоже не было. Серый Человек вспомнил зловещую аптеку с погасшим светом.

На заднем дворе нашелся внушительный огород с семью безупречными грядками – помидорами, как на картинке, горохом, бобами и морковью. Следующие четыре грядки были далеко не так хороши. Серый Человек следовал за лихорадочно возраставшими показаниями прибора, и грядки делались всё тоньше. Последние представляли собой просто полоски голой земли – нечто вроде стрелок, указывающих на далекие поля. По бамбуковым столбикам вились несколько высохших лоз – скелеты, а не растения.

Приборы направили Серого Человека к розовому кусту, растущему по другую сторону мертвых грядок, у бетонной крышки колодца. В отличие от иссохших лоз розы были несомненно живые. Над обычным зеленым стволом из старых стеблей, тесно сплетшихся друг с другом, поднимались десятки изогнутых побегов. Каждый изуродованный стебель был ярко-алого цвета молодости; выглядело это зловеще, словно по ним текла кровь. Новые побеги топорщились злобными красными шипами.

Конечный результат этого бешеного роста виднелся среди почерневших, спутанных ветвей. Мертвый. Роза доросла до смерти.

Серый Человек впечатлился. Всё это было как-то на редкость неправильно.

Несколько колебаний датчика подтвердили, что энергия сконцентрирована прямо на кусте или в земле под ним. Возможно, энергетическая аномалия могла объяснить этот чудовищный рост. Серый Человек, впрочем, не понимал, какая тут связь с Грейуореном. Если только…

Он посмотрел на дом, затем отложил приборы и приподнял крышку колодца.

Датчик буквально завопил, все огоньки вспыхнули алым. Показания магнитометра превратились в рваные пики.

Из непроницаемо черной дыры поднимался прохладный воздух. У Серого Человека в машине лежал фонарик, но он сомневался, что луч света достанет до дна. Он задумался, какое снаряжение понадобится, чтобы достать предмет, спрятанный в колодце, если до этого дойдет.

И столь же внезапно, как они включились, оба датчика затихли.

Испугавшись, Серый Человек поводил рукой вокруг – и ничего. Обошел вокруг куста. Ничего. Свесил их над колодцем. Ничего. Чем бы ни объяснялась дикая вспышка энергии, приведшая его сюда, она закончилась.

Он подумал: возможно, Грейуорен работает рывками; возможно, связь с тайником в колодце прервалась.

«А еще, – подумал он, – вполне возможно, что это как-то связано с проблемами местной энергетической компании. Взять хоть приливы энергии, заставлявшие включаться прожектора на стадионе. Они могли исходить из того же источника. Они каким-то образом отравили эту розу».

Серый Человек опустил крышку на место, стер ладонью пот с шеи и выпрямился.

Он сфотографировал розу на телефон. И зашагал обратно к машине.

8

У Адама Пэрриша были проблемы посерьезнее, чем сны Ронана.

Во-первых, новое жилье. Он поселился в крошечной комнатке над домом приходского священника из Святой Агнессы. Этот дом выстроили в конце семнадцатого века, и именно так он и выглядел. Адам раз за разом героически бился головой о низкие потолки и вгонял чудовищные занозы в ступни ног. В комнате пахло, как всегда в старых домах – заплесневелой штукатуркой, древесной пылью, забытыми цветами. Адам обеспечил себя мебелью – матрасом из ИКЕА, который положил прямо на голый пол, пластмассовыми корзинками и картонными коробками в качестве тумбочек и стола, ковриком, купленным на распродаже за три доллара.

Это было ничто – но оно принадлежало Адаму Пэрришу. Он ненавидел и любил свое жилище. Гордился и страдал.

И у него были три подработки, которые позволяли ему оплачивать учебу в Агленби. Летом он работал почти непрерывно, чтобы гарантировать себе немного свободного времени осенью, в начале семестра. Он только что провел два часа на самой легкой из работ – в мастерской «Корпус и краска», где менял тормозные колодки, заливал масло и искал, что именно издает этот странный писк вон там, нет, вон там – и теперь, пусть даже у Адама официально закончилось рабочее время, он был совершенно измучен. Потный, с ноющей спиной, а главное, усталый, вечно усталый.

Видя, как перед глазами пляшут маленькие огоньки, он пристегнул велосипед к перилам, вытер тыльной стороной мокрой руки мокрый лоб, вскарабкался по лестнице и обнаружил, что наверху ждет Блу.

Блу Сарджент была, с точки зрения Адама, почти мучительно красива. Его влекло к ней, и это напоминало сердечный приступ. Сейчас она сидела, прислонившись к двери, в кружевных легинсах и тунике, перешитой из рваной и слишком большой футболки с надписью «Битлз». Она лениво листала еженедельный магазинный каталог и отложила его, когда увидела Адама.

Проблема заключалась в том, что Блу тоже внушала ему беспокойство. Она, как Ганси, хотела, чтобы он объяснил себя. Чего ты желаешь, Адам? Что тебе нужно, Адам? «Желать» и «нуждаться» были словами, которые значили всё меньше и меньше. Свобода, независимость, неисчерпаемый счет в банке, дом цвета нержавеющей стали, в городе, где нет пыли, шелковистый черный автомобиль, заняться любовью с Блу, восемь часов сна, мобильник, кровать, хоть раз поцеловать Блу, пятки без мозолей, бекон на завтрак, подержать Блу за руку, один час сна, туалетная бумага, дезодорант, стакан колы, хоть на минутку закрыть глаза.

Чего ты хочешь, Адам?

Не чувствовать себя спящим, когда глаза открыты.

– Привет, – сказала Блу. – Тебе почту принесли.

Адам знал. Он уже видел конверт, украшенный вороньим гербом Академии Агленби. Два дня он переступал через него, словно надеялся, что послание исчезнет, если не признавать его присутствие. Экзамены Адам уже сдал; и конверт был недостаточно толстым, чтобы содержать сведения о ежегодном благотворительном бале. Это могло быть просто приглашение на встречу выпускников или реклама фотоальбома. Школа всегда рассылала кучу извещений, не позволяя о себе забыть. Летние лагеря, уроки летного дела, шикарные ежегодники, сшитая на заказ форма с гербом. Рекламу Адам просто выбрасывал. Она предназначалась для богатых родителей, у которых дома все стены были увешаны фотографиями детей.

Но на сей раз он решил, что это все-таки не извещение о благотворительном бале.

Адам нагнулся, чтобы поднять конверт, и помедлил, держась за дверную ручку.

– Ты подождешь? Я приму душ.

Прошла секунда. «Мне жилось гораздо проще, – подумал Адам, – когда мы не были знакомы».

Блу сказала:

– Мойся, я не возражаю. Я просто решила забежать поздороваться, прежде чем ехать в «Нино».

Он покрутил ключом в замке, и оба вошли. Они остановились в середине комнаты – единственном месте, где можно было стоять, не пригибаясь.

– Ну, – сказала Блу.

– Ну, – сказал Адам.

– Как дела на работе?

Адам попытался вспомнить что-нибудь веселое. Его мозг напоминал ту самую коробку, которую он опрокинул в конце смены.

– Вчера Бойд спросил, не хочу ли я поработать у него механиком в следующем сезоне. Я имею в виду гонки.

– И что это значит?

– После выпуска я не остался бы без работы. На полтора-два месяца в году пришлось бы уезжать.

Вообще-то это было лестное предложение. Большинство механиков, путешествовавших с Бойдом, были гораздо опытнее, чем Адам.

– Ты отказался, – предположила Блу.

Он взглянул на девушку.

Адам понимал ее хуже, чем Ганси. И теперь он не мог угадать, довольна она или разочарована.

– Я еду в колледж.

Он не стал добавлять, что выворачивался наизнанку в Агленби не ради того, чтобы сделаться автомехаником. Работать у Бойда было бы неплохо, если бы Адам не знал, какие еще существуют возможности. Если бы он не вырос рядом с Академией Агленби.

Если ты никогда не видел звезд, достаточно и свечки.

Блу потыкала пальцем полуразобранный бензонасос, стоявший на газете.

– Ну да.

Что-то маячило за ее ответом, какое-то личное беспокойство. Адам коснулся лица девушки.

– Что случилось?

Это было нечестно. Адам знал, что его прикосновение отвлечет обоих от ответа. Разумеется, Блу закрыла глаза. Он прижал ладонь к ее прохладной щеке, а потом, секунду помедлив, провел рукой вниз. Адам с особой остротой ощущал отдельные пряди волос на шее у Блу, легкую липкость кожи после солнца, выпуклость горла, которая задвигалась, когда девушка сглотнула.

Он перехватил ее второй рукой и притянул к себе. Осторожно. Теперь она прижималась к нему, стоя так близко, что Адам устыдился своей потной футболки. Подбородком он упирался Блу в макушку. Она слабо обвила его руками. Адам чувствовал ее горячее дыхание, нагревавшее ткань футболки. И никак не мог забыть, что прикасается к Блу бедром.

Этого было мало. У Адама всё заныло внутри. Но ему не позволялось пересекать определенную черту, и Адам никогда не знал в точности, где она проходит. Несомненно, сейчас они к ней приблизились. Происходящее казалось опасным и чересчур материальным.

Затем пальцы Блу осторожно вжались ему в спину, нащупали позвоночник. Значит, он зашел не слишком далеко.

Адам наклонился, чтобы поцеловать Блу.

Та вырвалась из его рук. Девушка так торопилась отойти, что даже споткнулась. Она стукнулась головой о скошенный потолок.

– Я сказала – нет, – произнесла Блу, потирая затылок.

Адаму стало больно.

– Полтора месяца назад.

– И всё равно – нет!

Они уставились друг на друга, в равной мере уязвленные.

– Просто… – сказала Блу, – просто мы не будем целоваться.

Боль не проходила. Адаму казалось, что его тело превратилось в сплошные нервные окончания.

– Не понимаю.

Блу коснулась губ, как будто он ее уже поцеловал.

– Я же тебе говорила.

Он просто хотел ответа. Хотел знать, в ком причина – в нем или в ней. Адам не знал, как спросить, но все-таки рискнул:

– Что-то… случилось с тобой?

На лице Блу отразилось секундное замешательство.

– Что? О, нет. Разве должна быть причина? Нет, и всё! Разве этого недостаточно?

Адам имел право сказать «да». Он это знал. А развернутый ответ заключался в том, что ему хотелось точно знать, в чем дело: может, у него плохо пахнет изо рта, ну или Блу флиртует с ним только потому, что до сих пор за ней никто не ухаживал, или есть еще какое-то препятствие, которое не приходило ему в голову.

– Я пойду в душ, – сказал он.

Адам старался не говорить таким тоном, как будто ему было обидно, но ему БЫЛО обидно, и говорил он именно так.

– Ты побудешь здесь? Или тебе надо спешить?

– Я подожду.

Она тоже старалась не говорить таким тоном, как будто ей было обидно, и тщетно.

Пока Блу перебирала карты, лежавшие на его самодельной пластмассовой тумбочке, Адам стоял под холодным душем и ждал, когда сердце перестанет дымиться. «Чего ты хочешь, Адам?» Он не знал. Стоя в старой душевой кабине со скошенным потолком, он заметил в зеркале свое отражение и испугался. На мгновение что-то показалось ему неправильным. Или нет. На него смотрело худое большеглазое лицо, взволнованное, но вполне обычное.

И тут он вновь подумал про Кабесуотер. Иногда, казалось, он вообще не думал ни о чем другом. Адам мало чем владел – владел по-настоящему, только он и никто другой, – но теперь и у него кое-что появилось: их сделка. Прошло чуть больше месяца с тех пор, как он принес себя в жертву Кабесуотеру, чтобы пробудить силовую линию. Ритуал как таковой казался ему расплывчатым и нереальным, словно он наблюдал за происходящим на экране телевизора. Адам был полностью готов к жертвоприношению. Но он понятия не имел, каким образом ему в голову пришли те конкретные слова, которые он в конце концов сказал: «Я буду твоими руками. Я буду твоими глазами».

До сих пор ничего не произошло. И в чем-то это было еще хуже. Адам чувствовал себя как пациент с непонятным диагнозом.

Стоя в душе, он поскреб ногтем покрытую коричневым летним загаром кожу. След от ногтя сделался из белого красным, и, глядя на него, Адам вдруг понял, что вода, льющаяся сверху, выглядит как-то странно. Словно в замедленном действии. Он проследил взглядом струю воды и целую минуту наблюдал, как она льется из металлической головки душа. Мысли превратились в путаницу образов… прозрачные капли, повисшие на металле, и дождь, дрожащий на зеленых листьях…

Адам моргнул.

Ничего странного в воде он не видел. И никаких листьев. Нужно было поспать, пока он не натворил глупостей на работе.

Выключив воду, Адам – с ноющей спиной, плечами, душой – медленно вытерся и оделся. Он боялся (или надеялся), что Блу все-таки ушла, но, когда он, вытирая волосы насухо, открыл дверь ванной, то обнаружил, что она стояла в дверях и с кем-то бодро разговаривала.

В коридоре стояла приходская секретарша, с закудрявившимися от жары черными волосами. У нее, вероятно, было какое-то официальное название, известное только Ронану, «мирская сестра» или типа того, но Адам знал ее исключительно как миссис Рамирес. Она делала буквально всё, разве что не проводила службы.

В том числе приходила к Адаму забирать плату за комнату.

Когда он увидел ее, в животе у него всё сжалось. Адама мгновенно наполнила уверенность, что его последний чек не был принят к оплате. Сейчас миссис Рамирес скажет, что на счету недостаточно денег, и тогда Адаму придется напрячь все силы, чтобы чем-то заткнуть дыру, затем заплатить пеню, затем заплатить миссис Рамирес, и в следующем месяце он опять задолжает… бесконечный порочный круг дефицита.

Тонким голосом он спросил:

– Чем могу помочь, мэм?

Выражение лица женщины изменилось. Она сама не знала, как сказать то, что собиралась.

Адам крепче ухватился пальцами за косяк.

– Ох, милый, – произнесла миссис Рамирес, – да я насчет арендной платы за комнатку.

«Я больше не могу, – подумал Адам. – Больше не могу. Пожалуйста, я больше не выдержу».

– Нам теперь по-другому начисляют налоги, – начала миссис Рамирес. – На это здание. Сам знаешь, мы на тебе не наживаемся. Так что платить будешь соответственно. То есть на двести долларов меньше.

Адам услышал слова «двести долларов» и содрогнулся, а потом до него дошло остальное. Он решил, что ослышался.

– Меньше? В год?

– В месяц.

Блу восторженно выдохнула. А Адам, казалось, никак не мог усвоить, что ему внезапно снизили квартплату на две трети. Две тысячи четыреста долларов в год, которые вдруг освободились! Не успев скрыть одиозный местный акцент, он уточнил:

– А почему, вы сказали, квартплата изменилась?

– Такое теперь исчисление налога.

Миссис Рамирес засмеялась при виде подозрения на лице Адама.

– Обычно налоги меняются не в лучшую сторону, да?

Она подождала ответа, но он не знал, что сказать. Наконец Адам выговорил:

– Спасибо, мэм.

Он отошел от двери, всё еще не в состоянии поверить в свою удачу. И он не поверил бы в нее до конца. Так просто не бывает. Затем Адам взял письмо из Агленби. Плюхнувшись на плоский матрас, он наконец открыл конверт.

Содержимое действительно было невелико – всего один листок на официальном бланке Агленби. Понадобилось немного времени, чтобы с ним разобраться. Плата за обучение в следующем году повышалась, чтобы покрыть дополнительные расходы, а стипендия Адама – нет. Дирекция школы понимала, что повышение платы могло быть для него неудобно и что он очень хороший ученик, однако напоминала – весьма любезно, – что в Агленби большая очередь, и вся она состоит из замечательных юношей, готовых платить за обучение. В конце письма мистера Пэрриша извещали, что пятьдесят процентов оплаты за следующий год надлежит внести в конце месяца, чтобы сохранить за собой место.

Разница между прошлогодней суммой и нынешней составляла две тысячи четыреста долларов.

Снова эта цифра. Это не могло быть совпадением.

– Хочешь поговорить? – спросила Блу, садясь рядом.

Нет, он не хотел об этом говорить.

Тут наверняка не обошлось без Ганси. Он знал, что Адам никогда не примет денег от него, поэтому он пошел на хитрость. Убедил миссис Рамирес взять чек и соврать насчет налога, чтобы замести следы. Сам Ганси, очевидно, получил аналогичное извещение из школы два дня назад. Для него эта сумма ничего не значила.

На мгновение Адам представил жизнь, какой она была для Ганси. Ключи от машины в кармане. Новенькие ботинки. Возможность беспечно проглядывать ежемесячные счета. Они не тревожили Ганси. Его ничто не тревожило. Люди, которые говорят, что счастья не купишь за деньги, просто никогда не видели настоящих богачей, вроде ребят из Агленби. Воронята обладали абсолютным иммунитетом перед жизненными трудностями. Только от смерти нельзя было откупиться взмахом кредитки.

«Однажды, – горестно подумал Адам, – однажды я тоже таким стану».

Но то, что сделал Ганси, было дурно. Адам ни за что бы не попросил его о помощи. Он не знал, каким образом справился бы сам, но точно не так, не за деньги Ганси. Он живо представил себе сложенный вдвое чек, торопливо сунутый в карман, и отведенный взгляд. Ганси обрадовался бы, что его друг наконец образумился. А Адам не смог бы сказать спасибо.

Он понял, что Блу смотрит на него, сведя брови и поджав губы.

– Не надо так на меня глядеть, – предупредил Адам.

– Как? Мне нельзя о тебе беспокоиться?

Он жарко прошипел:

– Я не нуждаюсь в твоей жалости.

Если Ганси не позволялось его жалеть, то совершенно точно не позволялось и Блу. Она, в конце концов, находилась на той же стороне, что и Адам. Разве она не шла на работу – разве он только что не пришел с работы?

Блу сказала:

– Тогда не будь таким жалким.

Гнев мгновенно овладел им. У всех Пэрришей это был своего рода двоичный код. Они не умели сердиться слегка. Либо ничего, либо всеобъемлющая ярость.

– Что во мне такого жалкого, Блу? Объясни!

Адам вскочил.

– То, что я вынужден зарабатывать на жизнь? Поэтому я жалкий, а Ганси нет?

Он потряс письмом.

– Потому что всё это не достается мне просто так?

Блу не дрогнула, но глаза у нее засверкали.

– Нет.

Адам ужасным голосом произнес:

– Мне не нужна твоя гребаная жалость.

Не веря своим ушам, она переспросила:

– Что ты сказал?

Блу смотрела на коробку, которая служила тумбочкой. Она каким-то образом отодвинулась на несколько шагов от кровати. На стенке виднелась большая вмятина, а содержимое хаотически рассыпалось по полу. Только теперь Адам вспомнил, что пнул коробку – но он понятия не имел, как это решение пришло ему в голову.

Гнев не улегся.

Блу долго смотрела на него, а потом встала.

– Поосторожней, Адам Пэрриш. Однажды ты, возможно, получишь то, о чем просишь. В Генриетте, наверное, есть девушки, которые позволяют так с собой разговаривать, но я не из тех. Я поеду в «Нино» и посижу на лестнице, пока у меня не начнется смена. Если ты… вспомнишь, что значит быть человеком, позвони мне. Если нет – до свиданья.

Она слегка пригнулась, чтобы не стукнуться головой, и закрыла дверь. Было бы проще, если бы девушка накричала на него или заплакала. Но ее слова раз за разом били по кремню в душе Адама, высекая искру. Блу была не лучше Ганси. «Куда она денется?» Когда он закончит школу и уедет отсюда, Блу останется в Генриетте и будет чувствовать себя полной дурой…

Ему захотелось открыть дверь и напомнить ей об этом.

Но Адам заставил себя остаться на месте.

Спустя несколько минут он успокоился достаточно, чтобы понять, что этот гнев – нечто отдельное от него. Неожиданный отцовский подарок. Адам успокоился достаточно, чтобы понять, что, если он подождет еще немного, тщательно анализируя свои ощущения, гнев потеряет силу. То же самое бывает с физической болью. Чем больше стараешься понять, отчего тебе больно, тем меньше внимания обращаешь на саму боль.

Поэтому Адам отделил от себя гнев.

«Отец чувствовал себя именно так, когда я проходил мимо, а он схватил меня за рукав? Поэтому он разбил мне лицо о холодильник? Он чувствовал себя именно так, когда оказывался рядом с дверью в мою комнату? С этим он сталкивался каждый раз, когда вспоминал о моем существовании?»

Адам успокоился достаточно, чтобы понять, что злится он не на Блу. Просто ей не повезло – она оказалась на линии огня, когда он сорвался.

Он никогда не спасался бегством. Слишком много крови чудовища в нем текло. Адам покинул логово, но воспитание выдавало его. И он понимал, почему вызывает жалость. Не потому, что ему приходилось платить за обучение или работать, чтобы прокормиться, а потому, что он пытался изобразить нечто совершенно недостижимое для себя. Именно притворство было достойно жалости. Адам не нуждался в аттестате. Ему был нужен Глендауэр.

Иногда он убаюкивал себя, воображая, какой подарок попросит у Глендауэра. Главное – правильно подобрать слова. Адам перекатывал фразы по рту, отчаянно ища идеальную формулировку. Обычно варианты в беспорядке метались и путались в голове, но сегодня он думал только об одном: «Исправь мою жизнь».

И вдруг Адама посетило очередное видение.

Он подумал: «Что это значит?». Картинку нельзя было толком ухватить. И до сих пор это случалось с ним лишь единожды. Но само чувство никуда не делось – то ли образ, который он мельком увидел, то ли некое движение на периферии. Как мгновенный снимок, запечатлевшийся в мозгу.

У Адама возникло странное, неприятное подозрение, что он не может доверять собственным органам чувств. Как будто он пробовал образ на вкус, или нюхал ощущение, или прикасался к звуку. Примерно то же самое было в душе, когда Адаму показалось, что в зеркале он увидел слегка неверное отражение самого себя.

Предыдущие тревоги исчезли, сменившись мгновенным страхом за свою потрепанную оболочку. Его столько раз били. Он и так уже оглох на левое ухо. Возможно, в одну из тех страшных, полных напряжения ночей было утрачено что-то еще.

А потом Адам кое-что заметил.

И обернулся.

9

Когда Адам позвонил, Ронан, Ной и Ганси болтались в местном «Доллар-сити». Теоретически они заехали за батарейками. А практически – они пришли, потому что Блу и Адам работали, а бесформенный гнев Ронана всегда усиливался по вечерам. «Доллар-сити» был одним из немногих магазинов в Генриетте, куда пускали с домашними животными.

Ганси ответил на звонок, пока Ронан рассматривал упаковку ластиков в форме крокодила. У резиновых животных было шесть разных выражений ужаса на выбор. Ной пытался перекосить рот так, чтобы он выглядел как у Бензопилы, которая сидела у Ронана на сгибе локтя и подозрительно смотрела на него. В другом конце магазина продавщица с равным недоверием глядела на нее. Хотя в «Доллар-сити» пускали с домашними животными, сотрудники сомневались, что в их число входят падальщики.

Ронан явно наслаждался недовольным видом продавца.

– Алло? А, привет, – сказал Ганси, трогая записную книжку с пистолетом на обложке.

Когда он произнес «а, привет», его голос явственно изменился. Это значило, что звонил Адам, и гнев в душе Ронана отчего-то вспыхнул вновь. Вечером ВСЁ казалось хуже.

– Я думал, ты еще на работе. Что? А, мы на игровой площадке буржуазии.

Ронан показал Ганси пластмассовые стенные часы, хитроумно сделанные в форме индюка. Бородка под клювом отсчитывала секунды.

– Mon dieu! – произнес Ганси и сказал в трубку: – Если ты не уверен, то, наверное, нет. Женщину очень трудно с чем-либо перепутать.

Ронан сам не знал, отчего он злится. Хотя Ганси не сделал ничего, способного вызвать у него гнев, он явственно подлил масла в огонь. И сейчас, зажав мобильник между ухом и плечом, он рассматривал пластмассовые тарелки, на которых были нарисованы улыбающиеся помидоры. Из-под расстегнутого ворота виднелись ключицы. Никто не стал бы отрицать, что Ганси был просто воплощением юности, блистательным результатом удачного и расчетливого брака. Впрочем, обычно он так лоснился, что Ронан легко с этим мирился: Ганси явно относился к другому виду, нежели бесцеремонное семейство Линч. Но сейчас волосы у Ганси растрепались, а шорты с обилием карманов были сплошь испачканы машинным маслом от возни с «Камаро». Без носков и с голыми ногами он выглядел настоящим, обыкновенным, вполне досягаемым человеком, и от этого Ронану почему-то хотелось пробить кулаком стенку.

Отведя телефон ото рта, Ганси сказал:

– Адам думает, что видел у себя в комнате привидение.

Ронан взглянул на Ноя.

– Я вижу привидение прямо сейчас.

Ной сделал грубый жест, до смешного нестрашный в его исполнении, как если бы зарычал котенок. Продавец неодобрительно пощелкал языком.

Бензопила восприняла это как личное оскорбление. Она раздраженно затеребила кожаные шнурки на запястье Ронана, напомнив ему о странном подарке Кавински. Было не вполне приятно сознавать, что какой-то другой человек столь внимательно его изучал. Кавински подобрал пять совершенно правильных по цвету и фактуре шнурков. Ронан задумался, что тот имел в виду.

– И как долго? – спросил Ганси в трубку.

Ронан прислонился лбом к верхней полке. Металлический край врезался ему в лоб, но он не двигался. Вечером тоска по дому становилась неумолимой и вездесущей, она словно витала в воздухе. Он видел в магазине дешевые кухонные прихватки – и вспоминал о матери за ужином. Он слышал стук ящика кассы – и видел отца, вернувшегося домой в полночь. До него внезапно доносился запах освежителя – и это были семейные поездки в Нью-Йорк.

По вечерам дом казался таким близким. Он мог бы добраться до Амбаров за двадцать минут.

Ронану захотелось смахнуть с полок всё.

Ной убрел по проходу и торжествующе вернулся, неся стеклянный шар. Он торчал за спиной у Ронана, пока тот не оттолкнулся от полки, чтобы полюбоваться этим ужасом. За стеклом стояла соответственно украшенная пальма и лежали два безликих человечка. Над ними вилась глубоко ошибочная надпись: «Где-то всегда Рождество».

– Блестит, – благоговейно прошептал Ной и потряс шар.

Разумеется, на вечно праздничный пляж посыпался не снег, а блестки. Ронан и Бензопила как зачарованные смотрели на цветные искорки, застрявшие на пальме.

Ганси, стоявший чуть поодаль, продолжал:

– Приезжай на Монмутскую фабрику. Переночуешь.

Ронан резко рассмеялся – достаточно громко, чтобы Ганси расслышал. Адам самым воинственным образом настаивал, что желает жить у себя, хотя это была ужасная конура. Но даже будь это пятизвездочный номер, Адам всё равно питал бы к нему отвращение. Потому что это не был убогий трейлер, по которому он отчаянно и постыдно скучал, и не была Монмутская фабрика, поселиться на которой Адаму не позволяла гордость. Казалось, он прочно усвоил, что правильное должно быть болезненным, и сомневался в любом варианте, не сопряженном с мучениями.

Ганси стоял к ним спиной.

– Слушай, я ничего не понимаю. Рамирес? Ни с кем в приходе я не говорил. Да, две тысячи четыреста. Я в курсе. Я…

Очевидно, речь шла о письме из Агленби; Ронан и Ганси тоже его получили.

Голос Ганси зазвучал низко и гневно.

– В какой-то момент это перестает быть обма… нет, ты прав. Прав. Я совершенно ничего не понимаю. Не понимаю и не пойму.

Адам, видимо, провел параллель между снижением платы за комнату и повышением платы за обучение. Сделать это было несложно, Адаму вполне хватило бы мозгов. Так же было несложно приписать это Ганси. Если бы Адам, впрочем, поразмыслил спокойно, он догадался бы, что именно у Ронана множество связей с приходом Святой Агнессы. И что тому, кто стоял за снижением квартплаты, пришлось явиться к секретарю прихода с пачкой наличных и огненным желанием склонить миссис Рамирес ко лжи. Если принять всё это во внимание, в воздухе буквально повисало слово «Ронан».

Но быть Ронаном Линчем значило пользоваться приятной репутацией человека, который, по общему мнению, не способен сделать никому ничего хорошего.

– Это был не я, – сказал Ганси, – но я рад, что получилось именно так. Ладно. Думай что хочешь.

Ронан знал, как выглядит маска, которая вот-вот разлетится на кусочки. Он достаточно часто видел это в зеркале. Адам был сплошь покрыт трещинами.

Ной, стоявший рядом с Ронаном, удивленно сказал «ой».

И исчез.

Стеклянный шар упал на пол на том месте, где раньше был Ной, оставил на линолеуме влажное овальное пятно и покатился прочь. Бензопила, испугавшись, укусила Ронана. Он сильно сжал ее, когда отпрянул от источника звука.

Продавщица сказала:

– Так.

Она не видела, что произошло. Но явственно поняла, что дело нечисто.

– Не волнуйтесь, – громко сказал Ронан. – Я заплачу.

Он никому не признался бы, как у него колотилось сердце.

Ганси с озадаченным видом резко обернулся. Эта картина – отсутствие Ноя и уродливый стеклянный шар, наполовину закатившийся под полку, – не требовала никаких разъяснений. Ганси сказал Адаму:

– Подожди.

Всё тело Ронана вдруг похолодело. Не то что он слегка замерз; он полностью заледенел. От такого холода пересыхает во рту и замедляется кровь. Онемели пальцы на ногах, потом на руках. Бензопила издала испуганный скрипучий крик.

– Керау!

Ронан коснулся замерзшей ладонью ее головы, утешая Бензопилу, хотя самому ему было очень тревожно.

А затем в виде размытой картинки – как будто включили электричество – появился Ной. Он вцепился в руку Ронана, и тот почувствовал, как по жилам заструился холод: Ной вытягивал тепло, чтобы стать видимым. Вокруг повеяло идеальным летним воздухом. Так пахло в лесу в тот день, когда умер Ной.

Они все знали, что при первом появлении он способен понизить температуру вокруг себя, но нынешний масштаб их удивил.

– Ого! Ты бы хоть спросил сначала, придурок, – сказал Ронан.

Но не стал отталкивать Ноя.

– Что это было?

У того расширились глаза.

Ганси сказал Адаму:

– Я перезвоню.

Продавщица поинтересовалась:

– Вы там уже закончили?

– Почти! – отозвался Ганси своим ободряющим медовым голосом, засовывая телефон в задний карман. – Сейчас приду за бумажными полотенцами. Так, что здесь происходит? – прошипел он, обращаясь к Ронану и Ною.

– У Ноя отгул.

– Я потерял… – запинаясь, произнес тот. – Не было воздуха. Она пропала. Линия…

– Силовая линия? – уточнил Ганси.

Ной пьяно кивнул – это выглядело так, как будто он одновременно пожал плечами.

– Ничего… для меня не осталось.

Выпустив руку Ронана, он встряхнул кистями.

– Всегда пожалуйста, – проворчал Ронан.

Он по-прежнему не чувствовал пальцев на ногах.

– Спасибо. Я не хотел… ты был рядом. О! Блеск.

– Да, – сердито ответил Ронан. – Блеск.

Ганси быстро подобрал треснувший снежный шар и зашагал к прилавку. Он вернулся с чеком и рулоном бумажных полотенец.

Ронан спросил:

– Что там с Пэрришем?

– Он видел у себя в комнате женщину. Якобы она пыталась с ним заговорить. Он, кажется, немного испугался. Очевидно, силовая линия дала скачок.

Ганси не стал говорить: «Ну или нечто ужасное случилось с Адамом в тот день, когда он принес себя в жертву в Кабесуотере. Может быть, он испортил жизнь всей Генриетте, пробудив силовую линию». Они это не обсуждали. И не вспоминали, что Адам в ту ночь угнал «Камаро». Что он, по сути, сделал то, чего Ганси просил не делать. Если Адам сходил с ума из-за своей гордости, Ганси сходил с ума из-за Адама.

Ронан эхом отозвался:

– Дала скачок. Так. Да, наверное.

Все соблазны «Доллар-сити» развеялись. Ганси первым зашагал к выходу, а Ной сказал Ронану:

– Я знаю, почему ты злишься.

Ронан издевательски ухмыльнулся, хотя сердце у него так и колотилось.

– Ну, объясни мне, пророк.

Ной ответил:

– Не мое дело рассказывать чужие секреты.

10

– Я подумал – почему бы тебе не поехать со мной, – осторожно сказал Ганси через два часа.

Он прижал телефон плечом к уху, разворачивая на полу Монмутской фабрики большой рулон бумаги. Многочисленные низко висящие лампы освещали ее, как прожектора.

– К маме на вечеринку. Если ты это переживешь, можно будет выбить тебе стажировку.

Адам ответил не сразу. Трудно было сказать, раздумывает он или злится.

Ганси продолжал раскручивать рулон. Это была распечатка силовой линии со случайно заинтересовавшегося ею спутника. Понадобилась куча денег, чтобы склеить все куски изображения, а затем распечатать их в цвете, но оно того стоило – вдруг он заметил бы какую-нибудь странность. В любом случае они могли использовать эту штуку, чтобы отмечать этапы поисков. Ну и потом, она была красивая.

Из комнаты Ронана донесся смех Ноя. Они с Ронаном швыряли различные предметы из окна второго этажа на парковку.

Послышался грохот.

Ронан сердито повысил голос.

– А вот это не надо было!

– Я попробую отпроситься с работы, – ответил Адам. – Меня, наверное, отпустят. Ты уверен, что это нужно?

Ганси с облегчением сказал:

– Да!

Он подтянул стул к углу распечатки, которая пыталась свернуться обратно. Другой угол Ганси прижал «Триадами острова Британии».

– Блу звонила? – спросил Адам.

– Она же на работе.

Шурх-шурх. Ганси толкнул свиток ногой, чтобы распрямить. Было на удивление приятно видеть километры леса, гор, рек, разворачивающиеся прямо на полу. «Будь он богом, – подумал Ганси, – именно так он создавал бы новый мир. Раскатывая его, как ковер».

– Да. Я просто… Она никогда ничего тебе не говорила про меня?

– Что, например?

Долгое молчание.

– Ну, типа, про поцелуи.

Ганси молчал. Вообще-то Блу много говорила ему про поцелуи. В частности, что ей всю жизнь твердили, будто она убьет своего возлюбленного, если поцелует его. Странно было вспоминать теперь ту минуту. Тогда Ганси не поверил Блу. Теперь бы поверил. Она была причудливым, но благоразумным созданием. Как утконос. Или круглый сэндвич, вроде тех, что подают на изысканных вечеринках.

А еще она попросила Ганси не передавать Адаму ее слова.

– Поцелуи? – уклончиво переспросил он. – Что у вас происходит?

Из комнаты Ронана вновь донесся грохот, а за ним – смех. Ганси подумал, что, наверное, надо их остановить, пока не подъехали машины с мигалками.

– Не знаю. Она не хочет целоваться, – ответил Адам. – Пожалуй, я ее не виню. Я сам не знаю, что делаю.

– А ты спрашивал, почему она не хочет? – поинтересовался Ганси, хотя не желал слышать ответ.

Этот разговор вдруг сразу утомил его.

– Она сказала, что еще слишком молода.

– Наверно, так и есть.

Ганси понятия не имел, сколько лет Блу. Он знал, что она перешла в последний класс. Ей могло быть и шестнадцать, и восемнадцать. Или двадцать два, просто она была маленького роста и отставала в учебе.

– Я не знаю, Ганси. Это вообще похоже на что-то серьезное? У тебя было гораздо больше девушек, чем у меня.

– Сейчас-то никого нет.

– Кроме Глендауэра.

Ганси не стал спорить.

– Слушай, Адам. Мне кажется, дело не в тебе. По-моему, ты ей нравишься.

Адаму явно не понравился ответ, потому что он промолчал. И это дало Ганси время припомнить ту минуту, когда он впервые подошел к Блу в «Нино» от имени Адама. И какой крах потерпел. С тех пор он успел придумать десяток различных способов сделать это лучше.

Какие глупости. Всё ведь наладилось, не так ли? Блу и Адам обрели друг друга. То, что Ганси выставил себя призовым идиотом в день их первой встречи, ничего не изменило.

– Ни за что! – крикнул Ной, но без особой уверенности.

Он уже почти смеялся.

– Ни за что…

Ганси пихнул рулон с такой силой, что тот вылетел из круга света. Ганси встал и подошел к окну на восточной стене. Облокотившись о раму, он прижался лбом к стеклу и уставился на обширное черное пространство Генриетты.

Некогда ему приснилось, как он нашел Глендауэра. Это был не вполне момент находки, а, вероятно, следующий день. Ганси прекрасно помнил ощущение. Не радость – скорее, отсутствие боли. Он не мог забыть ту легкость. Свободу.

– Не хочу, чтобы всё пошло наперекосяк, – наконец сказал Адам.

– У вас всё плохо?

– Нет. Наверное, нет. Но почему-то всегда так получается.

Ганси наблюдал, как исчезают крохотные огоньки фар на выезде из Генриетты; они напомнили ему о миниатюрной копии города на Монмутской фабрике. В темноте сверкнули первые (незаконные) фейерверки.

– Ну, она не совсем девушка. То есть, конечно, она девушка. Но не так, как раньше, когда я с кем-то встречался. Это… Блу. Сам спроси у нее. Мы же видимся каждый день. Хочешь, чтобы я поговорил с ней?

Он точно, стопроцентно, абсолютно искренне этого не желал.

– Я плохо умею разговаривать, Ганси, – серьезно сказал Адам. – А ты хорошо. Может… может… ну, если естественным образом разговор зайдет?

Ганси опустил плечи. Его дыхание затуманило стекло.

– Конечно.

– Спасибо… – Адам помолчал. – Мне так хочется, чтобы хоть что-нибудь в жизни было легко.

«А уж мне-то».

Дверь комнаты Ронана распахнулась. Цепляясь за косяк, ее хозяин выглянул и посмотрел мимо Ганси. Он выглядел одновременно как нынешний опасный Ронан и как тот, другой, более жизнерадостный, каким он был, когда Ганси с ним впервые познакомился.

– Ной тут?

– Подожди, – сказал Ганси Адаму. И повернулся к Ронану: – С какой стати он должен быть тут?

– Ни с какой. Вообще, – ответил Ронан и захлопнул дверь.

Ганси вновь обратился к Адаму:

– Извини. У тебя еще остался тот костюм?

Ответ Адама заглушило стуком распахнувшейся двери. Ввалился Ной. Уязвленным тоном он заявил:

– Ронан выкинул меня из окна!

Из-за закрытой двери раздался голос Ронана:

– Ты уже мертвый!

– Что там творится? – поинтересовался Адам.

Ганси смерил Ноя взглядом. Выглядел тот не хуже прежнего.

– Понятия не имею. Переночуй у нас, а?

– Не сегодня, – ответил Адам.

«Я теряю его, – подумал Ганси. – Уступаю его Кабесуотеру».

Он думал, что, если держаться подальше от леса, ему удастся сохранить прежнего Адама, отсрочить последствия поступка, совершенного в тот вечер, когда всё пошло наперекосяк. Но, очевидно, усилия были напрасны. Кабесуотер забрал бы его так или иначе.

Ганси сказал:

– Ладно. Галстук не забудь.

11

В ту ночь Ронану снились деревья.

Огромный старый лес, дубы и платаны, которые пробивались сквозь холодную горную почву. Листья трепетали на ветру. Ронан ногами чувствовал размеры горы. Ее древность. Далеко внизу он ощущал биение сердца, охватывавшее весь мир – медленное, сильное, непреклонное.

Он и раньше здесь бывал – много раз. Он вырос с этим повторяющимся лесным сном. Его корни переплелись с венами Ронана.

Воздух двигался вокруг, и в ветре он слышал свое имя.

Ронан Линч Ронан Линч Ронан Линч

Не было никого, кроме Ронана, деревьев и того, что им снилось.

Он танцевал на лезвии ножа между сном и явью. Когда ему снились такие сны, Ронан был королем. Мир принадлежал ему. Хочешь – ломай, хочешь – жги.

«Ронан Линч, Грейуорен. Tu es Greywaren»

Этот голос доносился отовсюду и из ниоткуда. От слова «Грейуорен» Ронан покрылся мурашками.

– Девушка? – позвал он.

Она была там – настороженно выглядывала из-за ствола. Когда она впервые приснилась Ронану, у нее были длинные волосы цвета меда, но через несколько лет она обзавелась короткой озорной стрижкой, которая почти полностью скрывалась под белой шапочкой. Ронан взрослел, а Девушка не менялась. Почему-то она напоминала ему старые черно-белые фотографии нью-йоркских рабочих. У нее был такой же сиротливый взгляд. В присутствии Девушки Ронану становилось легче выносить вещи из снов.

Он протянул к ней руку, но Девушка вышла из-за дерева не сразу. Сперва она со страхом посмотрела по сторонам. Ронан не винил ее. В его голове водились жуткие вещи.

– Ну же…

Он еще не знал, что́ хотел забрать из этого сна, но чувствовал себя таким живым и бодрым, что вряд ли его ждали какие-то трудности. Но Девушка-Сирота оставалась вне досягаемости и стояла, цепляясь пальцами за кору.

– Ронан, manus vestras! – сказала она.

«Ронан, твои руки!»

Его кожа шевелилась и дрожала, и он понял, что покрыт осами – теми самыми, которые убили Ганси много лет назад. На сей раз их было не так много, всего несколько сотен. Иногда Ронану снились целые машины, полные ос, дома, полные ос. Мир, полный ос. Иногда во сне они убивали и Ронана.

Но только не сегодня. Только не теперь, когда он был самым ядовитым существом в этом лесу. Когда сон стал податливой глиной в его руках.

«Это не осы», – подумал Ронан.

И они исчезли. Когда он поднял руки, его пальцы были покрыты малиновыми божьими коровками, похожими на капли крови. Они взвились в воздух, оставив за собой свой едкий летний запах. Каждое крыло звучало, говоря с ним на простом языке.

Девушка-Сирота, неизменно робкая, появилась, лишь когда они улетели. Они с Ронаном переходили из одной части леса в другую. Она снова и снова мурлыкала припев какой-то популярной песни, а деревья бормотали над головой:

«Ронан Линч, loquere pro nobis».

«Говори за нас».

Он вдруг увидел покрытый прожилками камень, высотой почти с себя. У его подножия росли колючки и ягоды. Камень был знакомый – и слишком монолитный для грезы. Ронан ощутил легкое сомнение. Он видел сон, или это было воспоминание? Это происходило на самом деле?

– Ты спишь, – напомнила ему девушка по-английски.

Он уцепился за ее слова, чтобы вновь стать королем. Стоя перед камнем, Ронан понял, что́ должен сделать – то, что уже некогда сделал. Он знал, что будет больно.

Девушка отвернула в сторону свое узкое лицо, когда Ронан схватился за колючие ветки. Каждый шип был осиным жалом, боль грозила разбудить его. Но он сжимал пальцы, пока они не покрылись ягодным соком и кровью, темной, как татуировка у него на спине. Затем медленно принялся выводить слова на камне.

Arbores loqui latine. Деревья говорят на латыни.

– Однажды ты уже это сделал, – сказала девушка.

Время представляло собой круг, колею, старую пленку, которую Ронан не уставал проигрывать.

Голоса шепнули: «Gratias tibi ago». «Спасибо тебе».

Девушка сказала:

– Не забудь очки!

Ронан проследил ее взгляд. Среди цветов, сломанных ветвей и опавших листьев, поблескивая, лежало что-то белое. Когда он выпутал этот предмет, на него взглянули слепые солнечные очки Кавински. Ронан провел пальцем по гладкой пластмассовой поверхности, подышал на темные стекла. Он делал это, пока не ощутил каждую мелочь – даже круглую поверхность крошечного винтика на дужке. Сон – воспоминание – реальность.

Ронан поднял глаза на девушку. Она как будто испугалась. Впрочем, она всегда выглядела испуганной. Сонный мир был жутким местом.

Девушка сказала:

– Возьми меня с собой.

И он проснулся.

В ту ночь Серому Человеку приснилось, что его ударили ножом.

Поначалу он чувствовал каждую рану отдельно. Особенно первую. Он был цел и нерушим, а потом эту целостность нарушил нож-вор. Первый удар оказался самым страшным. На полдюйма выше левой ключицы. Он за полвздоха пригвоздил Серого Человека к земле.

Второй удар пришелся ближе к выпуклости плеча – лезвие соскользнуло с ключицы. Потом – на два дюйма ниже пупка. В живот. Еще одна рана и еще.

Скользко.

Затем Серый Человек стал нападавшим. Рукоять в его руке была ребристой и надежной. Он целую вечность тыкал ножом этот кусок мяса. Он родился, когда начал, и умер, когда закончил. Укус ножа поддерживал его в живых – только та секунда, когда лезвие рассекало очередной участок кожи. Сопротивление – а затем ничего. Поймай и отпусти.

Затем он сам сделался ножом. Нож в воздухе – вдох, – а затем вошедший в плоть клинок, затаивший дыхание. Он ненасытно жевал и никак не мог удовлетвориться. Голод служил определением вида, и в своем роде он был лучшим.

Серый Человек открыл глаза.

Посмотрел на часы.

А потом повернулся на бок и продолжил спать.

В ту ночь Адаму ничего не снилось.

Свернувшись на матрасе, он накрывал лицо горячей от солнца рукой. Иногда, если зажать рот и нос, почти на грани удушья, ему удавалось заснуть.

Но на сей раз уснуть Адаму не позволяли раскаяние и память о кратком видении. Неправильность и безжизненность той женщины буквально висели в воздухе. Или у него в голове.

«Что я сделал?»

Адам в достаточной мере бодрствовал, чтобы думать о доме – «это не твой дом и никогда не был домом, те люди не существовали, а если существовали, они ничего не значат для тебя» – и о лице Блу в ту минуту, когда он сорвался. Он в достаточной мере бодрствовал, чтобы припомнить запах леса в ту минуту, когда он принес в жертву себя. Чтобы задуматься, не принимал ли он всю жизнь неверные решения. Возможно, он сам был неверным решением. Еще до того как родился.

Адам хотел, чтобы лето закончилось. По крайней мере, в Агленби он мог открыть последнюю страницу и увидеть отметку. Конкретное доказательство своего успеха в чем-то.

Он в достаточной мере бодрствовал, чтобы задуматься о приглашении Ганси. «Выбить тебе стажировку». Адам знал, что Ганси пытался оказать ему услугу. Портило ли это ситуацию? Он так долго говорил «нет», что не знал, когда сказать «да».

«Возможно, – произнесла крошечная и неизменно бдительная часть его души, – возможно, это всё в любом случае окажется напрасно. Стоит им увидеть грязь Генриетты у тебя под ногтями».

Адаму не понравилась осторожность, с которой Ганси заговорил об этом. Он словно ходил вокруг него на цыпочках, точь-в-точь как сам Адам привык ходить вокруг отца.

Он нуждался в кнопке перезапуска. Нажать на Адаме Пэррише кнопку и начать сначала.

Адам не спал, а когда заснул, то не видел снов.

12

На следующее утро Блу штудировала летний список литературы, когда Джими, ее тетка, пронесла через комнату тарелку, полную тлеющих растительных остатков. Джими, мать Орлы, была такой же высокой, но в несколько раз шире. Она также обладала грацией Орлы, иными словами, стукалась бедрами обо все предметы мебели. И каждый раз приговаривала «да чтоб тебя» и «провались оно». Это звучало хуже, чем настоящие ругательства

Блу подняла мутные глаза от страницы. Ноздри у нее защипало от дыма.

– Что ты делаешь?

– Окуриваю, – ответила Джими.

Она поднесла тарелку к парусиновым деревьям, которые Блу приклеила на стены, и подула на дымящиеся травы, чтобы направить дым на коллажи.

– Эта ужасная женщина оставила повсюду массу негативной энергии.

«Ужасная женщина» – это была Нив, сводная тетка Блу, которая исчезла некоторое время назад, после занятий черной магией на чердаке. А окуривание представляло собой использование дыма позитивных трав, способных изгнать «плохую» энергию. Блу всегда считала, что есть гораздо более продуктивные способы добиться благосклонности растений, нежели поджигать их.

Джими помахала лавандой и шалфеем перед носом у племянницы.

– Священный дым, очисти душу этой девушки, что сидит передо мной, и придай ей здравого смысла.

– Эй! – запротестовала Блу, садясь. – Я считаю себя достаточно благоразумной, спасибо! Там что, полынь? Вообще-то я занята.

Джими часто говорила, что полынь усиливает ее экстрасенсорные способности. Она, очевидно, не возражала против временного изменения сознания. Мрачно, совсем как Орла, она произнесла:

– Нет. Твоя мать мне бы не позволила.

Блу мысленно поблагодарила Мору. Ганси и Адам собирались заехать на Фокс-Вэй, и меньше всего ей хотелось отвечать за то, что у них помутится в голове. Блу также задумалась, собирается ли Адам извиняться.

– В таком случае, – сказала Блу, – не окуришь ли заодно и мою кладовку?

Джими нахмурилась.

– Нив там побывала?

– С ней никогда не угадаешь.

– Тогда я произнесу дополнительную маленькую молитву.

Маленькая молитва оказалась длиннее, чем думала Блу, и спустя несколько минут она спаслась бегством от дыма. Выйдя в коридор, девушка обнаружила, что Джими уже отворила дверь на чердак, намереваясь окурить прежнее обиталище Нив. Выглядело это как приглашение.

Посмотрев по сторонам, Блу зашагала вверх по лестнице. Немедленно сделалось теплее и чем-то завоняло. Неприятный запах асафетиды, защитного магического средства, которым пользовалась Нив, всё еще пропитывал эту часть дома, и летняя жара на чердаке отнюдь не улучшила ситуацию.

На верхней площадке Блу поколебалась. Большинство вещей Нив еще оставались на чердаке, однако они были свалены в коробки, стоявшие на матрасе поверх покрывала – их собирались окончательно убрать. С наклонных грубых стен сняли все маски и символы, свечи аккуратно сложили фитилем вниз в пластмассовый контейнер. Но зеркала Нив – двух больших трюмо, установленных точно друг против друга, – никто не трогал. И глубокую черную миску, стоявшую на полу рядом с ними. Этой миской Нив пользовалась для прорицаний.

Днище было гладким от недавно налитой в нее жидкости, пусть даже Нив не появлялась на чердаке почти месяц. Блу понятия не имела, кто еще мог воспользоваться миской. Она знала, что Мора, Персефона и Калла в целом неодобрительно относились к этому ритуалу. Теоретически техника была проста: гадающий смотрел в зеркало или в темную миску, полную жидкости, мысленно погружался в то, что находилось на другой стороне, и видел в отражении будущее или какое-нибудь иное место.

На практике – Мора сказала дочери, что это непредсказуемо и опасно.

«Душа, – объяснила она, – уязвима, когда находится вне сознания».

Когда Блу видела эту миску в последний раз, Нив рассматривала в ней некое место, лежащее на силовой линии. Возможно, оно находилось где-то в Кабесуотере. Когда Блу отвлекла ее, то поняла, что Нив овладело темное существо, которое она обнаружила на той стороне.

И теперь, стоя на удушливо жарком чердаке, Блу вздрогнула. Было нетрудно забыть ужас, которым сопровождались поиски Кабесуотера. Но блестящий кружок на дне миски мгновенно воскресил его в памяти.

«Кто же пользовался тобой?» – задумалась Блу.

И, разумеется, это была лишь одна половинка вопроса.

Вторая гласила: «И что ты ищешь сейчас?»

Ронан Линч верил в рай и ад.

Однажды он видел дьявола. Это было утром, в Амбарах, когда солнце прогнало туман, выжгло прохладу и опалило землю, так что всё заблестело от жара. В этих полях, лежавших среди холмов, никогда не становилось по-настоящему жарко, но в то утро воздух буквально потел. Раньше Ронан не слышал у скота одышки. Коровы, покрывшиеся пеной, пыхтели и высовывали языки. Мать послала Ронана загнать их в сарай.

Ронан подошел к раскаленной железной калитке и заметил в сарае отца. Метрах в четырех от него стоял красный человек. Не совсем красный – скорее, раскаленного оранжевого цвета, как муравей. И не совсем человек: у него были рога и копыта. Ронан до сих пор помнил чуждость этого существа – и каким реальным оно казалось. Все карнавальные костюмы в мире, все рисунки в книжках передавали его черты неправильно. Люди забывали, что дьявол – животное. Глядя на красного человека, Ронан был потрясен сложностью его облика, тем, сколько удивительных частей плавно двигались в гармонии, совсем как у самого Ронана.

Ниалл Линч держал в руке пистолет – Линчи владели удивительным количеством оружия всех калибров, – и, в ту самую секунду, когда Ронан открыл калитку, отец тринадцать раз выстрелил красному существу в голову. Дьявол, целый и невредимый, затряс рогами, продемонстрировал Ниаллу Линчу свои гениталии и исчез. Этот образ так и не изгладился из памяти Ронана.

Так он стал чем-то вроде евангелиста наоборот. Правда горела и росла в нем, и в его воле было ни с кем ей не делиться. Никто не должен видеть ад, пока не попадет туда. Никто не должен сосуществовать с дьяволом. Столько наставлений в вере пошли прахом, как только они перестали быть нужны, чтобы верить.

Настало воскресенье – и, как всегда, Ронан отправился в церковь Святой Агнессы. Ганси с ним не было – он принадлежал к какой-то религии, которая требовала посещать церковь только на Рождество, – зато Ной составил ему компанию. Ной при жизни не был католиком, но в последнее время решил обрести Бога. Никто в церкви не замечал его – возможно, Бог тоже, – но Ронан, на правах человека, которого Господь, вероятно, также игнорировал, не возражал против общества Ноя.

Ронан мрачно миновал широкий старый портал и зачерпнул святой воды из чаши, пока певчие, прищурившись, наблюдали за ним. Он окинул взглядом скамьи в поисках Диклана. Это дьявол гнал Ронана в церковь каждое воскресенье, а на семейную скамью рядом с Дикланом его гнал брат Мэтью.

Старший брат сидел в заднем ряду, положив голову на спинку передней скамьи и закрыв глаза. Как всегда, он был одет парадно: невинно-белая рубашка с воротничком, туго завязанный узел освященного галстука, смиренно выглаженные брюки. На этой неделе, впрочем, Диклан, как зомби, щеголял синяками под обоими глазами. Вдобавок у него были пугающе красный, зашитый порез на скуле и недвусмысленно сломанный нос.

У Ронана сразу улучшилось настроение. Он брызнул святой водой со своих еще влажных пальцев в лицо Диклана.

– Что с тобой стряслось?

Две женщины, сидевшие тремя рядами дальше, зашептались. На заднем плане забормотал орган.

Диклан не открывал глаза.

– Грабители, – буркнул он, прилагая минимум усилий и приоткрывая рот лишь настолько, чтобы оттуда смогло вырваться это слово.

Ронан и Ной переглянулись.

– Да ладно, – сказал Ронан.

Для начала, дело происходило в Генриетте. Точка. Здесь никого не грабили, а если грабили, то не избивали. А если кого-то всё-таки могли избить, то точно не братьев Линч. В Генриетте мало кто был хуже Ронана – и этот единственный человек предпочитал носиться в маленьком белом «Мицубиси», а не грабить двух оставшихся Линчей.

– Что украли?

– Ноутбук. Немного денег.

– И твое лицо.

Диклан в ответ просто втянул воздух – медленно и осторожно. Ронан опустился на скамью, Ной устроился рядом с ним, на самом краешке. Положив подушку для коленопреклонений на пол, Ронан ощутил едкий антисептический запах больницы, исходящий от брата. На мгновение сбитый с толку, он затаил дыхание.

Ронан встал на колени и опустил голову на руки. Перед глазами у него маячила картинка – окровавленная монтировка, лежавшая рядом с убитым отцом. «Я пришел слишком поздно, прости, прости. Я много чего могу сделать, но почему я не могу изменить…» Под приглушенные разговоры вокруг он сосредоточился на лице старшего брата, безуспешно пытаясь представить человека, способного избить Диклана. Всыпать одному из Линчей был в состоянии только другой Линч.

Истощив эту линию мыслей, Ронан ненадолго отдался привилегии ненавидеть себя, как всегда бывало в церкви. Он находил нечто приятное в признании этой ненависти. Ему приносил облегчение этот маленький подарок, который он делал себе каждое воскресенье.

Спустя минуту подушка выгнулась, потому что к ним присоединился Мэтью. В любом случае, Ронан догадался бы о присутствии брата по тяжелому запаху одеколона, которого, по мнению младшенького, требовал поход в церковь.

– Привет, братик, – шепнул Мэтью.

Ему единственному сходило с рук, когда он называл Ронана «братик». Мэтью Линч был настоящий медвежонок – коренастый, массивный, серьезный. Его голову покрывали мягкие золотые кудри, совершенно не похожие на волосы других членов семьи, а идеальные зубы – черта всех Линчей – обнажались в добродушной улыбке, сопровождаемой ямочками на щеках. У Мэтью было два типа улыбки. В одном случае он застенчиво наклонял голову, появлялась ямочка, а затем хоп, улыбка. В другом случае – лукавый взгляд, а потом хоп, заразительный смех. Женщины всех возрастов называли Мэтью «очаровашкой». Мужчины всех возрастов называли его «дружище». Мэтью не удавалось многое из того, что удавалось старшим братьям, но в отличие от Диклана и Ронана он всегда честно старался.

Ронану снились тысячи кошмаров о том, как с Мэтью что-то случается.

Младший Линч бессознательно оставил на скамье достаточно места для Ноя, но не поздоровался. Ронан некогда спросил у Ноя, нарочно ли он остается невидимым, и тот, с явной обидой в голосе, загадочно ответил: «Не сыпь мне соль на рану, блин».

– Видел лицо Диклана? – шепотом спросил Мэтью у брата.

Скорбно играл орган.

Диклан ответил – тихо, чтобы не нарушать порядок:

– Вообще-то я здесь.

– Его грабанули, – объяснил Ронан.

Как будто правда была болезнью, которая, по мнению Диклана, могла его убить.

– Иногда, когда я звоню тебе, – проворчал Диклан странным низким голосом, происходившим от того, что он пытался не двигать ртом в процессе, – я действительно хочу, чтобы ты ответил.

– Мы разговариваем? – уточнил Ронан. – Сейчас происходит именно это?

Ной ухмыльнулся. Вид у него был не слишком благочестивый.

– Кстати говоря, Джозеф Кавински – не тот человек, рядом с которым я готов тебя видеть, – добавил Диклан. – Не фыркай. Я серьезно.

Ронан вложил в ответный взгляд как можно больше презрения. Какая-то женщина протянула руку через голову Ноя и ласково погладила кудрявую голову Мэтью, прежде чем двинуться дальше по проходу. Видимо, ей было всё равно, что ему уже пятнадцать – впрочем, ничего страшного, ему тоже было всё равно. Ронан и Диклан наблюдали за ним, как гордые родители, любующиеся отпрыском в зените славы.

Диклан повторил:

– Это реально опасно.

Старший Линч, очевидно, полагал, что год разницы дает ему особенно глубокие познания по части злачных мест Генриетты. Он имел в виду следующее: известно ли Ронану, что Кавински наркоман?

Ной шепнул на ухо Ронану:

– Наркотики и скорость – это синонимы?

Ронан промолчал. Он сомневался, что этот разговор уместен в церкви.

– Я знаю, ты думаешь, что ты настоящий отморозок, – продолжал Диклан. – Но поверь, ты далеко не такой крутой, каким себя считаешь.

– Иди к черту, – огрызнулся Ронан в ту самую секунду, когда у задних дверей появились мальчики-алтарники.

– Ребята, – умоляюще сказал Мэтью. – Ведите себя благочестиво.

Диклан и Ронан замолчали. Они молчали во время первого гимна, которому Мэтью радостно подпевал, во время чтения Евангелия, когда Мэтью мило улыбался, и во время проповеди, которую Мэтью незаметно проспал. Они молчали во время причастия, когда Ной остался сидеть на скамье, Диклан захромал по проходу за облаткой, Ронан закрыл глаза, ожидая благословения – «пожалуйста, Господи, что я должен понять о самом себе?» – а Мэтью покачал головой, глядя на вино. Они молчали во время последнего песнопения, когда священник и алтарники вышли из церкви.

Во дворе они увидели девушку Диклана, Эшли, которая ждала на дорожке. На ней было нечто с первой страницы «Пипл» или «Космополитан», волосы переливались соответствующим блондинистым оттенком. В каждом ухе у Эшли красовались три крошечные золотые сережки. Она, казалось, не обращала никакого внимания на то, что Диклан обманывал ее, а Ронан ненавидел. По правде сказать, она тоже ненавидела Ронана.

Он криво улыбнулся.

– Боишься загореться, если войдешь?

– Я отказываюсь участвовать в церемонии, которая не предполагает равных духовных возможностей для женщин, – парировала Эшли.

Она, впрочем, избегала взгляда Ронана, говоря это, и не смотрела на Ноя, хотя тот тихонько хихикнул.

– Вы заказывали свои убеждения по одному каталогу? – поинтересовался Ронан.

– Ронан… – начал Диклан.

Тот достал ключи от машины.

– Я уезжаю.

Он обменялся с Мэтью особым рукопожатием, которое они изобрели четыре года назад, и напоследок посоветовал старшему брату:

– Берегись грабителей.

Участвовать в уличных гонках Ронану Линчу было не так легко, как все думали. Большинство людей соблюдают скоростной режим. Из-за негативных откликов, который получает дорожная агрессия, большинство водителей либо слишком осторожны, нерешительны, принципиальны, либо слишком невнимательны, чтобы заметить провокацию. А те, кто не прочь сорваться со светофора и поиграть в обгон, обычно сознают, что их автомобили для этого не предназначены. Короче говоря, хорошие гонщики на дороге не валяются. Их надлежит культивировать.

Именно так Ронан Линч и находил себе неприятности.

Для начала – машина поярче. Ронан часами сновал в потоке транспорта, будучи обладателем единственного черного автомобиля среди машин, похожих на конфеты. Он искал комби и двухместки. Почти никогда не гонялся с кабриолетами. Никто не любит, когда волосы путаются от ветра. Виш-лист уличного гонщика: побольше дополнительных прибамбасов, зияющее выхлопное отверстие, заниженная посадка (почти пузом по асфальту), здоровые воздухозаборники, тонированные передние фары, языки пламени на крыльях. И задний спойлер. Чем больше он походил на рукоятку для подъема машины, тем лучше. Очертания бритой головы в салоне или заломленной набок шляпы также многое сулили, как и рука, свешенная за окно. В идеале – загорелая и держащаяся за зеркальце. Грохочущие басы были сигналом к битве. Как и стильные номера, лишь бы буквы не складывались в какую-нибудь ванильную пошлость. Наклейки на бампере обычно вызывали неприятные ассоциации за исключением логотипа какой-нибудь студенческой радиостанции. И да, лошадиные силы были ни при чем. В половине случаев за рулем лучших спортивных машин сидели пожилые банкиры, которые сами боялись того, что скрывалось под капотом. Раньше Ронан избегал и автомобилей с несколькими пассажирами, полагая что одинокий водитель более склонен вжать педаль газа в пол на светофоре. Но теперь он знал, что правильный пассажир способен раскачать даже очень кроткого водителя. Ронан просто обожал, когда какой-нибудь смуглый тощий пацан наполовину вывешивался из полудохлой красной «Хонды», битком набитой его корешами.

Так всё и начиналось. Выстроиться на светофоре. Встретиться взглядом с противником. Выключить кондиционер, чтобы обеспечить машине дополнительную лошадиную силу. Запустить мотор. Опасно улыбнуться.

Так Ронан находил себе неприятности за исключением тех случаев, когда неприятностью был Кавински. Кавински сам его находил.

После церкви Ронан и Ной поехали в сторону того чертовски престижного района, где жили Кавински и его мать. Ронан мельком подумал, что мог бы сунуть вынесенные из сна солнечные очки в почтовый ящик Кавински или прицепить их за щетку на стекле «Мицубиси». Кондиционер «БМВ» работал на полную мощность, учитывая лютую полудненную жару. Цикады орали друг на друга. Тени не было нигде.

– Компания, – сказал Ной.

Кавински поравнялся с «БМВ» на перекрестке. Светофор над их головами загорелся зеленым, но улица за спиной была пуста – ни одной машины. У Ронана вдруг вспотели ладони. Кавински опустил окно. Ронан тоже.

– Пидор, – сказал Кавински и нажал на газ.

«Мицубиси» взревел и слегка задрожал. Это был великолепный и ужасный зверь.

– Русский, – ответил Ронан.

Он тоже нажал на газ. «БМВ» завыл, чуть ниже тоном.

– Давай не будем ругаться.

Открыв ящичек, Ронан достал оттуда очки, которые приснились ему накануне, и бросил их сквозь открытое окно на пассажирское сиденье Кавински.

Светофор загорелся желтым, затем красным. Кавински взял очки и принялся их рассматривать. Затем он наполовину спустил с носа те, которые были на нем надеты, и снова уставился на брошенные Ронаном. Тот с удовольствием отметил, что новая пара была практически точной копией оригинала. Единственное, в чем он ошибся, так это сделал их капельку темнее. Несомненно, Кавински, спец-фальсификатор, должен был оценить подарок.

Наконец Кавински скользнул взглядом по Ронану. И хитро улыбнулся. Ему понравилось, что Ронан понял суть игры.

– Отлично, Линч. Где ты их взял?

Ронан тонко улыбнулся. И выключил кондиционер.

– Так теперь и будет?

Светофор напротив загорелся желтым.

– Да, – ответил Ронан.

Светофор над ними стал зеленым. Без дальнейших проволочек оба автомобиля сорвались с места. Две секунды «Мицубиси» держался впереди, затем Кавински переключил скорость с третьей на четвертую.

А Ронан нет.

Он просто пролетел мимо.

Когда он приблизился к повороту, Кавински дважды просигналил и сделал неприличный жест. А потом Ронан потерял его из виду. Он летел к Монмутской фабрике.

Глядя в зеркало, он позволил себе тончайшую улыбку.

Вот что значило быть счастливым.

13

Блу очень нравилось, когда парни приезжали к ней.

Их присутствие в доме было приятно по нескольким причинам. Во-первых, Блу иногда надоедало составлять сто процентов не наделенного экстрасенсорными способностями населения дома номер 300 на Фокс-Вэй, а в последнее время всё чаще и чаще. Этот процент значительно разбавлялся, когда приезжали Воронята. Вторая причина заключалась в том, что Блу видела их всех, особенно Ричарда Кэмпбелла Ганси Третьего, совершенно в другом свете. Из лощеного и самоуверенного типа, каким он был, когда они впервые познакомились, на Фокс-Вэй Ганси становился самокритичным наблюдателем, одновременно увлеченным и неспособным к ясновидению. Он был привилегированным туристом в стране дикарей – очаровательно любопытным, невинно надменным, почти наверняка неспособным выжить собственными силами.

Третья причина крылась в том, что Блу ценила определенное постоянство. В школе у нее были приятели, люди, которые ей нравились. Но она знала, что они – не навсегда. Хотя Блу с большинством поддерживала хорошие отношения, она, пожалуй, ни с кем из них не хотела бы общаться всю жизнь. Девушка понимала, что проблема в ней. Она никогда не умела заводить друзей. Для Блу существовала семья (причем в доме номер 300 на Фокс-Вэй роль играло не только кровное родство) – и все остальные.

Когда парни приезжали, они переставали быть «остальными».

В настоящий момент в узких недрах дома расположились Адам и Ганси. День был распахнутый настежь, по-летнему многообещающий. Он вливался во все окна. Без долгих обсуждений Ганси и Блу пришли к выводу, что сегодня отличный день для исследований, как только появится Ронан

Ганси, в агрессивно зеленой рубашке поло, сидел за кухонным столом. Слева от него стояла стеклянная бутылка с каким-то затейливым кофейным напитком, который он привез с собой. Справа стоял целебный чай Моры. Вот уже несколько месяцев мать Блу создавала линию полезных чаев в надежде немного увеличить семейные доходы. Блу давно поняла, что «полезный» – вовсе не синоним для «вкусного», и недвусмысленно вывела себя из состава группы дегустаторов.

Ганси ничего этого не знал, а потому принял то, что ему дали.

– Кажется, я больше не могу ждать. Но надо минимизировать риск, – заявил он, пока Блу рылась в холодильнике.

Кто-то забил всю полку отвратительным магазинным пудингом.

– Не думаю, что мы можем сделать процесс абсолютно безопасным, но, несомненно, есть способ действовать осторожнее.

На мгновение Блу показалось, что он имеет в виду процесс поглощения чая. Затем она поняла, что речь о Кабесуотере. Блу любила его – любовью, которую было трудно удержать в себе. Ей всегда нравился огромный бук на заднем дворе, и дубы, растущие на Фокс-Вэй, и леса в целом, но жизнь не готовила Блу к зрелищу деревьев в Кабесуотере. Древних, скрюченных и разумных. И… они знали, как ее зовут.

И девушка подозревала, что за этим кроется намек на нечто большее.

Мора внимательно наблюдала за Ганси. Блу подозревала, что его слова тут ни при чем; просто Мора ждала, когда он попробует кошмарное зелье, которое она ему налила.

– Я знаю, что ты собираешься сказать, – предупредила Блу, достав йогурт.

На дне были кусочки фруктов, но она решила, что просто объест вокруг. Она плюхнулась на стул и продолжала:

– Ты сейчас скажешь: «В таком случае не берите с собой Блу».

Мора помахала рукой, как бы говоря: «Если знаешь, зачем спрашиваешь?»

Ганси моргнул.

– Что? А, это потому что Блу усиливает энергию?

Девушка сердито подумала: Ганси так часто называл ее Джейн, что теперь казалось странным слышать из его уст свое нормальное имя.

– Да, – ответила Мора. – Но вообще-то я имела в виду другое, хоть это и правда. Я хотела сказать, что у Кабесуотера наверняка есть определенные правила. Всё, что связано с энергией и духами, подчиняется правилам, просто они не всегда нам известны. Такие места кажутся непредсказуемыми, но это только потому, что мы идиоты. Ты уверен, что хочешь туда вернуться?

Ганси отхлебнул целебный чай. Мора выпятила подбородок, наблюдая за движениями его кадыка. Лицо Ганси совершенно не изменилось, и он не произнес ни слова, хотя несколько секунд спустя легонько постучал себя кулаком по груди.

– Для чего, вы сказали, он полезен? – вежливо поинтересовался он.

Пока Ганси не откашлялся, его голос звучал немного странно.

– Этот чай полезен вообще, – сказала Мора. – Еще он управляет снами.

– Моими? – уточнил Ганси.

Мора многозначительно подняла бровь.

– А чьими еще ты можешь управлять?

– Хм.

– А еще он помогает при юридических затруднениях.

В ту секунду Ганси пытался, не переводя дыхания, проглотить побольше кофе, но, услышав это, оторвался и с легким стуком поставил бутылку на стол.

– А мне нужна юридическая помощь?

Мора пожала плечами.

– Спроси экстрасенса.

– Мама, – вмешалась Блу. – Хватит.

Она повернулась к Ганси и напомнила:

– Кабесуотер.

– Ах да. Так вот, никто не обязан со мной ходить, – сказал Ганси. – Но неоспоримым фактом остается то, что я ищу загадочного короля, погребенного где-то на силовой линии, – и на ней же находится загадочный лес. Я не готов сбросить со счетов это совпадение. Мы можем поискать где-нибудь еще, но лично я думаю, что Глендауэр здесь. И я не хочу медлить теперь, когда силовая линия пробудилась. Такое ощущение, что время истекает…

– Ты по-прежнему уверен, что хочешь найти Глендауэра? – уточнила Мора.

Блу уже знала, что этот вопрос не имеет смысла. Даже не глядя на Ганси, она могла его описать. За столом сидел богатый мальчик, одетый, как манекен с витрины модного магазина, и причесанный, как телеведущий – но глаза у Ганси напоминали сонный пруд в Кабесуотере. Он был полон неутолимого желания, которое скрывал; но, увидев его раз, Блу о нем уже не забывала. Однако Ганси не сумел бы объяснить это Море.

А объяснять это Блу ему просто не приходилось.

В этом и заключалось его «нечто большее».

Очень сдержанно Ганси произнес:

– Да, уверен.

– Ты можешь погибнуть, – сказала Мора.

Настал неловкий момент. Двое из присутствующих знали, что третий умрет в пределах девяти месяцев, а тот, кому предназначалось умереть, не знал ничего.

– Да, – ответил Ганси. – Знаю. Я уже один раз это сделал. Умер, в смысле. А тебе не нравятся кусочки фруктов? Они же вкусные.

Последняя фраза была адресована Блу, и та протянула ему почти пустой стаканчик из-под йогурта. Очевидно, Ганси надоело говорить про смерть.

Мора вздохнула и сдалась – и тут на кухню влетела Калла. Она не сердилась. Просто она всегда влетала.

Калла распахнула холодильник и вытащила из него баночку с пудингом. Держа ненавистную магазинную гадость в руке, она повернулась к Ганси и прогремела:

– Не забывай, что Кабесуотер – это игра, в которую многие играют гораздо дольше, чем ты. И они знают, где получить новую экспу.

Она вышла. Мора за ней.

– Хм, – сказал Ганси.

– Да, – подтвердила Блу.

Она отодвинула стул, чтобы пойти за Морой, но тут Ганси протянул руку.

– Подожди, – негромко произнес он.

– Зачем?

Бросив взгляд в сторону гостиной, он сказал:

– Э… Адам.

Блу мгновенно вспомнила Адама, слетевшего с тормозов. У нее вспыхнули щеки.

– А что с ним такое?

Ганси потер пальцем нижнюю губу. Этот задумчивый жест он повторял так часто, что удивительно было, как он вообще не стер ее напрочь.

– Ты рассказала ему о своем поцелуйном проклятии?

Блу подумала, что прежние ощущения были ерундой по сравнению с пламенем, вспыхнувшим в ту секунду.

– Ты, надеюсь, не проболтался?

Ганси как будто слегка обиделся.

– Ты же велела мне молчать.

– Нет. Я ему не рассказала.

– Может быть, пора?

Кухня казалась недостаточно уединенным местом, и оба невольно придвинулись как можно ближе друг к другу, чтобы их голоса не разносились по коридору. Блу прошипела:

– Всё под контролем. И я совершенно не хочу обсуждать это с тобой – особенно с тобой!

– Особенно? – повторил Ганси. – Что же делает меня таким особенным?

Блу понятия не имела. Смутившись, она ответила:

– Ты… ты не моя бабушка, например.

– Ты бы стала обсуждать с ней свою личную жизнь? Лично я не рискнул бы. Моя бабушка, впрочем, очень милая женщина. Правда, лысая и расистка.

Ганси обвел взглядом кухню, словно кого-то искал.

– А твоя где? Разве не все твои родственницы где-то здесь, в этом доме?

Блу яростно прошептала:

– Не будь таким…

– Невежливым?

– Наглым! Обе мои бабушки умерли.

– О боже. А от чего?

– Мама всегда говорила – оттого, что лезли не в свое дело.

Ганси совершенно забыл, что они секретничают, и оглушительно расхохотался. Это был могучий порыв. Когда Ганси замолчал, смех остался у него в глазах.

Что-то в душе у Блу потянуло за ниточку.

«О нет», – подумала она. И тут же успокоила себя: «У Ричарда К. Ганси Третьего красивый рот. Теперь я знаю, что у него, когда он смеется, красивые глаза. Но это еще не любовь».

И добавила: «Адам. Не забывай про Адама».

– Логично, что у твоего проклятия есть семейная история, – сказал Ганси. – Вы пожираете своих мужчин? Куда они деваются? У вас есть подвал?

Блу встала.

– Наш дом похож на тренировочный лагерь. Они просто не справляются. Бедные.

– Бедный я, – подтвердил Ганси.

– Ага. Подожди здесь.

Блу испытала легкое облегчение, когда оставила его на кухне; сердце у нее колотилось так, словно она бежала. Мора и Калла еще стояли в коридоре, о чем-то тихонько совещаясь. Блу сказала матери:

– Послушай, мы совершенно точно все идем в Кабесуотер. Сегодня же вечером, когда освободится Ронан. Таков план. Мы придерживаемся плана.

Мору это заявление встревожило заметно меньше, чем опасалась Блу. Честно говоря, она совсем не выглядела встревоженной.

– Зачем ты мне это говоришь? – поинтересовалась Мора. – И почему ты такая красная?

– Потому что ты моя мать. Потому что ты старшая. Потому что нужно сообщать людям о своих намерениях, если собираешься путешествовать по опасному маршруту. А лицо у меня всегда такое.

– Хм, – сказала Мора.

– Хм, – сказала Калла.

Блу с подозрением спросила:

– Ты ведь не собираешься мне запрещать?

– Не в этот раз.

– Смысла нет, – согласилась Калла.

– А на чердаке гадальная миска, – сообщила Блу.

Мора заглянула в гостиную.

– Нет.

Блу настаивала:

– Кто-то ей пользуется.

– Нет.

Блу, на грани срыва, произнесла:

– Ты не можешь просто взять и сказать, что ее там нет и что ею не пользуются! Я не ребенок. И у меня есть глаза и мозги.

– А что ты хочешь, чтобы я сказала? – поинтересовалась Мора.

– Правду. Я, например, только что сказала правду ТЕБЕ.

– Да, – подтвердил Ганси с кухни.

– Замолкни! – одновременно крикнули Блу и Калла.

Мора вскинула руку:

– Хорошо. Миской пользовалась я.

– Зачем?

Калла ответила:

– Чтобы поискать Орешка.

«Моего отца!» Пожалуй, не стоило удивляться – ведь Нив пригласили сюда, чтобы найти его. Она пропала, а местонахождение Орешка так и оставалось загадкой.

– Ты, кажется, говорила, что гадать по миске – плохая идея.

– Это как водка, – произнесла Калла. – Зависит от производителя.

Занеся ложку над баночкой с пудингом, она заглянула в другую комнату, и Мора – тоже.

Блу вытянула шею, чтобы понять, на что они смотрят. Но там не было никого, кроме Адама. Он сидел в гадальной один, и рассеянный утренний свет придавал ему мягкий и пыльный вид. Он вытащил из мешочка колоду таро и разложил все карты рисунками вверх, в три длинных ряда. Облокотившись на стол, Адам изучал изображения на каждой карте по очереди и елозил локтями, чтобы перебраться к следующей. Он совершенно не походил на Адама, способного вспылить. Только на Адама, с которым Блу когда-то познакомилась. Это-то и пугало – что всё случалось без предупреждения.

Мора нахмурилась. И негромко произнесла:

– Кажется, мне надо побеседовать с этим юношей.

– Да, кому-то надо, – ответила Калла, направляясь к лестнице.

Каждая ступенька возмущенно стонала, и Калла мстительно наступала на следующую изо всех сил.

– Только не я. Я переросла крушения поездов.

Блу в тревоге спросила:

– С ним всё так плохо?

Мора пощелкала языком.

– Калла любит драму. Крушение! Если поезду нужно столько времени, чтобы сойти с рельсов, я бы не стала называть это крушением. Скорее, падением.

Сверху донесся радостный смешок Каллы.

– Ненавижу вас обеих, – сказала Блу, когда мать засмеялась и поскакала по лестнице вслед за Каллой. – Если не ошибаюсь, вы должны использовать свои способности во благо!

Спустя некоторое время Адам, не поднимая глаз, заметил:

– Мне вообще-то всё слышно.

Блу горячо надеялась, что он имел в виду только разговор с Морой и Каллой, а вовсе не кухонную беседу с Ганси.

– А ты считаешь себя крушением поезда?

– Это значило бы, что изначально я стоял на рельсах, – ответил Адам. – Так мы поедем в Кабесуотер, когда Ронан освободится?

Ганси появился в дверях рядом с Блу и потряс пустой бутылкой.

– Всё честно, – проговорил он тоном, который намекал, что он выбрал экологичный кофейный напиток исключительно для того, чтобы иметь возможность сказать об этом Блу и услышать в ответ: «Молодец, типа, бережешь окружающую среду».

Блу сказала:

– Не забудь выкинуть бутылку.

Он ослепительно улыбнулся и стукнул кулаком по косяку.

– Да, Пэрриш. Мы отправляемся в Кабесуотер.

14

Спросите кого угодно. Дом номер 300 на Фокс-Вэй (Генриетта, штат Вирджиния) – то место, куда нужно обращаться, если вас интересует незримое, загадочное, потустороннее и еще не случившееся. За вполне разумную плату любая из женщин, живущих под этой кровлей, почитает вам по руке, разложит карты, очистит ауру, поможет связаться с умершими родственниками или просто выслушает жалобы на то, какая жуткая неделя у вас выдалась. В будни ясновидение часто бывало работой.

Но по выходным, когда на сцену выступали коктейли, оно нередко становилось игрой. Мора, Калла и Персефона рылись в поисках журналов, книг, коробок из-под хлопьев, старых карт таро – чего угодно с надписями или картинками. Одна выбирала картинку и прятала ее от остальных, а те экспериментировали, пытаясь добиться максимальной точности. Они угадывали, повернувшись спинами друг к другу, разложив карты, расставив на столе то или иное количество свечей, стоя в ведрах с водой, перекрикиваясь за три или семь ступенек из коридора. Мора называла это «непрерывным образованием». Калла – проституцией. Персефона – «той штукой, которой можно заняться, если по ящику нечего смотреть».

В тот день, после того как Блу, Ганси и Адам уехали, работы не предвиделось. В воскресенье всегда наступало затишье, даже для тех, кто не ходил в церковь. Не то чтобы женщины, обитавшие в доме номер 300 на Фокс-Вэй, в воскресенье лишались паранормальных способностей. Они обладали ими ВСЕГДА, поэтому седьмой день недели ничем не отличался от остальных. После того как молодежь уехала, женщины бросили дела, собрались в потрепанной, но уютной гостиной и принялись за игру.

– Я уже почти достаточно пьяна для того, чтобы выйти за рамки, – объявила Калла.

В этой компании она была не единственной пьющей, но ближе всех к выходу за рамки.

Персефона с сомнением уставилась на дно своего бокала. Очень тихим голосом (как всегда) она грустно произнесла:

– А я совсем трезвая.

– Это твоя русская кровь, – предположила Мора.

– Эстонская, – поправила Персефона.

И тут позвонили в дверь. Мора со вкусом выругалась – одним метко подобранным и очень конкретным словом. Калла выругалась не так изящно – бо́льшим количеством слов с меньшим количеством слогов. Затем Мора вышла в коридор и вернулась в гостиную с каким-то рослым мужчиной.

Он был очень… серым. В темно-серой рубашке, которая подчеркивала мускулистые плечи, в еще более серых брюках. Волосы у него были пепельные, лишенные цвета, модная недельная щетина на подбородке – тоже. И даже глаза.

Ни от одной женщины не ускользнуло, что он красив.

– Мистер…

Он понимающе улыбнулся.

– Грей.

И у всех губы сами сложились в понимающую улыбку.

Мора объяснила:

– Он попросил сеанс.

– Контора закрыта, – с величайшим презрением сказала Калла.

– Калла груба, – своим кукольным голоском произнесла Персефона. – Мы работаем по выходным. Но сейчас мы заняты?

Это было сказано вопросительным тоном и сопровождалось беспокойным взглядом в сторону Моры.

– Вот именно, – подтвердила Мора. – Но оказалось, что мистеру… Грею на самом деле не нужен сеанс. Он писатель, который изучает экстрасенсов. Он просто хочет понаблюдать.

Калла погремела льдом в бокале. Одна бровь у нее выглядела исключительно скептически.

– А что вы пишете, мистер Грей?

Он добродушно улыбнулся. Они заметили, что у него необыкновенно прямые зубы.

– Триллеры. А вы любите читать?

Калла что-то прошипела в ответ и указала на гостя бокалом с отпечатком сливовой губной помады.

– Так вы не против, если он останется? – спросила Мора. – Он разбирается в поэзии.

Калла усмехнулась.

– Прочтите хоть четверостишие, и я принесу вам выпить.

Без малейших колебаний, без намека на неловкость Серый Человек сунул руки в карманы темно-серых брюк и продекламировал:

– «Куда пропала лошадь? Куда подевалась юность? Куда ушел даритель сокровищ? Где пирующие, где веселье в зале? Увы, яркие кубки; увы, воин в кольчуге; увы, слава князя! Прошло то время, затерявшись под венцом ночи, словно его и не бывало».

Калла оттопырила губы.

– Прочтите то же самое на древнеанглийском, и в вашу выпивку я добавлю спиртное.

Он прочел.

Калла встала и пошла за бокалом.

Когда она вернулась, а Серому Человеку предложили место на протертой кушетке, Мора сказала:

– Предупреждаю – если попробуете что-нибудь выкинуть, у Каллы есть перцовый баллончик.

Калла протянула ему напиток, а затем, в качестве подтверждения, достала из маленькой красной сумочки маленький черный баллончик.

Мора указала на свою третью товарку.

– А Персефона – русская.

– Эстонка, – негромко поправила та.

– А я… – Мора предъявила весьма убедительный кулак, – я могу вбить человеку нос в мозг.

– Какое совпадение, – добродушно сказал Серый Человек. – Я тоже.

Он с любопытством – одновременно вежливым и лестным – наблюдал, как Мора собрала с кушетки карты. Он даже наклонился, чтобы подобрать ту, которую она пропустила.

– А этому парню сильно не повезло, – заметил он.

На карте был изображен мужчина, пронзенный десятью мечами. Жертва лежала ничком, как обычно бывает, если человека пронзить десятью мечами.

– Так обычно выглядит тот, с кем покончила Калла, – пояснила Мора. – Хорошие новости: десятки означают конец цикла. Конкретно эта карта символизирует максимум худшего.

– Мало что может быть хуже, чем десять мечей в спине и полный рот пыли, – согласился Серый Человек.

– Смотрите, – сказала Мора, – его лицо слегка похоже на ваше.

Серый Человек внимательнее изучил карту. Затем коснулся пальцем клинка, воткнутого в спину жертвы.

– А этот меч немного похож на вас.

Он посмотрел на Мору. Это был не просто взгляд. Она посмотрела на гостя. И это тоже был не просто взгляд.

– Так, – сказала Калла.

– Окажите услугу, мистер Грей, – попросила Мора, протянув ему колоду. – Спросите – снизу или сверху?

Мистер Грей очень серьезно отнесся к этой обязанности. Он обратился к Калле:

– Снизу или сверху?

– Тройка кубков. Сверху, конечно, – ответила Калла, одарив его злой сливовой улыбкой. – Единственный вариант.

Мистер Грей взял карту сверху и перевернул. Разумеется, это была тройка кубков.

Мора усмехнулась. И сказала:

– Императрица. Снизу.

Серый Человек извлек карту снизу колоды и показал присутствующим. Платье императрицы было намечено широким черным мазком, а корона украшена то ли плодами, то ли драгоценными камнями.

Серый Человек медленно зааплодировал.

– Четверка жезлов, внизу, – продолжала Калла.

– Десятка монет, наверху, – парировала Мора.

– Туз кубков, внизу, – сказала Калла.

Мора шлепнула ладонью по подлокотнику кушетки.

– Солнце, внизу.

– Четверка мечей, наверху, – отозвалась Калла, и ее рот превратился в смертоносный лиловый изгиб.

Серый Человек одну за другой переворачивал карты, и предсказания оказывались правильными.

Тихий голос Персефоны пробился сквозь оглушительную перестрелку Моры и Каллы.

– Король мечей.

Все обернулись и посмотрели на Персефону, которая сидела, сдвинув колени и аккуратно сложив руки. Иногда она казалась одновременно восьмилетней и восьмидесятилетней; сейчас была именно такая минута.

Рука Серого Человека послушно зависла над колодой.

– Сверху или снизу?

Персефона моргнула.

– Шестнадцатая карта сверху.

Мора и Калла разом подняли бровь. Калла победила.

Серый Человек досчитал до шестнадцати, проверил разок, а затем перевернул карту и показал остальным. Король мечей, господин своего разума, владыка собственных эмоций, воплощение здравого смысла, взглянул на них с нечитаемым выражением лица.

– Это карта мистера Грея, – сказала Персефона.

Мора спросила:

– Ты уверена?

Получив безмолвное подтверждение от Персефоны, она повернулась к Серому Человеку.

– Вы считаете, что она ваша?

Серый Человек повертел ее в руках, словно она могла открыть ему свои секреты.

– Я плохо разбираюсь в таро. Это плохая карта?

– Плохих карт не бывает, – ответила Мора и смерила Серого Человека взглядом, пытаясь соотнести короля мечей с сидевшим перед ней мужчиной. – И толкование в каждом конкретном случае может сильно различаться. Однако… король мечей – это могущественная карта. Он силен, но бесстрастен… холоден. Он прекрасно умеет принимать решения, основываясь на фактах, а не на эмоциях. Нет, это не плохая карта. Но я вижу в ней кое-что еще. Что-то вроде…

– Жестокости, – договорила Калла.

Это слово произвело немедленный эффект на всех присутствующих. На Мору, Персефону и Каллу нахлынули воспоминания о Нив, поскольку были самыми свежими; за ними последовал образ Ганси со сломанным пальцем. Серый Человек вспомнил плавающий взгляд Диклана Линча и кровь, льющуюся у него из носа. «Жестокость».

– Да, жестокость, – повторила Мора. – Ты это имела в виду, Персефона? Да.

Все три женщины бессознательно подались друг к дружке. Иногда Мора, Персефона и Калла казались тремя частями чего-то целого, а не тремя отдельными женщинами. Затем они, как одна, повернулись к мистеру Грею.

Он признал:

– Да, моя работа иногда связана с жестокостью.

– Кажется, вы сказали, что собираете материалы для книги, – с легким раздражением напомнила Мора.

– Я соврал, – признался Серый Человек. – Извините. Мне пришлось соображать быстро, когда вы сказали, что сеанса не будет.

– А на самом деле?

– Я киллер.

На несколько секунд воцарилась тишина. Ответ Серого Человека прозвучал довольно легкомысленно, но голос намекал на обратное. Такого рода ответ требовал немедленного уточнения или разъяснения – но он ничего не предложил.

Мора сказала:

– Не смешно.

– Да, – согласился Серый Человек.

Все ждали реакции Моры. Она спросила:

– Вас привела сюда ваша работа?

– Только интерес.

– Он связан с работой?

Мистер Грей невозмутимо ответил:

– Всё связано с работой. Так или иначе.

Он не сделал абсолютно ничего, чтобы его слова было проще принять. Никто не понимал, чего он хотел – чтобы они поверили ему, или подыграли, или испугались. Он просто сделал свое признание – и ждал.

Наконец Мора сказала:

– Приятно для разнообразия увидеть в этой комнате кого-то более опасного, чем Калла.

Она взглянула на Серого Человека. Он взглянул на нее. И в этом обмене взглядами было молчаливое соглашение.

Они выпили еще. Серый Человек задавал разумные вопросы, полные мрачного юмора. Через некоторое время он встал, собрал пустые бокалы и отнес их на кухню, а потом взглянул на часы и объявил, что ему пора откланяться.

– Поверьте, мне бы хотелось остаться.

Он спросил, можно ли зайти еще разок на неделе.

И Мора сказала «да».

Когда он ушел, Калла порылась в его бумажнике, который стянула в передней.

– Удостоверение фальшивое, – сообщила она, засовывая бумажник между диванных подушек на том месте, где сидел гость. – Но кредиток он хватится. Почему ты вообще согласилась?

– Некоторые вещи я предпочитаю держать на глазах, – ответила Мора.

– А, – сказала Персефона. – Полагаю, мы все знаем, что ты имеешь в виду.

15

Адам помнил, каким жестоким он считал Ганси. В первый месяц пребывания в Академии Агленби он ежедневно сомневался в своем решении поступить в эту школу. Другие мальчики казались чужими и страшными; он думал, что никогда не сможет стать таким, как они. Каким наивным он был, когда полагал, что сумеет обзавестись комнатой, вроде тех, где жили остальные ученики Агленби! И хуже всех был Ганси. У прочих мальчиков внешкольная жизнь шла по остаточному принципу. Однако Ганси… невозможно было забыть, что он прибыл сюда, имея свои сложившиеся привычки, и применил остаточный принцип к Агленби. На этого человека устремлялись все взгляды, когда он шагал в спортзал. Он весело улыбался, когда его вызывали отвечать на уроке латинского языка, и вечно задерживался после занятий, чтобы поболтать с учителями как с равными – «мистер Ганси, задержитесь на минутку, я нашел статью, которая, полагаю, вас заинтересует». У него были самая интересная машина и друг, обладавший дикарской красотой – Ронан Линч. Ганси во всех возможных смыслах был противоположен Адаму.

Они не разговаривали. Да и с какой стати? Адам, как тень, пробирался в класс, сидел опустив голову, внимательно слушал и старался избавиться от местного акцента. Ганси, ослепительное солнце, сиял на другом конце вселенной; он находился слишком далеко, чтобы повлиять на Адама. Хотя Ганси, казалось, дружил со всей школой, рядом с ним постоянно был только Ронан. И эта дружба – безмолвные взгляды и кривые улыбки – наводила Адама на мысль, что Ганси, видимо, жесток. Он думал: Ронан и Ганси смеются над шуткой, объект которой – весь остальной мир.

Нет, Адам и Ганси не общались.

Они не перекинулись и словом за полтора месяца, вплоть до того самого дня, когда Адам по пути в школу проехал на своем велосипеде мимо «Камаро». Темные следы колес отмечали путь к обочине, капот был откинут. Ничего удивительного: Адам уже дважды наблюдал, как «Камаро» тащили на буксире. Не было никакой причины полагать, что Ганси, согнувшемуся над мотором, понадобится помощь Адама. Скорее всего, он уже позвонил верному механику.

Но Адам остановился. Он до сих пор помнил, как ему тогда было страшно. Из всех мучительных моментов в Агленби это был наихудший – когда он поставил свой старый велосипед рядом с великолепным, ярко-оранжевым «Камаро» Ричарда К. Ганси Третьего и стал ждать, когда тот обернется. В животе у Адама всё сжималось от страха.

Ганси обернулся и спросил с очаровательным плавным акцентом:

– Адам Пэрриш?

– Да. Ди… Ричард Ганси?

– Просто Ганси.

Адам уже понял, почему «Камаро» заглох. Он набрался смелости и спросил:

– Хочешь, я починю? Я немного разбираюсь в машинах.

– Нет, – коротко ответил Ганси.

Адам хорошо помнил, как у него горели уши. Он жалел, что остановился. Он ненавидел Агленби. Адам знал, что он ничтожество, и, конечно, Ганси сознавал это как никто другой. Всю никчемность Адама. Он замечал его свитер, купленный в секонд-хенде, поганый велосипед, дурацкий акцент. Адам сам не знал, с чего ему пришло в голову остановиться.

А потом Ганси – с глазами, полными настоящего Ганси – сказал:

– Пожалуйста, покажи мне, в чем проблема. Если можно. Нет смысла держать машину, если я не говорю на ее языке. К слову о языках, ты каждый день будешь заниматься со мной латынью. Ты ее знаешь не хуже Ронана.

Этого вообще не должно было случиться, но их дружба окрепла за то время, какое понадобилось, чтобы добраться до школы. Адам показал, как понадежнее закрепить заземлитель, потом Ганси наполовину засунул его велосипед в багажник, и они доехали до Агленби вместе. Адам признался, что работает в автомастерской, чтобы не вылететь из школы, а Ганси повернулся к нему и спросил:

– Что ты знаешь про валлийских королей?

Иногда Адам гадал, что случилось бы, если бы в тот день он не остановился. И что было бы с ним теперь.

Возможно, он ушел бы из Агленби. И уж точно не сидел сейчас бы в «Камаро», ехавшем по направлению к волшебному лесу.

Ганси был как пьяный теперь, когда они решили вернуться в Кабесуотер. Больше всего он терпеть не мог стоять на месте. Он велел Ронану включить какую-нибудь ужасную музыку – конкретно в этом Ронан всегда охотно повиновался – и принялся насиловать «Камаро» на каждом светофоре по пути из города.

– Давай, давай! – задыхаясь, кричал Ганси. Он, конечно, говорил сам с собой, ну или с коробкой скоростей.

– Не позволяй почуять твой страх!

Блу вопила всякий раз, когда раздавался рев мотора, но, в общем, от радости. Ной выбивал дробь на спинке кресла Ронана. Адам, со своей стороны, не особо буйствовал, но изо всех сил старался не выглядеть слишком спокойным, чтобы не портить настроение остальным.

Они не были в Кабесуотере с тех пор, как он совершил жертвоприношение.

Ронан опустил окно, впустив порыв горячего воздуха и запах асфальта и скошенной травы. Ганси последовал его примеру. У Адама вспотела поясница, прижатая к виниловому сиденью, но руки были холодные. Не предъявит ли Кабесуотер свои права на него, как только он вернется?

«Что я наделал?»

Ганси, болтая высунутой наружу рукой, похлопал машину по боку, как лошадь.

– Молодец, «кабан». Молодец.

Адаму казалось, что он наблюдал за всем этим извне. И что его вот-вот должно было посетить очередное видение, вроде быстро мелькнувшей карты таро.

Что это? Что-то стоит на обочине?

«Я не могу доверять собственным глазам».

Ганси откинулся на спинку и склонил голову набок, пьяный и поглупевший от счастья.

– Обожаю эту машину, – сказал он – громко, чтобы перекрыть шум мотора. – Надо было купить еще четыре таких. Из одной пересаживаться в другую. Одна может быть гостиной, другая кухней, в третьей буду спать…

– А четвертая? Каморка дворецкого? – крикнула Блу.

– Не будь такой эгоисткой. Комната для гостей.

«Камаро» свернул на грунтовку, которая вела к лесу, и за машиной взвилось облако пыли. По мере того как они поднимались в гору, перед ними разворачивалось бесконечное зеленое поле. Достигнув вершины, они должны были увидеть линию деревьев – то место, где начинался Кабесуотер.

В животе у Адама всё сжалось от внезапного волнения, такого же сильного, как в тот день, когда он впервые остановил свой велосипед рядом с машиной Ганси. С его губ почти сорвались какие-то слова. Адам не знал, какими они могли быть. «Еще одна картинка?» Пустой экран.

Они достигли вершины холма.

Поле тянулось и тянулось. В том месте, где раньше, очевидно, протекал ручей, его пересекала канава, а дальше опять продолжалась низкорослая трава. Целые километры.

Деревьев не было.

Мотор затих.

Ганси проехал еще несколько футов, прежде чем нажать на тормоз. Все головы в машине повернулись к этому бесконечному полю и старому руслу. Не то чтобы раньше там были деревья, а потом они куда-то делись. Ганси не видел ни пней, ни следов от колес. Всё выглядело так, будто деревьев никогда и не было.

Он протянул руку, и Ронан немедленно открыл бардачок и достал тетрадь. Ганси медленно принялся ее листать, пока не нашел страницу с аккуратно записанными координатами Кабесуотера. Блу затаила дыхание.

Это было просто нелепо. Всё равно что проверять координаты Монмутской фабрики. Они и так знали, где она находилась.

– Джейн, – произнес Ганси, протягивая ей свой телефон, – пожалуйста, проверь навигатор.

Он прочитал цифры. Потом еще раз.

Блу, разворачивая карту на экране, повторила. Цифры были те же самые. Координаты, которые приводили их сюда в предыдущие разы. Координаты, которые привели сюда учителя латыни и Нив.

Они не промахнулись поворотом. Не проехали слишком далеко, не остановились в другом месте. Именно здесь они нашли Кабесуотер. Именно здесь всё началось.

Наконец Ной это озвучил.

– Он исчез.

16

И «Камаро» сломался.

Чувство времени у него было идеальное. При обычных обстоятельствах машину переполняли звуки – вопило радио, туда-сюда перелетали реплики. Никто не различил бы первые негромкие звуки того, как жидкость наполняла легкие «Камаро». Но теперь, замолчав при виде невозможного, они все услышали, что мотор на мгновение замер. Услышали, как приглушенное радио запнулось, словно сбилось с мысли. Услышали, как кондиционер вежливо кашлянул в кулак.

У них было достаточно времени, чтобы поднять головы и посмотреть друг на друга.

А потом мотор заглох.

Внезапно лишившись усилителя, Ганси заставил машину откатиться к обочине. Он зашипел сквозь зубы; точно такой же звук издавали покрышки, касаясь гравия.

Затем настала полная тишина.

И немедленно начала наваливаться жара. Мотор подергивался, и это напоминало судороги умирающего. Адам уткнулся лбом в колени и обхватил голову руками.

Ронан сразу же рыкнул:

– Эта машина! Эта гребаная машина, чувак. Будь это «Плимут Вояджер», его бы уже давно казнили за военные преступления.

Адам подумал, что состояние «кабана» идеально воплощало его чувства. Машина не умерла, просто сломалась. А его не отпускал вопрос, что значит для него исчезновение Кабесуотера. «Почему всё так сложно?»

– Адам, – позвал Ганси.

Тот поднял голову.

– Генератор. Возможно.

– Я не понимаю, что это.

Ганси, казалось, почти испытывал облегчение от того, что «кабан» умер. Наконец-то у него появилась конкретная задача. Если он не мог исследовать Кабесуотер, то мог, по крайней мере, вытащить их всех отсюда.

– Скажи это на знакомом языке.

– In indiget homo аккумулятор, – буркнул Ронан.

– Он прав, – сказал Адам. – Будь у нас новый аккумулятор, мы поменяли бы его, и «кабан» довез бы нас до дома – главное, не сводить с него глаз.

Новый аккумулятор стоил сотню долларов, но Ганси бы этого даже не почувствовал.

– Вызвать буксир?

– Сегодня у Бойда инспекция, – ответил Адам.

Бойд держал единственную службу эвакуации в городе и соглашался буксировать сломавшиеся машины только в том случае, если не работал в гараже.

– Это надолго.

Ронан выскочил из «Камаро» и хлопнул дверцей. Проблема с Ронаном Линчем, как понял Адам, заключалась в том, что он не мог – и не желал – изъясняться словами. Каждую эмоцию приходилось выражать каким-то иным образом. Кулаком, огнем, бутылкой. А теперь Кабесуотер пропал, а «кабан» захромал, и Ронану нужно было судорогой всего тела выразить немой крик. Адам увидел в заднее окно, как тот подобрал камень с обочины и запустил им в куст.

– Очень много пользы, – сердито сказала Блу.

Она перебралась с заднего сиденья вперед и крикнула из окна:

– Ты очень полезен, спасибо!

Адам не разобрал ответ Ронана полностью, но там были как минимум два бранных слова.

Блу, ничуть не впечатлившись, потянулась за телефоном Ганси.

– Мы куда-нибудь можем дойти пешком?

Они с Ганси вместе склонили головы, чтобы посмотреть на экран и вполголоса обсудить варианты. При виде соприкасавшихся темных прядей Блу и пыльных волос Ганси что-то закипело в душе Адама, но это был всего лишь еще один ожог в целом море медуз.

Ронан вернулся и сунул голову в окно. Блу повернула к нему экран телефона.

– Может, сходим вот сюда?

– Универмаг Диринга? – ядовито уточнил Ронан. – Нет, это не то место, где можно добыть аккумулятор. Скорее, потерять кошелек. Или девственность.

– У тебя есть идеи получше? – поинтересовалась Блу. – Давайте побросаем камнями в кусты! Или что-нибудь разобьем! Это решит все проблемы! Давайте проявим настоящее мужество и что-нибудь сломаем!

Хотя Блу говорила, повернувшись к Ронану, Адам понимал, что ее слова были адресованы ему. Он уткнулся лицом в подголовник водительского кресла и закипел от стыда и негодования. Он вспомнил, как вздрогнула машина, прежде чем умереть. Использовала остатки энергии, а потом отказалась двигаться дальше. Еще Адам вспомнил, как Ной исчез в «Доллар-сити», пока он говорил с Ганси по телефону. А теперь пропал и Кабесуотер. Исчерпал заряд до дна.

Но это всё не имело смысла. Он же пробудил силовую линию. От нее взрывались городские трансформаторы, такая она была мощная. Силовая линия не могла страдать от недостатка энергии.

– Я позвоню Диклану, – сказал Ганси. – И попрошу привезти аккумулятор.

Ронан сказал ему всё, что думал по этому поводу, очень точно, с обилием составных слов, которые раньше не слышал даже Адам. Ганси кивнул, но все-таки набрал номер Диклана.

А затем посмотрел на Ронана, который стоял, прижавшись щекой к стеклу, так сильно, так что на коже у него появилась вмятина.

– Извини. Остальные, кому я мог бы позвонить, разъехались. Тебе необязательно общаться с Дикланом. Я сам.

Ронан стукнул кулаком по крыше «Камаро» и повернулся спиной.

Схватившись за подголовник, Ганси обратился к Адаму:

– Почему он пропал?

Адам вздрогнул от его внезапной близости.

– Не знаю.

Выпустив подголовник, Ганси посмотрел на Блу.

– Почему? Это физика? Или магия?

Адам пренебрежительно фыркнул.

– Нет, – сказала Блу. – Я понимаю, что ты имеешь в виду. Он сам пропал или его забрали?

– Может, он стал невидимым, – предположил Ганси.

Адам вряд ли верил в настоящую невидимость. Он пытался прибегнуть к ней – и тщетно, она его не защищала. Он спросил у Ноя:

– Когда мы тебя не видим, ты по-прежнему здесь?

Ной хлопнул глазами в полутьме салона. Взгляд у него сделался текучий и отстраненный. Он уже почти исчез. Это, скорее, было ощущение Ноя, чем реальный Ной.

Ронан всё слышал, потому что вдруг развернулся и снова нагнулся к окну.

– В магазине, когда он пропал, то не просто стал невидимым. Он как будто выключился. Если ты имеешь в виду, что Кабесуотер похож на Ноя, значит, он не невидим. Он куда-то делся.

На секунду наступило молчание. В этот момент Ганси, будь он Ронаном, выругался бы. Будь он Адамом, он закрыл бы глаза. Будь он Блу, он бы раздраженно огрызнулся.

Но Ганси просто потер большим пальцем нижнюю губу и собрался с духом. Он немедленно стал невозмутимым и изящным, убрав все подлинные эмоции в неведомое место. Ганси извлек тетрадь, сделал пометку на полях и заключил ее в жесткие скобки. Когда он закрыл тетрадь, вся тревога, которую он питал по поводу Кабесуотера, осталась внутри, вместе с прочими его мыслями о Глендауэре.

Некоторое время спустя (Ной к тому времени успел тихонько исчезнуть) подъехал «Вольво» Диклана, такой же тихий, насколько громким был «кабан». Ронан сказал Блу:

– Двигайся, двигайся.

И она откинула пассажирское сиденье, позволяя ему протиснуться назад. Ронан торопливо вытянулся там, забросив одну ногу на колени Адаму и откинув голову с видом беспечной непринужденности. Когда Диклан появился со стороны водительского окна, у Ронана сделался такой вид, как будто он проспал несколько дней.

– Скажи спасибо, что мне удалось вырваться, – произнес Диклан.

Он заглянул в машину, скользнув глазами по Блу и зацепившись за Ронана. Его взгляд проследовал по ноге брата, лежавшей на коленке у Адама, и лицо Диклана напряглось.

– Спасибо, Ди, – запросто сказал Ганси.

Он легко толкнул дверь, заставив Диклана попятиться (хотя, казалось, не заметил того). Разговор пошел в области переднего бампера; он превратился в битву добродушных улыбок и осторожных жестов.

Блу презрительно наблюдала за ними с переднего сиденья, а Адам внимательно – с заднего. Сидя там и обозревая плечи Диклана и выражение его лица, он вдруг понял нечто пугающее.

Диклан боялся.

Возможно, Ганси, который вообще мало что замечал, это было неочевидно, и Блу тоже, поскольку она не знала, как в норме выглядел Диклан. А чувства Ронана по отношению к старшему брату напоминали кровь в воде: он ничего не мог разглядеть сквозь ядовитые облака.

Но для Адама, который большую часть жизни боялся – не только боялся, но и пытался это скрывать, – всё было ясно.

Вопрос заключался в том, что могло грозить Диклану Линчу.

– Кто подставил твоему брату фонарь, Ронан? – спросил Адам.

Не открывая глаза, тот ответил:

– Тот же тип, который расквасил ему нос.

– И кто это был?

Ронан коротко хохотнул.

– Грабители.

Узнать что-то о Диклане от Ронана было трудно: Ронан всегда предполагал, что брат врет.

Разумеется, обычно так оно и было.

Внезапно дверца с водительской стороны распахнулась. Так громко и внезапно, что Ронан забыл притвориться спящим, а Блу и Адам испугались. В машину заглянул Диклан.

– Я знаю, ты всегда делаешь обратное тому, что я говорю, – резко произнес он, – но тебе реально лучше не высовываться. Помнишь, несколько месяцев назад я сказал, чтоб ты сидел тихо? Ты забыл?

Ронан ответил – медленно и раздраженно. Впрочем, его глаза, едва видные в теплом полумраке салона… они были ужасны.

– Я не забыл.

– А мне кажется, забыл, – продолжал Диклан. – За нами наблюдают. И если ты совершишь ошибку, испортишь жизнь нам всем. Поэтому не надо ошибок. И я знаю, что ты снова гонял по улицам. Когда потеряешь права, я…

– Диклан, – послышался голос Ганси, звучный и серьезный.

Он положил руку на плечо старшего Линча и осторожно потянул его прочь.

– Всё нормально.

Это не возымело желаемого эффекта, и Ганси добавил:

– Я знаю, ты не хочешь устраивать сцену в присутствии…

Оба посмотрели на Блу.

Та возмущенно приоткрыла рот, но слова Ганси были сродни волшебству. Диклан немедленно отступил.

Через минуту Ганси вернулся к машине.

– Прости, Джейн, – сказал он.

Его голос звучал устало, без недавней роскошной убедительности. Он тащил аккумулятор.

– Адам, будешь чинить?

Ганси произнес это так, как будто день был самый обычный, как будто они возвращались с заурядной прогулки, как будто ничего не произошло. Братья Линчи поругались, но это всего лишь доказывало, что оба живы. «Кабан» умер, но он вечно либо умирал, либо воскресал.

Но всё, чего Ганси не сказал, все чувства, которым он не позволил отразиться на своем лице, так и вопили: «Кабесуотер исчез».

17

Маска была отцовская.

Даже во сне Ронан не мог вернуться в Амбары, но нечто тамошнее посетило его само. В реальности эта маска висела на стене в столовой, вне досягаемости любопытных рук. Во сне она располагалась на уровне лица в убогом жилище Адама. Она была вырезана из гладкого темного дерева и походила на дешевый туристический сувенир. Круглые удивленные глаза, рот, приоткрытый в добродушной улыбке, достаточно широкой, чтобы вместить множество зубов.

– Это нечестно, – сказала Девушка-Сирота на латыни.

Раньше ее там не было, но она появилась. Ее присутствие сразу же напомнило Ронану, что он спит. Этот момент, когда он понимал, что создал всё вокруг силой собственного разума, и был тем самым, когда Ронан мог забрать что-нибудь с собой. Это был ЕГО мир. Он мог сделать с ним что угодно.

– Нечестно, – настойчиво повторила она. – Воображать чужое.

Она имела в виду маску, конечно. Которая, несомненно, пришла из головы отца.

– Это мой сон, – напомнил Ронан. – На, я принес тебе курицу.

Он протянул ей коробку с жареными крылышками, которые она с жадностью слопала.

– Кажется, я психопомп, – сказала она с набитым ртом.

– Это что такое?

Оборванная девушка запихнула в рот крылышко целиком, вместе с костями.

– Полагаю, это значит, что я ворон. А ты вороненок.

Ронан почему-то разозлился. Он отобрал у нее остатки еды и поставил коробку на комод, который исчез, стоило ему отвернуться.

– Кабесуотер пропал, – произнес он.

– «Далеко» не значит «пропал».

Это сказал Адам. Он стоял за спиной у Ронана. В школьном свитере, но с испачканными машинным маслом пальцами. Он прижал грязную руку к маске. Адам не спросил разрешения, однако Ронан не стал ему мешать. Помолчав секунду, Адам снял маску со стены и приложил ее к лицу.

Испуганно взвизгнув в знак предостережения, Девушка-Сирота спряталась за спиной Ронана.

Но Адам уже в кого-то превращался. Маска пропала, или она стала лицом Адама, ну или лицо Адама было вырезано из дерева. Каждый зуб, сверкавший в улыбке, говорил о голоде; изящные черты Адама сделались ненасытными, а глаза отчаянными и яростными. На шее вздулась толстая вена.

– Occidet eum! – взмолилась Девушка-Сирота, цепляясь за Ронана.

Начинался кошмар. Ронан слышал, как приближаются ночные ужасы, жаждущие его крови и его скорби. Их крылья бились в такт с его сердцем. А он не настолько властвовал над ситуацией, чтобы прогнать тварей.

Потому что кошмаром теперь был Адам. Маска стала чем-то другим, и Адам стал чем-то другим, он превратился в тварь, стоявшую так близко, что до нее можно было дотронуться. Думать об этом значило замереть от ужаса при виде того, как Адама пожирают изнутри. Ронан даже не мог понять, где заканчивается маска; перед ним был только Адам, чудовище, полное зубов.

Девушка прорыдала:

– Ронан, implore te!

Ронан взял Адама за руку и назвал его по имени.

Адам напал. Зубы, зубы, зубы. Но даже когда он прыгнул на Ронана, одной рукой он продолжал цепляться за ставшую невидимой маску, пытаясь освободиться от нее. От его прежнего лица ничего не осталось.

Адам ухватил Ронана за шею, запустив пальцы в кожу.

Невзирая на мольбы Девушки-Сироты, Ронан не мог убить его. Это же был Адам.

Открылся рот – врата к кровавой гибели.

Ниалл Линч научил Ронана боксировать. Некогда он сказал сыну: «Выкинь из головы все капризы».

Ронан выкинул из головы все капризы.

Он ухватился за маску. Единственным способом нащупать ее край было схватить Адама за руку, которая по-прежнему упрямо цеплялась за маску. Покрепче упершись ногами, Ронан дернул. Но маска слетела легко, как лепесток с цветка. Она была тюрьмой только для Адама.

Адам, шатаясь, отступил.

Маска была тонкой, как лист бумаги, и всё еще теплой от судорожного дыхания Адама. Девушка-Сирота уткнулась лицом в Ронана, ее тело сотрясалось от рыданий. Еле слышным голосом она проговорила:

– Tollerere me a hic, tollerere me a hic…

«Забери меня отсюда, забери меня отсюда».

Ночные кошмары приближались. Они были так близко, что он мог их учуять.

Адам издавал странные, ужасные звуки. Когда Ронан поднял глаза, он понял, что маска и была лицом Адама. Сорвав ее, он обнажил мышцы, кости, зубы и глазные яблоки. От биения пульса отовсюду, где мускулы соприкасались друг с другом, брызгала кровь.

Адам привалился к стене. Жизнь вытекала из него.

Ронан вцепился в маску, ощущая прилив адреналина.

– Я надену ее обратно.

«Пожалуйста, пусть это получится».

– Ронан!

Ронан свернулся на кровати, полусидя у стены, с болтавшимися на шее наушниками. Его туловище онемело, как всегда бывало после сна, но на сей раз он ощущал огонь в каждом нерве. Кошмар по-прежнему гнал по венам адреналин, хотя Ронан не мог двинуться, чтобы воспользоваться им. Дыхание вырывалось из груди тяжелыми, неровными вздохами. Ему не удавалось ни распрямиться, ни ответить, ни перестать видеть изуродованное лицо Адама.

Было утро. Раннее пасмурное утро. По окну рядом с кроватью стучал дождь. Ронан парил над собой. А человек, лежавший на кровати, продолжал незримую битву; на руках и на шее у него вздулись все вены.

– Ронан, – шепнул Ной.

Он скорчился в нескольких сантиметрах от Ронана, бесцветный в утреннем свете. Достаточно материальный, чтобы оставить коленями вмятины на матрасе, но не настолько, чтобы отбрасывать тень.

– Ты проснулся, ты проснулся.

Ной, моргая, долго смотрел на Ронана, а тот на Ноя, совершенно измученный. Постепенно сердце перестало колотиться. Своими ледяными руками Ной высвободил из пальцев Ронана ночную добычу. Маску. Ронан не хотел забирать ее с собой. Нужно было уничтожить эту штуку. Например, сжечь.

Ной поднес маску к неверному свету, падавшему из окна, и содрогнулся. Ее поверхность была усеяна красно-черными каплями. Чью ДНК – задумался Ронан – нашли бы в этой крови эксперты?

– Твоя? – чуть слышно спросил Ной.

Ронан покачал головой и вновь закрыл глаза. Перед ним стояло ужасное лицо Адама.

В углу комнаты послышался звук. Не в том углу, где стояла клетка Бензопилы. И не такой звук, который мог издать молодой ворон. Это был долгий и медленный скрип дерева. А потом быстрый перебор, как от соломинки, вставленной между спиц колеса: тк-тк-тк.

Ронан и раньше слышал этот звук.

Он сглотнул.

И поднял веки.

У Ноя глаза и без того были вытаращены.

Он спросил:

– Что тебе снилось?

18

Ганси проснулся до рассвета. Ему уже довольно давно не приходилось вставать рано, чтобы успеть на гребную тренировку, но он по-прежнему иногда вскакивал без пятнадцати пять, готовый бежать на реку. Обычно в эти бессонные утренние часы Ганси тихонько листал книги и лазил в Интернете, ища новые ссылки на Глендауэра, но после исчезновения Кабесуотера он не мог заставить себя работать. Вместо этого он выходил сквозь мелкий дождь на парковку к «кабану». И ему немедленно становилось легче. Ганси провел в нем столько часов – когда делал уроки перед школой, или просто стоял на обочине, или раздумывал, как быть, если он никогда не найдет Глендауэра, – что «Камаро» казался ему практически домом. Даже когда мотор молчал, в машине пахло старым винилом и бензином.

Пока он сидел там, одинокий москит влетел в машину и забеспокоился у него над ухом – высокое тремоло на фоне непрерывных басов грозы.

«Кабесуотер пропал. Глендауэр там – должен быть там – и он пропал».

Капли стучали и расплывались на ветровом стекле. Ганси вспомнил тот день, когда его до смерти зажалили осы, а он всё равно выжил. Он воскрешал это воспоминание, пока не перестал слышать имя Глендауэра, шепотом произносимое у себя над ухом; вместо этого он предался жалости к себе – у него столько друзей, но он так одинок. Его обязанностью было утешать их, а не наоборот.

«Так и должно быть, – подумал он, вдруг разозлившись на самого себя. – Тебе проще, чем им. Что толку в твоих привилегиях, слабое, избалованное существо, если ты не в силах стоять на ногах?»

Дверь Монмутской фабрики открылась. Ной немедленно заметил Ганси и неопределенно замахал руками. Это, очевидно, значило, что Ганси был ему нужен, и, кроме того, случилось что-то срочное.

Наклонив голову от дождя, Ганси зашагал к нему.

– Что?

Ной снова замахал руками. Они вошли.

Внутри запахи здания – ржавая арматура, изъеденные червями полы, мята в горшочке – перекрывались чем-то незнакомым. Чем-то сырым, на удивление плодородным и неприятным. Возможно, этот запах принесли с собой дождь и влажность. Возможно, где-то в углу умерло мелкое животное. По настоянию Ноя Ганси осторожно шагнул в главный зал, вместо того чтобы подняться на второй этаж. В отличие от второго этажа на первом было полутемно, свет проникал только сквозь высоко пробитые маленькие окна. Ржавые железные столбы поддерживали потолок; их расставили далеко друг от друга, чтобы оставить место для того, для чего предназначалось это помещение. Для чего-то весьма существенного в высоту и в ширину. На заброшенной фабрике всё превращалось в пыль – земля, стены, неустанно двигавшийся воздух. Она была пуста, просторна, безвременна. Зловеща.

В центре зала, спиной к ним, стоял Ронан. Не тот Ронан Линч, с которым когда-то познакомился Ганси. Нет. «Тот Ронан, – подумал он, – заинтересовался бы этим молодым человеком, стоявшим в столбе пыли, но в то же время отнесся к нему с подозрением». Бритая голова Ронана была наклонена, но в остальном его поза говорила о бдительности и недоверии. Агрессивная татуировка выглядывала из-под черной майки. Этот Ронан был опасным и опустошенным существом. Ловушкой, которая ждала, когда ты в нее наступишь.

«Не думай об этом Ронане. Думай о другом».

– Что ты здесь делаешь? – со смутной тревогой спросил Ганси.

Поза Ронана не изменилась при звуках его голоса, и Ганси понял: это потому что он был уже взведен до предела. На шее у Ронана вздулась мышца. Ганси видел перед собой зверя, готового к бою.

В пыли у него под ногами купалась Бензопила. Она была в экстазе, ну или в припадке. Заметив вошедшего, она замерла и посмотрела на Ганси сначала одним глазом, потом другим.

Снаружи прогремел гром. Сквозь разбитые стекла на лестнице стал проникать дождь. Снова повеяло чем-то земляным и влажным.

Ронан спокойным тоном произнес:

– Quemadmodum gladius neminem occidit; occidentis telum est.

Ганси предпочитал избегать склонений с утра пораньше.

– Если пытаешься умничать, ты победил. Что такое quemadmodum?

Когда Ронан повернулся, его глаза напоминали окна с решетками и ставнями, а руки были покрыты кровью.

В это незамутненное, лишенное всякой логики мгновение Ганси почувствовал, как в животе у него что-то оборвалось. Он подумал: «Я понятия не имею, кто такие мои друзья на самом деле». Затем здравый смысл ожил.

– Господи. Это твоя кровь?

– Адама.

– Во сне, – быстро поправил Ной. – Ну, в основном.

От дождя и сумерек в углах двигались тени. Они напомнили Ганси первые ночи, проведенные здесь, когда единственным способом заснуть было притвориться, что под его кроватью нет этого огромного зала. Он слышал дыхание Ронана.

– Помнишь прошлый год? – спросил тот. – Когда я сказал… что больше этого не будет.

Глупый вопрос. Ганси никогда бы не забыл. Ной тогда обнаружил Ронана в луже его собственной крови. Долгие часы в больнице. Консультации и обещания.

Не было смысла стесняться. Ганси сказал:

– Да. Когда ты пытался убить себя.

Ронан коротко качнул головой.

– Это был кошмар. Во сне меня разорвали на части, а когда я проснулся, – он повел своими окровавленными руками, – я принес это с собой. Я не мог тебе сказать. Отец велел никому не говорить.

– И ты позволил мне думать, что пытался покончить с жизнью.

Ронан устремил тяжелый взгляд своих синих глаз на Ганси, давая ему понять, что другого ответа не будет. Отец велел никому не говорил. Он и не говорил.

Ганси почувствовал, что весь минувший год обретает в его голове иную форму. Каждую ночь он панически боялся за жизнь друга. И Ронан столько раз говорил: «Это не то, что ты думаешь». Ганси одновременно возмутился, что Ронан заставил его так долго бояться, и обрадовался, что тот вовсе не такое уж инопланетное существо. Ему гораздо проще было смириться с тем, что Ронан оживляет сны, чем с тем, что Ронан хочет умереть.

– Тогда зачем… зачем ты здесь? – наконец спросил Ганси.

У них над головой что-то стукнуло. Ронан и Бензопила одновременно вскинули головы.

– Ной? – позвал Ганси.

– Я пока здесь, – отозвался тот из-за спины. – Но ненадолго.

Сквозь неумолчный шелест дождя Ганси услышал какое-то скрежетание по полу верхнего этажа, и снова стук: что-то упало.

– Тут не только кровь, – сказал Ронан.

Грудь у него бурно вздымалась от дыхания.

– Кто-то выбрался.

Дверь в комнату Ронана была закрыта. Книжный шкаф пуст, перевернут на бок и привален к ней. Книги лежали кучами рядом с опрокинутым телескопом. Всё было молчаливым и серым, дождь продолжал испещрять окна. Запах, который Ганси учуял внизу, здесь, наверху, сделался ощутимей – затхлый и сладковатый.

– Керау? – хрипло спросила Бензопила, сидевшая у Ронана на руках.

Он издал негромкий звук, успокаивая ее, и посадил птицу на стол Ганси; Бензопила тут же исчезла в черной тени под ним. Переложив в правую руку ломик, Ронан указал на канцелярский нож. Ганси не сразу понял, что должен его взять. Он с сомнением несколько раз выдвинул и убрал лезвие, а потом взглянул на Ноя. Тот, казалось, должен был вот-вот исчезнуть, то ли от упадка сил, то ли от недостатка храбрости.

– Готов? – спросил Ронан.

– К чему я должен приготовиться?

За дверью кто-то скреб половицы. Тк-тк-тк. Как будто по стиральной доске водили деревянным молотком. Что-то в душе Ганси затрепетало от страха.

Ронан сказал:

– К тому, что в моей голове.

Ганси сомневался, что к этому можно приготовиться. Но он помог Ронану оттащить шкаф.

– Ганси, – произнес Ронан.

Дверная ручка поворачивалась сама собой. Ронан быстро ухватился за нее.

– Глаза… Береги глаза.

– Какой у нас план? – спросил Ганси, не сводя взгляда с пальцев Ронана.

Они побелели – столько сил он прикладывал, не позволяя ручке повернуться.

Ронан ответил:

– Убить эту тварь.

Он распахнул дверь.

Первое, что заметил Ганси – это беспорядок. Расплющенная клетка Бензопилы, сломанный насест. Сетка динамика была согнута пополам, как устрица, и валялась возле порога. Компьютерная клавиатура лежала под перевернутым стулом. Изорванная рубашка и джинсы растянулись на полу, с первого взгляда напоминая труп.

А потом он увидел кошмар.

Тот надвигался из дальнего угла. Как тень. Затем он стал живым существом. Быстрый. Черный. Крупнее, чем ожидал Ганси. Реальнее.

Тварь была ростом с него. На двух ногах. В чем-то рваном, черном, грязном.

Ганси не отрываясь смотрел на клюв.

– Ганси! – рыкнул Ронан и размахнулся ломом.

Существо бросилось на пол. Оно выскользнуло за пределы досягаемости Ронана, когда тот размахнулся вновь. Ганси заметил коготь. Нет, когти. Десятки. Массивные, блестящие, кривые, острые как иглы. Они пытались схватить Ронана.

Ганси прыгнул вперед и полоснул ножом. Под лезвием одежда существа разошлась. Оно метнулось к Ронану, который ломом отразил удар. Существо хлопнуло крыльями, взвилось в воздух и уселось на косяке, поставив руки между ног, прилепившись, как паук. В нем не было ничего человеческого. Оно зашипело. Глаза с алыми зрачками открывались и закрывались. Птица. Динозавр. Демон.

«Неудивительно, что Ронан никогда не спит».

– Закрой дверь! – крикнул тот. – Мы не собираемся играть здесь в прятки!

Спальня казалась слишком маленькой, чтобы запереться в ней вместе с чудовищем, но Ганси знал, что Ронан прав. Он захлопнул дверь в ту секунду, когда тварь устремилась к нему. Клюв и когти, черные и изогнутые. И в ту же секунду Ронан прыгнул и опрокинул Ганси на пол.

В одно короткое, кристально ясное мгновение, лежа под Ронаном и клювастой тварью, Ганси увидел, как ее когти впились Ронану в руку, и с особой остротой заметил под свежими ранами точно такие же шрамы. Клюв нацелился Ронану в лицо.

Ганси воткнул канцелярский нож в черную восковую кожу между когтями.

Тварь отступила, не издав ни звука. Ронан вновь размахнулся ломом, а когда тот отскочил от твари, ударил кулаком. Оба перекатились через кровать. Кошмар оказался сверху. Оба дрались беззвучно; Ронан мог погибнуть, а Ганси не понял бы этого до самого конца.

Пошарив на столе у Ронана, Ганси схватил пивную бутылку и разбил ее о череп существа. Комнату наполнил запах алкоголя. Ронан выругался, лежа на полу. Ганси вцепился в одну из конечностей твари – то ли в руку, то ли в крыло. Горло перехватило от отвращения, когда он полоснул по ней ножом. Он почувствовал, как нож вошел в соприкосновение с телом, погрузился в сальную плоть. Вдруг рядом с его шеей появился коготь – и вонзился в тонкую кожу под подбородком. Поддел Ганси на крючок, как рыбу.

Тот хорошо сознавал, как тонко лезвие канцелярского ножа. Какое оно пустяковое по сравнению с многочисленными когтями. Он почувствовал, как теплая струйка потекла за ворот рубашки. Легкие наполнились земляным запахом гнили.

Ронан ударил тварь ломом по голове. И еще раз. И еще. Ганси и тварь рухнули на пол; ее тяжесть тянула его вниз, как якорь. Он был пойман, пригвожден, спутан.

Из руки Ганси вынули канцелярский нож. Догадавшись, что́ Ронан собирается сделать, он протянул руки к клюву, продолжавшему щелкать. Тварь держала Ганси, а Ганси тварь. И тогда Ронан перерезал ей горло. Не получилось ни быстро, ни бескровно. Вышло неровно и медленно, как будто он резал мокрый картон.

Всё было кончено, и Ронан осторожно отцепил коготь от кожи Ганси.

Освободившись, тот отполз подальше от твари и прижал тыльную сторону ладони к ране. Он не знал, где тут была его кровь, а где ее и где кровь Ронана. Оба запыхались.

– Ты убит? – спросил Ронан.

По виску у него шла царапина. Перепрыгнув бровь, она спускалась на щеку.

«Береги глаза».

Слегка пощупав кончиками пальцев рану под подбородком, Ганси обнаружил, что она довольно маленькая. Но воспоминание о том, как его поддели на коготь, должно было сохраниться надолго. Он чувствовал себя совершенно измученным; ему хотелось за что-нибудь ухватиться, словно в противном случае его бы смыло потоком. Ганси постарался говорить ровно.

– Вроде того. А она умерла?

– Если нет, – ответил Ронан, – это кошмар похуже, чем я думал.

Теперь Ганси действительно пришлось сесть – очень медленно – на край разорванного одеяла. Потому что эта тварь была невозможна. Принять самолетик и коробку-головоломку – неодушевленные предметы – не составляло особого труда. Даже с Бензопилой – во всех смыслах обычной птицей, не считая ее происхождения, – было легче смириться.

Ронан наблюдал за Ганси поверх тела убитой твари – мертвая, она казалась еще крупнее – и вид у него был беззащитный как никогда. Ганси давали понять, что ему сделали признание. Показали, кем Ронан был на самом деле. Всё то время, что Ганси его знал.

Удивительный мир чудес и ужасов. И Глендауэр был лишь одним из них.

Наконец Ганси выговорил:

– Сенека. Вот кто это сказал.

Пока его тело сражалось с кошмаром, подсознание боролось с латинской фразой, которую произнес Ронан.

Quemadmodum gladius neminem occidit; occidentis telum est.

Улыбка Ронана была острой и изогнутой, как когти твари.

– «Меч – не убийца; он лишь орудие в руке убийцы».

– С ума сойти, Ной нам не помог.

– Не сходи. Мертвым доверять нельзя.

Покачав головой, Ганси указал на раны, покрывавшие руку Ронана.

– Твоя рука. Вы дрались, пока я сидел в машине?

Ронан медленно покачал головой. Бензопила в соседней комнате издавала встревоженные звуки, явно беспокоясь о его судьбе.

– Керау?

– Тут была еще одна тварь, – сказал Ронан. – Она удрала.

19

– Джейн, как ты относишься к тому, чтобы совершить нечто слегка незаконное и однозначно мерзкое? – спросил Ганси.

Спина Ронана уже взмокла от жары. Труп человека-птицы лежал в багажнике «БМВ», и, разумеется, с ним происходил ужасный биологический процесс. Ронан не сомневался, что запах еще усилится, когда солнце припечет.

– Зависит от того, задействован ли вертолет, – ответила Блу, стоя в дверях дома номер 300 на Фокс-Вэй.

Босой ногой она почесала голень. На ней было платье, которое, по мнению Ронана, напоминало абажур. Какой бы лампе он ни принадлежал, Ганси явно жалел, что у него такой нет.

А Ронан не любил лампы.

И ему было чем заняться. У него буквально руки чесались.

Ганси пожал плечами.

– На сей раз вертолета не будет.

– Это касается Кабесуотера?

Блу посмотрела на «БМВ».

– Почему багажник обмотан тросом?

Хотя Ронан полагал, что «кабан» этого заслуживает, Ганси отказался класть труп в «Камаро».

– Долгая история. Почему ты так на меня смотришь?

– Кажется, я никогда раньше не видела этой футболки. И джинсов.

Блу смотрела на Ганси взглядом, который казался еще подозрительней оттого, что она пыталась не вызывать подозрений. В этом взгляде были равные доли испуга и уважения. Действительно, Ганси редко носил джинсы и футболку, предпочитая рубашки и бриджи (в тех случаях, когда не предполагался галстук). Действительно, он умел их носить; футболка висела на его плечах, открывая самые интересные уголки, которые обычно скрывала рубашка. Но, по мнению Ронана, сильнее всего Блу была потрясена тем, что в кои-то веки Ганси выглядел нормальным парнем. Одним из них.

– Это и есть мерзкое, – признал Ганси и неодобрительно потеребил футболку. – Я знаю, что сейчас выгляжу довольно неряшливо.

Блу согласилась:

– Да, неряшливо, именно так я и подумала. Ронан, я вижу, ты тоже одет неряшливо.

Она явственно издевалась, поскольку Ронан, как обычно, явился в джинсах и черной майке.

– Мне тоже надеть что-нибудь неряшливое? – поинтересовалась Блу.

– По крайней мере, обуйся, – серьезно посоветовал Ганси. – И захвати головной убор. Кажется, будет дождь.

– Еще чего, – сказала Блу и посмотрела на небо, чтобы убедиться. Но оно было закрыто деревьями.

– А где Адам?

– Потом заедем за ним.

– А Ной?

Ронан ответил:

– Там же, где Кабесуотер.

Ганси поморщился.

– Очень мило, Ронан, – с досадой произнесла Блу.

Оставив дверь открытой, она зашла в дом и крикнула:

– Мама! Я еду с мальчиками… что-то делать!

Пока они ждали, Ганси повернулся к Ронану:

– Позволь, я выскажусь предельно ясно: знай я какое-нибудь другое место, где мы могли бы похоронить эту тварь, не боясь, что ее обнаружат, мы бы отправились туда. Сомневаюсь, что ехать в Амбары – хорошая идея, и я, во всяком случае, предпочел бы, чтобы ты с нами не ездил. Это так, к сведению.

– Какого рода «что-то»? – отозвалась в доме Мора.

– Отлично, чувак, – сказал Ронан. Даже эти слова были насыщены электричеством. Доказательство того, что Ганси не мерещилось. – Я рад, что ты высказался.

Ронан ни за что не отказался бы съездить в Амбары.

– ЧТО-ТО МЕРЗКОЕ! – крикнула Блу.

Она вернулась на крыльцо; ее костюм практически не изменился, однако к нему прибавились легинсы и зеленые резиновые сапоги.

– Что мы, кстати, собираемся делать?

«Домой, – подумал Ронан. – Я еду домой».

– Ну… – медленно произнес Ганси, когда раздался новый раскат грома. – Незаконное заключается в том, что мы едем в семейные владения Ронана, а ему это запрещено.

Ронан сверкнул зубами.

– А мерзкое – в том, что нам предстоит похоронить труп.

Ронан не бывал в Амбарах больше года, даже во сне.

Всё было, как в бесчисленные летние вечера, которые он прекрасно помнил. Два каменных столба, увитых плющом, спутанные кусты, стеной окружавшие дом, склонившиеся друг к другу дубы по обе стороны разбитой гравиевой дорожки. Мрачное небо над головой окрашивало всё в зеленые и черные тона. Деревья и тень, жизнь и загадка. Целью было с самого начала создать атмосферу уединенности. Замкнутости.

Когда они катили по подъездной аллее, по стеклам «БМВ» барабанил дождь. Гремел гром. Ронан направил машину через гребень холма, сквозь дубовую рощу, за крутой поворот – и вот открылся широкий пологий спуск, чисто-зеленый, окруженный деревьями. Некогда на этих пастбищах кормился скот всех цветов и размеров. Эти коровы, прекрасные, как сказочные животные, по-прежнему населяли сны Ронана, хотя паслись они на куда более странных полях. Он задумался, что сталось с настоящим стадом.

Блу и Адам, сидевшие сзади, вытянули шеи, глядя на приближающийся дом. Он был уютным и не особо поражал воображение – просто ферма, которая достраивалась каждые несколько десятилетий. В память врезались именно пресловутые амбары, разбросанные по пропитанным влагой холмам – белые как мел, под жестяной крышей. Одни еще стояли, другие уже рухнули. Одни представляли собой длинные и узкие хлева, другие – широкие сеновалы, увенчанные остроконечными куполами. Среди них были старинные каменные постройки и современные сараи с плоскими крышами, похожие на мастерские, всё еще зловонные козьи загоны и давно опустевшие собачьи вольеры. Они усеивали поля, словно росли из них; маленькие теснились, как грибы, большие стояли враздробь.

Над ними висело тревожное небо, огромное, лиловое от дождя. Все цвета здесь казались глубже, лучше, правдивее. Это и было настоящее, а прошлый год был сном.

В доме светилось только одно окно – горела лампа в гостиной. Она никогда не гасла.

«Я правда здесь?» – подумал Ронан.

Конечно, он скоро проснется и обнаружит себя в изгнании на Монмутской фабрике, или на заднем сиденье собственной машины, или на полу возле кровати Адама, в комнатушке неподалеку от церкви Святой Агнессы. В гнетущем грозовом свете Амбары были такими зелеными и прекрасными, что Ронана замутило.

В зеркальце заднего вида он мельком заметил Адама, с сонным и болезненным лицом, а затем Блу, которая прижимала пальцы к стеклу, словно хотела притронуться к сырой траве.

Парковка пустовала, сиделки не было видно. Ронан оставил машину под сливой, увешанной нетронутыми плодами. Некогда ему приснилось, что он съел одну сливу, и она взорвалась в нем изнутри. Был и другой сон, когда фрукт начал кровоточить, и к нему, как на приманку, собрались разные твари – сладко пахнущие паразиты, – а потом пробрались Ронану под кожу.

Когда Ронан открыл дверь, машину немедленно наполнил запах дома – сырая земля, зеленые стены, заплесневелый камень…

– Прямо как другая страна, – заметила Блу.

Это и была другая страна. Страна юности. Страна, где умираешь, не успев состариться. Когда они вылезли из машины, их ноги погрузились в мягкий летний торф рядом с гравиевой дорожкой. Дождь путался в волосах. Капли бормотали среди листвы, и этот шум становился всё громче.

Красоту Амбаров не могло омрачить даже сознание того, что именно здесь Ронан обнаружил труп отца – и он нашел его именно возле этой машины. Как и Монмутская фабрика, Амбары совершенно преобразились в изменчивом свете. На убитого он наткнулся холодным темным утром, а сейчас был растрепанный пасмурный день. Поэтому воспоминание осталось лишь короткой мыслью, скорее информативной, чем эмоциональной.

В реальности лишь одно имело значение: он приехал домой.

Как же ему хотелось здесь остаться.

Через несколько минут, стоя перед открытым багажником, они поняли, что ни Ганси, ни Ронану не хватило предусмотрительности. Никто не взял лопату.

– Эйнштейн? – позвал Ронан, обращаясь к Адаму.

– Сарай? – отозвался тот, приходя в себя. – Инструменты?

– Да. Идите сюда.

Перебравшись через черный забор из четырех досок, они зашагали через поле к одному из больших амбаров. Атмосфера поощряла тишину. Адам слегка ускорил шаг и поравнялся с Блу, но оба молчали. Сидя на плече у Ронана, Бензопила хлопала крыльями, чтобы удержаться. Она – его сон – росла и тяжелела. Ганси, шагавший рядом с Ронаном, наклонил голову от дождя. Лицо у него было задумчивое. Он уже много раз ходил этим путем.

Сколько раз тут ходил Ронан? Год назад, пять лет назад.

Ронан ощутил прилив ярости в адрес Диклана, исполнителя отцовского завещания. Отца он вернуть не мог; вероятно, не мог вернуть и мать. Но если бы ему позволялось сюда приезжать… да, это было бы иначе, чем раньше, но он бы хоть не мучился.

Бензопила первой услышала странный звук. Она сказала:

– Крек.

Ронан остановился.

– Что это? – спросил он.

Метрах в десяти от них, посреди зелени, лежал гладкий коричневый предмет. Высотой примерно по пояс, похожий на камень.

Блу с сомнением спросила:

– Это… корова?

Как только она это сказала, стало очевидно, что перед ними действительно была корова, которая лежала, как обычно лежит скот во время дождя. Очевидно, одна из тех коров, которые паслись здесь раньше, до того как умер Ниалл Линч. Ронан только не мог понять, почему она всё еще оставалась в поле.

Адам скривился.

– Она мертвая?

Обойдя животное вокруг, Ронан указал на медленно вздымавшийся коровий бок. Он увидел изящную морду и влажные ноздри. Огромные черные глаза были полуприкрыты. Ронан и Бензопила нагнулись, одинаково склонив головы набок. Когда Ронан помахал рукой перед глазами коровы, та не шевельнулась.

– Non mortem, – произнес он, прищурившись. – Somni fratrem.

– Что? – шепотом спросила Блу.

Адам перевел:

– Это не смерть, а ее брат, сон.

Ганси, с недобрым проблеском в глазах, посоветовал:

– Ткни ей в глаз.

– Ганси! – шикнула Блу.

Ронан не стал тыкать корове в глаз. Он провел пальцем по мягким неподвижным ресницам. Ганси поднес ладонь к коровьей морде.

– Она дышит.

Подойдя ближе, Блу погладила нос коровы. На влажной шкуре остался темный след.

– Бедняжка. Как ты думаешь, что с ней такое?

Ронан сомневался, что корове плохо. Она не выглядела больной, помимо того что не двигалась. От нее не пахло смертью. И Бензопила не казалась встревоженной сверх обычного, хотя и прижалась к виску Ронана, словно требуя не спускать ее на землю рядом с коровой.

– Есть какая-то метафора для обозначения американской публики, – мрачно пробормотал Ганси, – но сейчас я не могу ее припомнить.

Блу предложила:

– Давайте просто пойдем дальше, пока я не успела возненавидеть этого человека.

Они оставили корову позади и зашагали к самому большому сараю. Массивная дверь была изъедена червями и сгнила снизу, металл по краям заржавел.

Ронан взялся за неровную поверхность дверной ручки. Чисто по привычке его ладонь запомнила это ощущение. Не образ, только ощущение – фактуру, форму, температуру металла, всё, что было нужно, чтобы перенести предмет из сна в реальность.

– Подождите, – подозрительно сказал Адам. – Чем это пахнет?

В воздухе висел какой-то теплый клаустрофобический запах – не то что неприятный, но однозначно сельскохозяйственный. Это был не сарай, которым пользовались в прошлом. Это был сарай, которым продолжали пользоваться.

Нахмурившись, Ронан приоткрыл скрипучую тяжелую дверь. Глаза не сразу привыкли к темноте.

– О, – сказал Ганси.

В сарае находилось остальное стадо. Десятки коров казались темными силуэтами в неверном свете, лившемся из открытой двери. Ни одна даже не вздрогнула, когда раздались скрип и лязг. Слышался только звук дыхания нескольких десятков очень крупных животных, а еще стук легкого дождя по металлической крыше.

– Режим ожидания, – сказал Ганси.

Блу в ту же секунду произнесла:

– Гипноз.

Сердце Ронана билось неровно. В этом спящем стаде заключалась огромная сила. Как будто человек, знающий правильное слово, мог вызвать паническое бегство.

– В этом тоже мы виноваты? – шепотом спросила Блу. – Как с отключениями электричества?

Адам отвел взгляд.

– Нет, – ответил Ронан, уверенный, что сон коров не был связан с силовой линией. Тут что-то другое.

Ганси сказал:

– Не хочу говорить, как Ной, но мне что-то жутко. Давайте найдем лопату и уберемся отсюда поскорей.

Шаркая по опилкам, среди неподвижных животных, они достигли маленькой кладовки, серой от дождя. Ронан нашел заступ, Адам снеговую лопату. Ганси взвесил в руках бур, с таким видом, как будто примерялся к мечу.

Блу спросила:

– Ты правда вырос здесь, Ронан?

– В этом сарае?

– Ты меня понял.

Он начал отвечать, но тут, внезапно и пугающе, на него нахлынула боль. И единственной возможностью избавиться от нее было насытить слова ядом. Они прозвучали так, словно он ненавидел это место. Словно ему не терпелось отсюда вырваться. Насмешливо и жестоко Ронан произнес:

– Да. Это мой фамильный замок.

– Ух ты, – сказала Блу, как будто не слыша сарказма.

И добавила шепотом:

– Смотри!

Ронан проследил ее взгляд. Там, где покоробившаяся крыша кое-как сходилась с краем стены, в гнезде сидела коричневая птичка. Ее грудка казалась черной, как кровь, но, если присмотреться повнимательней, становилось ясно, что это просто эффект полумрака. Как у павлина, перья у нее на груди отливали металлически-изумрудным цветом. Глаза у птички были открыты, голова неподвижна. У Ронана вновь заколотилось сердце.

Бензопила, у него на плече, низко пригнулась, прижавшись к шее Ронана – это была реакция на его реакцию, а не на присутствие другой птицы.

– Потрогай ее, – шепнула Блу. – Она тоже живая?

– Нет уж, Нищета и Невежество, лучше пусть кто-нибудь из вас, – сказал Ронан. – Я трогал в прошлый раз.

У Блу вспыхнули глаза.

– Как ты меня назвал?

– Сама слышала.

– Ганси, – позвала Блу.

Он опустил бур.

– Ты сказала, что предпочитаешь сражаться с Ронаном сама.

Закатив глаза, Адам подтащил стул и осмотрел гнездо.

– Она тоже дышит. Как коровы.

– Посмотри, нет ли яиц, – велел Ронан.

– Иди ты.

Им всем было слегка тревожно. Никто не понимал, естественный это сон или нет, и не исключал, что то же самое может случиться и с ними.

Ганси поинтересовался:

– Мы единственные, кто не спит?

Это вдохновило Ронана. Посадив Бензопилу на стол, сложенный из коксовых блоков, он открыл стоявшее рядом старое ведро из-под корма. Хотя оно было пусто, Ронан подумал, что оно может быть обитаемо. И разумеется, когда он заглянул внутрь, то почуял сквозь теплый аромат зерна резкий запах живого существа.

– Свет, – приказал он.

Включив фонарик на телефоне, Ганси осветил внутренность ведра.

– Поживей, – сказал он. – Телефон разряжается.

Добравшись до старого смятого пакета на дне, Ронан обнаружил мышиное гнездо. Он осторожно вытащил одного из мышат – пушистого и невесомого, такого маленького, что тепло его тельца еле ощущалось. Хотя мышонок был уже достаточно взрослым, чтобы нормально двигаться, он неподвижно лежал в согнутой ладони Ронана. Тот осторожно провел пальцем по спинке.

– Почему он как ручной? – спросила Блу. – Он тоже спит?

Ронан наклонил руку, чтобы Блу увидела зоркие, полные доверия глаза мышонка (но не настолько, чтобы его заметила Бензопила – она сочла бы зверька едой). Они с Мэтью часто находили мышиные гнезда в сараях и возле стоявших на поле кормушек. Братья часами сидели в траве, позволяя мышам бегать туда-сюда по их рукам. Малыши никогда не боялись.

– Он не спит, – сказал Ронан.

Подняв руку, он прижал крошечное тельце к щеке, чтобы почувствовать кожей быстрый трепет маленького сердца. Блу уставилась на Ронана, и он протянул мышонка ей.

– Так можно услышать его сердце.

Она явно продолжала подозревать недоброе.

– Ты серьезно? Или шутишь?

– А ты как думаешь?

– Ты призовой придурок, но сейчас ведешь себя совсем не как обычно.

Ронан тонко улыбнулся.

– Не привыкай.

Блу неохотно взяла мышонка и поднесла к щеке. На губах у нее появилась удивленная улыбка. С коротким счастливым вздохом она протянула зверька Адаму. Тот, казалось, не заинтересовался, но по ее настоянию все-таки приложил маленькое тельце к щеке. Губы у него дрогнули. Затем он передал мышонка Ганси. Ганси был единственным, кто улыбнулся прежде, чем поднес малютку к лицу. И его улыбка убила Ронана наповал; она напомнила ему радостное выражение лица Мэтью, когда они впервые обнаружили мышей – в те времена, когда Линчи еще были одной семьей.

– Удивительная прелесть, – сказал Ганси и вернул мышонка Ронану.

Тот задержал руку над ведром.

– Кто-нибудь хочет еще подержать? Потому что через год он умрет. Обычный срок жизни для полевки.

– Очень любезно, Ронан, – заметил Адам, разворачиваясь к двери.

Лицо Блу сделалось кислым.

– Недолго же ты был добрым.

Ганси ничего не сказал. Он некоторое время смотрел на Ронана, скорбно сжав губы; но он слишком хорошо знал своего друга, чтобы обижаться. Ронану показалось, что его анализируют. Возможно, ему того и хотелось.

– Давайте похороним эту тварь, – сказал он.

Они вернулись к машине, и у Ганси хватило совести удержаться от проявлений самодовольства, когда Блу при первом взгляде на человека-птицу зажала рот рукой, а Адам с шумом втянул воздух. Ронан и Ганси запихнули труп в коробку из-под динамиков, но с обоих концов торчало достаточное количество твари, чтобы оскорбить воображение. Несколько часов в мертвом состоянии никоим образом не улучшили ее внешний вид.

– Что это? – спросил Адам.

Ронан дотронулся до зазубренного когтя, зацепившегося за край коробки. Ночная тварь внушала ему леденящий ужас. Он боялся ее в самом прямом, первобытном, непреходящем смысле, по той причине, что эти существа убивали его во сне раз за разом.

– Они прилетают, когда мне снится кошмар. Как будто он их притягивает. Они ненавидят меня. Во сне их называют ночными ужасами. Или… niri vicilis.

Адам нахмурился.

– Это латынь?

Ронан, с некоторой долей замешательства, ответил:

– Не уверен…

Блу внимательно взглянула на него, и Ронан немедленно вспомнил, как она заявила, что ему известен тот, другой язык на коробке-головоломке. Возможно, Блу была права.

Они, все четверо, понесли картонный гроб к деревьям. Под моросящим дождем они по очереди копали мокрую после грозы землю. Ронан каждые несколько секунд поднимал голову, чтобы взглянуть на Бензопилу. Ничто огромное и черное, в том числе она сама, ее не привлекало, поэтому птица держалась на некотором расстоянии от трупа, даже когда его положили в яму. Но превыше всего она обожала Ронана, а потому не отходила слишком далеко и ковырялась в земле в поисках невидимых насекомых.

Когда они вернули в яму последнюю порцию земли, то уже промокли от дождя и пота. Ронан подумал: есть нечто греющее душу в том, что все они возятся с трупом ради него. Он предпочел бы, чтобы тварь оставалась во сне, но, если уж ей удалось вырваться, это было лучше, чем последний вышедший из-под контроля кошмар.

Негромко выругавшись, Ганси воткнул лопату в землю и вытер лоб тыльной стороной руки. Он сунул в рот листок мяты.

– Я набил мозоли. Поедем в «Нино»?

Блу немо запротестовала.

Ганси взглянул на Адама.

– Меня всё устраивает, – ответил тот.

В его речи, выдавая утомление, прорвался местный акцент. Но это была не обычная усталость Адама, а нечто более глубинное. Ронан без особого труда вообразил ту сделку, вошедшую в плоть и кости Адама.

Ганси взглянул на Ронана.

Тот старательно поскреб запястье под кожаными шнурками, стирая грязь и пот, и задумался, когда ему удастся приехать в следующий раз. Негромко, чтобы слышал только Ганси, Ронан спросил:

– Можно я схожу повидаю маму?

20

В доме всё было черно-белым. В воздухе стоял приятный запах детства Ронана – дым орешниковых дров, самшит, рассада и лимонное чистящее средство.

– Я помню, – задумчиво произнес Ганси, – когда от тебя так пахло.

Он пощелкал языком, заметив свое растрепанное отражение в старом зеркале, висевшем в передней. Бензопила бросила на себя беглый взгляд, прежде чем спрятаться за голову Ронана; Адам сделал то же самое (хотя прятаться не стал). Даже Блу выглядела менее затейливо, чем обычно; платье, похожее на абажур, и стоявшие колючками волосы в свете молнии напоминали костюм меланхоличного Пьеро.

– Здесь всё такое же, как раньше, когда вы тут жили, – наконец сказал Ганси. – А кажется, что должно быть по-другому.

– Ты часто сюда приезжал? – спросила Блу.

Ганси и Ронан переглянулись.

– Довольно часто.

Он не озвучил то, что подумал Ронан: что Ганси был для него в большей мере братом, чем Диклан.

Приглушенным голосом Адам спросил:

– А можно нам воды?

Ронан отвел их на кухню. Это была кухня деревенского дома, без всяких прикрас, отполированная долгим использованием. Ничто здесь не чинили и не обновляли без острой необходимости, поэтому убранство кухни представляло собой смесь лет и стилей – простые светлые шкафы, украшенные старыми стеклянными и латунными ручками, столы, которые наполовину представляли собой мясницкие колоды, а наполовину дешевый ламинат, электроприборы, то снежно-белые, то блестящие сталью.

В присутствии Блу и Адама Ронан взглянул на Амбары новыми глазами. Это не были напыщенные и прекрасные «старые деньги» семейства Ганси. Амбары обладали потрепанным шиком, и их богатство воплощалось не в культуре или атмосфере, а в том, что не чувствовалось недостатка в комфорте, будь то разрозненная антикварная мебель или медные кастрюли, подлинники картин на стенах или коврики ручной вязки на полу. Если фамильный особняк Ганси представлял собой музей изящных и труднодоступных вещей, к которым запрещалось прикасаться, Амбары были вместилищем бильярдных столов, стеганых одеял, шнуров от видеоигр и нелепо дорогих кожаных кушеток.

Ронан так любил свой дом. Почти нестерпимо. Ему захотелось что-нибудь разрушить.

Но вместо этого он сказал:

– Помнишь, я сказал тебе, что папа… что мой отец был похож на меня?

Он указал на тостер. Обычный металлический тостер, куда помещались два кусочка хлеба.

Ганси поднял бровь.

– Это тостер.

– Из сна.

Адам беззвучно засмеялся.

– Откуда ты знаешь? – спросил Ганси.

Ронан отодвинул тостер от стены. Ни провода, ни гнезда для батареек не было. Но тем не менее, когда он нажал кнопку, внутренность тостера начала нагреваться. Сколько лет он им пользовался, прежде чем сообразил, что это невозможно?

– На чем же он работает? – поинтересовался Адам.

– На энергии сна, – ответил Ронан.

Бензопила неуклюже спрыгнула с его плеча, и ее пришлось отогнать от тостера.

– На самой чистой.

Пыльные брови Адама взмыли к линии волос. Он произнес:

– Политиканам это бы не понравилось. Ничего личного, Ганси.

– Всё нормально, – добродушно ответил тот.

– И вот еще, – сказал Ронан, указав на календарь, висевший на дверце холодильника.

Блу полистала его. Никто не удосужился открыть нужный месяц, но это не играло роли. Все страницы оказались одинаковы – двенадцать страниц апреля, и на каждой фотографии были три черных птицы, сидящих на заборе. Некогда Ронан думал, что это просто шуточный подарок. А теперь он с легкостью мог распознать плод сна, полного разочарований.

Блу принялась рассматривать птиц, чуть не касаясь носом картинки.

– Это коршуны или во́роны?

Ронан ответил:

– Вороны.

Адам сказал:

– Стервятники.

– Что тут еще есть? – спросил Ганси.

Он говорил глубоко заинтересованным голосом, и у него было глубоко заинтересованное лицо, как всегда, когда дело касалось Глендауэра.

– Я имею в виду, из ненастоящих вещей.

– Блин, да чтоб я знал, – ответил Ронан. – Никогда не выяснял.

Ганси предложил:

– Так давай выясним.

Они вчетвером отошли от холодильника и принялись открывать шкафы и трогать предметы на столах.

– Провода нет, – заметил Адам, перевернув вверх ногами старомодный дисковый телефон. – А гудки есть.

В эпоху мобильников Ронан счел это открытие абсолютно неинтересным. Сам он только что нашел карандаш, который оказался ручкой. Если поскрести грифель ногтем, становилось очевидно, что это графит, однако, если провести им по блокноту, лежавшему рядом с карандашницей, он оставлял идеально тонкую синюю чернильную линию.

– Микроволновка тоже без шнура, – сказал Адам.

– А тут ложка с двумя концами, – добавил Ганси.

Кухню наполнил пронзительный скрип – Блу обнаружила, что если покрутить сиденье одного из высоких табуретов, он издает вой, слегка напоминающий мелодию «Ветра, что качает вереск», если сыграть ее в несколько раз быстрее, чем нужно. Она покрутила его несколько раз, чтобы посмотреть, не получится ли мелодия целиком. Не получилась. Еще один результат сна-разочарования.

– Блин, – сказал Ганси, уронив нож на стол и тряся рукой. – Он же раскаленный.

Но нет. Стальное лезвие на вид было самым обычным, а о его температуре свидетельствовал только легкий запах плавившейся под ним столешницы. Ганси осторожно притронулся к рукоятке, чтобы убедиться, что горяч весь нож, а не только лезвие, а затем с помощью полотенца сунул его обратно в подставку.

Ронан перестал всерьез что-то искать. Он просто открывал и захлопывал ящики, чтоб послушать грохот. Он сам не знал, что хуже – уйти или думать об уходе.

– А вот это уже не похоже на разочарование, – заметил Адам, демонстрируя измерительную рулетку.

Лента была длиной два фута шесть дюймов – не больше.

– Я бы выкинул ее на следующее утро.

– Идеальный размер хлебницы, – сказал Ганси. – Может быть, это какое-то приятное воспоминание.

– А это? – Блу, выйдя в коридор, коснулась лепестка ярко-синей лилии, одной из десятка, которые стояли в букете на столике.

Ронан раньше особо не задумывался об этих цветах, а когда задумывался, обычно предполагал, что они ненастоящие, поскольку никогда не видел воды в вазе, в которой они стояли. Белые и синие лилии были огромного размера, они щетинились золотыми тычинками и ничуть не напоминали те, что росли в других местах. Конечно, он должен был догадаться. Адам отщипнул бутон и показал влажный конец стебля остальным.

– Они живые.

Против этого Ганси не мог устоять. Адам и Ронан двинулись дальше по коридору, к столовой, а он завис над цветами. Когда Ронан оглянулся, Ганси стоял, держа в руке цветок. Было нечто смиренное и благоговейное в его позе, а на лице читались благодарность и смутное желание. Оно было странно почтительным.

И от этого Ронан почему-то разозлился еще сильнее. Он поспешно отвернулся, пока Ганси не перехватил его взгляд.

В бледно-серой столовой Адам снял с крючка на стене деревянную маску.

Она была вырезана из гладкого темного дерева и напоминала дешевый туристический сувенир. Большие удивленные глаза, рот, приоткрытый в добродушной улыбке, достаточно широкой, чтобы вместить множество зубов…

Ронан бросился к нему:

– Не трогай!

Маска со стуком упала на пол. Адам, испугавшись, воззрился на руку Ронана, схватившую его за запястье. Ронан слышал биение собственного сердце – а под пальцами у него отдавался стук сердца Адама.

Он тут же разжал пальцы и отошел. Ронан подобрал маску и повесил ее обратно на стенку, но сердце продолжало бешено колотиться. Он не смотрел на Адама.

– Не надо, – сказал он.

Ронан сам не знал, чего именно не надо. Вполне возможно, что отцовская версия этой маски была совершенно безобидной. Возможно, она стала смертельно опасной лишь в голове Ронана.

Внезапно он понял, что больше не выдержит. Отцовских снов, дома, где провел детство, собственного тела…

Ронан стукнул кулаком по стене. Костяшки впились в штукатурку, и та дала сдачи. Он почувствовал, как лопнула кожа. Ронан оставил на стене слабый отпечаток своего гнева, но тот не стал слабее.

– Перестань, Линч, – сказал Адам. – Хочешь сломать руку?

– Эй, что там? – позвал Ганси из другой комнаты.

Ронан понятия не имел, «что там», но повторил. Потом перевернул пинком стул. Швырнул об стену большую корзину, полную блокфлейт и свистулек. Сорвал несколько рамок. Ему и раньше доводилось злиться, но теперь Ронан превратился в ничто. Остались только кулаки и вспышки боли.

Внезапно его рука замерла в воздухе.

Ее крепко держали пальцы Ганси, и его лицо, в нескольких сантиметрах от лица Ронана, было очень серьезно. Одновременно старое и молодое. Скорее, старое, чем молодое.

– Ронан Линч.

Это был голос, к которому он не мог не прислушаться. В нем звучала уверенность, которой недоставало Ронану.

– Прекрати сейчас же. Иди и повидайся с матерью. А потом мы уедем.

Ганси удерживал руку Ронана еще секунду, чтобы убедиться, что тот его правильно понял, а затем разжал пальцы и повернулся к Адаму:

– А ты так и собирался стоять столбом?

– Ну да, – ответил Адам.

– Очень достойное поведение.

Голос Адама звучал бесстрастно.

– Я не могу убить его демонов.

Блу ничего не сказала, но она стояла в дверях, пока Ронан к ней не подошел. А потом, когда остальные принялись наводить порядок в столовой, отправилась вместе с ним в гостиную.

Это была не настоящая гостиная; здесь никто в ней не нуждался. Она превратилась в хранилище вещей, которые не вписывались больше никуда. На неровном деревянном полу, обращенные друг к другу, стояли три разных кожаных кресла – вот и вся гостиная. В высокой вазе торчали зонтики и тренировочные рапиры. У стен выстроились резиновые сапоги и ходули. В углу лежали туго скатанные в трубку коврики; на одном осталась бумажка с надписью, почерком Ниалла: «не этот». В центре комнаты висела странная железная люстра, напоминавшая модель орбиты. Возможно, она приснилась Ниаллу. И уж точно две другие люстры, висевшие в углах – наполовину электроприборы, наполовину растения в горшках, – были принесены из снов. Ронан не исключал, что все вещи здесь были не отсюда. Только теперь, уехав отсюда, он понял, в какой мере дом полон сновидений.

А посреди всего этого сидела его прекрасная мать. В молчаливом обществе катетеров, трубок и иголок – того, в чем она нуждалась, по мнению сиделок. Но ей ничего не было нужно. Она напоминала неподвижную королеву старых времен – золотые волосы откинуты от бледного лица, на щеках румянец, губы кроваво-красные, глаза прикрыты. Аврора Линч ничуть не походила на своего харизматичного мужа, на беспокойных сыновей.

Ронан подошел прямо к ней, достаточно близко, чтобы понять, что она ни капельки не изменилась с тех пор, как он видел мать в последний раз, много месяцев назад. Хотя от его дыхания шевельнулись мягкие волосы на висках у Авроры, она никак не отозвалась на присутствие сына.

Ее грудь вздымалась и опускалась. Глаза оставались закрытыми.

Non mortem, somni fratrem. Не смерть, а ее брат, сон.

Блу шепнула:

– Совсем как те животные.

В общем, Ронан подозревал это с самого начала – но правда поразила его. Блу была права.

Дом наполняли сны Ниалла, и Аврора Линч была лишь одним из них.

21

Блу подумала, что уже давно надо было отвести Ронана к ее родственницам на консультацию. Чудовища из снов – одно дело. Мать из сна – другое. На следующее утро Блу приехала на Монмутскую фабрику со своей идеей. Некоторое время все молчали. Потом Ронан сказал:

– Нет.

– Что? – переспросила Блу.

– Нет, – повторил он. – Никуда я не поеду.

Ганси, который лежал на полу возле своей здоровенной распечатки, даже не поднял головы.

– Ронан, не упрямься.

– Я не упрямлюсь. Просто говорю, что не пойду.

– Тебя не к зубному врачу ведут, – намекнула Блу.

Ронан, прислонившись к косяку, заметил:

– Вот именно.

Ганси сделал на распечатке какую-то пометку.

– Не понимаю.

А Блу понимала. Прекрасно понимала, в чем дело. Ледяным тоном она произнесла:

– Проблема в религии, если не ошибаюсь?

Ронан усмехнулся.

– Необязательно говорить таким тоном.

– Обязательно. Давай, скажи, что мы с мамой отправимся в ад.

– Я не стал бы этого исключать, – заметил Ронан. – Но, честное слово, у меня тут нет точных сведений.

Тут Ганси перекатился на спину и сложил руки на груди. На нем была рубашка цвета лососины, которая, с точки зрения Блу, заслуживала ада гораздо вернее, чем всё, что они до сих пор обсуждали.

– О чем вообще речь?

Блу сомневалась, что Ганси еще не понял, в чем проблема. Или он был необыкновенно рассеян, или невероятно просветлен. Зная Ганси, она предположила бы первое.

– Сейчас Ронан употребит слово «оккультный», – огрызнулась Блу.

Этот разговор при ней начинали бесчисленное множество раз; он казался слишком банальным, чтобы обижаться. Но девушка не ожидала, что эту тему поднимут в ее компании.

– Никаких слов я употреблять не буду, – произнес Ронан.

Бесило в нем то, что он злился, когда остальные были спокойны, и был спокоен, когда остальные злились. Поскольку Блу уже дошла до кипения, голос Ронана звучал абсолютно бесстрастно.

– Я просто говорю, что никуда не поеду. Может быть, я ошибаюсь, может быть, нет. Моей душе и без того грозит слишком много опасностей.

Тут Ганси всерьез нахмурился и как будто хотел что-то сказать. Но потом просто покачал головой.

– Думаешь, мы в сговоре с темными силами? – поинтересовалась Блу.

Этот вопрос возымел бы лучший эффект, если бы она вложила в него ядовитую сладость – как сделала бы Калла, – но Блу слишком разозлилась.

– Мы – злобные колдуньи?

Ронан великолепно закатил глаза. Он словно поглотил ее гнев, припас его на тот случай, когда самому понадобится.

– Моя мама поняла, что она ясновидящая, когда увидела будущее во сне, – проговорила Блу. – Во сне, Ронан. Она не приносила в жертву козла на заднем дворе. Мама не ПЫТАЛАСЬ увидеть будущее. Она не стала экстрасенсом, она всегда им была. Я могла бы на том же основании сказать, что ты одержим дьяволом, поскольку умеешь выносить предметы из снов!

Ронан ответил:

– Да, могла бы.

Ганси нахмурился еще сильнее. Он вновь открыл рот – и закрыл.

Блу была не в силах остановиться. Она продолжала:

– Значит, ты не хочешь поговорить с моими родными, хотя, вероятно, это помогло бы тебе понять себя и своего отца?

Ронан пожал плечами, тем же небрежным жестом, что и Кавински.

– Не хочу.

– Ты зашоренный…

– Джейн, – прогремел Ганси.

«Рассеян».

Ганси устремил взгляд на нее, такой величественный, каким только может быть человек в рубашке цвета лососины, лежащий на спине.

– Ронан…

Тот отозвался:

– Я абсолютно вежлив, блин.

– У тебя средневековые взгляды, – заметил Ганси. – Многочисленные исследования подтверждают, что ясновидение лежит в области науки, а не магии.

«Просветлен».

– Да брось, чувак.

Ганси сел.

– Сам ты брось. Мы все знаем, что Кабесуотер искажает время. Ты каким-то образом оставил послание на камне в Кабесуотере, до того как мы туда попали. Время нелинейно. Это круг, или цифра восемь, или черт его знает что. Если ты способен поверить в это, я не понимаю, почему ты не веришь, что кто-то в состоянии заглянуть чуть дальше нынешней минуты.

Ронан посмотрел на него.

Блу подумала: «О да… Ронан Линч сделает для Ганси что угодно».

«И я, наверное, тоже», – добавила она чуть погодя. Блу никак не могла понять, каким образом Ганси умудрялся производить такой эффект в рубашке цвета лососины.

– Ладно. По фиг, – ответил Ронан.

Это значило, что он согласен.

Ганси посмотрел на Блу.

– Ты рада, Джейн?

Она сказала:

– По фиг.

Это значило «да».

Мора и Персефона работали, но в телефонной/рукодельной/кошачьей комнате Блу удалось застать Каллу. Если нельзя было заполучить всех троих, то без Каллы она не обошлась бы точно. Калла была вполне традиционной ясновидящей, как Мора и Персефона, но она обладала дополнительным странным даром – психометрией. Прикоснувшись к какому-нибудь предмету, она нередко понимала, откуда он взялся, где мог в конце концов оказаться и о чем думал его владелец, когда пользовался им. Поскольку речь шла об объектах, которые одновременно были людьми и предметами, талант Каллы казался самым подходящим.

Стоя в дверях с Ронаном и Ганси, Блу сказала:

– Нам нужен твой совет.

– Не сомневаюсь, – отозвалась Калла не то чтобы радушно.

У нее был низкий, хрипловатый голос, как в черно-белом фильме.

– Спрашивайте.

Ганси вежливо поинтересовался:

– Вы уверены, что вам так удобно?

– Если вы во мне сомневаетесь, – резко сказала Калла, – я не понимаю, что вы здесь делаете.

В оправдание Ганси нужно заметить, что она была перевернута вниз головой. Она величественно свисала с потолка телефонной/рукодельной/кошачьей комнаты, и единственное, что не позволяло Калле грохнуться на пол, так это темно-фиолетовое шелковое полотнище, обмотанное вокруг бедра.

Ганси отвел глаза и спросил у Блу шепотом:

– Это какой-то ритуал?

Блу полагала, что в этом и правда заключалось нечто магическое. Хотя комната с зелеными полосатыми обоями изобиловала странными вещицами, способными привлечь внимание, трудно было оторвать взгляд от медленно вращающегося тела Каллы. Казалось, полоса шелка лишь каким-то чудом выдерживала ее вес. Сейчас Калла поворачивалась к ним спиной. Туника у нее задралась, выставив на обозрение много темно-коричневого тела, розовый лифчик и четырех крошечных койотов, вытатуированных вдоль позвоночника.

Блу, держа в руках коробку-головоломку, шепотом ответила Ганси:

– Это аэройога.

И немного повысила голос:

– Калла, это касается Ронана.

Калла сменила позу, обернув шелк вокруг другого бедра.

– Напомни, который он? Тот, симпатичный?

Блу и Ганси переглянулись. Взгляд Блу ясно говорил: «Извини». А взгляд Ганси – «Я симпатичный?»

Калла продолжала поворачиваться – почти незаметно. По мере вращения становилось всё более очевидно, что она не самая стройная женщина в мире, но мускулы у нее на животе были весьма впечатляющие.

– В футболке с кока-колой?

Она имела в виду Адама. В первый раз он пришел в красной футболке с кока-колой и отныне идентифицировался по ней.

Ронан тихо прорычал:

– Змея.

Калла перестала вращаться, когда он это произнес. Они долго смотрели друг на друга: он как положено, а она вверх ногами. Бензопила, сидя на плече у Ронана, повернула голову, чтобы вглядеться получше. В Ронане не было ничего вызывающего сочувствие – красивый рот превратился в жестокую линию, зловещая татуировка выползала из-под воротника черной футболки, к бритому виску прижимался ворон. Он не походил на того Ронана, который совсем недавно, в Амбарах, прижимал к щеке крошечного мышонка.

Калла, вися вниз головой, пыталась принять небрежный вид, но было ясно, что одна из ее бровей чертовски заинтересована.

– Понимаю, – сказала она наконец. – И что за совет тебе нужен, Змея?

– Мои сны, – ответил Ронан.

Теперь брови Каллы пришли в соответствие с небрежным ртом. Она вновь описала круг, отворачиваясь от гостей.

– Сны толкует Персефона. Всего доброго.

– Они вас заинтересуют, – сказал Ронан.

Калла хихикнула и вытянула ногу.

Блу издала раздраженный звук. Сделав два шага через комнату, она прижала коробку-головоломку к щеке Каллы.

Та перестала вращаться.

И медленно выпрямилась. Это движение было изящно, как балетное па. Словно разгибалась танцовщица, изображающая лебедя. Калла спросила:

– Почему ты не сказал прямо?

– Я сказал.

Сливовые губы Каллы поджались.

– Кое-что ты должен знать обо мне, Змея. Я никому не верю.

Бензопила зашипела. Ронан произнес:

– И обо мне вы кое-что должны знать. Я никогда не лгу.

В течение всего разговора Калла продолжала выполнять упражнения.

Иногда она оказывалась нужной стороной вниз и зависала, подогнув под себя ноги.

– Всё эти штуки – по-прежнему часть тебя. Я их ощущаю примерно так же. Ну, в основном. Они – вроде обрезков ногтей. Поэтому они ведут ту же жизнь, что и ты. У них та же душа. Вы – одно целое.

Ронан хотел заспорить – если бы Бензопила упала со стола, ему не стало бы больно, – но действительно он не почувствовал бы и боль обрезков ногтей.

– Поэтому, когда ты умрешь, они остановятся.

– Остановятся? Не умрут сами?

Калла перевернулась вниз головой, согнув колени и прижав стопы друг к другу. Она походила на мудрого паука.

– Когда ты умрешь, твой компьютер не умрет вместе с тобой. Порождения снов не живут в нашем смысле слова. Их оживляет не наличие души. Заберите сновидца – и они превратятся в компьютер, ждущий сигнала.

Ронан вспомнил, что сказал Диклан много месяцев назад. «Мама ничто без папы». Он был прав.

– Значит, моя мать никогда не проснется.

Калла медленно повернулась, высвободив руки.

– Змея, подай мне свою птицу.

– Не жми, – предупредил Ронан, складывая крылья Бензопилы и передавая ее Калле.

Бензопила тут же укусила Каллу за палец. Ничуть не впечатлившись, та оскалила зубы.

– Осторожней, птичка-синичка, – произнесла она со смертоносной улыбкой. – Я тоже умею кусаться. Блу?

Она хотела воспользоваться ее незримой силой, чтобы видеть яснее. Блу положила одну руку на колено Каллы, а другой взялась за шелковое полотнище, чтобы она перестала вращаться. Долгое время Калла просто висела, закрыв глаза. Бензопила неподвижно сидела в ее руках, нахохлившись от унижения. Затем Калла устремила взгляд на Ронана, и на сливовых губах появилась острая улыбка.

– Что ты сделал, Змея?

Ронан не ответил. Тишина никогда не бывала неверным ответом.

Калла сунула птицу Блу. Та попыталась успокоить Бензопилу, прежде чем вернуть ее Ронану.

Калла сказала:

– Вот в чем дело. Твоя мать – сон. Твой глупый отец забрал ее оттуда. Что, в нашем мире недостаточно женщин и нужно придумывать себе жену? А теперь она лишилась сновидца. Ты хочешь ее разбудить, а она должна вернуться в свой мир.

Она проделала несколько замысловатых упражнений – изящно и безыскусно. Они слегка напоминали Ронану движения коробки-головоломки, поскольку были такими же нелогичными, немного невероятными. Он не мог понять, как Калла выпутала руку из шелка, не замотавшись всем телом. Как изогнула ногу, не свалившись на пол.

Ронан прервал тишину.

– Кабесуотер. Кабесуотер – это сон.

Калла перестала вращаться.

– Можете не говорить, что я прав, – продолжал Ронан.

Он вспомнил все те разы, когда ему снились старые деревья Кабесуотера. Вспомнил, каким знакомым казался ему этот лес. Деревья знали его имя. Он вплелся в их корни, а они вросли в его вены.

– Если мама окажется в Кабесуотере, она проснется.

Калла уставилась на него. Тишина никогда не бывала неверным ответом.

Ганси сказал:

– Значит, нам действительно нужно вернуть Кабесуотер.

Блу склонила голову набок, чтобы Калла приобрела для нее чуть более привычную позицию.

– Есть идеи?

– Я не волшебница, – ответила та.

Блу подтолкнула ее. Калла засмеялась – радостно и непристойно. Она указала на Ронана, который уже шагнул к двери.

– В отличие от него. Кстати, избавься от той маски. Мерзкая штука.

22

Завещание ниалла линча

Пункт 1

Предварительные определения

Я женат на Авроре Линч, и все отсылки к моей супруге в данном завещании относятся к Авроре Линч.

У меня трое сыновей, которых зовут: Диклан Т. Линч, Ронан Н. Линч и Мэтью Э. Линч. Все отсылки в данном завещании к моему «сыну», или «детям», или «потомству» включают вышеупомянутого сына, или сыновей, а также любого ребенка, или детей, рожденных после составления завещания или усыновленных мной. Все отсылки к «среднему сыну» относятся к Ронану Н. Линчу.

– Я думал, мы вместе проведем Четвертое июля, – сказал Мэтью, глядя на Ронана.

В вечернем свете его кудри казались ангельскими. По просьбе Ронана они встретились за ужином в городском сквере. Это был чистый эгоизм. И Диклан, и Ронан использовали Мэтью как подушку безопасности.

– Мы, все трое. Будем пускать фейерверки.

Ронан присел на край старого столика для пикников.

– Нет.

Прежде чем младший брат успел сказать нечто, способное случайно вызвать в нем чувство вины и убедить, Ронан указал на завернутый сэндвич с тунцом.

– Как еда?

– Отлично, – с энтузиазмом отозвался Мэтью.

Не то что он специально ободрял брата. Мэтью Линч был золотой ямой, совершенно неразборчивой, куда мир складывал еду.

– Очень вкусно. Я не поверил, когда ты позвонил. Когда увидел твой номер, чуть не обосрался. Телефон у тебя, наверно, совсем как новенький!

– Блин, не ругайся, – сказал Ронан.

Пункт 2

Конкретные категории

Я передаю сумму в двадцать три миллиона долларов ($23 000 000) в особый фонд, из которого будут оплачиваться расходы на поддержание в порядке собственности, именуемой «Амбары» (см. пункт Б), а также на содержание, образование и обеспечение жильем моих выживших детей. Этим фондом будет распоряжаться Диклан Т. Линч, до тех пор пока все мои сыновья не достигнут восемнадцати лет.

Я отдаю сумму в три миллиона долларов ($3 000 000) моему сыну Диклану Т. Линчу, как только он достигнет восемнадцати лет.

Я отдаю сумму в три миллиона долларов ($3 000 000) моему сыну Ронану Н. Линчу, как только он достигнет восемнадцати лет.

Я отдаю сумму в три миллиона долларов ($3 000 000) моему сыну Мэтью Э. Линчу, как только он достигнет восемнадцати лет.

Ронан взял кусочек картошки и сунул Бензопиле, которая принялась уродовать его, скорее, из развлечения, чем от голода. Женщина, катившая по тротуару детскую коляску, неодобрительно взглянула на Ронана, то ли за то, что он сидел на столе, то ли за то, что выглядел весьма сомнительно и вдобавок возился с «помоечной птицей». Ронан ответил ей точно таким же взглядом, добавив в него побольше яда.

– Послушай, Диклан по-прежнему лезет в бутылку и требует, чтоб мы не ездили в Амбары?

Мэтью, с удовольствием жевавший, помахал содержимому детской коляски. Содержимое помахало в ответ. Затем Мэтью, с полным ртом, ответил:

– Он всегда так. Лезет в бутылку, я имею в виду. Из-за этого. Из-за тебя. Мы правда потеряем деньги, если поедем домой? Папа действительно такой жестокий, как говорит Диклан?

Пункт 7

Дальнейшие условия

После моей смерти никому из моих детей не позволяется переступать фактическую границу «Амбаров» и прикасаться к их содержимому, живому или неподвижному, иначе имущество и активы, о которых идет речь в данном завещании, будут переданы фонду «Нью-Йорк – Роскоммон», не считая денег, предназначенных для оплаты ухода за Авророй Линч.

– Что? – спросил Ронан, отложив сэндвич.

Бензопила устремилась к нему.

– Что он говорит про папу?

Младший брат пожал плечами.

– Не знаю – ну, что он проводил с нами мало времени. Сам знаешь. Слушай, Диклан не такой уж плохой. Я не понимаю, почему вы не ладите.

«Просто мама и папа больше не любят друг друга», – подумал Ронан. Но он не мог сказать это Мэтью, который смотрел на него точно такими же доверчивыми глазами, как мышонок.

Сэндвича с тунцом было недостаточно, чтобы восстановить баланс. Незаконный визит в Амбары, откровение насчет матери, мнение Каллы… всё это потрясло его. Вдруг он оказался перед выбором: воскрешать Аврору Линч или нет. Если бы он сумел ее вернуть, ему, разумеется, полегчало бы, даже если бы матери пришлось жить в Кабесуотере. Жизнь лучше смерти. Бодрствовать лучше, чем спать.

Но слова Диклана уязвили его: «Без папы она ничто».

Похоже, он всё знал. Ронан отчаянно хотел выяснить, насколько Диклан в курсе. Но задать ему вопрос он не мог.

– Диклан начал ненавидеть меня первым, – сказал он. – Это так, к сведению. Так что проблема не во мне.

Мэтью выдохнул. У него было блаженное, оптимистичное лицо монахини – или наркомана.

– Просто он расстроился из-за того, что папа любил тебя больше. А мне было всё равно. Каждый вправе выбирать, что любить. И вообще, мама больше всех любила меня.

Пункт 2а

Дальнейшие распоряжения

Я передаю право собственности на недвижимое имущество, которое служило мне местом обитания на момент моей смерти («Амбары»), заодно со всеми страховыми договорами на упомянутую недвижимость, моему среднему сыну.

Братья молча жевали сэндвичи. Ронан подумал: оба, возможно, размышляли над тем, что Диклан оказался никому не нужен.

«Если я был твоим любимцем, – спросил Ронан у мертвого отца, – почему ты оставил мне дом, в который я не могу вернуться?»

Осторожно – и не без труда, поскольку Ронан никогда не был склонен к осторожности, – он поинтересовался:

– Диклан когда-нибудь говорит о снах?

Ему пришлось повторить вопрос. Мэтью и Бензопила были в равной мере увлечены парой кружащихся бабочек.

– О своих? – уточнил Мэтью и затейливо пожал плечами. – Сомневаюсь, что Диклан видит сны. Ты знаешь, что он принимает снотворное?

Нет, Ронан этого не знал.

– Какое?

– Понятия не имею. Я, впрочем, посмотрел на пузырек. Таблетки ему дал Док Мак.

– Док кто, блин?

– Ну, доктор из Агленби.

Ронан фыркнул.

– Он не доктор, чувак. Просто медбрат на практике или типа того. Сомневаюсь, что он имеет право выдавать лекарства. Почему Диклан пьет снотворное?

Мэтью сунул в рот оставшуюся четверть сэндвича.

– Он говорит, от тебя у него язва.

– Язва – это не проблема со сном. Это когда кислота проедает дырку у тебя в желудке.

– Он говорит, что ты и папа видели сны, – продолжал Мэтью, – и что из-за тебя мы всё потеряем.

Ронан сидел очень спокойно. Так спокойно, что Бензопила тоже застыла, позабыв об украденном сэндвиче и склонив голову в сторону младшего Линча.

Диклан знал про отца. Знал про мать. Знал про Ронана.

Что это меняло? Наверное, ничего.

– Он держит пистолет под сиденьем машины, – сказал Мэтью. – Я увидел его, когда уронил телефон между креслами.

Ронан понял, что Мэтью перестал жевать и двигаться; он изогнулся на скамье, неуверенно устремив текучий взгляд на старшего брата.

– Только не говори про грабителей, – наконец произнес Мэтью.

– И не собирался, – ответил Ронан. – Ты же знаешь, я не лгу.

Брат быстро кивнул и прикусил губу. Глаза у него беззастенчиво увлажнились.

– Послушай, – сказал Ронан. И повторил: – Послушай. Кажется, я знаю, как вылечить маму. Она не сможет оставаться в Амбарах… и, в любом случае, нам туда нельзя… но, кажется, я знаю, как ей помочь. По крайней мере, мы вернем ее себе.

Составляя данное завещание, Ниалл Линч находился в здравом уме и твердой памяти, не действовал под принуждением и не был в каком-либо отношении недееспособен. Данное завещание остается основным документом, если только не будет создан новый.

Подписано сего дня: T’Libre vero-e ber nivo libre n’acrea

Вот почему Ронан позвонил Мэтью. Возможно, он с самого начала хотел посулить ему эту невероятную надежду. Возможно, Ронан просто был должен сказать это вслух, чтобы сократить непрерывно растущую брешь в душе.

Младший брат с подозрением взглянул на него:

– Правда?

Принятое решение наполнило Ронана энергией.

– Обещаю.

23

Серый Человек лишь через несколько суток понял, что посеял бумажник. Он заметил бы пропажу раньше, если бы у него не случились серые дни – дни, когда утро казалось лишенным цвета и вставать совсем не хотелось. В таком состоянии Серый Человек частенько забывал поесть – и уж точно не следил за ходом времени. Он одновременно спал и бодрствовал, но оставался бессонным и беспокойным. А потом, однажды утром, он открывал глаза и обнаруживал, что небо вновь стало синим.

Серые дни настигли его в подвале гостиницы «Приятная долина». После того как на рассвете он поднялся и, дрожа, что-то съел, то полез в задний карман брюк и обнаружил пустоту. Поддельное удостоверение и бесполезные кредитки – Серый Человек за всё платил наличными – пропали. Очевидно, это произошло в доме номер 300 на Фокс-Вэй.

Он решил, что заглянет туда потом. Серый Человек проверил телефон на предмет сообщений от Гринмантла, то и дело незаметно скашивая глаза на пропущенный звонок от брата. Наконец он сверился со своими краткими шифрованными заметками.

Он посмотрел в окно. Небо было нереально синим. В первый день он всегда ощущал себя необыкновенно живым. Что-то напевая, Серый Человек сунул ключи в карман. Следующая остановка – Монмутская фабрика.

Ганси никак не мог привыкнуть к исчезновению Кабесуотера. Он пытался сжиться с тем, что произошло. Это была просто очередная неудача, и он знал, что нужно относиться к этому как к обычной неудаче – составить план, найти следующую зацепку, бросить все ресурсы в новом направлении. И все-таки ему казалось, что случившееся – не просто неудача.

Он провел сорок восемь часов практически без сна, в беспокойстве, а затем, на третий день, купил гидролокатор бокового обзора, два оконных кондиционера, кожаную кушетку и бильярдный стол.

– Теперь тебе лучше? – сухо спросил Адам.

Ганси удивился:

– Ты о чем?

– Слушай, – сказал Ронан, – мне нравится бильярдный стол.

Вся эта ситуация доводила Блу до белого каления.

– На улицах Чикаго умирают от голода дети, – объявила она, закипая от негодования. – Каждый час в природе исчезают три вида, потому что нет средств на их защиту. А ты по-прежнему носишь эти дурацкие мокасины и до сих пор не сменил их, при всем количестве барахла, которое купил!

Ганси удивленно обозрел свои ноги. Движение пальцев было едва заметно сквозь кожу мокасин. В свете недавних событий только они одни и казались правильными.

– Они мне нравятся.

– Иногда я тебя ненавижу, – сказала Блу. – И… с ума сойти, Орла!

Ганси нанял лодку, трейлер и машину к нему, а затем предложил Орле, старшей двоюродной сестре Блу, присоединиться к ним. Чтобы вести трейлер, нужен был кто-то старше двадцати одного года – и вдобавок, по мнению Ганси, запланированная миссия требовала присутствия экстрасенса. Орла подходила под оба требования – и была абсолютно не прочь поучаствовать. Она прибыла на Монмутскую фабрику в рабочем костюме – брюки-клеш, сандалии на платформе, оранжевый верх от бикини. Между поясом брюк и верхом от бикини была уйма обнаженной кожи. Голый живот Орлы столь явно требовал восхищения, что Ганси буквально услышал пренебрежительный голос отца: «Ох уж эти современные девушки». Но Ганси видел фотографии девушек отцовского поколения, и они не то чтобы разительно отличались.

Он переглянулся с Адамом, потому что ситуация того требовала, и Блу, разумеется, это заметила. Она прищурилась. На ней были две изрезанных футболки и вылинявшие бриджи. В какой-то параллельной вселенной существовал Ганси, который мог сказать Блу, что десять дюймов ее голых лодыжек выглядят гораздо притягательнее, чем тринадцать кубических футов обнаженного тела Орлы. Но в данной вселенной это было делом Адама.

Настроение у Ганси совсем испортилось.

На другом конце Генриетты что-то опасно затрещало. То ли очередной трансформатор пал жертвой электрического каприза силовой линии, то ли Джозеф Кавински преждевременно взялся за свои печально знаменитые праздничные фейерверки. В любом случае стоило убраться из города.

– Поехали, – велел Ганси. – Становится всё жарче.

Всего в нескольких метрах дальше по улице Серый Человек сидел на Монмут-авеню в «Кремовом Чудовище», листал книгу по истории и слушал рок. Воздух из кондиционера приятно холодил кожу. Честное слово, следовало получше познакомиться с историй Уэльса – предварительный сбор материалов дал понять, что один из ребят, с которыми общались братья Линч, был буквально на ней помешан, – но вместо того Серый Человек позволил себе попытать удачи в новом переводе «Предсмертной песни Бе́ды». Это напоминало архаический кроссворд. Если в тексте говорилось Fore ðæm nedfere nænig wiorðe, что было ближе к изначальному намерению автора? «Перед началом рокового путешествия» или «встав на тропу, ведущую к Смерти»? Приятное испытание!

Серый Человек поднял голову, когда из Монмутской фабрики вышел парень. Заросшая парковка и так уже представляла собой мешанину подростков, взятых напрокат транспортных средств и лодок; они, очевидно, куда-то собирались. Этот последний юноша был широкоплечий и пижонистый, он выглядел так, словно ему оставалось два шага до Сената. Ричард Ганси Третий. Следовательно, имелись еще как минимум двое. Он не заметил машины Серого Человека, стоявшей в тени. Как не заметил и белый «Мицубиси», припаркованный чуть дальше. Серый Человек был не единственным, кто ждал, когда здание Монмутской фабрики опустеет.

Один коллега как-то спросил Серого Человека: «Почему именно англосаксонская история?» Тогда этот вопрос показался ему глупым и бессмысленным. То, что его влекло, было подсознательным и многослойным, впитавшимся в кровь посредством давних влияний. С тем же успехом можно было спросить: почему он предпочитает носить серое, почему ненавидит мясную подливку, почему любит эпоху семидесятых, почему его так умиляют братья, в то время как сам он явственно не преуспел по части братских отношений. Серый Человек сказал коллеге-ученому, что огнестрельное оружие сделало историю скучной – и сам сразу понял, что это ложь, а затем вышел из разговора. Разумеется, впоследствии он нашел подходящий ответ, но было уже слишком поздно.

Дело заключалось в Альфреде Великом. Альфред стал королем в глухом закоулке английской истории. Собственно, в те времена Англии как таковой вообще не было. Просто маленькие королевства с дрянными зубами и коротким терпением. Если верить старому присловью, жизнь тогда была трудной, жестокой и короткой. Когда на остров ворвались викинги, королевства ни за что не устояли бы. Но Альфред объединил их. Он превратил королей в братьев и выгнал викингов. Поощрял поэтов, художников, писателей. При нем строили школы и переводили важные книги. Он положил начало Возрождению задолго до того, как итальянцы в принципе об этом задумались.

Альфред был один, но он изменил англосаксонскую Британию навсегда. Он привнес на острова такие понятия, как порядок и честь, и сквозь примятую траву закона пробился цветок поэзии и цивилизации.

«Вот это герой, – думал Серый Человек. – Второй Артур».

Он вновь подобрался, когда из здания старой фабрики появился Ронан Линч. Не приходилось сомневаться, что это родич Диклана – тот же нос, те же темные брови и феноменальные зубы. Но в данном конкретном Линче было тщательно культивируемое ощущение опасности. Не гремучая змея, притаившаяся в траве, а смертоносный коралловый аспид, раскрашенный в предостерегающие цвета. Он был сплошным предостережением. «Если тебя укусят, виноват будешь только ты сам».

Ронан открыл дверцу угольно-черного «БМВ» с такой силой, что машина затряслась, запрыгнул на водительское сиденье, так что машина продолжила дрожать, и захлопнул дверь так, что машина качнулась еще несколько раз. А затем с места развил такую скорость, что покрышки взвизгнули.

– Хм, – сказал Серый Человек

Он уже был готов предпочесть этого Линча всем остальным.

Затем, гораздо осторожнее, тронулся взятый напрокат пикап – и покатил по улице в том же направлении. Хотя парковка опустела, Серый Человек подождал еще немного. И, разумеется, белый «Мицубиси» подкатил к фабрике. От рвущихся из динамиков басов медленно плавился асфальт под колесами. Из машины вылез парень. Он держал полиэтиленовый пакет, полный чего-то похожего на визитки. Этот тип был из тех, от кого Серый Человек предпочитал держаться подальше – его переполняла беспокойная и непредсказуемая энергия. Серый Человек не боялся опасных людей, но предпочитал, чтобы они были хладнокровными.

Парень зашел на фабрику и вернулся с пустым пакетом. «Мицубиси» сорвался с места, взвизгнув шинами.

Тогда Серый Человек выключил музыку, перешел улицу и поднялся по лестнице на второй этаж. На площадке он обнаружил содержимое полиэтиленового пакета – груду совершенно одинаковых водительских лицензий. На каждой карточке красовались мрачная фотография Ронана Линча и дата рождения. Если верить ей, Ронану скоро должно было стукнуть семьдесят пять лет. Не считая откровенно нелепой даты, подделки выглядели убедительно. Серый Человек поднес одну из них к свету, лившемуся сквозь разбитое окно. Тот, кто сфабриковал эти лицензии, тщательно воссоздал самое трудное – голограмму. Серый Человек был впечатлен.

Он оставил карточки лежать на полу и вскрыл дверь, ведущую на Монмутскую фабрику – очень осторожно. Сломать замок нетрудно. Трудно придать ему невзломанный вид. Возясь с замком, Серый Человек достал мобильник и зажал его между ухом и плечом. Через несколько секунд на звонок ответили.

– Это вы, – сказала Мора Сарджент. – Король мечей.

– А это вы. Меч в моей спине. Кажется, я где-то оставил бумажник.

Серый Человек позволил побежденной двери распахнуться. Его окружил запах старой бумаги и мяты. Пылинки играли над тысячей книг. Он этого не ожидал.

– Когда вы пылесосили под Каллой, то случайно чего-нибудь не находили?

– Пылесосила! – воскликнула Мора. – Сейчас гляну. О… Ну надо же. На кушетке действительно лежит бумажник. Вы, наверное, хотите его забрать. Кстати, как дела на работе?

– Я бы охотно с вами поболтал, – сказал Серый Человек и запер за собой дверь. Если парни вдруг вернутся, он выиграет несколько секунд, чтобы выработать план действий. – Лично.

– Вы довольно жуткий тип.

– Мне показалось, вам нравятся жуткие типы.

– Может быть и так, – согласилась Мора. – Во всяком случае, загадочные. Жуткий – слишком сильное слово.

Серый Человек двигался по заставленному обиталищу Ганси. Он оттянул карту, свернувшуюся на стене. Пока он и сам не знал, что ищет.

– Вы могли бы мне погадать, – он слабо улыбнулся, говоря это и одновременно листая справочник по средневековому вооружению. У него тоже такой был.

Мора услышала в голосе собеседника улыбку.

– Однозначно нет. Ручаюсь, ни один из нас этого не хочет.

– Уверены? А я бы мог почитать вам еще стихи, когда закончите. Я знаю очень много.

Мора пощелкала языком.

– Это фишка Каллы.

– А в чем ваша фишка?

Серый Человек потыкал стопку книг на валлийском языке. Вещи, принадлежавшие Ричарду Ганси, очаровывали его. Впрочем, он сомневался, что Ганси понимал, как хорошо был укрыт Глендауэр. История всегда погребена глубоко, даже если ты знаешь, где искать. И трудно откопать ее, не повредив. Нужны кисти и ватные палочки, а вовсе не лопаты и кирки. Это медленный труд. Нужно его любить.

– Моя фишка, – сказала Мора, – в том, что я никому не говорю, в чем моя фишка.

Но она явно была польщена – он слышал это в ее голосе. И ее голос тоже ему нравился. Местный акцент присутствовал в нем ровно настолько, чтобы можно было понять, откуда она родом.

– У меня есть три попытки, чтобы угадать?

Мора ответила не сразу, и он не настаивал. Он знал, что сердечные раны заставляют человека не торопиться с решением.

В ожидании ответа Серый Человек наклонился, чтобы рассмотреть миниатюрную модель Генриетты. Сколько любви было в этих крошечных улицах! Он выпрямился, стараясь не задеть ни одного из хрупких зданий, и зашагал к ближайшей из маленьких спален.

Комната Ронана Линча выглядела так, словно там разыгралась пьяная драка. Все доступные поверхности были завалены дорогими частями дорогих динамиков, остроконечными частями остроконечных клеток и стильно растерзанными частями стильно растерзанных джинсов.

– Тогда скажите мне, мистер Грей, вы опасны?

– Для некоторых.

– У меня дочь.

– О, для нее я не опасен.

Серый Человек взял со стола резак для бумаги и рассмотрел его. Им воспользовались, чтобы кого-то ранить, а затем торопливо вытерли.

Мора сказала:

– Просто мне не кажется, что это хорошая идея.

– Правда?

Он перевернул ковбойскую шляпу, которая казалась тут неуместной, и потряс ее, но оттуда ничего не выпало. Серый Человек понятия не имел, находился ли Грейуорен где-нибудь в этом здании. Искать нечто, не располагая никаким описанием… он должен был представить, как выглядит хлеб, основываясь на дорожке из крошек, которая осталась за ним.

– Я просто… Скажите что-нибудь правдивое о себе.

– У меня есть брюки клеш, – признался он. – И оранжевая рубашка.

– Я вам не верю. В следующий раз, когда мы увидимся, вы должны ее надеть.

– Не могу, – с улыбкой сказал Серый Человек. – Тогда мне придется сменить фамилию.

– Лично я, – произнесла Мора, – не думаю, что ваше самоощущение должно быть гибким. Особенно если вы собираетесь и дальше фигурировать как король мечей.

Дверная ручка слышно щелкнула – кто-то пробовал замок. Кто-то пришел. Кто-то без ключа. Серый Человек сказал Море:

– Запомните эту мысль. Мне пора.

– Кого-то убивать?

– Надеюсь, что нет, – ответил он, значительно понизив голос, и встал за полуоткрытой дверью комнаты Ронана. – Почти всегда есть более простые варианты.

– Мистер Грей…

Кто-то вышиб входную дверь ногой. Осторожная работа с замком пошла прахом.

– Я перезвоню, – негромко перебил Серый Человек.

Стоя в тени комнаты Ронана Линча, он увидел, как вошли двое. На одном была не по размеру большая рубашка поло, на другом – футболка с изображением ракеты. Гости с явной досадой осмотрели помещение, а затем разделились. Рубашка Поло стал у окна, чтобы следить за парковкой, а второй принялся разбрасывать вещи обитателей Монмутской фабрики. Они опрокинули стопки книг, вытащили ящики стола, перевернули голый матрас.

В какой-то момент Ракета повернулся к Рубашке Поло, держа в руках солнечные очки.

– «Гуччи». Богатенькие ублюдки.

Он бросил очки на пол и наступил на них. Заскользив по половицам, сломанная дужка отлетела к самым ногам Серого Человека (но никто, кроме него, на нее не смотрел). Он нагнулся, поднял обломок и задумчиво потрогал большим пальцем острый конец.

Значит, это и были люди, о которых его предупредил Гринмантл. Точно такие же искатели неведомого Грейуорена. Серый Человек поковырял в зубах сломанным концом дужки, а затем сделал для Гринмантла несколько фотографий на телефон.

Что-то в этих людях заставило его потерять терпение. Может быть, то, что они до сих пор не заметили, как он за ними наблюдает. Ну или крайняя неэффективность их действий. Как бы то ни было, раздражение еще усилилось, когда они принялись топтать миниатюрную модель Генриетты. Серый Человек не знал, как выглядел Грейуорен, но не сомневался, что сумел бы найти его, не опрокидывая миниатюрную картонную ратушу.

Он быстро вышел из комнаты Ронана.

– Ого, – сказал Ракета, стоя посреди разоренной Генриетты. – Не двигайся.

В качестве ответа Серый Человек воткнул острый конец дужки в шею Поло. Некоторое время они боролись. Затем, используя законы физики и край оконного кондиционера, Серый Человек аккуратно уложил противника на пол.

Это произошло так быстро, что Ракета добрался до них лишь тогда, когда Серый Человек вытер ладони о брюки и переступил через тело.

– Твою мать, – сказал Ракета и наставил на Серого Человека нож.

Вторая схватка продолжалась чуть дольше первой. Не то чтобы Ракета плохо дрался; просто Серый Человек дрался лучше. Как только он избавил противника от ножа, бой закончился немедленно. Ракета скорчился среди руин Генриетты, цепляясь пальцами за половицы и хватая ртом воздух.

– Что вы тут делали? – поинтересовался Серый Человек.

Он сунул кончик ножа в ухо Ракеты – не слишком далеко, чтобы не напачкать.

Тот уже дрожал – и в отличие от Ронана Линча сдался сразу.

– Искали антиквариат для одного мужика.

– Какого? – спросил Серый Человек.

– Не знаю. Он француз.

Серый Человек облизнул губы. Он задумался, не заключается ли фишка Моры в защите окружающей среды. Она не носила обуви, и, с его точки зрения, это уж точно была вещь, которую проделывают экологически ориентированные люди.

– Француз во Франции или здесь?

– Не знаю. Какая разница! Он говорил с акцентом!

Для Серого Человека разница была. Он подумал, что ему придется переодеться, прежде чем ехать на Фокс-Вэй за бумажником. Брюки у него были испачканы содержимым кишечника.

– Есть номер телефона? Ну конечно, нет. А что за антиквариат?

– Да какая-то коробка. Ну, он сказал, что это, наверно, коробка. Называется «Грейуорен». Он сказал, мы сразу поймем, когда увидим.

Серый Человек сильно в этом сомневался. Он посмотрел на часы. Почти одиннадцать. Время шло, а у него было столько дел.

Он произнес:

– Убить тебя или отпустить?

– Пожалуйста…

Серый Человек покачал головой.

– Это был риторический вопрос.

24

– Можешь объяснить, зачем мы залезли в эту лужу? – потребовал Адам.

– Богом забытую лужу, – поправил Ронан, сидевший рядом с Ганси.

Этот светлокожий темноволосый кельт не любил жару.

Они впятером – считая Бензопилу, не считая Ноя (тот еле заметно маячил на Монмутской фабрике, когда они уезжали) – сидели в лодке, в середине вызывающе уродливого искусственного озера, которое обнаружили недавно. Солнце нещадно палило. Запах поля – теплой земли – напомнил Ганси все те утра, когда он подвозил Адама от родного трейлера до школы.

На берегу апокалиптически орали вороны. Бензопила заорала в ответ.

И это явно было не лучшее, что могла предложить Генриетта.

– Мы ищем под водой, – сказал Ганси, глядя на экран ноутбука.

Он никак не мог присоединить к нему эхолокатор, хотя бегло прочел инструкцию. Раздражение уже начало каплями пота скапливаться у него на висках и на шее.

Блу, устроившись в другом конце лодки, спросила:

– Мы собираемся исследовать эхолокатором все озера на силовой линии? Или только те, которые тебя бесят?

Она всё еще злилась из-за кушетки, бильярдного стола и обнаженного живота Орлы. Орла лениво загорала и ничего не делала. Она заняла большую часть лодки, вытянув ноги вдоль одного борта, а длинный бронзовый торс вдоль другого. То и дело она открывала глаза, широко улыбалась кому-нибудь из парней и изгибалась туда и сюда, как будто просто укладывалась поудобнее.

– Это пробный вариант, – сказал Ганси.

Ему было очень неуютно из-за того, что Блу злилась – гораздо неуютнее, чем он был готов признаться кому угодно, особенно себе.

– Все шансы, что Глендауэра на дне этого озера нет. Но я хочу иметь какие-то наработки на тот случай, если мы обнаружим водоем, в котором он, по нашему мнению, будет.

– Наработки, – повторил Ронан, но без особой энергии.

Солнце, отражаясь в воде, било ему в лицо, превращая Ронана в прозрачного и капризного бога.

– Блин, вот пекло.

Объяснение Ганси было не вполне правдивым. У него время от времени случались «озарения», и всегда они касались разных находок, и всегда были связаны с Глендауэром. Неудивительно, ведь он столько времени сидел над картами, изучал исторические свидетельства, припоминал находки, сделанные ранее. Если ты уже когда-нибудь находил нечто невозможное, обнаружение следующего становится чуть более предсказуемым.

Озарение насчет этого озера было как-то связано с обширным полем, которое, очевидно, представляло собой один из немногих простых проходов через небезопасные горы. С названием крошечной тропки у подножия холма – Ханмер-роуд. Ханмер звали жену Глендауэра. С местонахождением этого озера на линии, с обликом поля, с внутренним зовом «остановись и посмотри получше».

– Может ли быть, что ты купил кусок дерьма за шестьсот пятьдесят долларов? – поинтересовался Ронан, выдернул провод из ноутбука и воткнул его по-другому.

Ноутбук притворился, что не видит разницы. Ганси нажал несколько клавиш. Ноутбук притворился, что он этого не сделал. Весь процесс выглядел гораздо проще на видеоинструкции в Сети.

Сидя на носу, Орла сказала:

– У меня момент ясновидения. Он касается нас с тобой.

Ганси рассеянно оторвал взгляд от экрана.

– Ты обращаешься ко мне или к Ронану?

– Неважно. Я гибкая.

Блу издала тихий, но ужасный звук.

– Я буду благодарен, если ты обратишь свой внутренний взгляд на воду, – произнес Ганси. – Потому что… блин, Ронан, теперь экран потемнел.

Он начал думать, что и правда купил кусок дерьма за шестьдесят пятьдесят долларов. Оставалось надеяться, что хоть бильярдный стол не подведет.

– Мы надолго в Вашингтон? – вдруг спросил Адам.

Ганси ответил:

– На три дня.

Слава богу, Адам согласился поехать. Присутствие на таком мероприятии давало массу возможностей. Стажировки, будущие места работы, спонсоры. Внушительно звучащее имя на рекомендательном письме в колледж. Уйма жемчужин, если тебе не лень открывать устрицы.

Ганси ненавидел устрицы.

Ронан злобно дернул шнур. На экране появилось изображение эхолокатора, похожее на крошечную подводную лодку.

– Ах ты гениальный сукин сын, – сказал Ганси. – Тебе удалось. Как ты это сделал?

– Мне надоело потеть, вот и всё. Давай осмотрим дно и вернемся туда, где есть кондиционер. Нет, Пэрриш, даже не начинай.

Адам, сидевший в другом конце лодке, без особого сочувствия относился к тому, что Ронан плохо переносил жару.

– Я вообще молчу.

– Неважно, чувак, я знаю это лицо. Ты родился в аду и привык к жаре.

– Ронан, – сказал Ганси. – Линч.

Несколько минут все молчали, медленно гребя по озеру и разглядывая неопределенные очертания на экране. У Ганси появилось отчетливое и неприятное ощущение, что одинокая капля пота скатилась у него между лопаток.

Орла объявила:

– У меня момент ясновидения.

– О господи, – сказала Блу.

– Нет, правда, – произнесла Орла и открыла глаза. – На экране что-нибудь есть?

Было. Изображения на экране ноутбука мучили и притягивали его. Во-первых, он видел диск или нечто подобное, а во-вторых, приблизительный рисунок ворона. На самом деле это могла быть любая птица. Но компании, сидевшей в лодке, хватило бы легчайшего намека. Им очень хотелось, чтобы это был ворон. И это должен был быть ворон.

Ганси задумался, не нырнуть ли. Первое, о чем он вспомнил – его бирюзовая рубашка. Ее пришлось бы снять. Второе, о чем он вспомнил – брюки. Мог ли он избавиться от них в присутствии всех этих женщин? Сомнительно. И наконец, контактные линзы. Они бастовали даже в бассейне – а это уж точно был не бассейн.

Блу перегнулась через край и посмотрела в коричневую воду.

– Тут глубоко?

– Сейчас узнаем, – Ганси прищурился, глядя на экран. – Десять футов.

– Тогда ладно.

Блу бросила сандалии на голый живот Орлы, не обращая внимания на ее слабые протесты.

Ганси воскликнул:

– Что? Ты не станешь нырять!

– Стану, – ответила Блу, сворачивая зачаточный хвостик на затылке в крошечный узел. – Ей-богу, нырну.

– Но… но! – запротестовал Ганси. – В такой воде невозможно открыть глаза.

– Твои высококультурные глаза – возможно, – ответила Блу, стянула верхнюю футболку и тоже бросила ее на Орлу. Сквозь прорехи в оставшейся футболке сверкнула смуглая кожа. – А моим глазам болотной твари ничего не сделается.

Ганси был уязвлен, но прежде чем он успел возразить, ему пришлось подхватить ноутбук, иначе бы тот опрокинулся. Орла резко встала, так что лодка бешено закачалась. Все ухватились за борта и уставились на полуобнаженную великаншу.

– Стой, Блу. Я нырну, – властно сказала Орла.

Ее пупок с пирсингом находился точно на уровне глаз Ганси. Серебряный шарик подмигивал ему. Он словно гласил: «Эй, парни, смотрите сюда!»

– Ты в одежде, а я в купальнике.

Блу яростно отозвалась:

– И мы об этом не забываем.

Если бы не жара, от ее тона озеро бы замерзло.

Орла откинула голову, так что ее роскошный нос описал в воздухе круг. Затем она сдернула брюки, так стремительно, что остальные немо уставились на нее, потрясенные и ошеломленные. Эта скорость просто не укладывалась в голове у Ганси. Только что Орла была одета – а в следующую секунду осталась в бикини. Мир на пятьдесят процентов состоял из коричневой кожи и на пятьдесят – из оранжевого нейлона. Судя по улыбке Джоконды на губах Орлы, было ясно, что она рада наконец-то продемонстрировать свои подлинные таланты.

Крошечная часть мозга Ганси твердила: «Ты смотришь на нее слишком долго».

Остальная часть мозга вопила: «ОРАНЖЕВЫЙ».

– Да боже мой, – сказала Блу и прыгнула за борт.

Ронан начал смеяться – так неожиданно, что чары рухнули. Он смеялся, пока Бензопила кружила в воздухе над тем местом, где Блу скрылась под водой; смеялся, когда Орла, издав трубный звук, плюхнулась в воду. Он смеялся, когда картинка на экране ноутбука расплылась от колебания воды. Смеялся, когда вытянул руку, позволяя Бензопиле сесть. А затем сомкнул губы с таким выражением, которое ясно намекало, что в глубине души он по-прежнему находит всё это уморительным.

Лодка, прежде набитая до предела, теперь содержала лишь троих юношей и небольшую беспорядочную кучку женской одежды и обуви. Адам оторопело взглянул на Ганси.

– Мне не мерещится?

Ему не мерещилось, потому что на экране эхолокатора возникли две фигуры. Одна перемещалась хаотическими кругами, довольно далеко от лежавших на дне предметов. Другая целеустремленно, короткими рывками, двигалась к цели – очевидно, это был брасс. Ганси, бывший капитан гребной команды Агленби и сам пловец не из последних, одобрил стиль.

– Мне стыдно, – признал он.

Ронан провел рукой по бритому черепу.

– А я просто не хотел мочить прическу.

Адам молча рассматривал круги на воде.

Через несколько секунд Орла вынырнула. Ее появление, как и нырок, выглядело эффектно – она вырвалась из воды в вихре брызг, а затем лениво легла на спину, закинув руки за голову.

– Слишком темно, – сообщила она, закрыв глаза от солнца. Видимо, Орле не хотелось ни пробовать еще раз, ни возвращаться в лодку. – Зато приятно и прохладно. Лезьте сюда.

Ганси не испытывал желания к ней присоединиться. Он тревожно смотрел через борт. Еще секунда – и он…

Блу вынырнула рядом с лодкой. Темные волосы облепили ей щеки. Побелевшими пальцами она уцепилась за край лодки и наполовину высунулась из воды.

– Господи, – сказал Ганси.

Блу весело выплюнула порцию коричневой воды ему на ноги. Она скопилась лужицей на парусине.

– Господи, – повторил он.

– Вот теперь твои мокасины выглядят как полагается, – сказала Блу.

Взмахнув свободной рукой, она бросила свою добычу в лодку. Та со стуком упала на доски. Бензопила немедленно спрыгнула с плеча Ронана, чтобы произвести расследование.

– Там внизу есть кое-что еще. Сейчас сплаваю.

Прежде чем Ганси успел сказать хоть слово, мутная вода сомкнулась над ее головой. Он был потрясен тем, какое прекрасное и бесстрашное создание Блу Сарджент, и решил именно так ей и сказать, если она не утонет, добывая второй артефакт.

На сей раз Блу не было всего несколько секунд. Лодка качнулась, когда девушка вынырнула вновь, торжествуя и задыхаясь. Она зацепилась локтем за борт.

– Помогите влезть!

Протянув руку, Адам втащил Блу в лодку, как самую ценную добычу. Хотя на ней было гораздо больше одежды, чем на Орле, Ганси, тем не менее, показалось, что он должен отвести взгляд. Всё было мокрое, липло к телу и выглядело гораздо пикантнее, чем он ожидал от гардероба Блу.

Запыхавшись, девушка спросила:

– Что такое та первая штука? Вы знаете?

Ганси забрал ее у Ронана. Да, он знал, что это. Ганси потер пальцами скользкую поверхность. Это оказался исцарапанный металлический диск примерно семи дюймов в диаметре. На нем были вычеканены три ворона. Остальные, видимо, слишком глубоко ушли в ил, и локатор не сумел их засечь. Просто невероятно, что они обнаружили хоть один. Этому диску ничего не стоило полностью затеряться. А изображенные на нем птицы запросто могли обрасти водорослями и грязью.

«Некоторые вещи сами хотят, чтобы их нашли».

– Это так называемый умбон, – потрясенно сказал Ганси и провел большим пальцем по неровному краю. Всё в этой штуке говорило о древности. – Он укреплял середину щита. Видимо, остальное сгнило. Скорее всего, щит был из дерева и кожи.

Он не ожидал найти здесь именно умбон. Если верить тому, что он читал, деревянные щиты практически вышли из употребления в эпоху Глендауэра. Хорошие доспехи сделали их ненужными. Но это мог быть церемониальный щит. Изящная работа гравировщика казалась избыточной для нормального боевого оружия. И этот умбон действительно выглядел как вещь, достойная погребения вместе с королем. Ганси обвел пальцем воронов. Три ворона треугольником – герб Уриена, мифического отца Глендауэра.

Кто еще касался этого умбона? Мастер, занятый великой целью. Солдат, отнесший щит на корабль, который должен был пересечь Атлантику.

Возможно, сам Глендауэр.

Сердце Ганси так и зажглось.

– То есть эта штука древняя, – сказала Блу с другого конца лодки.

– Да.

– А эта?

Что-то такое было в ее голосе – и, подняв голову, Ганси увидел большой предмет, который она держала, прислонив к бедру.

Он знал, что это. Но понятия не имел, почему оно здесь.

Ганси сказал:

– Это колесо от «Камаро».

Так оно и было.

Оно выглядело совершенно так же, как колеса, в данный момент надетые на «кабане» – с той разницей, что его возраст явственно насчитывал несколько сотен лет. Выцветшая поверхность металла покрылась щербинами и шишками. Учитывая разрушительную работу времени, это элегантно симметричное колесо вовсе не казалось неуместным рядом со средневековым умбоном. Если не обращать внимания на ржавый логотип «Шевроле» в центре.

– Ты случайно не терял колесо некоторое время назад? – поинтересовался Ронан. – Лет пятьсот примерно.

– Мы знаем, что силовая линия искажает время, – немедленно напомнил Ганси, но он был совершенно сбит с толку.

Даже не то что сбит с толку – скорее, он лишился ориентиров. Выскочил из колеи логики. Когда время стало гибким, в будущем нарисовалось слишком много вариантов, и это было нестерпимо. Это колесо гласило о прошлом, в котором существовал «Камаро». О прошлом, которое одновременно случилось и не случилось. Не случилось, поскольку ключи от «Камаро» лежали у Ганси в кармане, а машина стояла у Монмутской фабрики. Случилось, потому что Блу держала колесо в своих мокрых руках.

– Оставь-ка эти штуки у меня, когда поедешь к родителям на выходных, – сказала Блу. – А я как-нибудь уговорю Каллу с ними поработать.

Лодка двинулась обратно к берегу. Орле вернули брюки, ноутбук убрали обратно в сумку, эхолокатор вытащили из воды. Адам устало помог прикрепить лодку к трейлеру, прежде чем забраться в машину. Ганси собирался поговорить с ним, хотя понятия не имел, что скажет; но им полезно было вместе уехать из города. Ронан вернулся в «БМВ», чтобы ехать самостоятельно. Наверное, Ганси и с ним надо было поговорить, хотя он также понятия не имел, что сказать.

Пока он стоял в тени лодки, Блу подошла к нему, с умбоном в руке. Это, конечно, был не Кабесуотер и не Глендауэр, но хотя бы что-то. Ганси понял, что его одолевает жадность – страстное желание найти Глендауэра и только Глендауэра. Раньше этих мучительно-близких подсказок было достаточно, чтобы насытиться. А теперь он мечтал лишь о Граале. Он чувствовал, как постарела его душа, обитающая в молодом теле. «Я устал от чудес», – подумал Ганси.

Он видел, как оранжевое бикини Орлы, полное надежды, исчезло в «БМВ». Впрочем, его мысли блуждали далеко. Ганси всё еще был поглощен тайной загадочного колеса.

Блу, понизив голос, многозначительно спросила:

– Насмотрелся?

– Ты имеешь в виду… на Орлу?

– Да.

Этот вопрос ему не понравился. В голосе Блу звучало осуждение – а Ганси конкретно в ту минуту полагал, что не заслуживал его. Он вообще не должен был волновать Блу, во всяком случае не так.

– Какая тебе разница, – спросил он, – что я думаю об Орле?

Почему-то Ганси почувствовал опасность. Наверное, не стоило об этом спрашивать. Если подумать, проблема заключалась не в самом вопросе, а в том, как он его задал. Мысли Ганси блуждали далеко, ему было всё равно, как он смотрелся со стороны – и он с опозданием сообразил, как прозвучали его собственные слова. Интонация заключала в себе вызов.

«Ох, Ганси, – подумал он. – Не надо».

Блу, не дрогнув, удержала его взгляд. Она решительно ответила:

– Никакой.

И солгала.

Это должно было быть правдой – но это была ложь, и Ганси, который ставил честность превыше почти всех других вещей, сразу это понял. Блу Сарджент было не всё равно, интересовала его Орла или нет. Очень даже не всё равно. Когда она, небрежно тряхнув головой, повернулась к машине, Ганси ощутил неприятный трепет.

Лето вливалось в его кровь. Он залез в кабину.

– Поехали, – сказал он остальным и надел солнечные очки.

25

Конечно, Серому Человеку пришлось избавиться от двух трупов. Это было неприятно – но более ничего. Люди, которые вламываются в чужие дома в поисках сверхъестественных артефактов, обычно не из тех, о чьем исчезновении заявляют в полицию.

Про Серого Человека, например, не стали бы заявлять.

И все-таки нужно было стереть с трупов отпечатки пальцев, а затем отвезти их в какое-то другое место, более подходящее для того, чтобы умереть. В багажнике «Кремовой Мерзости» у Серого Человека лежали канистры и два перуанских горшка – продавать их, из соображений безопасности, еще не стоило, поэтому они были завернуты в одеяла с изображением Путешественницы Доры. Серый Человек устроил тела на заднем сиденье, пристегнув их, чтобы они не мотались по салону. К сожалению, он рисковал оставить изобличающие пятна в еще одной чужой машине. Отец был прав – предыдущий опыт действительно служит внятным указанием на будущий.

По пути Серый Человек позвонил в ресторан «Веранда» и отменил заказ.

– Хотите перенести на более позднее время? – спросила хостес.

Серому Человеку понравилось, как она выговорила «позднее». Прозвучало это как «поззьнее», с обилием гласных.

– Боюсь, сегодня никак. Могу я заказать столик… на четверг?

Он свернул на бульвар Блу-Ридж. От резкого поворота голова одного из громил стукнулась о стекло. Впрочем, громиле было всё равно.

– Столик на одного?

Серый Человек подумал про Мору Сарджент и ее изящные обнаженные лодыжки.

– На двоих.

Он отложил телефон, включил «Кинкс» и покатил по бульвару. Он сворачивал и сворачивал, пока навигатор не запутался безнадежно. С помощью машины он проложил собственную тропинку в зарослях, миновав кучу табличек, гласивших «Частная собственность» (Серый Человек никогда не жалел, что платил за дополнительную страховку, когда брал машину напрокат). Он остановился на маленькой идиллической полянке, опустил окно и включил музыку погромче. Вытащил из салона Ракету и Поло и развязал им шнурки.

Он едва успел обуться в ботинки Поло, когда телефон зазвонил.

Серый Человек взял мобильник.

– Вы знаете, кто эти люди? – спросил он вместо приветствия.

Гринмантл был в бешенстве.

– А я говорил. Говорил, что есть и другие.

– Да, – согласился Серый Человек.

Он как следует потоптался по славной вирджинской глине.

– Будут еще?

– Конечно, – трагическим тоном ответил Гринмантл.

Серый Человек принялся за ботинки Ракеты. Теперь поляна была покрыта их следами.

– Откуда они берутся?

– Приборы! Цифры! Каждый дурак может последовать за показаниями приборов, – ответил Гринмантл. – Мы не единственные обладатели геофонов.

На заднем плане ревела песня про дьявольский виски.

– Напомните, как вы узнали, что эта штука существует?

– Так же, как узнал всё остальное. Слухи. Старинные книги. Жадные старики. Что это там за шум?

– «Кинкс».

– Не знал, что вы любите рок. На самом деле, трудно представить, что вы вообще слушаете музыку. Хм. Не знаю, почему я это сказал. Извините, это было грубо.

Серый Человек не обиделся. Это значило, что Гринмантл думал о нем как о вещи, а не о человеке. Он не возражал. Несколько секунд они оба слушали, как «Кинкс» поют про портвейн, перно и текилу. Каждый раз, послушав «Кинкс», Серый Человек задумывался, не вернуться ли в науку. Двое из состава группы были братьями. «Братство в рок-музыке шестидесятых и семидесятых». Неплохое название для книги. «Кинкс» интриговали Серого Человека; они постоянно ссорились (один, как известно, плюнул в другого, а потом пинком опрокинул барабан и в гневе убежал со сцены), но десятилетиями оставались вместе. Серый Человек думал: это и есть братство.

– Вы сможете работать, учитывая этих двоих? – спросил Гринмантл. – Они не будут представлять для вас проблему?

Серый Человек не сразу понял, что речь о Ракете и Поло.

– Нет, – ответил он. – Не будут.

– Вы профессионал, – признал Гринмантл. – Вот почему вы единственный в своем роде.

– Да, – согласился Серый Человек. – Несомненно. Кстати, вы бы рискнули сказать, что эта штука представляет собой коробку?

– Нет, не рискнул бы, потому что не знаю. А вы?

– Нет. Наверное, нет.

– Тогда почему вы спрашиваете?

– Будь это коробка, я бы не стал тратить время на то, что НЕ является коробками.

– Если бы я полагал, что это коробка, я бы с самого начала велел вам искать коробку! «Вы бы рискнули…» Почему вы, черт возьми, всегда так загадочны? Вам нравятся тайны? Вы хотите, чтобы теперь я думал про коробки? Ну, спасибо. В общем, я постараюсь узнать. Посмотрим, что тут можно сделать.

Отложив мобильник, Серый Человек окинул взглядом поляну. При определенной доле везения два трупа могли пролежать ненайденными много лет. Их пожирали бы звери и точила погода. Но в мире, где влюбленным парочкам кажется, что они чуют какой-то странный запах, где браконьеры наступают на берцовые кости, а канюки неуместно кружат по несколько дней на одном месте, эта сцена должна была выглядеть следующим образом: двое мужчин в облепленной грязью обуви и с ДНК друг друга под ногтями. В чем-то с двумя трупами проще, чем с одним. Два человека забрались на частную территорию, не имея в виду ничего хорошего. Они поссорились. Драка вышла из-под контроля.

Один – это одиночество. Два – битва.

Серый Человек нахмурился и посмотрел на часы. Он надеялся, что больше ему никого не придется хоронить в этом городе. Но лучше не зарекаться.

26

Когда Блу, насквозь мокрая, вернулась домой, в крошечном дворике перед домом номер 300 на Фокс-Вэй на коленях стоял Ной. Орла пронеслась мимо, не поздоровавшись с ним. Будучи экстрасенсом, она, вероятно, видела его, но, будучи Орлой, осталась совершенно равнодушна. А Блу остановилась. Ей было приятно, что Ной здесь. Она поудобнее перехватила колесо от «Камаро» под мышкой и убрала влажные волосы со лба.

– Привет, Ной.

Но он был слишком занят своими призрачными делами, чтобы обратить на нее внимание.

Прямо сейчас он занимался кое-чем весьма жутким – заново проигрывал сцену собственной гибели. Ной обвел взглядом крохотный дворик, как будто оглядывал лесную лощину, где были только он сам и его друг Баррингтон Пуп. Затем он испустил жуткий, мучительный крик, когда получил сзади удар невидимым скейтбордом. Когда его ударили вторично, Ной не издал ни единого звука, но его тело убедительно дернулось. Блу старалась не смотреть, как он содрогнулся еще несколько раз, прежде чем упасть. Голова Ноя елозила по земле, ноги сгибались и выпрямлялись.

Блу глубоко и прерывисто вздохнула. Хотя она видела эту сцену уже неоднократно, ей всегда становилось не по себе. Одиннадцать минут. Вот сколько длилась эта история убийства: чтобы загубить человека, понадобилось меньше времени, чем для того, чтобы приготовить гамбургер. Последние шесть минут – после того как Ной упал, но до того как он умер, – были особенно мучительными. Блу считала себя достаточно твердой и благоразумной, но, сколько бы раз она ни слышала рваное дыхание Ноя, замиравшее в горле, ей неизменно хотелось плакать.

Тело Ноя, лежавшее между скрюченными корнями, дернулось и застыло. Наконец он умер. Опять.

Блу негромко позвала:

– Ной?

Он только что валялся на земле – а потом просто взял и оказался рядом с ней. Как во сне, из которого вырезана средняя часть, путешествие из точки А в точку Б.

И это тоже было жутко.

– Блу! – сказал Ной и погладил ее мокрые волосы.

Она крепко обняла его; тело Ноя казалось ледяным сквозь сырую одежду. Блу всегда боялась, что, в очередной раз умерев, он больше не сможет встать.

– Зачем ты это делаешь? – спросила она.

Ной вернулся в свой обычный безопасный режим. О его подлинной природе свидетельствовало лишь неизменное пятно на щеке, в том месте, где от удара вдавилась кость. Не считая этого, он был просто сутулым, застенчивым подростком в школьной форме Агленби.

Ной, казалось, смутно удивился и обрадовался тому, что к нему прижалась девушка.

– Что?

– То, что ты делал. Пять минут назад.

Он пожал плечами, бесформенный и добродушный.

– Меня тут не было.

«Нет, был», – подумала Блу. Но какая бы часть Ноя ни оставалась в мире живых, чтобы насыщать его мыслями и воспоминаниями, она милостиво удалялась на одиннадцать предсмертных минут. Блу сама не знала, делала ли его амнезия эту сцену более жуткой или нет.

– Ох, Ной.

Он обвил ее плечи рукой, сам по себе слишком холодный и странный, чтобы заметить, что она тоже холодная и мокрая. Так они и зашагали к двери – клубок из мертвого мальчика и девочки, лишенной дара ясновидения.

Разумеется, Ной не вошел бы. Блу подозревала, что он и не мог. Призраки и экстрасенсы соперничали за один и тот же источник энергии, и, если бы Ной и Калла взялись выяснять отношения, Блу точно знала, кто вышел бы победителем. Она спросила бы у Ноя, но его, к сожалению, совершенно не интересовали подробности собственной загробной жизни. Ганси некогда с раздражением сказал: «Неужели тебе всё равно, как получилось, что ты по-прежнему здесь?», а Ной с нетипичным остроумием ответил: «А тебе не всё равно, как работают твои почки?»

– Ты ведь не едешь в Вашингтон? – с некоторой тревогой поинтересовался Ной.

– Нет.

Блу хотела сказать это совершенно бесстрастно, но, честно говоря, она ощущала странное одиночество, когда вспоминала, что Адам и Ганси оба уедут из города. В общем, она чувствовала себя примерно так, как выглядел Ной.

Тот смело предложил:

– Я впущу тебя на Монмутскую фабрику.

Блу немедленно покраснела. Одной из ее тайных и самых упорных фантазий было нечто невозможное – пожить на Монмутской фабрике. Она подумала, что не была по-настоящему частью компании, потому что жила на Фокс-Вэй. Потому что не училась в Агленби. А значит, она и не могла стать одной из них, поскольку была девушкой. Обида и тоска не давали Блу спать ночами. Она удивилась, что Ной столь точно угадал ее желание. Чтобы скрыть смущение, Блу фыркнула:

– И я буду тусить весь день с тобой и Ронаном?

Ной радостно сказал:

– У нас теперь есть бильярдный стол! Я играю хуже всех на свете! Это просто прекрасно… – его рука вдруг сжалась на плече Блу. – О! Кто-то идет.

По тротуару к ним шагал какой-то мужчина. Он был очень собранный и ошеломляюще… серый. В ту же секунду, когда Блу окинула взглядом Серого Человека, она поняла, что и он за ней наблюдает.

Их глаза встретились, и каждая сторона явно приняла решение не недооценивать другую.

– Привет, – добродушно сказал мужчина. – Я не хотел мешать.

Во-первых, судя по тому, как он это сказал, было ясно: он видел Ноя (а это удавалось не всем). Во-вторых, он был вежлив, но не так, как остальные знакомые Блу. От вежливости Ганси окружающие словно делались меньше ростом. Адам вел себя вежливо, чтобы успокоить собеседника. А этот человек был внимательно, вопрошающе вежлив. Вежлив, как щупальца, осторожно пробующие поверхность воды и пытающиеся понять, как она отреагирует на их присутствие.

Блу вдруг подумала: он очень умен. Не стоит с ним шутить.

Она указала на свою мокрую одежду.

– Это спектакль. Мы разыгрываем «Русалочку». Не диснеевскую.

У нее тоже были щупальца.

Серый Человек дружелюбно улыбнулся.

– Он принц? Ты ударишь его кинжалом или превратишься в пену морскую?

– В пену, конечно, – с чувством огромной благодарности ответила Блу.

– Я всегда думал, что лучше бы она его пырнула, – задумчиво произнес Серый Человек. – Я ищу Мору.

– А.

Всё стало ясно. Это был мистер Грей. Блу слышала, как в последние несколько дней Мора, Калла и Персефона шепотом произносили его имя. Особенно Калла и Персефона.

– Вы киллер.

У мистера Грея хватило совести принять достаточно испуганный вид.

– О! А ты – дочь. Блу.

– Первая и единственная, – Блу устремила на него пронизывающий взгляд. – У вас есть любимое оружие?

Не моргнув и глазом, он ответил:

– Удобный момент.

Блу подняла бровь.

– Ладно. Заходите. Ной, я сейчас вернусь.

Она открыла дверь. Как всегда, новые гости заставляли ее с особой остротой сознавать нетрадиционный вид собственного жилища. По сути, это были два дома, связанных вместе, и ни один из них никогда не был дворцом. Узкие коридоры так и льнули друг к другу. Туалет постоянно шумел. Деревянные полы покоробились, как и тротуар перед домом, словно корни угрожали проломиться сквозь доски. Некоторые стены были выкрашены в ярко-фиолетовый и синий, на других остались обои многолетней давности. Выцветшие черно-белые фотографии висели рядом с репродукциями Густава Климта и старыми железными ножницами. В целом интерьер пал жертвой слишком частых походов в комиссионный магазин и слишком большого скопления ярких личностей в одном пространстве.

Как ни странно, Серый Человек – воплощение серьезности, нейтральное пятно в эпицентре этого буйства – не выглядел здесь неуместно. Блу видела, как он осматривался, пока они погружались в недра дома. Он не казался человеком, к которому можно подкрасться незаметно.

И вновь она подумала: «Не недооценивай его».

– О! – воскликнула Джими и протиснула свою внушительную тушу мимо Серого Человека. – Сейчас найду Мору.

Направляя гостя на кухню, Блу спросила:

– А что конкретно вам нужно от моей матери?

– Прямолинейный вопрос, – признал Серый Человек.

Блу переступила через двух маленьких девочек (она точно не знала, чьи они), игравших в танки посреди коридора, и проскользнула мимо возможной двоюродной сестры, которая несла две горящие свечи. Серый Человек поднял руки над головой, чтобы она его не подожгла. Та недовольно прищелкнула языком.

– Жизнь коротка.

– И с каждым днем становится короче.

– Ты меня понимаешь.

– Я и не спорила.

Они оказались на кухне, среди кружек, рассыпанного чая, коробок с эфирными маслами, ожидавшими отправки, и обезглавленных цветов, ожидавших варки.

Блу указала на стул под фальшивой лампой от «Тиффани».

– Садитесь.

– Я лучше постою.

Она оскалила ровный ряд зубов.

– Сядьте.

Серый Человек сел. Он посмотрел через плечо в коридор, потом опять на Блу. У него были ясные подвижные глаза, как у доберманов и соек.

– Никто не собирается вас здесь убивать, – заявила девушка и протянула ему стакан воды. – Она не отравлена.

– Спасибо.

Серый Человек поставил стакан на стол, но пить не стал.

– Мое единственное намерение – пригласить Мору на ужин.

Прислонившись к столу и скрестив руки на груди, Блу внимательно посмотрела на гостя. Она думала о своем биологическом отце, Артемусе. Блу никогда его не видела и знала о нем очень мало – в общем, ничего, кроме имени. Впрочем, она на свой лад его любила. Ей не хотелось, чтобы он вернулся и обнаружил на своем месте кого-то другого. Но опять-таки, прошло шестнадцать лет. Вероятность возвращения Орешка была весьма невелика.

И речь шла всего лишь об ужине.

– Вы ведь здесь не останетесь? – спросила Блу.

Она имела в виду Генриетту, а не свой дом. Следовало уточнить, но он, очевидно, понял ее и так, поскольку ответил:

– Я нигде не остаюсь надолго.

– Вам, по ходу, не очень приятно живется.

Зазвонил телефон. Не ее проблема. Никто не звонил сюда, чтобы поговорить с человеком БЕЗ экстрасенсорных способностей.

Внимательное выражение лица Серого Человека не изменилось.

– Мне нужно постоянно двигаться.

Блу задумалась над этой истиной, прежде чем ответить:

– Наша планета вращается со скоростью более тысячи миль в час. И, не считая этого, обходит Солнце со скоростью шестьдесят семь тысяч миль в час. Поэтому вы можете двигаться очень быстро, даже не уезжая никуда.

У Серого Человека дрогнули губы.

– Это философский парадокс.

Помолчав, он добавил:

– þing sceal gehegan frod wiþ frodne; biþ hyra ferð gelic.

Это походило на немецкий, но, поскольку Блу слышала шепот Каллы, она знала, что это древнеанглийский.

– Мертвый язык? – с интересом спросила она.

В последнее время она часто их слышала.

– И как это переводится?

– «Встречаются мудрые с мудрыми, поскольку их души схожи». Или умы. Слово ferð имеет значение «разум, дух, душа». Это одна из «Англосаксонских максим». Стихотворная мудрость.

Блу сомневалась, что они с Серым Человеком мыслят схоже, но, впрочем, она не думала, что они сильно отличались. Она слышала прагматическое биение его сердца – и ей это нравилось.

– Кстати, мама не любит свинину, – сказала она. – Отведите ее куда-нибудь, где в еду кладут побольше масла. И не произносите в ее присутствии слово «хихикать», она его ненавидит.

Серый Человек выпил воду. Он мельком взглянул в сторону коридора – и в следующий момент там возникла Мора, с телефоном в руке.

– Привет, дочь, – подозрительно сказала она.

На долю секунды ее лицо напряглось: она пыталась понять, не грозит ли Блу опасность со стороны этого странного человека, сидящего за кухонным столом. Мора посмотрела на стакан с водой перед гостем, на небрежно сложенные руки Блу. И только потом расслабилась. Блу, со своей стороны, наслаждалась этим мгновенным грозным выражением на лице матери.

– Чем могу помочь, мистер Грей?

Как странно – все они знали, что мистер Грей никакой не мистер Грей, но охотно подыгрывали. Эта игра, вместо того чтобы раздражать благоразумие Блу, отчего-то казалась ей мудрым решением. Он не хотел говорить, кто он такой, а им, в конце концов, было нужно как-то к нему обращаться.

Серый Человек сказал:

– Ужин.

– Если вы хотите, чтобы я для вас готовила – нет, – ответила Мора. – Если мы куда-то пойдем – возможно. Блу, звонят тебе. Это Ганси.

Та заметила, что Серому Человеку вдруг стало неинтересно, кто звонит. И это было любопытно, поскольку до сих пор он интересовался абсолютно всем.

Блу подумала: на самом деле ему очень интересно, кто звонит, просто он не желает выказывать свой интерес.

Как интригующе.

– Что ему надо? – спросила Блу.

Мора протянула ей трубку.

– Кажется, кто-то к ним вломился.

27

Хотя и Кавински и Ганси были безнадежно переплетены в инфраструктуре Генриетты, Ронану неплохо удавалось разводить их в собственных мыслях. Ганси ассоциировался с более светлыми и опрятными элементами города; он жил в солнечном мире школьных парт, младшеклассников, которые махали «кабану» с тротуара, водителей техпомощи, знавших его по имени. Даже квартира на Монмутской фабрике была типичной для Ганси – порядок и эстетика, привнесенные в мир пустоты и разрушений. Кавински, с другой стороны, правил ночью. Он обитал в тех местах, которые даже не пришли бы в голову Ганси – на парковках городских школ, в подвалах, сидел на корточках рядом с дверями общественных уборных. Царство Кавински озарялось не красно-желто-зелеными огнями светофора – оно лежало в темноте, за пределами света.

Ронан предпочитал их разделять. Ему не нравилось, когда еда смешивалась.

Но тем не менее вечером накануне отъезда Ганси он показал ему один из самых мрачных ритуалов Кавински.

– Я могу съездить и без тебя, – заверил Ронан, опускаясь на колени, чтобы подобрать с пола поддельное удостоверение.

Ганси, расхаживая рядом с разгромленной миниатюрной Генриеттой, посмотрел на Ронана. В его глазах было нечто целеустремленное и бесшабашное. Существовало много версий Ганси, но конкретно эта редко появлялась: ее усмиряло присутствие Адама. Но Ронану она нравилась больше всех остальных. Она была противоположна публичному образу Ганси – воплощенному контролю в тонкой обертке учености.

Это был старина Ганси. Ганси, купивший «Камаро», Ганси, который попросил Ронана научить его драться. Ганси, который горел огнем, старательно скрываемым в других версиях.

Может быть, щит, поднятый со дна озера, пробудил этот огонь? Или оранжевое бикини Орлы? Растоптанные остатки Генриетты и поддельные удостоверения, которые они обнаружили по прибытии?

Ронану, в общем, было всё равно. Только одно имело значение: кто-то чиркнул спичкой, и Ганси запылал.

Они поехали на машине Ронана. Было проще справиться с фейерверком, засунутым в выхлопную трубу «БМВ», чем «кабана». Ронан оставил Бензопилу дома, к ее огромной досаде. Он не хотел, чтобы она научилась плохим словам.

Он сам сел за руль, поскольку знал, куда ехать. Он не сказал Ганси, откуда ему это известно, а Ганси не стал спрашивать.

Солнце уже село к тому времени, когда они добрались до старой ярмарки, приютившейся на проселочной дороге к востоку от Генриетты. Ярмарку на этом месте не устраивали с тех пор, как два года назад на нее перестало хватать денег. Теперь это было просто большое заросшее поле, утыканное прожекторами и украшенное потрепанными флагами, которые выцвели от многомесячного пребывания под открытым небом.

Обычно заброшенная ярмарка была непроглядно-черной по ночам – сюда не достигал свет Генриетты и огни домов. Но сегодня прожектора заливали траву стерильно-белыми лучами, озаряя беспокойные силуэты более чем десятка машин. Ронан считал, что в машинах ночью есть нечто невероятно сексуальное. То, как брызговики преломляли свет и отражали дорогу, то, что каждый водитель становился безымянным. От этого зрелища у него начинало колотиться сердце.

Когда Ронан свернул на старую грунтовку, фары осветили знакомые очертания белого «Мицубиси», сотрясавшего басами землю.

Ганси закатал рукав, сжал кулак и некоторое время рассматривал его, прежде чем разжать.

– Что такое глупость?

Ронан подумал, что с Кавински никогда не угадаешь.

Слева в темноте вырисовывались две машины – одна красная, другая белая, которые направлялись друг к другу. Никто не спешил уклоняться от грозящего столкновения. Куры с двигателем внутреннего сгорания. В последний момент красная машина свернула и заскользила, а белая засигналила. Из ее окна наполовину высунулся парень, одной рукой держась за крышу, а второй делая неприличный жест. Вокруг обоих автомобилей заклубилась пыль. Радостные вопли заполняли паузы в реве моторов.

С другой стороны, под упавшей гирляндой флагов, стоял потрепанный «Вольво». Он был освещен изнутри, точь-в-точь врата в ад. Ронан не сразу заметил, что машина горит, или, во всяком случае, стремится к тому. Парни стояли вокруг, пили и курили; их силуэты казались искаженными и темными на фоне тлеющей обшивки. Гоблины вокруг костра.

Что-то в душе Ронана тревожилось и двигалось, злилось и сопротивлялось. Огонь пожирал его изнутри.

Он остановился рядом с «Мицубиси», нос к носу, и понял, что Кавински уже успел поучаствовать в игре – правая сторона машины была пугающе исковеркана и смята. Это казалось сном – «Мицубиси» не мог быть так изуродован, он был бессмертен. Кавински стоял рядом, без рубашки, с бутылкой в руке, и при свете фар казалось, что на его вогнутом торсе недостает ребер. Заметив «БМВ», он швырнул бутылку об багажник. Она разбилась о металл, разлетевшись дождем стекла и спиртного.

– Господи, – сказал Ганси, то ли удивленно, то ли с восхищением.

По крайней мере, они не взяли с собой «Камаро».

Ронан распахнул дверь. Пахло горящей пластмассой и покойными муфтами сцепления. Было шумно, хотя эта симфония состояла из стольких инструментов, что не удавалось разобрать отдельные тембры.

– Ронан, – произнес Ганси, тем же тоном, каким только что упомянул Бога.

– Мы готовы? – спросил Ронан.

Ганси открыл дверцу и выбрался из салона, ухватившись за крышу. Даже этот жест, как заметил Ронан, принадлежал дикому, воспламененному Ганси. Он выскользнул из машины, как будто обычный вариант был слишком медленным.

Предстояла бешеная ночка.

Огонь внутри Ронана не позволял ему умереть.

Заметив, что Ронан направляется прямо к нему, Кавински приложил ладонь к плоскому боку.

– Эй, дамочка, это закрытая вечеринка. Мы никого не пускаем. Только если ты привез угощение.

В качестве ответа Ронан одной рукой ухватил Кавински за горло, второй за плечо и аккуратно уложил его на капот «Мицубиси». Для пущего эффекта он навалился сверху и врезал Кавински кулаком в нос.

Пока тот пытался встать, Ронан показал ему измазанные кровью костяшки.

– Вот тебе угощение.

Кавински вытер нос голым предплечьем, оставив на нем красную полосу.

– Блин, чувак, не обязательно быть таким грубым.

Ганси, стоя рядом с Ронаном, вскинул руку в универсальном жесте «к ноге, мальчик».

– Не хочу мешать вашим развлечениям, – произнес он холодно и величественно, – поэтому просто скажу: держись подальше от Монмутской фабрики.

Кавински ответил:

– Да я вообще не понимаю, о чем ты. Ну-ка, детка, дай мне курнуть.

Последняя фраза была адресована девушке, которая развалилась на пассажирском сиденье помятого «Мицубиси» и, судя по глазам, слабо отдавала себе отчет в происходящем. Она даже не удостоила Кавински ответа.

Ронан вытащил одно из поддельных удостоверений.

Кавински широко улыбнулся, разглядывая свою работу. Впалые щеки делали его похожим на упыря.

– Ты злишься, потому что я не оставил тебе заодно и печатный станок?

– Я злюсь, потому что ты разгромил мою квартиру, – ответил Ганси. – Радуйся, что ты сейчас здесь, а не в участке.

– Эй, чувак, – сказал Кавински, – Сбавь обороты. Не пойму, кто из нас курил. Погоди. Я не трогал твою квартиру.

– Пожалуйста, не сомневайся в моем интеллекте, – проговорил Ганси, и в его голосе послышался легчайший намек на ледяной смех.

Ронан подумал, что этот смех страшен и прекрасен. Ганси вложил в него лишь презрение и ни грамма юмора.

Их разговор прервал знакомый звук разрушения: столкнулись две машины. Впрочем, если сталкивались автомобили новых марок, ничего особо страшного не происходило: благодаря защитным амортизаторам слышался глухой стук ломающегося пластика, и всё. Впрочем, дрожь прошла по спине Ронана не от громкости, а от специфики звука. Он был уникальным.

Кавински перехватил их внимание.

– А, – произнес он, – хотите поучаствовать?

– Откуда все эти парни? – спросил Ганси, прищурившись. – Это, кажется, Моррис? Я думал, он в Нью-Хэйвене.

Кавински пожал плечами.

– Это закрытая вечеринка, – повторил он.

– В Нью-Хэйвене нет вечеринок? – прорычал Ронан.

– Таких – нет. А здесь Страна чудес. Откусишь от одного – вырастешь, откусишь от другого – уменьшишься…

Он цитировал неправильно. Довольно-таки уместно, но неправильно. Ронан вырос на двух сюжетах, которые нежно любили его родители. Любимой историей Авроры Линч был старый черно-белый фильм «Пигмалион» – очередная версия мифа о скульпторе, который влюбился в одну из своих статуй. А Ниалл Линч питал необыкновенное пристрастие к безобразному старому изданию «Алисы в Стране чудес». Эту сказку он часто читал вслух двоим или троим мрачным, полусонным сыновьям. Ронан в детстве видел «Пигмалиона» и слушал «Алису» так часто, что уже не мог судить, хороши они или нет. Он даже не знал, нравятся ли они ему. Кино и книга стали историей. Они и были его родителями.

Поэтому Ронан знал, что цитата на самом деле выглядит так: «Откусишь с одной стороны – вырастешь, откусишь с другой стороны – уменьшишься».

– Зависит от того, с какой стороны ты, – сказал Ронан, обращаясь, скорее, к мертвому отцу, чем к Кавински.

– Логично, – согласился Кавински. – Ну, так что вы собираетесь делать с крысами?

Ганси моргнул.

– Что?

Кавински оглушительно расхохотался, а потом замолчал и ответил:

– Если твое жилье разгромил не я, значит, там завелся кто-то еще.

Ганси быстро взглянул на Ронана. «Это возможно?»

Конечно, такая возможность была. Кто-то иной, нежели Ронан, разбил лицо Диклану Линчу, а значит, некто иной, нежели Кавински, теоретически мог вломиться на Монмутскую фабрику. «Это возможно?» Возможно было всё, что угодно.

– Линч! – крикнул еще один парень, узнавший его.

Ронан, в свою очередь, тоже его узнал: Прокопенко. У того заплетался язык, но силуэт оставался хорошо знакомым. Одно плечо выше другого, уши как торчащие кверху ручки от кастрюли.

– И Ганси!

– Ага, – отозвался Кавински, сунув большие пальцы в задние карманы джинсов, которые съехали ниже тазовых костей. – Мамочка и папочка. Ганси, ты нашел няньку для Пэрриша? Ай, ладно, чувак, не отвечай, давай выкурим трубку мира.

Ганси немедленно ответил – с откровенным презрением:

– Меня ваша дурь не интересует.

– Ой, мистер Ганси, – насмешливо отозвался Кавински. – Первое правило закрытой вечеринки с веществами: мы не обсуждаем закрытую вечеринку. Второе правило: ты сам приносишь угощение, если хочешь попробовать чужое.

Прокопенко фыркнул.

– К счастью, мистер Ганси, – продолжал Кавински, имитируя, очевидно, светский акцент, – я знаю, что любит твоя собака.

Прокопенко снова фыркнул. Это значило, что его вот-вот вырвет. Ганси, очевидно, это понял, поскольку отступил на шаг.

В обычной ситуации он поступил бы иначе. Поскольку они добились всего, чего хотели, он сказал бы Ронану, что пора ехать. Он был бы холодно вежлив с Кавински. А затем он бы ушел.

Но сейчас перед Кавински стоял не обычный Ганси.

Это был Ганси с высокомерно вздернутым подбородком и снисходительной улыбкой на губах. Ганси, который знал: вне зависимости от того, что происходит здесь, он вернется на Момутскую фабрику и будет править своей частью мира.

Ронан понял: это был Ганси, которого Адам возненавидел бы.

Ганси спросил:

– И что же любит моя собака?

Губы Ронана изогнулись в улыбке.

К черту прошлое. Это было настоящее.

Кавински ответил:

– Пиротехнику. Бум!

Он стукнул по крыше своей помятой машины, а потом добродушно обратился к девушке на пассажирском сиденье:

– Вылезай давай. Если не хочешь умереть. Лично мне всё равно.

И тут до Ронана дошло, что Кавински собирался взорвать «Мицубиси».

В штате Вирджиния фейверверки, которые выбрасывали пламя выше, чем на двенадцать футов, были под запретом (если только ты не обзавелся специальным разрешением). Большинству жителей Генриетты, впрочем, не приходилось из-за этого волноваться, поскольку в пределах штата было невозможно найти фейерверк, способный бабахнуть хоть капельку примечательно, а уж тем более противозаконно. Если человек хотел устроить на выходных впечатляющее огненное шоу, то ехал на склад в большой город. Если он был сорвиголовой из Агленби или просто работягой побогаче, то пересекал границу штата и набивал багажник нелегальными фейерверками из Пенсильвании.

А Кавински создавал фейерверки сам.

– Эту вмятину можно убрать, – заметил Ронан, одновременно в восторге и в ужасе при мысли об уничтожении «Мицубиси».

Столько раз, заметив его задние фары на дороге впереди, он немедленно ощущал прилив адреналина…

– Я всегда буду помнить, что она была там, – беспечно ответил Кавински. – Детка, выскакивай. Прокопенко, старик, сделай мне коктейль.

Тот был рад повиноваться.

– Расслабься, – велел Кавински.

Он повернулся к Ганси, держа бутылку в руке. Внутри плескалась жидкость; в горлышке торчала свернутая жгутом футболка. Она горела.

Это был «коктейль Молотова».

К удивлению и восторгу Ронана, Ганси взял бутылку.

Он выглядел великолепно и опасно в ту минуту, когда стоял там, перед разгромленным «Мицубиси», держа в руке самодельную бомбу. Ронан вспомнил сон про маску – зубастую версию Адама.

Вместо того чтобы бросить «коктейль» в машину Кавински, Ганси прицелился в стоящий поодаль «Вольво». Он запустил бутылку – высоко, изящно и точно. Головы двигались, следя за ее полетом. Кто-то из толпы крикнул: «Давай, давай!», а значит, тут присутствовал хотя бы один член школьной гребной команды. Через секунду бутылка упала неподалеку от задних колес «Вольво». Одновременно послышались треск стекла и взрыв, как будто «коктейль Молотова» всосался в землю. Ганси вытер руки о штаны и отвернулся.

– Хороший бросок, – сказал Кавински, – но не та машина. Эй, Проко!

Прокопенко протянул ему новый «коктейль». На сей раз Кавински вручил его Ронану. Он придвинулся ближе – слишком близко – и сказал:

– Это бомба. Как ты.

В душе Ронана что-то затрепетало. Происходящее, во всей его остроте, напоминало сон. Тяжесть бутылки в руке, жар от пылающего фитиля, запах запретного удовольствия…

Кавински указал на «Мицубиси».

– Целься повыше, – посоветовал он.

Глаза у него сверкали; в этих черных омутах отражался маленький ад в хватке Ронана.

– И поскорей, чувак, иначе руку оторвет. Половина татуировки – куда это годится.

Случилось нечто странное, когда бутылка взмыла в воздух. Пока она летела, оставляя за собой россыпь искр, Ронану казалось, что это летит его собственное сердце. Он почувствовал разрыв в ту секунду, когда выпустил бутылку. Тело наполнил жар, вливаясь в проделанную им дыру. Зато теперь, когда в груди, вдруг сделавшейся легкой, появилось место, он мог дышать. Прошлое было чем-то, что случилось с прежним Ронаном – с той версией, которую ничего не стоило поджечь и выбросить.

Бутылка влетела в окно «Мицубиси». Казалось, жидкости там не было, только огонь. Языки пламени разлились по водительскому сиденью, как живые. Вокруг послышались радостные вопли. Все устремились к машине, как бабочки к лампе.

Ронан тяжело выдохнул.

Кавински, смеясь пронзительным смехом маньяка, швырнул в окно еще одну бомбу. Прокопенко – третью. Салон горел, и запах стоял отвратительный.

Отчасти Ронан не мог поверить, что «Мицубиси» больше нет.

Когда другие начали бросать в огонь сигареты и плескать пиво, музыка внезапно оборвалась: расплавилась стереосистема. Казалось, что машина полностью и окончательно умерла, как только это случилось.

– Эй! – крикнул Кавински. – Музыку!

Загремела чья-то другая стереосистема, подхватив песню на том самом месте, где замолчал «Мицубиси».

Кавински с хитрой улыбкой повернулся к Ронану:

– Ты в этом году отмечаешь Четвертое июля?

Ронан переглянулся с Ганси, но тот, прищурившись, смотрел на бесчисленные силуэты вокруг.

– Возможно, – ответил Ронан.

– Это будет похоже на сегодняшнюю вечеринку, – продолжал Кавински. – Если хочешь увидеть, как что-то взрывается, принеси то, что взрывается.

В его словах звучал вызов. Вызов, на который можно было ответить, смотавшись за границу штата и составив некую хитроумную смесь по рецепту, найденному в Интернете.

«Но, – подумал Ронан с тем же внезапным трепетом, – лично он мог ответить на этот вызов и сном».

Всякие опасные штуки ему неплохо удавались и во сне, и наяву.

– Возможно, – повторил он.

Ганси зашагал к «БМВ».

– Я поставлю свечку за твою машину.

– Ты что, уходишь? Жаль.

Если Ганси решил уехать, Ронану тоже было пора. Он задержался лишь для того, чтобы запустить в голую грудь Кавински поддельным удостоверением.

– Не суйся к нам.

Кавински лучезарно и криво улыбнулся.

– Я прихожу, только когда меня приглашают, чувак.

– Линч, – позвал Ганси. – Мы уходим.

– Правильно, – крикнул вслед Кавински. – Отзови собаку!

Он произнес это так, как будто Ронану либо Ганси следовало оскорбиться.

Но Ронан ничего не чувствовал, кроме яростной пустоты в груди. Он опустился на водительское сиденье, а Ганси захлопнул дверцу со своей стороны.

В кармашке на двери загудел телефон. Ронан взглянул на экран – там было сообщение от Кавински.

«увидимся на улице»

Ронан бросил телефон обратно, завел мотор и выехал, эффектно развернувшись в грязи. Ганси издал одобрительный звук.

– Ох, Кавински, – сказал он всё так же небрежно, с легким смешком. – Он думает, что это место принадлежит ему. Он думает, жизнь – это ролик в Интернете.

Он ухватился за дверцу, когда Ронан позволил «БМВ» как следует разогнаться. Машина радостно и бесстрашно понеслась к городу, который находился за несколько миль. Спидометр отражал частоту их пульса.

Ронан спросил:

– Ты не понимаешь, в чем прелесть?

Ганси, закрыв глаза и вздернув подбородок, откинулся на спинку кресла. Горло у него было зеленым в свете приборной доски. На губах по-прежнему играла небезопасная улыбка – настоящая пытка скрытыми возможностями. Ганси ответил:

– Мы с тобой никогда так не развлекались. Знаешь, в чем разница между нами и Кавински? Мы что-то значим.

И в ту секунду мысль о Ганси, уезжающим в Вашингтон без него, стала нестерпимой. Они так долго были двухголовым существом. Ронан-и-Ганси. Ронан, впрочем, не мог сказать этого вслух. По тысяче причин.

– Когда я уеду, – произнес Ганси, помедлив, – показывай мне сны. Что-нибудь новенькое каждую ночь.

28

– Добрый вечер, король мечей.

– Добрый вечер, благородный клинок. Вы гадали до моего прихода? Чтобы узнать, как пройдет свидание? – спросил Серый Человек, шагая вместе с Морой к «Кремовой Мерзости».

Он принял душ, прежде чем ехать на Фокс-Вэй, но не стал сбривать с подбородка фирменную щетину. Серый Человек выглядел весьма неплохо, хотя Мора этого не отметила.

– А вы убили кого-нибудь, прежде чем заехать за мной? – поинтересовалась она.

Мора сменила свои потрепанные синие джинсы на чуть менее потрепанные. Еще она надела футболку с широким воротом, который позволял убедиться, как хорошо ладят ее ключицы и шея. Она выглядела весьма неплохо, хотя Серый Человек об этом умолчал.

Но каждый знал, что другой это заметил.

– Нет, конечно. Я убил гораздо меньше людей, чем вы думаете, – сказал он, открывая перед ней дверцу машины. – Знаете, это первый раз, когда я вижу вас обутой. О… что там такое?

Мора посмотрела через плечо. Вслед за ними тронулся с места маленький потрепанный «Фордик».

– Это Калла. Она проводит нас до ресторана, чтобы убедиться, что вы действительно отвезли меня туда, а не закопали в лесу.

Серый Человек ответил:

– Какая нелепость. Я никогда и никого не закапываю.

Калла злобно помахала ему. Ее пальцы на руле напоминали когти.

– Вы ей нравитесь, – сказала Мора. – Радуйтесь. Калла – хороший друг.

Потрепанный «Форд» доехал за ними до ресторана и подождал у обочины, пока Серый Человек и Мора не устроились за столиком под жимолостью и шпалерой, увитой рождественскими фонариками. Стоявшие по углам вентиляторы разгоняли вечернюю жару.

Мора сказала:

– Я вас угощу.

Она сделала паузу, выжидая, не возразит ли он, но Серый Человек просто произнес в ответ:

– У меня аллергия на клубнику.

– Как у шестидесяти процентов людей.

Он сказал:

– Я понимаю, почему у вас такая дочь.

Мора лучезарно улыбнулась. У нее была очаровательная, открытая, идеальная улыбка, неподдельно радостная и очень красивая. Серый Человек подумал: «Я никогда еще не принимал такого скверного решения».

Она заказала еду. Вина никто не пил. Закуски оказались восхитительны – не из-за того, что ресторан славился своим шеф-поваром, но потому, что восхитительна любая еда в предвкушении поцелуя.

Серый Человек спросил:

– Ну и как это – быть ясновидящей?

– Забавная формулировка.

– Я имею в виду – много ли вы видите и насколько отчетливо. Вы знали, что я задам этот вопрос? Вам известны мои мысли?

Мора хитро улыбнулась.

– Это как сон или воспоминание. По большей части смутно. Но иногда мы явственно видим один какой-нибудь фрагмент. Необязательно в будущем. Часто, когда люди приходят на сеанс, мы говорим им то, что они уже знают. Поэтому – нет, я понятия не имела, что вы зададите этот вопрос. И да, я знаю, о чем вы думаете, но только потому что я хорошо умею угадывать, а не потому что я хороший экстрасенс.

«Надо же, – подумал Серый Человек, – какая она веселая». Улыбка всегда готова показаться на ее губах. Трудно заметить на лице Моры грусть или тоску, если не знать, что они там есть. Но в том-то и фокус, правда? У всех свои разочарования; но некоторые люди держат их во внутренних карманах, а не тащат на спине. Был и еще некоторый фокус: Мора не изображала радость. Она одновременно была очень счастлива и очень печальна.

Принесли горячее. Мора заказала для Серого Человека лосося.

– Потому что вы чем-то похожи на рыбу, – объяснила она.

Тот развеселился.

– Ну и как это – быть киллером?

– Забавная формулировка.

Но вообще-то Серому Человеку не хотелось говорить о своей работе. Не потому что он ее стыдился – он был настоящий профи, просто он ею не ограничивался. В свободное время Серый Человек занимался кое-чем другим.

– На жизнь хватает. Но я предпочитаю стихи.

Мора заказала себе маленькую птичку, которую подали в таком виде, как будто она сама зашла на тарелку. И теперь, казалось, Мора сомневалась в принятом решении.

– Ваша древнеанглийская поэзия. Ладно, предположим. Расскажите, почему вы ее любите.

И он рассказал. Насколько это было возможно, без упоминаний о том, где он учился и чем занимался, прежде чем издать книгу. Серый Человек упомянул, что у него есть брат, но тут же сдал назад и обошел эту часть истории. Он поведал о себе всё, что мог, не назвав своего настоящего имени.

Телефон вновь загудел, но он не ответил.

– Значит, вы работаете киллером, чтобы прокормиться, – подытожила Мора. – Разве вам не жаль причинять людям боль?

Серый Человек задумался. Он не хотел лгать.

– Жаль, – признал он. – Но я просто… отключаю эту часть мозга.

Мора оторвала от своей крохотной птички одну ногу.

– Наверно, мне незачем объяснять вам, что это психологически вредно.

– В мире масса деструктивных импульсов, – заметил он. – В целом я обрел равновесие. А как насчет вас и ваших амбиций?

Ее глаза удивленно расширились.

– Почему вы об этом заговорили?

– Вспомнил игру, которой вы развлекались в тот вечер. Когда угадывали карты. Тренировались. Экспериментировали.

– Я просто хочу понять, в чем штука, – сказала Мора. – Дар изменил мою жизнь. Будет страшно жаль, если я не выясню всё, что смогу. Впрочем, не знаю, можно ли назвать это амбициями. Нет, не знаю. И проблем от этого тоже хватает… Итак, вы упомянули, что у вас есть брат.

Она умудрилась каким-то образом связать брата и проблему. Серому Человеку показалось, что она проникла в самую суть их отношений.

– Мой брат, – начал он, а затем замолчал и переформулировал. Аккуратно подбирая слова, он произнес: – Мой брат – очень умный человек. Он способен нарисовать карту местности, побывав там всего один раз. Он умеет складывать в уме большие числа. В детстве я всегда смотрел на него с восхищением. Он придумывал сложные игры и весь день ими занимался. Иногда он приглашал и меня, если я обещал следовать правилам. Иногда он брал игру типа шахмат и применял ее правила ко всему на свете. Иногда мы строили форты и прятались в них. Иногда он находил разные вещи в чужих домах и делал мне больно. Иногда он ловил животных и вытворял с ними разные штуки. Иногда мы переодевались и разыгрывали пьесы.

Мора отодвинула тарелку.

– То есть он был социопатом.

– Видимо, так.

Она вздохнула. Очень грустно.

– А вы стали киллером. Где он теперь? В тюрьме?

– Он вкладывает чужие деньги в пенсионные проекты. Он никогда не сядет в тюрьму. Мой брат для этого слишком умен.

– А вы?

– Сомневаюсь, что в тюрьме мне будет хорошо, – ответил он. – Так что я предпочту туда не попадать.

Мора долго молчала. Затем она свернула салфетку, отложила ее и наклонилась к нему.

– Вас не беспокоит, что вы стали таким из-за него? Вы ведь понимаете, почему так вышло?

Все части души Серого Человека, способные из-за этого беспокоиться, отмерли давным-давно – сожженные спичками, вырезанные ножницами, выколотые булавками. Когда он посмотрел на Мору, то не сумел этого скрыть.

– О, – сказала она.

Протянув руку через стол, она приложила ладонь к его щеке. Рука была прохладная, мягкая, совсем не такая, как он ожидал. Более реальная. Гораздо более настоящая.

– Мне жаль, что никто не сумел вас спасти.

Разве он не спасся? И разве эта история могла закончиться как-то иначе?

Мора попросила счет. Серый Человек расплатился. Он оставил на своей тарелке две кусочка лосося, и Мора, вооружившись вилкой, стянула их.

– Теперь мы оба будем пахнуть рыбой, – заявила она.

А потом, в темноте рядом с «Кремовой Пародией», он поцеловал ее. Оба уже некоторое время ни с кем не целовались, но это было неважно. Поцелуи сродни смеху. Если шутка удачная, неважно, как давно ты смеялся в последний раз.

Наконец Мора пробормотала, запустив руку ему под рубашку и обводя пальцами ребра:

– Это очень плохая идея.

– Нет плохих идей, – поправил Серый Человек. – Есть идеи, плохо реализованные.

– И это тоже психологически нездравый концепт.

Потом, когда он подвез Мору домой и поехал в гостиницу, то обнаружил, что Шорти и Пэтти Ветцель отчаянно пытались весь вечер дозвониться ему. Они сообщили, что его комнату кто-то обшарил.

– Вы разве не слышали, как мы звонили? – спросила Пэтти.

Серый Человек вспомнил гудение телефона и похлопал себя по карманам. Мобильник пропал. Мора Сарджент стянула его, пока они обнимались.

На месте телефона оказалась десятка мечей: Серый Человек лежал убитым на земле, а Мора была клинком, пронзившим ему сердце.

29

– Ты не спишь, – сказала Персефона, разбудив Блу. – Давай-ка помоги нам.

Блу открыла глаза. Рот у нее как будто заклеился. Вентилятор в углу вращался, осушая пот под коленками. Персефона опиралась на край кровати, окружая лицо Блу волнистым бледным облаком волос. От нее пахло розами и клейкой лентой. Небо за окном было иссиня-черным.

– Я спала.

Персефона, своим еле слышным голосом, заметила:

– Но сейчас-то нет.

Абсолютно не имело смысла с ней спорить – всё равно что драться с кошкой. И потом, отчасти она была права. Раздраженно потянувшись, Блу столкнула Персефону с кровати и скинула одеяло. Они вместе потопали вниз по темной лестнице, в тускло освещенную кухню. Мора и Калла уже сидели там, нагнувшись над столом, как заговорщики, вплотную сдвинув головы. Поддельная лампа от «Тиффани» окрашивала их затылки в фиолетовый и оранжевый. Ночь лезла в стеклянную дверь за спиной; во дворе виднелся знакомый, успокаивающий силуэт бука.

При звуке шагов дочери Мора подняла голову.

– А… Хорошо.

Блу устремила на мать тяжелый взгляд.

– У меня хоть есть время сделать себе чай?

Мора махнула рукой. Когда Блу с чашкой присоединилась к остальным, она обнаружила, что все три женщины изучали один-единственный предмет. Блондинка, шатенка, брюнетка. Три человека, одна сущность.

Блу слегка вздрогнула.

– О, чай с мятой, – многозначительно произнесла Калла, разрушив чары.

Закатив глаза, Блу спросила:

– Что происходит?

Женщины разомкнулись настолько, чтобы она могла разглядеть, вокруг чего они столпились. Это был мобильник. Калла держала его в руке; очевидно, они пытались выяснить о нем максимум.

– Это телефон мистера Грея, – объяснила Мора. – Ты нам поможешь?

Блу устало положила руку на плечо Каллы.

– Нет, – сказала Мора. – Не так. Мы пытаемся понять, как войти в почту.

– А, – Блу взяла мобильник. – Современные подростки…

– Да-да, я в курсе.

Блу стала возиться с телефоном. Хотя своего мобильника у нее не было, она нередко держала их в руках, а этот был точно такой же модели, как у Ганси. Не потребовалось особенных умений, чтобы войти в почту мистера Грея. Она протянула мобильник матери.

Женщины нагнулись к экрану.

– Ты его украла? – спросила Блу.

Ответа не было. Все стояли, вытянув шеи, и смотрели.

– Может, зажечь фиалковый корень? И сельдерей?

Персефона моргнула. Ее черные глаза смотрели слегка отстраненно.

– О да, пожалуйста.

Зевнув, Блу открыла шкаф и насыпала на тарелочку немного семян сельдерея и порошка фиалкового корня. Потом зажгла смесь одной из свечей, стоявших на столе. Ну или типа зажгла. Смесь начала дымиться и щелкать, семена сельдерея дергались, как попкорн, а фиалковый корень, что логично, пах горящими фиалками. Этот дым должен был прояснить ауру.

Блу поставила тарелку на стол. Слегка запахло фейерверками.

– Так почему вы копаетесь в его телефоне?

– Мы поняли, что он что-то ищет, – ответила Мора. – Но не знали, что именно. Теперь знаем.

– И что же?

– Твоего мальчика-змею, – сказала Калла. – Только он не в курсе, что это мальчик.

Мора подхватила:

– Он называет то, что ищет, Грейуореном, и утверждает, что оно помогает выносить разные предметы из снов. Будь осторожна, Блу. Очевидно, та семья влезла в какую-то неприятную историю.

Неприятную историю, которая закончилась тем, что отца Ронана насмерть избили монтировкой. Это Блу уже знала.

– Думаешь, он опасен для Ронана? – Блу вспомнила вспухшее лицо Диклана Линча. – То есть, если он выяснит, что Грейуорен – не предмет, а живой человек?

Калла сказала «разумеется», а Мора – «может, и нет».

Персефона и Калла быстро взглянули на Мору.

– Иными словами – не исключено, – сказала Блу.

И тут телефон подпрыгнул. Все дернулись. Блу успокоилась первая: мобильник просто звонил. Или, точнее, гудел и полз по столу.

– Запиши номер! – велела Калла, очевидно самой себе – она и так уже записывала.

Персефона тихо сказала:

– Номер местный. Хочешь ответить?

Мора покачала головой. Спустя несколько секунд включился автоответчик.

– Тогда послушаем. Э… Блу? Сделай так, чтоб это заработало.

Покачав головой, Блу взяла телефон и вышла в голосовую почту. Она протянула мобильник матери.

– О, – сказала Мора, слушая. – Это он. Нужно нажать сюда, чтобы перезвонить ему? Да.

Она некоторое время ждала, а затем произнесла:

– Здравствуйте, мистер Грей.

Блу очень нравилось, когда мать говорила таким голосом, за исключением тех случаев, когда она обращалась к ней. Это был властный и бодрый голос, намекавший, что все козыри на руках у Моры. Но сейчас она обращалась к киллеру, у которого недавно украла мобильник. Блу никак не могла понять: это восхитительная наглость или невероятная глупость.

– А вы думали, я не отвечу, если вы позвоните на СВОЙ телефон? Это было бы крайне невежливо. Вы нормально добрались? Да, конечно, можете его забрать. Мне жаль, если он вам был нужен. А вы… о.

Что бы ни сказал Серый Человек, Мора немедленно замолчала. Она отвела глаза от остальных и прикусила нижнюю губу. Кончики ушей у нее порозовели. Некоторое время она слушала, отмахиваясь от Каллы и Персефоны.

– Что ж, – наконец проговорила она. – В любое время. Лучше позвоните сначала, но… да. Сами понимаете. Ваш мобильник у меня. Ха. Хорошо-хорошо. Не спите на спине. Все мечи пройдут насквозь. Да, это мой профессиональный совет.

Мора нажала на «закончить».

– Что он сказал? – спросила Блу.

– Просил предупредить, какие ценности нам понадобятся от него в следующий раз, чтобы он успел найти замену, – ответила Мора.

Калла поджала губы.

– И всё?

Мора перекладывала мобильник из левой руки в правую и обратно.

– Ну и что, он хорошо провел вечер.

Блу выпалила:

– Но ты же не забыла Орешка.

В кои-то веки мать не стала возражать против этого прозвища. Она сказала:

– Я никогда его не забываю.

30

В ту ночь Ронану приснилась его татуировка.

Он набил этот большой и затейливый рисунок всего несколько месяцев назад, отчасти – чтобы позлить Диклана, отчасти – чтобы посмотреть, правда ли это так скверно, как все говорят. Несомненно, те, кто видел ее углы и крюки, получали честное предупреждение. Рисунок был полон образов из его головы – клювов, когтей, цветов, лоз, засунутых в вопящие рты.

В ту ночь ему понадобилось много времени, чтобы заснуть: мысли Ронана не покидали горящий «Мицубиси», Ганси с «коктейлем Молотова», загадочный язык коробки-головоломки, темные круги под глазами Адама.

А когда он заснул, ему привиделась татуировка. В обычное время Ронан мог рассмотреть рисунок только по частям; он не видел татуировку целиком, с тех пор как сделал ее. Но сегодня она показалась Ронану полностью, сзади, как будто он вышел из собственного тела, как будто она существовала отдельно от него. Она была сложнее, чем он помнил. Сквозь нее вилась дорога в Амбары, из гущи колючих ветвей выглядывала Бензопила. Адам тоже был в этом сне – он вел по замысловатому чернильному узору пальцем, а потом сказал: «Scio quid hoc est». Его палец спускался по обнаженной спине Ронана всё ниже, и тот в конце концов полностью исчез. Татуировка делалась меньше и меньше. Остался кельтский узел размером с облатку, и Адам, превратившись в Кавински, произнес: «Scio quid estis vos». Он положил татуировку в рот и проглотил.

Ронан проснулся в испуге, пристыженный и беспричинно радостный.

Но эйфория прошла намного раньше, чем выветрился стыд.

Больше он так и не заснул.

31

На следующее утро Хелен прилетела на вертолете за Ганси и Адамом. Когда они взлетели, Адам опустил голову на руки, и глаза у него остекленели от ужаса, а Ганси, в обычной ситуации большой любитель полетов, старался проявлять сочувствие. Его память представляла собой хаос горящих машин, древних колес от «Камаро» и попыток проанализировать всё, что Блу ему сказала.

Внизу был виден Ронан, который лежал на крыше «БМВ» и наблюдал, как они набирают высоту. Казалось странным покидать Генриетту, центр мироздания, ради того, чтобы лететь к родителям.

Когда они проплыли над крышей Монмутской фабрики, Ганси бросил последний взгляд на Ронана, который издевательски послал им воздушный поцелуй.

Впрочем, поразмышлять ему не удалось. Хелен протянула Ганси свой мобильник и на протяжении всего полета диктовала брату эсэмэски через наушники. Невозможно было думать о Кабесуотере, в то время как прямо у него в голове звучал голос Хелен: «Напиши, что вазы в гараже. Который дальше всего от дома. Конечно, не там, где стоит «Аденауэр»! Я что, похожа на идиотку? Не пиши это. Что она теперь хочет? Новые бокалы для шампанского привезут. Скажи ей, что сыра в холодильнике нет, и я понятия не имею, где он. У тебя есть телефон магазина? Разумеется, я знаю, кто такие веганы! Скажи ей, что придется использовать оливковое масло вместо сливочного. Потому что сливочное масло дают коровы, а оливковое – итальянцы! Прекрасно! Скажи ей, что я подберу несколько веганских блюд. Веганы тоже люди! Не пиши это».

Если бы Ганси не догадывался о масштабах вечеринки, он бы получил все необходимые подсказки во время полета. Разумеется, планировался не только ужин. Утром предполагалось также чаепитие, а на следующий день выступление в книжном клубе. Адама, судя по виду, мутило. Ганси отчаянно хотелось сказать ему, что всё будет хорошо, но в наушниках невозможно было говорить конфиденциально. Адам здорово обиделся бы, если бы Хелен поняла, как он волнуется.

Всего через сорок пять минут сестра посадила вертолет на летном поле и перебралась вместе с сумкой, парнями и их кофрами в свой серебристый «Ауди».

Ганси испытал некоторое потрясение, вновь оказавшись в Северной Вирджинии. Как будто он никуда и не уезжал. Солнце здесь еще немилосерднее палило крыши чистеньких, новых машин, а воздух из кондиционера пах выхлопными газами и едой. Бесчисленные архипелаги магазинов пробивались сквозь море асфальта. Повсюду виднелись стоп-сигналы, но при этом всё двигалось. Хелен умудрилась найти свободное местечко в дальнем конце стоянки возле «Здоровой еды». Она повернулась к Ганси и Адаму:

– Хотите пойти со мной и помочь?

Они молча уставились на нее.

– Какое огромное потрясение. Мотор выключать не буду, – сказала она.

Как только Хелен захлопнула дверцу, Ганси развернулся, прижавшись щекой к прохладному кожаному подголовнику, чтобы посмотреть на Адама.

– Как ты там?

Адам растекся вдоль заднего сиденья. Он сказал:

– Молюсь, чтобы не оказалось, что с прошлого года я вырос.

Ганси минувшей зимой ходил вместе с Адамом снимать мерки для костюма. Он сказал:

– Я примерил свой, прежде чем ехать. И ты, кажется, не стал выше. Прошло всего несколько месяцев.

Адам закрыл глаза.

– Всё будет хорошо.

– Не говори мне про это. Я не могу… – Адам сполз еще ниже и улегся на сиденье, упершись ногами в противоположную дверцу. – Давай поговорим о чем-нибудь другом.

– А чем еще?

«О Блу».

Он ничего не сказал. «Прекрати, Ганси».

Адам спросил:

– Мэлори связывался с тобой?

Нет. Тогда Ганси сам позвонил ему. Он услышал резкие двойные гудки, как всегда в Англии, а потом Мэлори ответил.

– А?

Казалось, звонок застал его врасплох. На заднем плане постоянно слышался какой-то неопределенный шум.

– Это Ганси. Я не вовремя?

– Нет-нет-нет. Нет-нет.

Включив громкую связь, Ганси положил мобильник на приборную доску.

– Вы случайно ничем не заняты? Нет? Знаете, у нас новая проблема.

– Какая?

Ганси рассказал.

– Дай подумать, – сказал Мэлори.

В трубке продолжался шум. Раздался жуткий вопль.

– Господи, что это такое?

– Птицы. Короли птиц.

Ганси переглянулся с Адамом.

– Орлы?

– Не богохульствуй. Голуби! Сегодня региональные соревнования. Раньше я и сам участвовал. Теперь совсем нет времени, но все-таки мне приятно посмотреть на порядочного брненского дутыша.

Ганси произнес:

– Голубиная выставка.

– Ты бы видел их, Ганси!

В трубке заорал громкоговоритель.

У Адама дернулись губы. Ганси пояснил:

– Брненский дутыш.

– Их здесь огромное количество, – сказал Мэлори. – И не только дутыши.

– Расскажите, на что вы там смотрите.

Мэлори пошлепал губами – он был худшим в мире телефонным собеседником – и задумался.

– Я смотрю… так, что это у нас такое? Западно-английский вертун, если не ошибаюсь. Да. Чудесный экземпляр. Ты бы видел, какие у него баки. А рядом с ним страшный тюрингский полевой голубь. Я с ними дела не имел, но практически уверен, что у них не должно быть такой ужасной лошадиной шеи. А вот этого не узнаю. Сейчас прочитаю надпись. Анатолийская чайка. Ну конечно. А вот и немецкий выставочный.

– Мой любимый, – сказал Ганси. – Что может быть лучше хорошего немецкого выставочного.

– Юноша, не надо иронизировать, – строго заметил Мэлори. – Они похожи на чертовых тупиков.

Адам затрясся в немой конвульсии смеха.

Ганси отдышался, прежде чем поинтересоваться:

– А что это за звуки на заднем плане?

– Сейчас гляну, – ответил Мэлори.

Послышался треск, а затем он произнес, повысив голос:

– Некоторых птиц продают с аукциона.

– Каких? Пожалуйста, пусть это будут немецкие выставочные.

Адам, совершенно обессилевший, укусил себя за руку. И все-таки у него прорывались тихие всхлипы.

– Английских карликовых, – сказал Мэлори. – Злющие малявки.

Ганси беззвучно произнес: «Блу». Адам издал беспомощный тихий вой.

– Ты никогда не брал меня на выставки голубей, когда я приезжал в Англию, – с упреком заметил Ганси.

– У нас были другие дела! – сказал Мэлори. – Как сейчас, например. Вот что я думаю про вашу силовую линию. По-моему, этот ваш лес – нечто вроде видения, если я вправе такое предположить. Без постоянного источника энергии видение лишь мерцает.

– Но мы пробудили силовую линию, – возразил Ганси. – Временами она так сильна, что в городе взрываются трансформаторы.

– Да, но ты сказал, что порой электричество, наоборот, отключается, разве нет?

Ганси неохотно согласился. Он подумал про Ноя, который исчез в магазине.

– То есть ты понимаешь, что ваш лес может быть и голодным, и перенасыщенным. Господи, парень, смотри, куда несешь! «Извините»! Да уж не сомневаюсь. Я бы на твоем месте тоже извинялся, если бы вынужден был признать это чудовище своим! Шея как сосиска… «извините»!

Послышалась какая-то возня, а потом Мэлори продолжал:

– Прошу прощения, Ганси. Вот люди! Полагаю, вам надо понять, как стабилизировать вашу линию. Приливы энергии – это вполне ожидаемо, но уж точно не перебои.

– Есть идеи?

– За последние несколько минут их у меня появилась целая куча, – заявил Мэлори. – Хотел бы я увидеть эту вашу линию. Ты не против, если когда-нибудь…

– Я буду рад вас видеть в любое время, – сказал Ганси вполне искренне.

При всех своих недостатках Мэлори был его старейшим союзником. Он заслужил доверие Ганси.

– Прекрасно, прекрасно. А теперь, если ты не против… я только что заметил пару брненских дутышей.

Они попрощались. Ганси посмотрел на Адама, который наконец обрел привычный вид, и мысленно поклялся сделать всё возможное, чтобы друг таким и оставался.

– Ну, не знаю, насколько это было полезно.

Адам сказал:

– Во всяком случае, мы выяснили, что немецкие выставочные похожи на чертовых тупиков.

Первое, что сделал Ронан после отъезда Ганси, так это достал ключи от «Камаро». Никаких планов у него не было, только желание посмотреть, действительно ли они подойдут к замку.

Под летним солнцем «кабан», стоявший среди пожухлой травы и гравия, сверкал, как драгоценный камень. Ронан положил руку на капот и легонько провел ладонью по крыше. Даже это казалось незаконным; машина настолько принадлежала Ганси, что – думалось Ронану – даже издалека он должен был почувствовать это небольшое вторжение на его территорию. Когда Ронан поднял руку, она оказалась в зеленой пыльце. Все подробности происходящего его поразили. Это было то, что ему следовало вспомнить во сне. Ощущения здесь и сейчас: бьющееся сердце, пыльца на кончиках пальцев, июльский пот на груди, запах бензина и угольного гриля где-то по соседству. Каждая травинка выделялась во всех подробностях. Если бы Ронан мог увидеть сон так отчетливо, как ощущал эту минуту, он вынес бы из него что угодно. Хоть машину целиком.

Он сунул ключ в замок.

Тот подошел.

Ронан повернул его.

Дверца открылась.

На губах Ронана постепенно появилась улыбка, хотя рядом не было никого, способного ее увидеть. Особенно потому что рядом не было никого.

Ронан сел за руль. Винил адски нагрелся на солнце, но он просто констатировал этот факт. Еще одно ощущение, которое делало происходящее реальностью, а не сном. Ронан медленно провел пальцем по тонкому рулю, положил ладонь на гладкую рукоятку рычага.

У Ганси разорвалось бы сердце, если бы он увидел здесь Ронана Линча.

Может, ключ не подходил к замку зажигания.

Ронан поставил ноги на педали, вставил ключ и повернул.

Мотор ожил.

Ронан ухмыльнулся.

Как нарочно, тут же загудел мобильник: пришло сообщение. Ронан достал телефон из кармана.

Кавински.

«мои новые колеса тебя порвут увидимся седня в 11»

Через час Ной впустил Блу на Монмутскую фабрику. От солнца помещение казалось особенно просторным, пыльным и очаровательным. В теплом застоявшемся воздухе висел запах старого дерева, мяты, десяти тысяч страниц, посвященных Глендауэру. Хотя Ганси отсутствовал лишь несколько часов, внезапно показалось, что его нет уже долго. Как будто это было всё, что от него осталось.

– А где Ронан? – шепотом спросила Блу, когда Ной запер за ней дверь.

– Лезет в неприятности, – шепнул тот в ответ.

Странно было находиться тут без остальных. Разговоры казались чем-то запретным.

– И мы ничего не можем поделать.

– Ты уверен? – негромко спросила Блу. – Я могу сделать много чего.

– Только не в этом случае.

Она помедлила у двери. В отсутствие Ганси или Ронана это было нарушение границ. Блу хотелось каким-то образом запихнуть всю Монмутскую фабрику себе в голову и сохранить ее там. Девушку охватила тревожная тоска.

Ной протянул руку. Блу приняла ее – как всегда, холодную, словно кость, – и вместе они повернулись лицом к огромному помещению. Ной сделал глубокий вдох, как будто они собирались исследовать джунгли, а не комнаты на Монмутской фабрике.

Для двоих она казалась еще больше. Затянутый паутиной потолок маячил высоко над головами, пылинки вращались в солнечных лучах, как детские музыкальные игрушки. Блу и Ной вертели головами в разные стороны и вслух читали названия книг. Блу посмотрела на Генриетту в телескоп. Ной храбро вернул на место одну из сломанных крыш на миниатюрной модели города. Они порылись в холодильнике, стоявшем в ванной. Блу взяла газировку, Ной пластмассовую ложку. Он жевал ее, пока Блу кормила Бензопилу остатками гамбургера. Они закрыли дверь Ронана – если Ганси умудрялся заполнить собой остальную часть квартиры, то в этой комнате настойчиво ощущалось присутствие среднего Линча. Ной показал Блу свою комнату. Они запрыгнули на его безупречно застеленную кровать, а потом скверно сыграли в бильярд. Пока Ной нежился на новой кушетке, Блу запустила на старом проигрывателе пластинку, слишком умную, чтобы заинтересовать обоих. Они открыли все ящики стола в большой комнате. Один из инъекторов Ганси стукнулся о стенку верхнего ящика, когда Блу его выдвинула. Она скопировала крупный почерк Ганси на счете из «Нино», а Ной натянул школьный свитер, который нашел засунутым под стол. Блу съела листок мяты и подышала ему в лицо.

Они на корточках обползли распечатку фотографии со спутника, которую Ганси разложил на полу. Вдоль всего края он оставил для себя загадочные пометки. Некоторые были координатами. Другие – топографическими комментариями. Третьи – цитатами из «Битлз».

Наконец они обозрели кровать Ганси, которая представляла собой кое-как застеленный матрас и пружинную сетку на металлической раме. Она стояла в квадрате солнечного света в середине комнаты, немного под углом, как будто ее с разгона впихнули в помещение. Ничего не обсуждая, они свернулись поверх одеяла, разделив между собой подушки Ганси. Это было незаконно и уютно. Лежа в нескольких сантиметрах от Блу, Ной сонно моргнул ей. Она притянула к носу скомканный конец одеяла. Он пах мятой и ростками пшеницы. Как Ганси.

Пока они жарились на солнце, Блу позволила себе подумать: «Мне нравится Ричард Ганси».

В чем-то так было проще, чем убеждать себя в обратном. Блу, конечно, ничего не могла с этим поделать, но мысленно признать свои чувства было всё равно что проколоть волдырь.

Разумеется, противоположная истина тоже была очевидна.

«Я не люблю Адама Пэрриша».

Она вздохнула.

Ной приглушенно произнес:

– Иногда я притворяюсь, что похож на него.

– Чем?

Он задумался.

– Что я живой.

Блу обвила рукой его холодную шею. В общем, приукрасить состояние смерти нельзя никак.

Несколько сонных минут они молчали, угнездившись в подушках, а потом Ной сказал:

– Я слышал, ты не хочешь целоваться с Адамом.

Блу, с пылающими щеками, уткнулась лицом в подушку.

– Ну, мне-то всё равно, – заметил Ной.

И с тихим восторгом добавил:

– От него воняет?

Блу повернулась к нему.

– Нет, не воняет. С самого моего детства все экстрасенсы, которых я встречала, твердили, что, если я поцелую любимого человека, он умрет.

Ной нахмурился, во всяком случае половиной лба, которая виднелась из-за подушки. Нос у него был кривее, чем помнила Блу.

– Ты любишь Адама?

– Нет, – сказала Блу и испугалась быстроте ответа.

Перед ее мысленным взором до сих пор стояла вмятина на боку коробки, которую он пнул.

– То есть… я не знаю. Я ни с кем не целуюсь, на всякий случай.

Смерть сделала Ноя прямодушнее большинства людей, поэтому он не стал тратить время на сомнения.

– «Когда» или «если»?

– В смысле?

– Если ты поцелуешь своего любимого, он умрет, или когда ты поцелуешь своего любимого, он умрет?

– Не понимаю, в чем разница.

Ной потерся щекой о подушку.

– М-м… мягкая, – промурлыкал он и продолжал: – В первом случае ты будешь виновата. Во втором – ты просто окажешься там, когда это случится. Ну, типа, когда ты поцелуешь его – бабах, на него нападет медведь. Ты тут совершенно ни при чем. И незачем себя грызть. Это же не твой медведь.

– Кажется, «если». Все говорят «если».

– Печалька. Значит, ты никогда и ни с кем не будешь целоваться?

– Похоже на то.

Ной потер пятно на щеке. Оно никуда не делось. Оно никогда не сходило. Он сказал:

– Я знаю человека, которого ты спокойно можешь поцеловать.

– И кто это?

Блу заметила смешинку в его глазах.

– О… подожди.

Он пожал плечами. Вероятно, только Ной мог полноценно пожать плечами в положении лежа.

– Ты меня не убьешь. Ну… если тебе любопытно.

Блу сомневалась, что это любопытство. Ей не из чего было выбирать. Невозможность поцеловать парня очень походила на бедность. Блу старалась не думать о том, чего не имела.

Но сейчас…

– Ладно, – сказала она.

– Что?

– Я говорю – ладно.

Ной покраснел. Или, скорее, будучи мертвым, стал нормального цвета.

– Э…

Он приподнялся на локте.

– Ну…

Блу оторвалась от подушки.

– Просто как бы…

Он наклонился к ней. На полсекунды Блу ощутила трепет. Нет, даже на четверть секунды. Затем она почувствовала неловкое прикосновение его напряженного рта. Губы Блу прижались к зубам. Всё это было одновременно противно, щекотно и дико смешно.

Оба зашлись смущенным хохотом. Ной сказал:

– Ого!

Блу захотелось вытереть рот, но она подумала, что это будет грубо. Процесс как-то ее не впечатлил.

Она проговорила:

– Ну что ж…

– Подожди, – ответил Ной. – Подожди, подожди, подожди.

Он отвел волосы Блу от своего рта.

– Я не успел приготовиться.

Он потряс кистями, как будто поцелуй был спортивным состязанием, и он всерьез боялся судороги.

– Поехали, – сказала Блу.

На сей раз они едва успели оказаться на расстоянии дыхания друг от друга, когда оба начали смеяться. Блу сократила разрыв и была вознаграждена еще одним поцелуем – как будто прикоснулась губами к посудомоечной машине.

– Я делаю что-то не так? – поинтересовалась она.

– Иногда надо использовать язык, – неуверенно сказал Ной.

Они посмотрели друг на друга.

Блу прищурилась.

– Ты вообще целовался раньше?

– Эй! – запротестовал Ной. – Мне стремно, потому что это ты.

– А мне – потому что это ты.

– Мы можем прекратить.

– Думаю, пора.

Ной приподнялся на локте и рассеянно уставился на потолок. Наконец он вновь взглянул на Блу.

– Ну, ты же смотрела кино. С поцелуями. Твои губы как бы… должны хотеть, чтобы их поцеловали.

Блу коснулась своего рта.

– А теперь что они делают?

– Собираются с духом.

Она поджала губы и расслабила их. Блу поняла, что он имел в виду.

– Представь один из тех фильмов, – предложил Ной.

Блу вздохнула и стала перебирать воспоминания, пока не нашла подходящую сцену. Это, впрочем, было не кино. Это был поцелуй, который показало ей дерево видений в Кабесуотере. Ее первый и единственный поцелуй с Ганси, незадолго до того как он умер. Блу подумала: у него красивый рот, когда он улыбается. У него добрые глаза, когда он смеется.

Она сомкнула веки.

Упершись локтем по другую сторону ее головы, Ной придвинулся ближе и поцеловал Блу еще раз. Это была, скорее, мысль, чем ощущение, мягкое тепло, которое началось на губах и постепенно охватило всё тело. Одна из холодных рук Ноя скользнула ей под шею, и он поцеловал девушку еще раз, разомкнув губы. Это было не прикосновение и не действие; они оба словно свелись к чему-то очень простому, перестали быть Ноем Черни и Блу Сарджент. Они были просто «он» и «она». Нет, не так. Они были тем временем, которое длился поцелуй.

«О, – подумала Блу. – Значит, вот чего у меня не будет».

Невозможность поцеловать любимого человека действительно не так уж сильно отличалась от невозможности купить мобильник, с какими ходили все в школе. Или от осознания того, что она не поедет изучать экологию за границу. Что она вообще не поедет за границу, точка. Что Кабесуотер останется единственной необычной вещью в ее жизни.

Это казалось нестерпимым – но Блу должна была как-то это стерпеть.

Потому что она не нашла ничего ужасного в том, чтобы поцеловаться с Ноем Черни – ну, кроме того, что он был холодный. Блу позволила ему поцеловать себя и поцеловала его в ответ. Откинувшись назад, Ной неуклюже вытер ладонью слезы с ее лица. Пятно у него на щеке заметно потемнело, и он стал таким холодным, что она задрожала.

Блу слабо улыбнулась.

– Это было очень здорово.

Ной пожал плечами и ссутулился, с полными скорби глазами. Он пропадал. Не то чтобы он делался прозрачным. Но трудно было припомнить, как он выглядел, даже если смотреть на него в упор. Ной повернул голову, и Блу увидела, как он сглотнул. Ной промямлил:

– Будь я живым, я бы пригласил тебя на свидание.

Как это всё было несправедливо.

– А я бы согласилась, – ответила она.

Блу успела увидеть лишь его слабую улыбку. А потом Ной пропал.

Она легла на спину во внезапно опустевшей кровати. Балки над ней сияли от летнего солнца. Блу коснулась своих губ. Они казались такими же, как всегда. Ничто не намекало, что минуту назад она поцеловалась в первый и последний раз в жизни.

32

– Залезай, – велел Ронан.

– Куда мы едем? – спросил Мэтью.

Он уже лез в машину, бросив сначала на заднее сиденье рюкзак. Мэтью захлопнул дверцу, и в салоне тут же запахло одеколоном.

Ронан выжал сцепление. Школа начала уменьшаться.

– Домой.

– Домой! – завопил Мэтью.

Ухватившись за ручку, он тревожно оглянулся, словно прохожие могли догадаться про цель их путешествия.

– Ронан, но нам нельзя. Диклан сказал…

Ронан ударил по тормозам. Колеса послушно взвизгнули, и машина резко остановилась у обочины. Ехавший следом автомобиль засигналил.

– Можешь вылезать и топать обратно, если хочешь. Но лично я еду. Ты со мной или нет?

И без того круглые глаза младшего брата сделались еще круглее.

– Диклан…

– Не произноси его имя.

На подбородке Мэтью появились маленькие ямочки – когда ему было года четыре, это значило, что он вот-вот заплачет. Но он не заплакал. Ронан на долю секунды пожелал, чтобы его ненависть к Диклану прошла – ради Мэтью.

– Ладно, – отозвался тот. – Ты уверен, что всё будет в порядке?

– Нет, – ответил Ронан, потому что всегда говорил правду.

Мэтью пристегнулся.

Ронан рылся в плеере, пока не нашел коллекцию гитарной музыки. Мэтью не играл на гитаре с тех пор, как умер Ниалл Линч, но раньше у него неплохо получалось. Такие штуки теперь казались роскошью. Ронан четко дозировал музыку из их прошлой жизни, словно очередной кусочек воспоминаний об отце истощался каждый раз, когда он ее слушал. Хотя нынешний случай этого явно требовал.

Когда из динамиков вырвалась мелодия, младший брат шумно выдохнул. А Ронан во второй раз поехал домой.

На сей раз ощущение было другое. Взять с собой Мэтью теоретически значило сделать возвращение в Амбары более привычным, но присутствие брата лишь напомнило Ронану, что это запретное удовольствие. Солнце тоже добавляло неловкости, как будто яркий свет лишал их защиты, пока они катили по подъездной дорожке.

Ронан ехал медленно, пока не убедился, что на лужайке нет машины сиделки. Он объехал дом сзади, приблизившись к заросшему, заплесневелому сараю для инструментов.

– Открой ту дверь, – велел он Мэтью. – Скорее.

Мэтью вылез из машины, смахнул какое-то ползучее растение и с усилием приподнял металлическую дверь. Он оттащил с дороги маленькую ржавую газонокосилку, и Ронан задним ходом загнал «БМВ» в сарай. Он выключил мотор, снова закрыл дверь и убедился, что колеса не оставили заметных следов.

– Джеймс Бонд, – таинственно произнес Мэтью. Он был страшно рад. – Что это?

Ронан держал под мышкой ящик-головоломку.

– Коробка для обуви.

Мэтью наклонил голову набок и задумался. Он принял во внимание факты: идеально квадратная коробка, очевидно деревянная, покрытая странными значками, на несколько дюймов меньше ступни брата…

Он хлопнул глазами. И сказал:

– Ну ладно.

И зарысил к задней двери, где нашел ключ, спрятанный возле скребка для сапог.

– Подожди, – предостерег Ронан. – Слушай внимательно. Если кто-нибудь подъедет к дому, прячься в подвал. И ради бога, выключи мобильник.

– Да! Конечно! Здорово!

Мэтью поскакал в дом впереди Ронана, который посмотрел через плечо, прежде чем запереть за собой заднюю дверь. Он услышал, как Мэтью направился к гостиной, помедлил, а потом звучно затопал вверх по лестнице, к собственной спальне. Любовь Мэтью выражалась сентиментально и демонстративно, и он, очевидно, не знал, как относиться к неподвижной матери.

Ронан двинулся по коридору в гостиную медленно, в промежутках между шагами прислушиваясь, не едет ли кто. В гостиной было темнее и тише, чем в коридоре: окна не пропускали яркий свет и щебетание птиц. Дверь, ведущая в подвал, находилась тут же; он успел бы перехватить Мэтью, если бы кто-то приехал.

Ронан, не глядя на мать, направился прямо к стоявшему у стены столу. Отец называл этот стол своим «офисом», как будто его работа требовала какой-то стандартной бумажной отчетности. Ронан задумался, знала ли мама, каким образом Ронан Линч зарабатывал на жизнь. Наверное, знала. Она должна была понимать, что она – сон.

И вдруг, на долю секунды, прорвалась паника.

«Может, и я сон? Как это узнать?»

Потом логика подавила эту мысль. У всех братьев Линч имелись альбомы с младенческими фотографиями и записями из родильного дома. Ронан знал свою группу крови. И если бы отец приснил его, он бы теперь тоже не двигался, как мама. Он был рожден, а не сотворен волшебством. Он был настоящий.

«Да?»

Оставался ли предмет или человек настоящим, когда его выносили из сна? Был ли он настоящим в тот момент, когда о нем подумали?

Ронан украдкой бросил взгляд на мать. Теперь, когда она уже много месяцев сидела неподвижно, безразличная ко всему, Аврора Линч выглядела довольно странно. Но раньше, до смерти отца, он никогда в ней не сомневался, даже когда она по два-три месяца кряду бывала единственным доступным родителем.

«Она ничто без папы».

Диклан ошибся. Мама существовала отдельно от Ронана Линча, пусть даже он и был ее создателем.

Ронан повернулся к столу. Поставив на него коробку-головоломку, он открыл ящик. Поверх прочего содержимого лежал экземпляр отцовского завещания, точь-в-точь как он помнил.

Не удосуживаясь перечитывать начало – оно бы его только разозлило, – Ронан открыл последнюю страницу. Там, прямо перед отцовской подписью, шло следующее:

Составляя данное завещание, Ниалл Линч находился в здравом уме и твердой памяти, не действовал под принуждением и не был в каком-либо отношении недееспособен. Данное завещание остается основным документом, если только не будет создан новый.

Подписано сего дня: T’Libre vero-e ber nivo libre n’acrea.

Ронан, прищурившись, посмотрел на последнюю фразу. Взяв коробку-головоломку, он повертел ее, пока перед ним не предстала сторона с незнакомым языком. Это был кропотливый труд – набрать все слова. Хотя Ронан не мог понять, как коробка это проделывает, она удерживала в памяти всё введенное раньше и переводила также и грамматику. В конце концов так она работала во сне.

Если она работала во сне, то работала и в реальности.

Он нахмурился, увидев результат.

«Данное завещание остается основным документом, если только не будет создан новый».

Прижав палец к бумаге, чтобы не потерять строчку, Ронан сравнил перевод. Фраза была идентична написанной по-английски. Но почему отец написал одно и то же на двух разных языках?

Надежда медленно угасла в нем (Ронан не понимал, что это было за чувство, пока оно не покинуло его). Он оказался прав насчет языка, но ошибся, решив, что это тайное послание. Или у Ронана не хватало ума его расшифровать.

Ронан закрыл ящик и сунул завещание в задний карман, чтобы забрать с собой. Когда он развернулся, держа коробку в руках, в дверях возник Мэтью. Он вошел так стремительно, что стукнулся плечом о косяк.

– Мило, – негромко произнес Ронан.

Мэтью помахал рукой и, понизив голос, сказал:

– По-моему, тут кто-то есть.

Оба оглянулись и посмотрели на дверь в подвал.

– Какая машина? – уточнил Ронан.

Мэтью энергично затряс головой.

– Кто-то в доме.

Это было невозможно, но у Ронана волосы встали дыбом.

А потом он услышал далекий звук, доносившийся откуда-то из недр дома: тк-тк-тк…

Ночной кошмар. Ронан не стал задумываться. Он бросился через всю комнату и втащил Мэтью внутрь.

Со стороны кухни донесся медленный скрип.

– Подвал? – в страхе спросил Мэтью.

Ронан не ответил. Он захлопнул дверь гостиной и дико посмотрел вокруг.

– Кресло! – прошипел он. – Скорей!

Мэтью заметался по комнате и наконец подтащил неуклюжее кресло без подлокотников. Ронан попытался заклинить им дверь, однако старомодная дверная ручка не поддавалась. Даже будь она обычной, креслу не хватало высоты, чтобы хоть отчасти сыграть роль баррикады.

Тк-тк-тк-тк.

– Ронан? – шепнул Мэтью.

Ронан перепрыгнул через четыре старых глиняных горшка, направляясь к кедровому сундуку, стоявшему у стены. Он мысленно прикинул его на вес и принялся толкать.

– Иди сюда и помоги! – пропыхтел он.

Мэтью подбежал и уперся плечом в сундук.

По половицам в коридоре беспорядочно застучали когти.

Кедровый сундук, скрипнув, остановился перед дверью. Книжный шкаф на Монмутской фабрике оказался достаточно тяжелым, чтобы удержать тварь в комнате. Ронан мог лишь надеяться, что сундук окажется не хуже.

Мэтью изумленно посмотрел на Ронана, который вскарабкался на крышку сундука. Ронан протянул руку и дернул брата за волосы – один раз и сильно. А потом оттолкнул его.

– Сядь рядом с мамой, – шепотом велел он. – Ты ему не нужен. Только я.

– Ро…

– Но если он прорвется, не жди. Просто дерись.

Мэтью отошел к Авроре Линч, спокойно и неподвижно сидевшей в кресле посреди комнаты. Ронан видел, как брат присел на корточки в полумраке, держа мать за руку.

Не нужно было привозить его сюда.

Дверь дернулась.

Мэтью удивленно вздрогнул. Аврора не шевельнулась.

Ронан держал дверную ручку, а та крутилась. Затем послышался медленный стук, словно вода капала из крана.

Дверь снова подпрыгнула.

И вновь Мэтью подскочил. Но кедровый сундук не сдвинулся с места. Он был тяжелым, а ночной кошмар – нет. Его сила заключалась в когтях и клюве.

Еще три раза дверь дрогнула на петлях. Потом наступила долгая тишина.

Возможно, тварь сдалась.

Но Ронан не знал, что делать дальше. Они не могли открыть дверь, если ночной ужас находился на той стороне. Возможно, Ронану следовало выйти одному – людям-птицам был нужен только он. Они ненавидели лишь Ронана. Его душа протестовала против того, чтобы оставить брата и мать, но без него им было бы спокойней.

В молчании тянулись долгие минуты. А потом где-то в доме закрылась дверь.

Мэтью и Ронан уставились друг на друга. Что-то в этом неспешном звуке было очень человеческим – не тем, что Ронан ожидал бы от ночного кошмара.

Разумеется, в коридоре заскрипели обыкновенные шаги. Ронан мысленно перебрал все варианты – и не нашел ни одного хорошего. Он не мог отодвинуть сундук, не рискуя привлечь внимание. И вряд ли стоило предупреждать гостя о ночном кошмаре – присутствие Ронана сделало бы его еще опаснее.

– Прячься, – велел Ронан брату.

Мэтью как будто застыл, поэтому Ронан схватил его за рукав и оттащил от матери. За скатанными ковриками в углу было как раз достаточно места, чтобы спрятаться. Человек, взявшийся за поиски, нашел бы их, но беглый взгляд в полумраке вряд ли бы что-то заметил.

Спустя долгое время после того как где-то в доме заскрипели половицы, кто-то пробно толкнул дверь. На сей раз это, очевидно, был кто-то, а не что-то. По ту стороны послышался ясный, вполне человеческий вздох, затем шарканье, явно производимое обутыми в ботинки ногами.

Ронан поднес палец к губам.

Еще один толчок – и дверь приоткрылась на пару сантиметров. Снова ворчание, опять толчок – и дверь открылась настолько, чтобы пропустить человека.

Ронан сам не знал, кого он ждал. Наверное, сиделку. Может быть, даже Диклана, явившегося с нелегальным визитом.

Но это оказался статный худощавый мужчина, сплошь в сером; Ронан никогда раньше его не видел. Он так внимательно обвел глазами гостиную, что, казалось, вот-вот должен был заметить их, притаившихся за ковриками. Но внимание мужчины привлекла Аврора Линч, сидевшая в кресле посреди комнаты.

Ронан напрягся.

Немногое требовалось, чтобы он выскочил из своего убежища. Если этот тип хотя бы коснется ее…

Но Серый Человек не притронулся к Авроре. Он только наклонился, чтобы заглянуть ей в лицо. Это был внимательный, пронизывающий взгляд, длившийся несколько секунд. Потом он потрогал трубки и проводки, которые вели от аппаратов в никуда. Потер подбородок и задумался.

Наконец Серый Человек спросил:

– Почему ты забаррикадировалась здесь?

Аврора Линч молчала.

Серый Человек повернулся, чтобы уйти, но помедлил. Его интерес вызвала коробка-головоломка, по-прежнему лежавшая на столе. Он повертел ее в руках, покрутил колесики и понаблюдал за эффектом на других сторонах.

И унес коробку с собой.

Ронан прижал кулак ко лбу. Он хотел броситься следом и отобрать ее, но не мог рисковать разоблачением. Где он возьмет другую? Он понятия не имел, удастся ли приснить коробку-головоломку еще раз. Ронан напрягся, подумал, что надо выйти, подумал, что надо спрятаться, и вновь – что надо выйти. Мэтью положил руку ему на плечо.

Они ждали долго. Наконец снаружи заворчала машина. Гость уехал.

Они вылезли. Мэтью прижался к старшему брату, совсем как Бензопила, когда пугалась. В обычное время Ронан бы возразил, но сейчас не стал.

– Что это было? – шепотом спросил Мэтью.

– В мире есть много дурного, – ответил Ронан. – Давай выбираться отсюда.

Мэтью поцеловал мать в щеку. Ронан убедился, что завещание лежит у него в заднем кармане. Потеря коробки-головоломки по-прежнему его мучила, но, по крайней мере, отцовская загадка осталась с ним. Две строчки, два языка. «Что ты хотел сказать, папа?»

– Пока, мама, – сказал он Авроре и нащупал в кармане ключи

Их было два комплекта – от «БМВ» и фальшивые от «Камаро».

– До встречи.

33

В ту самую минуту Ричард Кемпбелл Ганси Третий находился на расстоянии девяноста двух миль от своей обожаемой машины. Он стоял на залитой солнцем подъездной дорожке возле фамильного особняка Ганси, в Вашингтоне, в яростно-алом галстуке и костюме, состоящем из модной полоски и величественной наглости. Рядом с ним стоял Адам, чье странное и красивое лицо казалось бледным по сравнению с изящной темной тканью его собственного костюма. Сшитый тем же опытным итальянским мастером, который поставлял Ганси рубашки, этот костюм должен был послужить Адаму шелковистой броней на предстоящий вечер. Самая дорогая вещь, когда-либо принадлежавшая ему, месячный заработок, превращенный в шерстяную материю. В воздухе пахло терияки, «Каберне совиньон» и первоклассным топливом. Где-то злорадно и победоносно пела скрипка. Стояла нестерпимая жара.

Девяносто семь миль и несколько миллионов долларов от того места, где Адам провел детство.

Круглая подъездная аллея представляла собой мешанину транспортных средств: тут были черные, как смокинги, седаны, коричневые, как виолончель, джипы, серебристые двухместные автомобили, которые могли поместиться на ладони, потные белые «купе» с дипломатическими номерами. Двое служащих, истощив все возможные варианты парковки, курили и пускали клубы дыма над капотом «Мерседеса», стоявшего у обочины рядом с ними. Розы гнили на кустах, ароматные и черные.

Ганси пробирался между машинами.

– Хорошо, что нам самим не надо ломать голову, где припарковаться.

Полет по-прежнему неприятно отзывался в желудке Адама. Ему не нравилось ни летать, ни попадаться кому-то на глаза в момент прибытия. Он потратил полчаса, оттирая машинное масло с пальцев, прежде чем они отправились в Вашингтон. Ему это снилось – или сном была его жизнь в Генриетте?

Он эхом отозвался:

– Хорошо.

На крыльцо вышли двое мужчин и женщина. Руки двигались в воздухе; обрывки разговоров выплескивались из водосточных труб. «Уже прошел… законопроект… вот идиот… жена у него просто корова». Бормотание гостей выливалось в открытую дверь за спиной у этих троих, словно они тянули звук наружу за собой. В дверном проеме мелькали брючные костюмы и жемчужные ожерелья, «Луи Виттон» и дамаст. Очень много. Очень, очень много.

– Господи, – трагическим тоном произнес Ганси, разглядывая это сборище. – Ну ладно…

Он стряхнул незримую ворсинку с плеча Адама и положил на язык листок мяты.

– Им будет полезно тебя увидеть.

«Им». Где-то там была мать Ганси, простиравшая руки к голодной толпе округа Колумбия, наряженной в готовые костюмы, и обещавшая им невиданные сокровища в обмен на голоса. И Ганси тоже входил в комплект; трудно было представить нечто более годное для конгресса, чем всё их семейство под одной крышей. Потому что этим ниспадающим ожерельям и пламенным галстукам предстояло спонсировать предвыборную гонку миссис Ричард Ганси. А эти начищенные до блеска ботинки и бархатные туфли были аристократами, от которых Адам жаждал посвящения.

«Им будет полезно тебя увидеть».

Раздался чей-то смех, высокий и уверенный. Разговор впитал его.

«Кто вы такие, – думал Адам, – чтобы думать, будто вам известно всё об остальном мире?»

Но эту мысль нельзя было высказывать.

Если напоминать себе, что эти люди ему нужны, если помнить, что они – просто средство для достижения цели, будет немного легче.

Адам хорошо умел скрывать свои мысли.

Ганси поздоровался с гостями, стоявшими на крыльце. Невзирая на недавние жалобы, он чувствовал себя абсолютно в своей тарелке, как лев в Серенгети.

– Зайдем, – торжественно произнес он.

И вдруг тот Ганси, с которым некогда подружился Адам – Ганси, ради которого он бы сделал что угодно, – исчез, и на его месте возник богатый наследник, в котором текла голубая кровь и который родился с шелковой пуповиной, обвившейся вокруг горла.

Перед ними простирался фамильный особняк. Там была Хелен, намеренно томная и совершенно недосягаемая, в узком черном платье, в котором ее ноги казались длиннее подъездной аллеи. «За кого мы пьем? За меня, конечно. Ах да, и за мою маму». Был там бывший конгрессмен Баллок, и глава Комитета Ван-Шолинга, и мистер и миссис Джон Бендерхэм, пожертвовавшие больше всех на последнюю республиканскую кампанию в Восьмом округе. Повсюду маячили лица, которые Адам видел в газетах и по телевизору. От всех пахло слоеным тестом и амбициями.

Семнадцать лет назад Адам родился в трейлере. И они могли его разоблачить. Он это знал.

– А это что за два красавца?

Ганси отрывисто засмеялся: ха, ха, ха. Адам повернулся, но говоривший уже исчез. Кто-то схватил Ганси за руку.

– Дик! Приятно тебя видеть.

Незримая скрипка заскулила. Акустика создавала такое впечатление, что инструмент спрятан в диване у двери. Какой-то мужчина в белой рубашке всучил им высокие бокалы. В них оказался имбирный эль, сладкий и поддельный.

Кто-то хлопнул Адама по спине, и тот поморщился. В мыслях он падал с лестницы и скреб пальцами землю. Генриетту никак не удавалось оставить в прошлом. Он почувствовал некий образ, подступающее видение, но отогнал его. Не здесь, не сейчас.

– Нам всегда нужна свежая кровь! – грянул кто-то.

Адам весь вспотел, разрываясь между воспоминанием о жгучих звездах над головой и этим сегодняшним нападением. Ганси снял руку мужчины с шеи Адама и пожал ее. Тот знал, что его спасли, но в комнате было слишком шумно и слишком тесно для благодарности.

Ганси сказал:

– Мы еще очень молоды.

– Черт знает как молоды, – подтвердил мужчина.

– Это Адам Пэрриш, – произнес Ганси. – Пожмите ему руку. Он умнее, чем я. Однажды мы устроим такую же вечеринку в его честь.

Каким-то образом Адаму всучили визитную карточку; кто-то принес ему еще имбирного эля. Нет, на сей раз это было настоящее шампанское. Адам не пил спиртное. Ганси осторожно забрал у него бокал и поставил на антикварный столик с инкрустацией из слоновой кости. Пальцем он стер одну-единственную каплю красного вина, упавшую на поверхность стола. Голоса боролись друг с другом, и самый гулкий победил. «За весь месяц мы не сдвинулись с места, – сказал мужчина с огромной булавкой для галстука другому, с огромным блестящим лбом. – Иногда просто швыряешь деньги и надеешься – а вдруг что-то получится». Ганси пожимал руки и хлопал по плечам. Он убеждал женщин назвать ему свои имена и внушал им, что они знакомы с самого начала. Он всегда называл Адама «Адам Пэрриш». Его самого все называли Дик. Адам собрал целый веер визиток. Он стукнулся бедром о стол с львиными лапами; на лампе, которая на нем стояла, забренчали подвески из ирландского хрусталя. Дух коснулся локтя Адама. Не здесь, не сейчас.

– Тебе весело? – спросил Ганси.

Судя по всему, сам он не то чтобы веселился, но улыбка у Ганси была железобетонная. Его глаза блуждали по комнате, пока он опрокидывал очередную порцию имбирного эля или шампанского. Ганси принял новый бокал от безликого человека с подносом.

Они подошли к следующей важной особе, потом к следующей. Десять, пятнадцать, двадцать человек – Ганси был гобеленовым портретом молодого человека, многообещающим юношеством Америки, образованным наследным принцем, сыном миссис Ричард Ганси Второй. Все его обожали.

Адам задумался, есть ли хоть одна искренняя улыбка в этом стаде богатой скотины.

– Дик, ты наконец взял ключи от «Фиата»?

К ним подошла Хелен, одного роста с братом в своих черных туфлях, которые на остальных женщинах смотрелись вполне благоразумно, а на ней – чертовски сексуально. Адам подумал: Хелен – из тех девушек, которых всегда пытался добиваться Диклан, не понимая, что Хелен невозможно добиться. Можно любить гладкую, практичную красоту скоростного экспресса, но только глупец способен вообразить, что экспресс ответит тебе взаимностью.

– Нет, а зачем? – спросил Ганси.

– Ну, не знаю. Машины стоят так, что не выедешь. Кроме «Фиата». Служащие – идиоты.

Она откинула голову назад и посмотрела на нарисованное на потолке дерево; Адаму казалось, что тонкие ветви движутся.

– Мама хочет, чтобы я сгоняла за выпивкой. Если составишь мне компанию, я воспользуюсь транзитной полосой и не потрачу остаток жизни на покупку вина.

Хелен заметила Адама.

– А, Пэрриш. Ты принарядился.

Она ничего не имела в виду, совершенно ничего, но Адам почувствовал, как в сердце ему вошел ледяной шип.

– Хелен, – произнес Ганси. – Замолчи.

– Это был комплимент, – сказала Хелен.

Официант вновь заменил их пустые бокалы полными.

«Помни, зачем ты здесь. Войди, получи то, что нужно, уйди. Ты – не один из них».

Адам произнес ровным тоном, стараясь скрывать акцент:

– Всё нормально.

– Я имела в виду, что вы вечно ходите в школьной форме, – продолжала Хелен. – А не…

– Замолкни, Хелен, – сказал Ганси.

– Не надо на меня срываться только потому, что тебя оторвали от твоей любимой Генриетты.

На лице Ганси промелькнуло странное выражение: сестра попала в точку. Здесь ему было просто нестерпимо.

– Кстати, а почему ты не привез того, другого? – поинтересовалась Хелен.

Но прежде чем Ганси успел ответить, кто-то отвлек ее, и она унеслась так же быстро, как и появилась.

– Ужасная мысль, – вдруг произнес Ганси. – Ронан посреди этой толпы.

На мгновение Адам представил это: парчовые занавески в потухающем огне, музыканты вопят из-под клавесина, а посреди всего этого стоит Ронан и говорит: «Плевал я на тебя, Вашингтон».

Ганси сказал:

– Ну? Еще кружок?

Вечер никак не заканчивался.

Но Адам продолжал наблюдать.

Он проглотил свой имбирный эль. Теперь он уже был не так уверен, что пил не шампанское. Вечеринка превратилась в пир дьявола: в латунных светильниках сидели блуждающие огни, невероятно яркое мясо подавали на тарелках с узором в виде плюща. Мужчины в черном, женщины в зеленом и алом… Нарисованные на потолке деревья нависали над головой. Адам был напряжен и измучен. Он находился одновременно здесь и где-то еще. Всё было ненастоящее, кроме него и Ганси.

Перед ними стояла женщина, которая только что разговаривала с матерью Ганси. Все, кто останавливал Ганси, только что разговаривали с его матерью, или пожимали ей руку, или видели, как она движется между одетыми в черное гостями. Это была затейливая политическая пьеса, в которой его мать играла роль любимого, но редко встречающегося привидения: каждый когда-то видел ее, но никто в точности не знал, где она находилась в данный момент.

– Ты так вырос с тех пор, как мы виделись в последний раз, – произнесла женщина. – Тебе, наверное, уже почти…

И в этот момент, в попытке угадать возраст Ганси, она замялась. Адам знал, что она ощутила в его друге ту самую инаковость – Ганси одновременно казался юным и старым. То ли он только что появился, то ли был всегда.

Она спаслась, взглянув на Адама. Быстро прикинув его возраст, женщина предположила:

– Семнадцать? Восемнадцать?

– Семнадцать, мэм, – добродушно отозвался Ганси.

И ему стало семнадцать, как только он это сказал. Конечно, Ганси было семнадцать, не больше. На лице женщины появилось нечто вроде облегчения.

Адам ощутил давление засахаренных ветвей над головой; справа он заметил свое отражение в зеркале с золотой рамой и вздрогнул. На секунду он показался себе каким-то не таким.

Ему не мерещилось. «Нет, нет. Не здесь, не сейчас».

Он посмотрел еще раз и увидел нормальное отражение. Ничего странного. Пока.

– Я, кажется, читала, что ты продолжаешь искать те средневековые драгоценности, – сказала женщина.

– Вообще-то я ищу целого короля, – ответ Ганси, перекрывая звуки скрипки (на самом деле их было три; последний собеседник сообщил, что на банкете играют учащиеся Института Пибоди[2]). Струны дрожали, как будто звук исходил из-под воды. – Одного валлийского правителя пятнадцатого века.

Женщина восторженно засмеялась. Она не расслышала и решила, что Ганси пошутил. Он тоже засмеялся, как будто в самом деле пошутил, и неловкость, которая могла возникнуть, быстро развеялась.

Адам сделал мысленную пометку.

И вот наконец появилась миссис Ганси; она замаячила в поле его зрения, как материализовавшаяся мечта. Как и ее сын, она обладала природной красотой – как может быть красив только человек, у которого всегда были и есть деньги. Казалось логичным, что в ее честь устроили целый праздник. Она была достойной королевой вечера.

– Глория, – сказала миссис Ганси, – какое очаровательное ожерелье. Ты, конечно, помнишь моего сына Дика?

– Ну конечно, – отвечала Глория. – Он стал такой высокий. Скоро, наверное, ты поедешь в колледж?

Обе повернулись к нему, ожидая ответа. Скрипки запели тоном выше.

– Да, но…

И вдруг Ганси запнулся. Он не то чтобы замолчал, просто не смог плавно перейти от темы к теме. Адам только-только успел заметить брешь – и тут же Ганси сказал:

– Извините, я, кажется, увидел знакомого.

Адам вопросительно взглянул на него. Ответный взгляд Ганси был сложен: нет, не всё в порядке, но поделать ничего нельзя. Адам испытал короткую и беспощадную радость от того, что эта публика добралась и до нервов Ганси. Как же он ее ненавидел.

– О… Я правда вижу кое-кого. Извините, я вас покину, – сказал Ганси с безупречной вежливостью. – Простите. Но я оставляю вам… миссис Элджин, это мой друг Адам Пэрриш. У него интересные мысли о правах туристов. Вы в последнее время об этом не думали?

Адам попытался припомнить, когда они с Ганси в последний раз говорили о правах туристов. Он почти не сомневался, что эта дискуссия произошла за остывшей пиццей и была как-то связана с тем, что досмотровые сканнеры в аэропортах поджаривают мозговые клетки регулярных пассажиров. Но теперь, увидев Ганси за работой, Адам понял, что тот способен превратить это в политический вопрос, как раз по зубам миссис Ганси.

– Не думала, – ответила Глория Элджин, явно потрясенная тем, насколько Ганси был Ганси. – В последнее время мы летаем частными рейсами. Но я охотно послушаю.

Когда она повернулась к Адаму, Ганси растворился в толпе.

Несколько секунд Адам молчал. Он отличался от Ганси, он не умел очаровывать, он был самозванцем с бокалом поддельного шампанского в изящной руке, состоявшей из пыли. Он посмотрел на миссис Элджин. Она взглянула на него сквозь ресницы.

И тут внезапно Адам понял, что пугает ее. Стоя тут в своем непроницаемом костюме с пламенеющим галстуком, юный, широкоплечий, чистенький, он участвовал в том же странном алхимическом процессе, что и Ганси. Возможно, впервые в жизни собеседник, глядя на него, ощущал силу.

Адам попытался призвать себе на помощь магию, которую творил на его глазах в тот вечер Ганси. В голове у него всё мешалось от этой блестящей компании, от блеска на дне бокала, от сознания того, что именно таким будет его будущее, если он не промахнется.

он был в лесу, и его преследовал шепот

не здесь

Адам спросил:

– Может быть, сначала еще шампанского?

Лицо миссис Элджин расплылось от удовольствия, когда она протянула Адаму бокал.

«Разве ты не знаешь?» – подумал Адам. По крайней мере он сам еще чувствовал запах машинного масла от своих рук. «Разве не видишь, кто я?»

Но эта стая павлинов была слишком занята глупостями, чтобы заметить, что их дурачат.

Адам не помнил, почему оказался здесь. Галлюцинация смешала призрачных гостей с настоящими.

«Это Агленби, – думал он, отчаянно пытаясь нащупать опору. – Вот что случается с Агленби в реальном мире. Вот как ты используешь образование, ради которого лез из кожи вон. Вот что получается на выходе».

И вдруг по комнате пронеслось электрическое жужжание. Все лампы потускнели и затрещали. Звон бокалов затих. Свет вспыхнул – а потом погас полностью.

Это было на самом деле?

«Не сейчас».

Солнце уже село, и комната казалась тесной и темно-коричневой. Окна превратились в размытые серые квадраты. Запахи были странно отчетливыми – сирень, средство для чистки ковров, корица, плесень. Комнату наполнял бессловесный шорох скотного двора.

И во время этой краткой паузы, в потрясенной тишине, которую не заполняли ни гул голосов, ни работа электроприборов, в темноте звонко зазвучала песня. Ясная древняя мелодия, которую выводил хор женских голосов. Чистая и тонкая, постепенно превращавшаяся из ниточки в реку звука. И Адам почти сразу понял, что поют не по-английски.

Rex Corvus, parate Regis Corvi.

Адам почувствовал себя наэлектризованным от макушки до пят.

Где-то в темноте Ганси тоже ее слышал. Адам буквально чувствовал, как Ганси ее слышит. Эти голоса были правдивы, как ничто иное. Адам сразу вспомнил, что такое чувствовать себя настоящим, быть настоящим… быть Адамом, а не «моим другом, Адамом Пэрришем, дайте ему свою карточку». С ума сойти, какая огромная разница лежала между тем и другим.

Свет снова вспыхнул. Опять потекли разговоры.

Но какая-то часть Адама по-прежнему оставалась там, во мраке.

– Это был испанский? – спросила Глория Элджин, прижав руку к горлу.

Адам увидел у нее на подбородке границу макияжа.

– Латынь, – ответил он, ища в толпе лицо Ганси. Сердце по-прежнему бешено билось. – Это была латынь.

«Король Воронов, дорогу Королю Воронов».

– Забавно, – сказала Глория Элджин.

Оуэна Глендауэра называли королем воронов. Было много легенд об этом человеке, знавшем язык птиц. Много легенд о воронах, нашептывавших ему секреты.

– Наверное, напряжение упало, – ответил Адам.

Визитки в его кармане казались никому не нужными. Он по-прежнему искал взглядом единственную пару глаз, которая имела для него значение. Куда делся Ганси?

– Все кондиционеры включены одновременно…

– Да, наверное, – с облегчением сказала Глория Элджин.

Вокруг продолжались негромкие разговоры. «А у этих ребят из Пибоди интересное чувство юмора! Я, пожалуй, съем еще креветку. Что вы сказали? И что вы сделали, когда мрамор треснул?»

Ганси стоял в другом конце комнаты. Он поймал взгляд Адама и удержал его. Хотя свет горел, а странные голоса давно затихли, Адам по-прежнему ощущал под собой мощь пробужденной силовой линии, тянувшейся до самой Генриетты. Эта блестящая толпа уже забыла о случившемся, но только не Адам. И не Ганси. Они были единственными живыми существами здесь.

Адаму хотелось крикнуть: «Ты видишь? Вот почему я принес жертву».

Именно так он и собирался найти Глендауэра.

34

В старом «Камаро» пахло асфальтом и желанием, бензином и мечтами. Ронан сидел за рулем, не сводя глаз с ночной улицы. Фонари, стоявшие вдоль дороги, рассекали лучами радиоактивно-оранжевый капот. По обе стороны тянулись пустые парковки автосалонов, зловещие и молчаливые.

Ронан был голоден, как ночь.

От висевшего над перекрестком светофора приборная панель становилась зеленой, желтой, красной. В треснутом зеркальце со стороны пассажирского сиденья появилось встревоженное лицо Ноя. Он оглянулся в поисках копов. Ронан оскалил в зеркальце зубы.

– Приятно тебя видеть, Ной, – сказал он, чувствуя стук своего сердца и движение крови по венам. – А я тут уже некоторое время.

«Я это сделал, – подумал Ронан. Ключи в замке зажигания побрякивали друг о друга. – Я это сделал».

Кавински, естественно, запаздывал. Как он любил говорить, время – деньги; хотя ему вполне хватало того и другого, он, тем не менее, не брезговал воровством.

– Я пытался, – сказал Ной. И добавил: – Не хочу видеть, как ты умрешь.

Не ответив, Ронан потер пальцем вылинявшие цифры на рычаге переключения передач. Стук мотора отдавался в ногах сквозь педали. Если что-нибудь в этой машине и было предназначено для удобства, за сорок лет использования от комфорта не осталось и следа. Поясница липла к потрескавшемуся виниловому сиденью. Часы не работали, зато работал тахометр. Из вентиляции неохотно лилась слабая струйка воздуха, поршни адски стучали. Мотор исполнял самую громкую на свете симфонию и медленно разваливался на части под капотом. Спидометр был пронумерован вплоть до 140. Просто безумие. Машина была опасная… и быстрая.

– Я позову Ганси, – пригрозил Ной.

– Сомневаюсь, что сможешь.

– Когда Кавински приедет?

– Ной, – ласково сказал Ронан, кладя ладонь поверх холодной, семь лет как мертвой руки Ноя, – ты начинаешь меня бесить.

В зеркальце заднего вида косо метнулись лучи фар. Кавински прибыл – с опозданием на семнадцать минут.

Ронан наблюдал за подъезжавшим белым «Мицубиси». Черная пасть зияла; зазубренный нож на боку был точно таким же, как на предыдущей машине.

«Мицубиси» остановился рядом с «Камаро». Окно опустилось, и Ронан увидел солнечные очки в белой оправе.

– Линч, сукин сын, – сказал Кавински в качестве приветствия.

Ноя он не удостоил ни словом; возможно, он его просто не видел. Ронан машинально оттопырил средний палец. Это был чистый рефлекс.

Кавински оценил «кабана».

– Я впечатлен.

«Он мне приснился!» – захотелось крикнуть Ронану.

Но вместо этого он кивком указал на «Мицубиси». Трудно было поверить, что машина настоящая. Она же сгорела у него на глазах. Кавински, видимо, съездил и купил новое авто на следующее же утро. А рисунок? Возможно, он сделал его сам, хотя трудно было представить Кавински, искренне занимающегося чем-то, не связанным с его закрытыми вечеринками.

Ронан сказал:

– Останется только один.

– И у этого одного будет много дел. Тебе не нравится?

Рука Ронана на рычаге переключения скоростей слегка дрожала. В зеркалах блеснули еще фары – приближалась свора Кавински. Лица парней были неразличимы за тонированными стеклами, но Ронан узнавал машины. «Супра» Цзяна, «RX-7» Скова, одинаковые «Фольксвагены» Прокопенко и Свана. Их он уже обгонял.

– Всю семейку притащил, – заметил Ронан.

Через несколько минут они рассредоточатся, чтобы отслеживать копов. Первый проблеск радара – и Кавински предупредят. Он исчезнет, прежде чем асфальт успеет остыть.

– Ты меня знаешь, – добродушно сказал Кавински. – Не люблю быть один. Ну, так ты намерен трахнуть эту старушку или будешь просто держаться с ней за руки?

Ронан поднял бровь.

Ной сказал:

– Ронан, не надо. Ганси тебя убьет. Ронан…

Ронан спокойно спросил через открытое окно:

– Ты будешь гоняться в этих очках, болгарский бандюга, кусок дерьма, рвань из Джерси?

Кавински медленно кивнул, словно в знак подтверждения, и почесал запястье о руль. То ли усталым, то ли скучающим тоном он ответил:

– Чего я никогда не мог понять… – светофор мигнул красным, окрасив стекла очков в пунцовый цвет, – так это кто у вас сверху, ты или Ганси.

Что-то темное, медленное и безобразное закипело в душе Ронана. Его голос был полон яда и керосина, когда он произнес:

– Вот что сейчас будет. Я обгоню твою машину, потом выйду из своей и изобью тебя до полусмерти.

– Триста двадцать лошадей говорят, что ты ошибаешься, чувак, – сказал Кавински, поглаживая шею.

На нем была белая майка, и его обнаженное плечо было бледно и прекрасно, как труп.

– Но… мечтать не вредно.

Он закрыл окно. Едва различимый сквозь тонированные, под цвет асфальта, стекла, Кавински бросил очки на сиденье рядом.

Весь мир свелся к светофору над двумя машинами.

– Ронан, – сказал Ной. – Я очень стремно себя чувствую.

– Это называется быть мертвым, – парировал Ронан.

– Такие шутки смешны только для живых.

– Хорошо, что я жив.

– Пока что.

«Подожди зеленый». Ронан смотрел на светофор не над головой, а на противоположной стороне. Когда загорится желтый, у него будет две секунды, чтобы стартовать.

Ронан снял ногу со сцепления и нажал на газ. Он держал машину под контролем. Стрелка тахометра подрагивала чуть ниже красной черты. Мотор был жив, он рычал и гремел. Этот звук сменил биение сердца. Из-под машины, вливаясь в открытые окна, полз дым от задних колес. «Мицубиси» Кавински почти не было слышно сквозь завывания «кабана».

На одну секунду Ронан позволил себе подумать об отце, об Амбарах, о снах, которые тянулись перед ним, полные немыслимых вещей. Он позволил себе подумать о той части своей души, которая напоминала бомбу с быстро горевшим фитилем, уже почти дошедшим до конца.

Светофор на противоположной стороне пока оставался зеленым. Светофор над головой был красным, как знак беды.

Желание пожирало Ронана заживо.

Противоположный светофор загорелся желтым. Одна секунда. Ронан чуть дальше сдвинул ногу со сцепления. Одна секунда. Рычаг вспотел у него в руке.

Зеленый.

Машины сорвались с черты. Рычание, рычание, рычание и вдруг – странно внятный – первобытный смех Кавински.

Погнали.

И немедленно «Мицубиси» вырвался почти на корпус вперед. Фонари по обе стороны дороги мерцали и пылали, измеряя срок жизни эпилептическими вспышками света.

блеск

потрескавшийся асфальт

вспышка

наклейка Агленби на приборной доске

вспышка

расширенные глаза Ноя

Они превратились в электрические тела.

«Камаро» догнал «Мицубиси» за полсекунды, как Ронан и ожидал. Мотор ревел на второй скорости – не больше. Где-то между второй и третьей скоростью, между четырьмя и пятью тысячами оборотов в минуту крылась чистая радость. Что-то вопило в унисон с тысячами крохотных взрывов под капотом; было место, где Ронан не ощущал ничего, кроме чистого счастья – мертвое и пустое место в его собственном сердце, и там он не нуждался больше ни в чем.

«Мицубиси» чуть приотстал. Кавински перебросил с третьей на четвертую. Как всегда.

А Ронан нет.

Погнали.

Мотор взревел с новой силой. Эта машина была религией Ганси, и Ронан считал ее достойным богом. Он обогнал «Мицубиси» на длину капота. Потом на корпус. Еще на полкорпуса. Дальше можно было двигаться только вперед и вверх.

В душе Ронана не было ничего. Великолепное ничего… и снова ничего.

Но…

Что-то пошло не так.

Кавински опустил окно. Он высунул голову, чтобы перехватить взгляд Ронана в зеркальце заднего вида, и что-то прокричал. Слова затерялись в шуме, но их смысл был очевиден. Вытянутые губы – «су…» и оскаленные зубы – «…ын». Радостное ругательство.

«Мицубиси» рванул прочь от «Камаро». Свет фонарей змеился по черным окнам, подчеркивая всё увеличивающийся разрыв.

Невозможно.

Ронан схватился за другой рычаг – единственный оставшийся. Вдавил педаль газа в пол. Машина дрожала, буквально рассыпаясь на части.

«Мицубиси» продолжал отрываться. Кавински выставил руку в окно и показал средний палец.

Ной крикнул:

– Невозможно!

Ронан знал цифры. Он ездил в «Камаро». И машину Кавински он знал. Он ее обгонял. Чувства возвращались к нему, как приливает кровь к онемевшей конечности, заставляя ее дергаться и ныть.

Белый, как кость, «Мицубиси», покачиваясь, летел в темноту перед ним. Это была стремительность, несвойственная машинам. Быстрота, которая ассоциируется не со скоростью, а с расстоянием. Как самолет – сначала он тут, а через секунду там. Как комета – сначала на одной половине неба, потом на другой. «Мицубиси» был рядом с «Камаро» – а затем исчез.

Кавински так далеко уехал навстречу победе, что на улице звучал только мотор «кабана». Фонари сыпали искрами, и их жгучие слезы таяли на тротуаре.

Всего лишь месяц назад Ронан обогнал «Мицубиси» в гораздо более слабой машине, чем «Камаро». Никакая реальность не позволила бы тачке Кавински обзавестись такими возможностями.

Фонари мигнули над ними и погасли. «Камаро» пах, как кузнечный горн. Ключи качались в замке зажигания, звеня металлом о металл. До Ронана постепенно доходило, что он побежден с разгромным счетом.

Это должно было закончиться по-другому. Он приснил ключи, получил «Камаро», сделал всё, как надо, а Кавински нет.

«Мне это приснилось».

– Теперь с тебя хватит? – спросил Ной. – Теперь ты остановишься?

Но сон отступал. «Как всегда», – подумал Ронан. Радость таяла, как пластмасса в кислоте.

– Стой, – повторил Ной.

Ничего не оставалось, кроме как остановиться.

И тут на крышу «Камаро» приземлился ночной ужас.

Сначала Ронан испугался из-за краски – «Кабан» представлял собой кусок железа, зато выкрашен был безупречно.

Коготь пронзил ветровое стекло.

Снилось это ему или нет, но ночной кошмар хотел всё того же – убить Ронана.

35

– Ронан! – закричал Ной.

Дорога стелилась перед ними, черная и пустая. Ронан нажал на газ. «Камаро» отозвался грубым энергичным рычанием.

Ной вытянул шею.

– Не помогает!

На ветровом стекле росла длинная трещина, в центре которой торчал коготь ночной твари. Ронан крутанул руль туда-сюда. Машина стремительно завиляла, тело на крыше моталось из стороны в сторону.

– Блин, – буркнул Ронан, пытаясь вернуть себе контроль над «Камаро».

В отличие от «БМВ» здесь управление было чем-то воображаемым.

– Он всё еще там! – сообщил Ной.

Машина вздрогнула, ее слегка занесло.

Взгляд Ронана метнулся к зеркальцу заднего вида. Вторая человеко-птица цеплялась за багажник.

Это было скверно.

Ронан огрызнулся:

– Мог бы и помочь!

Ной помахал руками, прижал их к ручке окна, потом к спинке сиденья и наконец – к приборной доске. Ему явственно не хотелось делать то, что он собирался.

Раздался визг. Трудно было сказать, что это – скрежет когтя по металлу или вопль твари. Но от этого звука у Ронана встали дыбом волосы на руках.

– Ной, старик, давай!

Тот исчез.

Ронан вытянул шею.

С оглушительным треском правый нижний угол ветрового стекла осыпался на приборную панель. Коготь нырнул в салон.

Ной крикнул:

– Тормози!

Ронан ударил по тормозам. Слишком быстро, слишком резко, слишком мало возможности рулить. «Камаро» заметался из стороны в сторону, продолжая нестись вперед. Руль только мешал.

Ной и черное пятно скатились с левой стороны капота, и ветровое стекло вдруг очистилось. Машина подскочила, наехав одним колесом на сплетенные тела.

Некогда было смотреть, куда они делись, потому что рывок сбил машину с курса – «Ной уже мертв, с ним ничего не случится!» – лихорадочно подумал Ронан, – и «Камаро» быстро покатился в кювет.

Машину наполнил запах резины и тормозов. Это была авария без столкновения. Дорога осталась слева, а машина продолжала ехать прямо.

«Нет».

Ронан успел в мучительных подробностях разглядеть телефонный столб – в ту секунду, когда врезался в него боком.

Звук был громкий. Совсем не похожий на то, как сталкивались машины на вечеринке Кавински. Металл рвался. Стекло вопило. Словно кто-то нанес железным кулаком удар в дверцу со стороны Ронана.

Потом всё закончилось.

Машина молчала. Ронан не знал, заглохла она или умерла. Дверца со стороны пассажирского кресла была вогнута до половины салона. Бардачок открылся, и содержимое, включая инъектор Ганси, разлетелось по переднему сиденью.

До Ронана медленно доходило, что дело обстоит очень скверно.

Тк-тк-тк.

Второй ночной ужас смотрел на Ронана вниз головой. Он сидел на крыше и глядел на него сквозь ветровое стекло. Так близко, что можно было различить чешуйки вокруг мрачного алого зрачка. Тварь пробно постучала когтями по стеклу. Оно застонало в пазах. Если приложить чуть больше сил – оно осыплется полностью…

«Сделай что-нибудь!» – от Ноя, истратившего всю энергию, остался только голос, больше ничего.

Но Ронан словно оцепенел от столкновения. В ушах у него звенело.

Тварь зашипела.

Ронан знал: она, как всегда, желала его смерти.

Во сне это не имело значения.

Но сейчас он не спал.

Голова ночного ужаса вздернулась кверху, когда мимо проехала машина. Сексуально, небрежно, стильно. Это был белый «Мицубиси». Он развернулся, так что фары «кабана» озарили водителя.

Ночной ужас скатился по ветровому стеклу. Скорчившись на капоте, он зашипел на чужака.

Стекло «Мицубиси» опустилось. За ним Ронан увидел Кавински, с нечитаемым под солнечными очками выражением лица. Он наклонился, достал что-то из-под сиденья, а потом вытянул руку. Ронан не сразу понял, что в ней такое.

Кавински держал маленький, почти воображаемый пистолет, сверкающий хромом.

Ронан пригнулся под приборной доской, свернувшись как можно плотнее.

Кавински выстрелил. От первого выстрела человек-птица сразу перестал шипеть. От второго он плюхнулся всем весом на капот. Тварь больше не двигалась, но Кавински выстрелил еще четыре раза, пока ветровое стекло не забрызгало.

Больше не было ни звука, кроме хитрого ворчания «Мицубиси». Ронан медленно вылез.

Кавински по-прежнему высовывался из окна, небрежно покачивая в руке пистолет. Он явно был доволен собой. Казалось, его ничто не смутило.

Ронану пришлось напомнить себе, что он не спит. Не потому что он чувствовал себя как во сне, а потому что всё случившееся до боли напоминало ситуацию, способную ему присниться. Он открыл дверцу – бесполезно было сидеть в машине, поскольку «Камаро», очевидно, никуда уже не ехал – и выбрался.

Стоя на асфальте, он уставился на мертвую ночную тварь, распластанную на капоте разбитого «Камаро», а затем взглянул на Кавински.

– Не отставай, Линч, – сказал тот.

Он втянул голову в окно, и на мгновение Ронан испугался, что Кавински сейчас уедет. Кавински не был союзником, но он был человеком – живым человеком; и он только что спас Ронана, а это что-то значило. Но Кавински просто убрал пистолет на место и отогнал «Мицубиси» чуть дальше на обочину.

Он подошел к Ронану, скрипя ботинками по битому стеклу, и одобрительно сказал:

– Похерили машину.

И действительно. Гладкие формы, по которым Ронан проводил рукой лишь пару часов назад, были скручены, металл обвился вокруг телефонного столба. Одно колесо слетело и лежало в канаве. Даже в воздухе пахло бедой – разлитыми химикатами и чем-то плавящимся.

Ронан провел рукой по затылку. Ему казалось, что сердце вот-вот остановится. Стены падали, обрушивая друг друга.

– Он меня убьет. Блин. Он меня убьет.

Кавински указал на ночной ужас.

– Нет, чувак, убить тебя хотела вот эта тварь. Ганси тебя простит. Он не захочет спать один.

Это была последняя капля. Ронан схватил Кавински за майку и тряхнул.

– Хватит! Это не твой гребаный «Мицубиси»! Я не могу пойти и купить завтра утром новый!

Кавински с понимающим видом отцепил пальцы Ронана от своей майки. Тот оттолкнул его и заходил туда-сюда, сцепив руки за головой и окидывая взглядом дорогу – не едет ли кто? Но ничего исправить было нельзя, сколько ни смотри.

– Слушай, Линч, – сказал Кавински. – Всё просто. Обдумай своим крохотным ирландским мозгом эту идею. Что делала твоя мать, когда у тебя умирала золотая рыбка?

Ронан остановился.

– Я же сказал. «Кабан» – не твое ведро с гайками. Я могу купить Ганси новую машину, но она ему не понравится. Он не захочет другую. «Кабана» невозможно заменить.

– Я все-таки проявлю терпение, – произнес Кавински, – потому что ты треснулся головой. Ты меня совсем не слушаешь?

Ронан ткнул рукой в сторону «кабана».

– Это – не золотая рыбка.

– Кончай катать истерику. Я сейчас открою багажник, а ты засунешь в него эту тварь. А потом мы съездим на ярмарку идей.

Ронан недоверчиво уставился на него.

– Слушай, ты сейчас переживаешь переломный момент. Лезь в машину давай.

Ронану больше некуда было деваться. Он полез в машину.

36

Через несколько часов Ганси и Адам оказались в коридоре, в северном крыле дома, между кухонной лестницей и старой комнатой Ганси. Из гостиной по-прежнему доносились оживленные разговоры. Адам сомневался насчет Ганси, но точно знал, что сам он пьян. По крайней мере во рту у него был вкус шампанского, а мир казался темным и размытым. Раньше он не пил. За Адама это делал отец.

Они стояли бок о бок на роскошном фиолетовом персидском ковре возле удобного столика в стиле королевы Анны. На нем теснились безделушки, посвященные охоте. Тусклые золотистые версии Адама и Ганси виднелись в потрескавшемся черном зеркале, которое висело на стене. В отражении обычно аккуратная линия рта Ганси была тревожно изогнута. Он дернул себя за галстук, так что узел залихватски задрался.

– Ты можешь поверить, – трагически произнес Ганси, – что я вырос в таком месте?

Адам не стал говорить, что он этого и не забывал.

– Жаль, что мы не можем вернуться завтра, – продолжал Ганси. – Жаль, что нельзя поехать и посмотреть, не появился ли Кабесуотер.

Когда он произнес «Кабесуотер», у Адама свело шею, словно чей-то ловкий палец поддел туго натянутое сухожилие. Еще один образ попытался пробиться на поверхность – моргнув, Адам краем глаза увидел мужчину, который стоял у него за спиной и смотрел в зеркало. Печальное лицо, шляпа-котелок. «Почему бы и нет? – сердито подумал Адам. – Блин, почему нет?»

– Rex Corvus. Никогда больше не буду пить.

– Ты не пьян, – сказал Ганси. – Это был имбирный эль. В основном. Посмотри на наши лица. Мы старше, чем прежде.

– Когда?

– Минуту назад. Мы всё время становимся старше. Адам… Адам, ты этого хочешь? Этого? – он элегантным и небрежным жестом указал на нижний этаж, словно отталкивая роскошь дома от себя.

Адам ответил:

– Я хочу свалить из Генриетты.

Он знал, что это жестоко, хоть и честно. Потому что, конечно, Ганси должен был сказать…

– …а я нет.

– Знаю, что нет. Послушай, я не пытаюсь… – Адам собирался сказать «отделаться от тебя», но ему не хватило сил, даже с помощью шампанского, плещущего о берега.

Ганси издал ужасный смех.

– Я – рыба, которая разучилась дышать в воде.

Но Адам думал о том, о чем умалчивали оба: они шли перпендикулярными путями, а не параллельными, и рано или поздно должны были разойтись. Сразу после окончания школы, скорее всего. Если не в колледже, то потом.

В нем нарастало напряжение, вроде того, что порой не давало ему покоя по ночам, когда он мечтал спасти Ганси – или БЫТЬ Ганси.

Тот повернулся к Адаму; от него пахло мятой и шампанским. Он был собой – и ими обоими. Ганси спросил:

– Почему ты пошел в Кабесуотер без меня?

Вот оно.

Объяснить было сложно. Адам пожал плечами.

– Нет, – возразил Ганси. – Не надо.

– Я не знаю, что сказать.

– Правду.

– Я не знаю, что тут правда.

– С ума сойти… – произнес Ганси. Он включил Тот Самый Голос. Голос Ричарда Ганси Третьего. – Нельзя что-то делать, не зная зачем.

– С Ронаном, возможно, это и сработает, – заметил Адам. – Но не со мной.

Ганси в зеркале невесело рассмеялся.

– Ронан никогда не брал мою машину. И не врал мне.

– Перестал. Я тоже не врал. Нужно было торопиться, иначе Пуп получил бы контроль над линией, – Адам вытянул руку в направлении лестницы, в направлении вечеринки и голосов, поющих на латыни. – И именно ОН слышал бы это. Я поступил правильно.

– Речь не про сейчас. Я спрашиваю о том, что произошло ТОГДА. Ты прошел совсем рядом со мной. Но тебе так хочется быть Адамом Пэрришем, одиноким воином…

Он и был Адамом Пэрришем, одиноким воином. Ганси, воспитанный восторженными прихлебателями, никогда бы этого не понял.

Адам постепенно накалялся.

– Что ты хочешь от меня услышать, Ганси?

– Просто скажи почему. Я уже несколько недель защищаю тебя от Блу и Ронана.

Мысль о том, что его поведение служит темой для разговоров, взбесила Адама.

– Если у других ко мне какие-то претензии, пусть поговорят со мной.

– Черт, Адам. Дело и не в этом тоже. Дело вот в чем… просто скажи, что этого больше не будет.

– Чего «этого»? Чтобы люди не делали то, о чем ты не просил? Если тебе нужен человек, которого ты сможешь контролировать, ты выбрал не того.

Настала тишина, наполненная лишь отдаленным звоном столовых приборов и бокалов. Кто-то рассмеялся, высоко и восторженно.

Ганси просто вздохнул.

И этот вздох стал последней каплей. Потому что он не говорил о жалости. Он буквально вопил о ней.

– Нет, – огрызнулся Адам. – Не смей.

На сей раз никакого перехода не было. Никакого переключения от обычного состояния к гневу. Потому что он уже разозлился. Уже успело стемнеть – а теперь наступил мрак.

– Посмотри на себя, Адам, – Ганси протянул руку, как экскурсовод. Первый экспонат, Адам Пэрриш, самозванец. – Просто посмотри…

Адам был по горло сыт этими искателями развлечений, их фальшивой вежливостью, сверкающим светом, нескончаемыми подделками. Он тщетно пытался подобрать слова.

– О да. «Вот Адам, вечно с ним одни проблемы. Что, по-твоему, он имел в виду, когда пробудил силовую линию в одиночку? Не знаю, Ронан. Давай не будем спрашивать у него». Знаешь, Ганси, ты тут вообще ни при чем. Я делал то, что нужно было сделать.

– Не лги. Было много других способов.

– Но ты ими не пользовался. Либо ты хочешь найти Глендауэра, либо нет.

Было нечто жестокое и раскрепощающее в возможности сказать вслух всё, что он думал. Адам крикнул:

– И он тебе не нужен. А мне нужен. Я не собираюсь сидеть и ждать, когда кто-нибудь перехватит мою удачу!

Взгляд Ганси метнулся в коридор, затем вернулся к Адаму. «Правильно, Ганси, не буди ребенка». Понизив голос, он сказал:

– Глендауэр не твой, Адам. Он сначала был моим.

– Ты позвал нас. Либо искренне, либо нет. Ты сам это устроил.

Ганси слегка коснулся пальцем груди Адама.

– «Это»? Сомневаюсь.

Адам схватил его за запястье. Довольно грубо. Рукав костюма показался ему скользким, как кровь.

– Я не буду твоим слугой, Ганси. Ты этого хотел? Если тебе нужно, чтобы я помогал искать Глендауэра, не мешай мне действовать по-своему.

Ганси вырвался из хватки Адама. И вновь бросил взгляд в коридор.

– Видел бы ты себя в зеркало.

Адам не стал смотреть.

– Если мы ищем Глендауэра, то как равные, – сказал он.

Ганси воровато обернулся. Его губы двинулись, словно он хотел сказать «ш-ш» – но он не издал ни звука.

– Что? – спросил Адам. – Боишься, что кто-то услышит? Люди узнают, что не всё благополучно в мире Дика Ганси? Порция реальности им не повредит!

Внезапным взмахом он снес все безделушки со столика эпохи королевы Анны. Лисиц с мохнатыми ногами и собак в прыжке. Они попадали на пол с приятным болезненным стуком. Адам возвысил голос:

– Конец света, чуваки!

– Адам…

– Я не нуждаюсь в твоей мудрости, Ганси, – перебил он. – Не нуждаюсь в том, чтобы ты со мной нянчился. Я попал в Агленби без твоей помощи. Нашел Блу без тебя. И без тебя разбудил силовую линию. Я не приму твою жалость.

Наконец Ганси замолчал. В его глазах, а может быть, в выражении губ или в подбородке, появилось нечто отстраненное.

Он больше ничего не сказал. Лишь слегка отряхнул рукав, за который его схватил Адам, и расправил складки. Брови Ганси были сдвинуты, как будто это действие требовало концентрации внимания. Затем он ушел, оставив Адама в коридоре.

Зеркало рядом с Адамом отразило его самого – и смутный облик привидения, которое не видел никто, кроме Адама. Оно вопило – но беззвучно.

37

Это был сон. Он сидел на пассажирском месте в «Мицубиси», запах столкновения лип к одежде, белые огни приборной доски делали лицо Джозефа Кавински изможденным и диким, покрытые венами костяшки пальцев лежали на рычаге между креслами, из динамиков лилась грязно соблазнительная музыка. Запах в салоне стоял сладкий и незнакомый, ядовитый и приятный. Даже сиденье было непривычным – оно подпирало плечи и затягивало ноги в глубину машины, как ловушка. Каждая выбоина на дороге отзывалась непосредственно в костях, остро и сразу. Движение руля – и «Мицубиси» кидался в одну сторону или в другую. Эта машина была одновременно для того, чтобы получать удовольствие и порождать беспокойство.

Ронан не знал, нравится ему это или нет.

Они молчали. Ронан, в любом случае, не знал, что сказать. Казалось, случиться может что угодно. Все секреты лежали чересчур близко к поверхности.

Кавински ехал прочь из Генриетты, мимо магазина Диринга, в никуда. Дорога из четырехполосной сделалась двухполосной, чисто черные деревья упирались в тускло-черное небо над головой. У Ронана вспотели ладони. Он наблюдал, как Кавински переключает скорости, пробираясь по проселкам. Каждый раз, включая четвертую скорость, он пропускал лучшие моменты. Неужели он не чувствовал, как машина замирала в ту секунду?

– Здесь я смотрю на небо, детка, – сказал Кавински.

Ронан издал небрежный звук, откинул голову назад и уставился в ночь. Он знал, где они; они почти доехали до поля, где проходила прошлая вечеринка. Сегодня прожектора не горели; единственное напоминание о ярмарке мелькнуло, когда фары выхватили из темноты гирлянду флагов. Они оказались в луче света всего на секунду, как вылинявшие призраки флагов, а потом вновь не осталось ничего, кроме кустов. Кавински свернул на заросшую гравиевую дорогу.

Он проехал несколько ярдов, остановился и взглянул на Ронана.

– Я знаю, что ты за существо.

Примерно так Ронан чувствовал себя после столкновения. Или после того как просыпался. Словно вмерзнув в лед, он смотрел на Кавински.

«Мицубиси» рванулся вперед, и дорога сменилась огромным полем. В сфере фар Ронан увидел впереди еще одну белую машину. Когда они подъехали ближе, фары озарили огромный спойлер сзади, затем фрагмент нарисованного на боку ножа. Это был другой «Мицубиси». На мгновение Ронан подумал, что это, возможно, старый, а его повреждения чудесным образом скрыл тусклый свет. Но затем фары переметнулись на следующую машину, стоявшую рядом. И это тоже оказался белый «Мицубиси» с большим спойлером. Из тени выглядывал нарисованный нож.

Кавински проехал еще несколько метров. Появилась третья машина. Белый «Мицубиси». Они продолжали медленно катиться дальше. Полевая трава шуршала о низкий бампер. Еще «Мицубиси». И еще. И еще.

– Золотая рыбка, – сказал Кавински.

«Невозможно заменить».

Но эти… были точно такими же. Десятки – теперь Ронан видел, что «Мицубиси» стояли как минимум в два ряда – десятки одинаковых машин. Впрочем, они получились не вполне одинаковыми. Чем внимательней Ронан приглядывался, тем больше различий замечал. Там чуть больше крыло. Там нарисован летящий дракон. У той какие-то странные фары, занимающие весь передний капот. У некоторых вообще не было фар, просто гладкий металл на их месте. Одни чуть повыше, другие подлиннее. Третьи с двумя дверцами. Четвертые без единой.

Кавински добрался до конца первого ряда и повернул к следующему. Здесь, должно быть, стояло больше сотни машин.

Невозможно.

У Ронана сжались кулаки. Он сказал:

– Кажется, я не единственный с повторяющимися снами.

Потому что, разумеется, все эти «Мицубиси» взялись из головы Кавински. Как поддельные водительские права, как кожаные шнурки, которые он вручил Ронану. Как невероятные фейерверки, которые Кавински запускал каждый год на Четвертое июля, как все подделки, которыми он славился в Генриетте.

Он тоже был Грейуорен.

Кавински нажал на тормоз. Белый «Мицубиси» в мире белых «Мицубиси». Каждая мысль в голове Ронана превратилась в осколок света – и ускользала прежде, чем он успевал ее удержать.

– Я же тебе говорил, – произнес Кавински. – Простое решение.

Ронан негромко отозвался:

– Машины. Целая машина…

Он даже не думал, что это возможно. Ронан никогда и не пытался вынести из сна нечто большее, чем ключи от «Камаро». Он понятия не имел, что есть кто-то еще, кроме его самого и Ниалла Линча.

– Нет. Мир, – сказал Кавински. – Целый мир.

38

После того как вечеринка утихла, Ганси осторожно спустился вниз по задней лестнице, избегая родных. Он не знал, где Адам – предполагалось, что тот будет ночевать в прежней комнате Ганси (а маминым гостям отдали все остальные свободные спальни), – и не пошел его искать. Ганси должен был спать на кушетке, но он знал, что сегодня сна не будет. Поэтому он тихонько вышел в сад.

Со вздохом Ганси присел на край фонтана. В этом английском саду было много чудес и тонкостей, но все они терялись в темноте. В воздухе густо пахло самшитом, гардениями и китайской едой. Но видел он только белые сонные цветы.

Душа казалась обнаженной и израненной.

Ему было нужно поспать – тогда этот день закончился бы и наступил новый. Ему было нужно отключить воспоминания, чтобы не проигрывать постоянно в памяти ссору с Адамом.

«Он меня ненавидит».

Ганси хотел оказаться дома, но дом был не здесь.

Он слишком измучился, чтобы понять, что разумно, а что нет. И тогда он позвонил Блу.

– Алло?

Он закрыл глаза. От одного лишь звука ее голоса с напевным местным акцентом он почувствовал себя неуверенным и надломленным.

– Алло? – повторила Блу.

– Я тебя разбудил?

– А, Ганси. Нет. Я сегодня работала. А у вас уже закончилось?

Ганси лег, прижавшись щекой к бетону скамейки, еще теплому от солнца, и посмотрел из ночного сада на затянутый натриевым облаком рай – Вашингтон. Он переложил телефон к другому уху. Тоска по дому пожирала его.

– Да, временно.

– Прости за шум, – сказала Блу. – У нас, как всегда, зоопарк. А я ем… йогурт и… ну и вот. Так что тебе нужно?

Ганси сделал глубокий вдох.

«Что мне нужно?»

Он вновь увидел лицо Адама. Вспомнил свои ответы. Он не знал, где ошибся.

– Как по-твоему, – начал он, – ты могла бы рассказать мне, что сейчас происходит у вас дома?

– Что? Типа, что делает мама?

У его уха жужжало какое-то крупное насекомое, похожее на реактивный самолет. Оно двигалось на бреющем полете, почти касаясь кожи.

– Или Персефона. Или Калла. Кто угодно. Просто расскажи.

– О, – сказала Блу, и ее голос слегка изменился.

Он услышал, как в трубке скрипнул стул.

– Ну ладно.

И она рассказала. Иногда Блу говорила с набитым ртом, иногда прерывалась, чтобы кому-то ответить, но она рассказывала не торопясь – и полной мерой воздала каждой обитательнице дома. Ганси моргал – всё медленнее. Запах китайской еды пропал, и остался только тяжелый и приятный аромат растительности. Да еще голос Блу в телефоне.

– Вот так? – спросила она наконец.

– Да, – ответил Ганси. – Спасибо.

39

С Серым Человеком происходил какой-то странный химический процесс. Однажды его пырнули отверткой – нержавеющая сталь, яркая синяя рукоятка, – и, влюбившись в Мору Сарджент, он испытывал сходные ощущения. Он ничего не почувствовал, когда отвертка вонзилась ему в бок. Было вполне терпимо, пока его штопали, а он, лежа в постели, смотрел по телевизору «Последнего рыцаря» (гостиница «Арбор пэлэс», местный колорит!). Нет, плохо стало, только когда рана начала заживать. Когда начала отрастать кожа там, где ее не было.

И теперь рваная рана в сердце покрывалась рубцовой тканью, и он чувствовал это постоянно.

Он чувствовал это, когда загрузил новую порцию приборов в «Кремовый Погром». Они ухмылялись ему, подмигивали и чирикали.

Он чувствовал это, когда разрезал подошвы второй пары ботинок и достал оттуда наличные. Деньги ласково зашуршали в руках.

Он чувствовал это, когда подергал дверную ручку винилового особняка Кавински. Передняя дверь открылась без сопротивления. Дом был полон чудес, но Грейуорена среди них не оказалось. Миссис Кавински медленно оторвала щеку от унитаза – ресницы у нее вяло хлопали, из ноздрей текло.

– Я плод вашего воображения, – сказал Серый Человек.

Она кивнула.

Он чувствовал это, когда склонился над «БМВ» Ронана Линча на парковке Монмутской фабрики и проверил идентификационный номер. Обычные номера состояли из семнадцати цифр и указывали, что это за машина и где она была сделана. Но номер «БМВ» состоял лишь из восьми цифр и соответствовал дате рождения Ниалла Линча. Серый Человек пришел в бешеный восторг.

Он чувствовал это, когда позвонил Гринмантл и стал нервно ругаться, что прошло уже столько времени.

– Вы меня слушаете? – спросил Гринмантл. – Или мне нужно приехать самому?

Серый Человек ответил:

– Генриетта и правда уютный городок.

Он чувствовал это, когда вошел в домик приходского священника возле церкви Святой Агнессы и спросил у хозяина, не исповедовались ли братья Линч в чем-нибудь примечательном. Священник издал множество потрясенных звуков, когда Серый Человек протащил его по маленькому кухонному столу, и по круглому кофейному столику, и через автоматическую кормушку, которой пользовались две церковных кошки, Джоан и Димфна.

– Вы нездоровы, – сказал священник. – Я могу найти того, кто способен вам помочь.

– Мне кажется, – ответил Серый Человек, опуская священника на коробку с новыми молитвенниками, – я уже не нуждаюсь в помощи.

Он чувствовал это, когда все приборы, погруженные в «Кремовую Чуму», светились, как новогодняя елка, мигали, завывали и старались что было сил. Когда это случилось впервые, Серый Человек подумал: «Да. Да, именно такое ощущение».

А потом он вспомнил, зачем приехал сюда.

Лампочки горели, датчики работали, сигналы выли.

Это была не проверка связи.

Медленно и неумолимо приборы вывели его из города – и вознаградили еще более высокими показаниями. Серый Человек чувствовал это даже теперь, в неизбежности своей погони за сокровищем. То и дело приборы притихали, экраны едва мерцали. А потом, когда он уже начинал подозревать, что паранормальная активность свернулась насовсем, заведя его в тупик, приборы вновь взрывались светом и звуком, ярче прежнего.

Это была не проверка связи.

Серый Человек неуклонно приближался к Грейуорену.

Он это чувствовал.

40

В одиннадцать часов утра Ганси получил от Ронана несколько сообщений. Первое представляло собой фотографию. Крупный кадр той части тела Ронана, которую раньше он никогда не видел. К ней был привязан ирландский флаг. Ганси доводилось видеть и более карикатурные проявления национализма, но редко.

Послание пришло в разгар чаепития. Осовелый после скверного сна на кушетке, отупевший от чопорных светских разговоров, которые велись вокруг, преследуемый воспоминаниями о ссоре с Адамом, Ганси не сразу понял глубинный смысл этой фотографии. Понимание забрезжило, когда пришла новая эсэмэска.

лучше я сам тебе скажу. я разбил кабана

И Ганси вдруг полностью проснулся.

но не беспокойся чувак у меня все под контролем привет маме от меня

Ронан отлично рассчитал время. Ганси унаследовал от матери искреннюю нелюбовь к выказыванию сильных чувств на публике («Лица окружающих тебя людей, Дик, – это зеркала… стремись к тому, чтобы они всегда отражали улыбку»); получив эту новость в окружении изящного фарфора и смеющихся дам за пятьдесят, он успел понять, как на нее реагировать.

– Всё хорошо? – поинтересовалась сидевшая напротив женщина.

Ганси хлопнул глазами.

– О. Да, спасибо.

Не существовало обстоятельств, при которых он ответил бы на ее вопрос как-то иначе. Разве что если бы умер какой-нибудь близкий родственник. Или если бы Ганси оторвали руку.

Возможно.

Приняв поднос с сэндвичами от женщины, сидевшей справа, чтобы передать его соседке слева, Ганси задумался, не проснулся ли еще Адам. Он подозревал, что тот всё равно не спустится, даже если уже не спит.

В его памяти возник образ Адама, швыряющего безделушки со столика на пол.

– Какие восхитительные сэндвичи, – сказала дама справа даме слева.

Ну или она обращалась к Ганси.

– Это из «Клариссы», – машинально ответил он. – Огурцы местные.

«Ронан взял мою машину».

В тот момент воспоминания о Ронане и его подлой улыбке не так уж отличались от воспоминаний об аналогично мерзкой ухмылке Джозефа Кавински. Ганси напомнил себе, что разница существенна. Ронан страдал; Ронану можно было помочь; у Ронана оставалась душа.

– Мне так нравится движение в поддержку местной продукции, – сказала дама справа, обращаясь к даме слева. Ну, или к Ганси.

Ронан обладал обаянием. Просто оно крылось глубоко внутри.

Очень глубоко.

– Такой свежий вкус, – ответила дама слева.

Ганси знал, что происходило по ночам в пятницу, когда «БМВ» Ронана возвращался, распространяя запах сгоревших тормозных колодок. И он не без причины взял с собой ключи от «Камаро», когда уехал. Поэтому не стоило удивляться.

– Основные достоинства заключаются в сокращении количества топлива и снижении цен на перевозку, – сказал Ганси, – поскольку расходы, конечно, возлагаются на потребителя. И отражаются на окружающей среде.

Что это значило – «разбил»?

Мозг Ганси был перегружен. Он чувствовал, как нейроны убивают друг друга.

– Впрочем, стоит задуматься о грузчиках и перевозчиках, которые теряют работу, – продолжала женщина справа. – Передайте мне сахар, пожалуйста.

«Привет маме»?

– Я полагаю, что местная инфраструктура, вынужденная сама перерабатывать и продавать свою продукцию, сведет потерю рабочих мест к нулю, – сказал Ганси. – Самая большая проблема в данном случае – приучить потребителей к сезонности продуктов, которые они привыкли потреблять круглый год.

«Разбил».

– Вероятно, ты прав, – сказала дама слева. – Хотя мне действительно нравится есть персики зимой. Я тоже возьму сахару, если можно.

Он передал миску с комковатыми коричневыми кусочками сахара от дамы справа даме слева. По ту сторону стола Хелен энергичными жестами указывала на молочник в форме восточной лампы. Она была свежа как роза.

Подняв голову, сестра перехватила взгляд Ганси, вытерла уголки рта салфеткой, что-то сказала собеседнику и встала. Она покосилась на брата, а потом на дверь, ведущую на кухню.

Ганси извинился и вышел. Кухня была единственной частью дома, которую за последние двадцать лет не постигли обновления; там всегда царил полумрак и слабо пахло луком. Ганси остановился у кофемашины. У него немедленно возникло смутное воспоминание об их великосветской матери, которая совала термометр от кофемашины ему под язык, чтобы проверить, нет ли жара.

Время утратило смысл.

За Хелен захлопнулась дверь.

– Что? – негромко спросил он.

– У тебя был такой вид, как будто ты потратил последний счастливый билет.

Ганси прошипел:

– В каком смысле?

– Не знаю. Я как раз пыталась понять.

– Зачем? Не вижу смысла. И потом, у меня много счастливых билетов. Целая куча.

Хелен поинтересовалась:

– Что это было за сообщение?

– Небольшой перерасход счастья.

Улыбка старшей сестры сделалась шире.

– Видишь, все-таки смысл есть. Ну, тебе надо было выбраться из-за стола или не надо?

Ганси слегка наклонил голову в знак согласия. Брат и сестра хорошо друг друга знали.

– Всегда пожалуйста, – сказала Хелен. – Дай знать, если совсем исчерпаешь кредит.

– Честное слово, я сомневаюсь…

– А я думаю, в этом есть потенциал, – перебила она. – Теперь извини, мне надо вернуться к мисс Капелли. Мы беседуем о синдроме космической адаптации и об эффекте Кориолиса. Помни, чего лишаешься.

– «Лишаться» – это сильное слово.

– Да. Именно.

Она вышла. Ганси стоял в тусклой, пахнущей овощами кухне, пока дверь не перестала ходить туда-сюда. А потом позвонил Ронану.

– Дик, – ответил Кавински. – Ганси.

Убрав телефон от уха, Ганси удостоверился, что набрал нужный номер. На экране было написано «Ронан Линч». Он не понимал, каким образом телефон Ронана оказался в руках у Кавински, но в мире случались и более странные вещи. По крайней мере, теперь присланные сообщения обрели смысл.

– Дик-Три, – сказал Кавински. – Ты там?

– А, Джозеф, – любезно ответил Ганси.

– Смешно. Я видел твою машину вчера на гонках. Теперь у нее пол-лица. Бедняга.

Ганси закрыл глаза и издал легчайший вздох.

– Извини, не слышу, – сказал Кавински. – Повтори. Да-да – Линч меня предупреждал.

Ганси стянул губы в нитку. Его отец, Ричард Кэмпбелл Ганси Второй, также учился в закрытой школе, ныне не существовавшем Рочестер-Холле. Его отец, коллекционировавший вещи, слова, деньги, рассказывал мучительно интересные истории. В них Ганси видел проблески утопического сообщества равных, которые интересовались учебой и неустанно стремились за мудростью. Это была школа, в которой не просто преподавали историю – нет, она носила прошлое, как удобный пиджак, который любили, невзирая на обтрепанные края. Ганси Второй описывал своих однокашников – их товарищеские, братские узы оставались нерасторжимы до конца жизни. Таковы были Льюис и «Инклинги», Йейтс и Театр Аббатства, Толкиен и «Кольбитар», Глендауэр и его придворный поэт Иоло Гох, Артур и рыцари Круглого стола.

Это было сообщество ученых, едва вышедших из подросткового возраста. Нечто вроде комикса, где каждый герой воплощал отдельную отрасль гуманитарных знаний.

Не было увитых туалетной бумагой деревьев и взяток, игры в «мешочек» на газоне и случайных романов, дареной водки и краденых машин.

Школа, где учился его отец, разительно отличалась от Академии Агленби.

Иногда разница между утопией и реальностью доводила Ганси до безумия.

– Ладно, – сказал Ганси. – Круто. Ты в любой момент можешь дать трубку Ронану?

Настала тишина. Скользкая тишина, которая заставляет прохожих поворачиваться, точно так же, как и громкий смех.

Но Ганси было всё равно.

– Ему придется хорошенько постараться, – заметил Кавински.

– Прошу прощения?

– Линч тоже так считает.

Ганси расслышал в голосе Кавински кривую ухмылку и спросил:

– Тебе не кажется, что твой юмор чересчур насыщен сексуальными коннотациями?

– Чувак, не считай меня за идиота. Дело вот в чем. Ронана, которого ты знал, больше нет. Прямо сейчас он взрослеет. Это… это роман воспитания. Блин. Вот тебе.

– Кавински, – спокойно произнес Ганси. – Где Ронан?

– Здесь. Просыпайся, сукин сын, это твоя подружка! – крикнул Кавински. – Извини. Он пьян в хлам. Что передать?

Ганси взял длинную паузу, чтобы прийти в себя. Когда эта пауза закончилась, он понял, что по-прежнему слишком зол, чтобы заговорить.

– Дики, ты еще там?

– Да. Чего ты хочешь?

Кавински ответил:

– Как всегда. Развлечений.

Телефон замолчал.

Ганси вдруг вспомнил историю о Глендауэре, ту, которая не давала ему покоя. Во многом Глендауэр был легендой. Он поднял восстание против англичан, когда любой другой средневековый человек его возраста решил бы, что он слишком стар и пора на покой. Глендауэр объединил людей, победил значительно превосходящего противника, промчался через весь Уэльс на крыльях слухов о своей волшебной силе. Законник, солдат, отец. Сказочный великан, который оставил неизгладимый отпечаток.

Некоторые валлийцы сомневались, что швыряние камней в английских соседей способно улучшить отчаянное положение Уэльса. В частности, один из двоюродных братьев Глендауэра, человек по имени Гавел, решил, что Глендауэр выжил из своего законодательного ума. Как бывает в большинстве семей, он выразил несогласие с ним, собрав небольшую армию. Большинство принцев это выбило бы из колеи, но только не Глендауэра. Он был юристом и – как Ганси – верил в силу слов. Он договорился встретиться с Гавелом с глазу на глаз, в охотничьем парке, чтобы всё обсудить.

До тех пор ничто не смущало Ганси. Это был Глендауэр, за которым он последовал бы на край света.

И вот родичи заметили оленя. Гавел вскинул лук. Но вместо того чтобы выстрелить в животное, он пустил стрелу в Глендауэра… который благоразумно надел под котту кольчугу.

Ганси предпочел бы, чтобы история закончилась здесь.

Но она не закончилась. Глендауэр, уцелевший после покушения и разъяренный предательством родича, догнал Гавела, зарубил и засунул его тело в дупло дуба.

Всё это – удары мечом, засовывание в дупло, полная утрата хладнокровия – казалось недостойным. Ганси предпочел бы не знать этой истории. Забыть ее было нельзя. Но теперь, слыша медленный смех Кавински в трубке, зная, что Ронан напился в его отсутствие, и пытаясь представить «Камаро» в любом состоянии, отличном от того, в каком он его оставил, Ганси подумал, что наконец понял Глендауэра хотя бы отчасти.

Он одновременно стал ближе и дальше, чем раньше.

41

Ронан проснулся в кинотеатре.

Конечно, это была всего лишь комната в подвале большого и неуклюжего загородного дома. Светило солнце, и Ронан понял, что сеанс окончен. Кресла, как в настоящем кинотеатре, автомат для попкорна, проектор на потолке, полный шкаф боевиков и порнухи с неизобретательными названиями… Ронан смутно припомнил, с меньшей отчетливостью, чем во сне, что минувшей ночью смотрел на большом экране бесконечное видео уличных гонок в Саудовской Аравии. Ронан понятия не имел, что делал. И не мог сосредоточиться ни на чем, кроме сотни белых «Мицубиси» в чистом поле.

– Ты не блеванул, – заметил Кавински, сидевший двумя креслами дальше. В руке он держал телефон Ронана. – Большинство после такой пьянки вывернуло бы.

Ронан не сказал правду, которая заключалась в том, что ему не внове было напиваться до беспамятства. Он вообще ничего не сказал. Он просто уставился на Кавински, производя подсчет. «Сто белых «Мицубиси». Два десятка поддельных удостоверений. Пять кожаных браслетов. Двое нас».

– Скажи что-нибудь, человек дождя, – попросил Кавински.

– Есть и другие – такие, как мы?

Кавински пожал плечами.

– Не знаю.

– Твой отец тоже?

– А твой?

Ронан встал. Под взглядом Кавински поочередно подергал все три хлипких двери, пока не нашел ванную. Ронан справил нужду, плеснул себе водой в лицо и уставился в зеркало.

Сотня белых «Мицубиси».

По ту сторону двери Кавински сказал:

– Чувак, мне скучно. Хочешь еще развлечься?

Ронан не ответил. Он вытер трясущиеся руки, собрался с духом и вышел.

– Ты всегда такой разговорчивый после пьянки? – спросил Кавински.

– Что ты делал с моим телефоном?

– Звонил твоей маме.

– Еще слово скажешь про мою мать, – спокойно произнес Ронан, – и я вобью тебе нос в мозг. Как ты это делаешь?

Он ожидал, что Кавински отпустит какую-нибудь пошлую шуточку, но тот просто устремил на Ронана неподвижный взгляд.

– Какой ты жестокий. Ты сам знаешь, как это делается, – сказал Кавински. – Я видел.

Сердце Ронана конвульсивно дернулось. Оно не ожидало, что секрет перестанет быть таковым.

– В смысле?

Кавински вскочил.

– Твоя «попытка самоубийства», старик. Я видел, как это было. Ты спал у калитки прямо под окном Прокопенко. Я видел, как ты проснулся, и появилась кровь. И тогда я понял, кто ты такой.

Это произошло много месяцев назад. До того как начались уличные гонки. Всё это время Кавински знал. Всё это время.

– Ты ничего, блин, не понимаешь, – сказал Ронан.

Кавински вспрыгнул на сиденье. Кресло закачалось под ним и тихонько запело – несколько тактов популярной песни, которая звучала из каждого утюга пару лет назад – и Ронан догадался, что оно, очевидно, тоже принесено из сна.

– Да ладно, старик.

– Скажи мне, как ты это делаешь, – потребовал Ронан. – Я имею в виду… не просто сон. Машины. Удостоверения. И… – он поднял руку, показывая браслеты.

Список мог продолжаться бесконечно.

– Бери то, что хочешь, – сказал Кавински. – Но надо знать, что именно ты хочешь.

Ронан промолчал. Условие было невыполнимым. Именно этого ему и недоставало – знать, чего он хочет.

Кавински широко улыбнулся.

– Я тебя научу.

42

Адам пропал.

В два часа Ганси решил, что ждал достаточно долго. Собравшись с духом, он постучал в дверь спальни. Затем толкнул ее и обнаружил комнату пустой и чистой. Солнце заливало неоконченные силуэты старых моделей. Ганси оперся о косяк ванной и окликнул Адама, но того нигде не было.

Сначала Ганси почувствовал лишь легкую досаду; не стоило удивляться, что Адам избегал всего связанного с нынешним чаепитием, и уж тем более – что он решил залечь на дно после вчерашней ссоры. Но сейчас Ганси просто не мог обойтись без него. Если он не расскажет кому-нибудь, что Ронан разбил машину, то дойдет до самоуничтожения.

Но Адама не было в комнате. Оказалось, что его вообще нигде не было.

Ни в пропахшей луком кухне, ни в библиотеке с кирпичным полом, ни в маленькой затхлой передней. Он не лежал на жесткой кушетке в официальной гостиной, не сидел в широком угловом кресле в неофициальной. Не прятался в подвальном баре и не бродил в душном саду.

Ганси вспомнил вчерашнюю ссору. На сей раз выглядела она еще хуже.

– Не могу найти Адама, – сказал он Хелен.

Сестра дремала в кресле в кабинете наверху, но, увидев лицо брата, без единой жалобы выпрямилась.

– У него есть мобильник? – спросила Хелен.

Ганси покачал головой и негромко добавил:

– Мы поругались.

Дальше он не хотел объяснять.

Хелен кивнула. Больше Ганси ничего не сказал.

Сестра помогла ему поискать в самых неожиданных местах – в гараже, на чердаке, в садике на крыше.

Адаму некуда было идти. Ни о какой пешей досягаемости речи не шло; ближайшее кафе, торговый центр и женский клуб йоги находились в трех милях пути по загруженным четырех- и шестиполосным дорогам Северной Вирджинии. До Генриетты – два часа езды на машине.

Адам никуда не мог деться. Но его не было.

Весь день казался вымышленным: с утра новости о «Камаро», потом исчезновение Адама. Ганси подумал, что ему мерещится.

– Дик, – сказала Хелен, – есть идеи?

– Не мог же он исчезнуть, – ответил Ганси.

– Не паникуй.

– Я не паникую.

Хелен посмотрела на брата.

– Паникуешь.

Он позвонил Ронану («Возьми трубку, возьми, хоть раз возьми»), потом на Фокс-Вэй («Блу дома? Адам – да, парень с кока-колой – не звонил?»).

А потом Ганси и Хелен перестали быть одни. Состав: Ганси, Хелен, мистер и миссис Ганси, домоправительница Марго, соседский привратник Делано. Ричард Ганси Второй конфиденциально позвонил другу, работающему в полицейском департаменте. Вечерние планы молча отложили на неопределенное время. Небольшая группа частных машин ездила по полутемным соседним улицам и исследовала торговые районы.

Отец сидел за рулем «Татры» пятьдесят девятого года, чешского производства, которая, по слухам, некогда принадлежала Фиделю Кастро, а Ганси не выпускал из рук телефон. Несмотря на кондиционер, у него вспотели ладони. Подлинный Ганси съежился далеко в глубине, так что он вполне мог сохранять внешнее спокойствие.

«Адам ушел. Ушел. Ушел».

В семь часов вечера над домами начал раскатываться гром. Когда Ричард Ганси Второй в очередной раз объехал прекрасные зеленые улицы Джорджтауна, телефон зазвонил. Номер был незнакомый, вирджинский.

Он схватил мобильник.

– Алло?

– Ганси?

И тут его охватило облегчение, от которого расплавились все суставы.

– Господи, Адам.

Отец смотрел на него, поэтому Ганси коротко кивнул. И тот немедленно принялся искать место, чтобы встать.

– Я забыл твой номер, – горестно сказал Адам.

Он изо всех сил старался говорить нормальным голосом, и звучало это ужасно. Адам то ли не мог, то ли даже не старался подавить родной акцент.

«Всё будет хорошо».

– Где ты?

– Не знаю… – и – чуть тише – кому-то рядом: – Где я?

Телефон передали другому; Ганси услышал, как на заднем плане несутся машины. Женский голос спросил:

– Алло? Ты друг этого мальчика?

– Да.

Женщина объяснила, как они с мужем остановились на обочине федерального шоссе.

– Мы подумали, что лежит труп. Больше никто не остановился. Вы рядом? Можете приехать за ним? Мы недалеко от поворота 7 на Триста девяносто пятое шоссе.

Ганси спешно откорректировал свое представление о местонахождении Адама. Они были совсем не рядом. Ему в голову не приходило искать так далеко.

Ричард Ганси Второй всё слышал.

– К югу от Пентагона! Пятнадцать миль отсюда.

Ганси указал на дорогу, но отец уже следил за приближавшимися машинами, чтобы развернуться. Когда он выехал на шоссе, вечернее солнце ударило прямо в ветровое стекло, моментально ослепив обоих. Они одновременно вскинули руку, чтобы заслонить глаза.

– Мы едем, – сказал Ганси в телефон.

«Всё будет в порядке».

– Ему, возможно, нужен врач.

– Он пострадал?

Женщина помедлила.

– Не знаю.

Не всё было в порядке. Адам абсолютно ничего не сказал Ганси. Ни когда лежал, свернувшись, на заднем сиденье машины. Ни пока сидел за кухонным столом, а Марго варила ему кофе. Ни после разговора по телефону с доктором, одним из старинных друзей семьи Ганси.

Ничего.

Он всегда умел сражаться намного дольше остальных.

Наконец он встал перед родителями Ганси, вздернув подбородок и отведя глаза, и сказал:

– Простите, что заставил волноваться.

Потом Адам заснул, сидя на той же кушетке. Без всяких предварительных совещаний семья Ганси полностью переместилась в кабинет наверху, за пределы слышимости. Хотя некоторые дела пришлось отменить, а Хелен опоздала на рейс в Колорадо, никто не упомянул о причиненных неудобствах. И они собирались молчать о них впредь. Потому что были Ганси.

– Что сказал врач? – спросила миссис Ганси, сидя в кресле, в котором днем спала Хелен.

В зеленом свете, который лился сквозь абажур стоявшей рядом лампы, она напоминала Хелен, иными словами – и Ганси тоже, и немножко – своего мужа. Все Ганси отчасти походили друг на друга, как собака начинает походить на хозяина, и наоборот.

– Перемежающаяся глобальная амнезия, – ответила Хелен.

Она слушала телефонный разговор и последующие обсуждения с огромным интересом. Хелен обожала забираться в чужие жизни и возиться там с ведром и лопаткой, возможно в старомодном полосатом купальном костюме с длинными рукавами и штанинами.

– Приступы длительностью от двух до шести часов. Ничего не помнит до самой последней минуты. Но жертвы… так выразился Фоз, а не я – как правило, в процессе понимают, что время идет.

– Ужасно звучит, – сказала миссис Ганси. – И бывают ухудшения?

Хелен что-то порисовала огрызком карандаша.

– Видимо, нет. У некоторых приступ случается раз в жизни. Другие страдают от них постоянно, как от мигрени.

– Это связано со стрессом? – поинтересовался Ричард Ганси Второй.

Хотя он почти не знал Адама, но волновался глубоко и искренне. Адам дружил с его сыном, а следовательно, обладал неотъемлемой значимостью.

– Дик, ты не знаешь, из-за чего он мог волноваться?

Было ясно, что родственники вознамерились решить эту проблему, прежде чем отпустить Ганси с Адамом обратно в Генриетту.

– Он только уехал из дома, – объяснил Ганси.

Он чуть не обмолвился про трейлер, но ему не хотелось думать, как родители к этому отнесутся. На пару секунд он задумался, а потом добавил:

– Отец бил его.

– Господи, – произнес мистер Ганси. – И почему этим людям позволяют размножаться?!

Ганси молча посмотрел на отца. Долгое время все молчали.

– Ричард… – с упреком сказала мать.

– И где он теперь живет? – спросил отец. – У тебя?

Он не знал, какую боль и почему вызывал этот вопрос.

Ганси покачал головой.

– Я его звал. Но он снимает комнату в Святой Агнессе… местной церкви.

– Это законно? У него есть машина?

– Адаму скоро будет восемнадцать. И – нет.

– Было бы лучше, если бы он жил с тобой, – заметил Ричард Ганси Второй.

– Он не согласится. Просто не согласится. Адам всё делает сам. Он не примет никакой благотворительности. Он подрабатывает в трех местах, чтобы платить за учебу.

На лицах родственников читалось одобрение. Семье в целом нравились обаяние и смелость и образ Адама Пэрриша, человека, который добился успеха своими силами, весьма ей импонировал.

– Но ему нужна машина, – сказал мистер Ганси. – Разумеется, так будет удобнее. Не можем ли мы дать Адаму некоторую сумму на покупку машины?

– Он не возьмет.

– Но если мы предложим…

– Он не возьмет. Клянусь, не возьмет.

Они долго думали; в это время Хелен выводила свое имя огромными буквами, отец листал «Краткую энциклопедию гончарного искусства», мать рассеянно искала в Интернете «перемежающуюся глобальную амнезию», а Ганси подумывал, не забросить ли вещи в машину и не уехать ли прочь как можно скорее. Очень тихий и очень эгоистичный голос в душе шепнул: «Что будет, если ты бросишь его здесь? Если заставишь добираться обратно самому? Если именно ему в кои-то веки придется звонить тебе и извиняться?»

Наконец Хелен сказала:

– Может быть, я отдам Адаму свою старую машину? Ту, побитую, которую я пожертвую на запчасти, если он ее не возьмет. Он избавит меня от заботы вызывать эвакуатор!

Ганси нахмурился.

– Которую?

– Разумеется, я ее приобрету, – ответила Хелен, рисуя пятидесятифутовую яхту. – И скажу, что это моя.

Старшим Ганси идея понравилась. Миссис Ганси тут же взялась за телефон. Осуществление этого плана заметно подняло им настроение. Ганси казалось, что одной машины недостаточно, чтобы избавить Адама от стресса, но, по правде говоря, тому правда надо было на чем-то ездить. И если Адам действительно купится на байку Хелен, все останутся довольны.

Ганси не мог выгнать из головы образ Адама на обочине шоссе. Он шагал, шагал, шагал… забывая, что делает, но не силах остановиться. Адам не смог вспомнить номер Ганси, даже когда кто-то остановился рядом, чтобы помочь.

«Мне не нужна твоя мудрость, Ганси».

А значит, он ничего не мог исправить.

43

– Так, принцесса, – сказал Кавински, протягивая Ронану упаковку пива. – Покажи, на что ты способен.

Они вернулись на поле. Оно было расплывчатым, блестящим, осовелым от жары. Подходящее место для волшебной математики. Сотня белых «Мицубиси». Двадцать поддельных водительских прав. Двое их.

Один день.

Два? Три?

Время не имело значения. Оно ни к чему не относилось. Они измеряли его снами.

В первом была всего лишь ручка. Ронан проснулся под ледяной струей из кондиционера, на пассажирском сиденье, прижимая к груди неподвижными пальцами тонкую пластмассовую ручку. Как всегда, он парил над собой – парализованный созерцатель собственной жизни. Из динамиков лилось нечто добродушное, оскорбительное и болгарское. Кусачие мушки безнадежно липли на ветровое стекло снаружи. На Кавински были солнечные очки в белой оправе, потому что он не спал.

– Ух ты, чувак, это… ручка.

Кавински достал ее из вялых пальцев Ронана и попробовал на приборной доске. Было что-то потрясающее в его полном неуважении к собственному имуществу.

– Блин, это что? Похоже на Декларацию независимости.

Совсем как во сне, ручка писала изящным курсивом, вне зависимости от того, кто ее держал. Кавински быстро надоела эта однообразная магия. Он постучал ручкой по зубам Ронана в такт музыке из динамиков. Тот наконец овладел собственными руками и отмахнулся.

Ронан полагал, что это неплохо для предмета, порожденного по приказу. Но Кавински смотрел на ручку насмешливо.

– Гляди сюда.

Он достал какую-то зеленую таблетку, сунул ее в рот и запил пивом[3]. Сняв очки, вдавил костяшки пальцев в глаз и поморщился. А потом заснул.

Ронан наблюдал, как Кавински спит, свесив голову набок. Под кожей у него на шее бился пульс.

Затем биение прекратилось.

Кавински, дико вздрогнув, враз проснулся. Одна рука у него была сжата в кулак. При виде удивленного лица Ронана он ухмыльнулся и, сделав эффектный жест, раскрыл ладонь. На ней лежал колпачок от ручки. Кавински подвигал пальцами, и Ронан протянул ему ручку.

Колпачок, разумеется, идеально подошел. Нужный размер, нужный цвет, нужная степень глянца. Почему бы и нет? Кавински славился своими подделками.

– Дилетант, – сказал Кавински. – Вот единственный способ вернуть Ганси яйца.

– Ты так и будешь об этом говорить?

Ронан злился, но не так, как до пива. Он взялся за дверь, готовый выйти.

– Ты и дальше собираешься шутить на эту тему? Потому что я в тебе не особо нуждаюсь. Могу разобраться и сам.

– Конечно, можешь, – ответил Кавински и указал на него пальцем. – Отдай ему ручку. Напиши записку. Почерком Джорджа Вашингтона. «Дорогой Дик, попробуй вот это, о-о. Ронан Линч».

Ронан сам не знал, в чем дело – в том, что Кавински назвал Ганси настоящим именем, или в воскресшем воспоминании о разбитой машине, но он убрал руку.

– Не впутывай в это Ганси.

Кавински округлил рот.

– Охотно, Линч. Давай договоримся. Ты берешь вещи каждый раз из одного и того же места, так?

«Лес».

– Возможно.

– Возвращайся туда. Никуда больше не ходи. Зачем тебе другие места? Ты пойдешь туда, где лежит твое барахло. Вот куда ты пойдешь. Прежде чем заснуть, представь то, что тебе нужно. Ты знаешь, что оно будет там. Не давай ему понять, что ты пришел. Иначе оно тебя обманет. Зайдешь и выйдешь, Линч.

– Зайти и выйти, – повторил Ронан.

Раньше он действовал по-другому.

– Как вор, блин.

Кавински выложил на ладонь еще две зеленых таблетки снотворного. Одну он оставил себе, другую протянул Ронану.

– Увидимся на той стороне.

Заснуть. Да, ты засыпаешь. Сначала не спишь, а потом закрываешь глаза, и набегают мысли, и наступает ясность. Ты балансируешь на грани сна и в конце концов сваливаешься на ту сторону.

Ронан не заснул. Он проглотил зеленую таблетку – и его бросило в сон. Швырнуло. Метнуло, разбило, убило в сон. Он выкатился на берег сна раздавленным и уничтоженным, и ноги под ним подогнулись. Над Ронаном склонились деревья. Воздух улыбался.

Вор? Да это ЕГО ограбили.

Войти

Выйти

Он хотел что-то взять. Так? Ронан не знал, что именно. Деревья скрывали этот предмет ветвями. Девушка-Сирота звала и звала его.

Войти

Выйти

Голос Кавински, очень отчетливо:

– Смерть – это скучный побочный эффект.

Ронан обхватил пальцами металл, чувствуя неумолимые рывки сердца. Кровь хлынула в пустую полость.

– УБИРАЙСЯ! – крикнула Девушка-Сирота.

И он открыл глаза.

– Добро пожаловать в мир живых, моряк, – сказал Кавински, склонившись над ним. – И помни: или ты принимаешь таблетку, или она тебя.

Ронан не мог двигаться. Кавински стукнул его в грудь кулаком.

– Всё в порядке, – добродушно сказал он, влил немного пива в расслабленные губы Ронана, а остаток допил сам.

Солнце выглядело странно по ту сторону стекла, как будто прошло некоторое время. Или машина сдвинулась с места.

– Блин, что это у тебя?

Руки Ронана обрели чувствительность. Он держал металлическую клетку с крошечным стеклянным «Камаро» внутри. Это ничуть не походило на стереосистему, которую он хотел взять. И с реальным «Камаро» сходство было лишь отдаленное. В стеклянной машине виднелся безымянный водитель с застывшим на лице смутным удивлением.

– Дорогой Дик, – сказал Кавински, – как тебе эта тачка?

На сей раз Ронан рассмеялся. Кавински показал ему свою добычу – серебристый пистолет с надписью «Убийца снов», выгравированной на дуле.

– Ты не сумел пробраться незаметно? – с упреком спросил он. – Говорю же, быстро вошел – и вышел. Взял что хотел – и свалил. Пока тебя не заметили.

– Гребаные таблетки, – буркнул Ронан. – Каков твой мир?

Кавински выложил на приборную доску еще две зеленых таблетки; они подпрыгивали и дрожали в такт музыке. Песня хитро говорила Ронану: «Аре махай се, аре махай се, аре махай се». Кавински протянул ему пиво.

– Мое секретное место? Ты хочешь в мое секретное место? – он рассмеялся, словно взвыл. – Я так и знал.

– Ну и ладно. Не говори. Ты подбрасываешь таблетки матери?

– Только когда она крадет мои вещи. Раньше, в Джерси, она не была такой стервозой.

Ронан мало что знал про семью Кавински, кроме легенды, известной всем: его отец, богатый, влиятельный болгарин, жил в Джерси и, очевидно, был бандитом. Мать, загорелая, подтянутая, словно сделанная на заказ, жила в пригородном особняке с сыном. Такова была история, которую рассказывал Кавински. Легенда. А слухи гласили, что носовая перегородка у матери сгнила от наркоты, а родительский инстинкт у отца умер, когда Кавински попытался его убить.

С Кавински всегда было трудно понять, что правда, а что нет. И теперь, глядя на мошеннически безупречное оружие у него в руках, Ронан понял, что совсем запутался.

– Ты реально хотел убить своего отца? – спросил он и посмотрел на Кавински в упор. Непоколебимый взгляд был вторым лучшим оружием Ронана, после молчания.

Кавински не отвел глаза.

– Я никогда не пытаюсь, чувак. Я просто беру и делаю.

– Ходят слухи, что именно поэтому ты здесь, а не в Джерси.

– Он пытался убить меня, – сказал Кавински, и глаза у него сверкнули.

У него не было радужек. Только зрачки и белки. И уродливая похотливая улыбка.

– Но он не всегда берет и делает. В любом случае, меня так просто не убьешь. Ты убил своего старика?

– Нет, – ответил Ронан. – Его убили сны.

– Яблоко от яблони, – заметил Кавински. – Готов попробовать еще разок?

Ронан был готов.

Таблетку на язык. Запить пивом.

На сей раз он заметил приближение земли. Словно его выплюнуло из воздуха. Он успел задержать мысли, задержать дыхание, свернуться – и влетел в сон. Быстро. Как будто выскочил из едущей машины.

Без единого звука Ронан вкатился в заросли.

Они с деревьями смотрели друг на друга. Закричала странная птица. Девушки-Сироты нигде не было видно.

Ронан пригнулся. Он был тихим, как впитавшаяся в землю дождевая капля.

Он подумал: «Бомба».

И увидел «коктейль Молотова», почти такой же, как тот, который он швырнул в «Мицубиси». Из сырой лесной земли торчали три камня, так что виднелись только их верхушки – изглоданные зубы, замшелые десны. И между ними лежала бутылка.

Ронан пополз вперед. Сомкнул пальцы на покрытом росой горлышке.

«Te vidimus, Greywaren», – шепнуло дерево.

«Мы тебя видим, Грейуорен».

Он плотнее обхватил бомбу рукой. И чувствовал, как сон движется, движется…

Ронан проснулся.

Кавински уже вернулся. Свет за окном стал тусклым и мертвым. Стемнело. Шея и подбородок у Кавински были освещены снизу, как у садового гнома. Его и без того напряженное лицо еще обострилось, когда он понял, что принес Ронан.

Ронана, как обычно, парализовало, но он прекрасно видел, что держит в руке «коктейль Молотова», такой же, как на вечеринке – скрученная футболка, сунутая в горлышко пивной бутылки, полной бензина. Бомба выглядела совершенно так же, как во сне.

Но теперь фитиль горел.

Пламя, прекрасное и ненасытное, уже дошло до стекла. Бензин плескался у стенки, стремясь к уничтожению.

С диким смехом Кавински локтем нажал кнопку, открыл окно, выхватил бутылку и швырнул ее в темноту. Она пролетела всего метра два, прежде чем взорваться; стекла полетели в бок «Мицубиси» и в открытое окно. Запах был ужасный – он победил в воздушном бою, – а от шума Ронан на некоторое время оглох.

Свесив руку из окна и как будто ни о чем не беспокоясь, Кавински стряхнул осколки с кожи на траву. Еще две секунды – и ему оторвало бы руку. А Ронан лишился бы лица.

– Эй, – сказал Ронан. – Не трогай мои вещи.

Кавински обратил к нему глаза под набрякшими веками.

– Посмотри.

Он продемонстрировал свою добычу – диплом в рамочке. Джозеф Кавински, закончивший Академию Агленби с отличием. Ронан раньше не видел таких штук и понятия не имел, как они должны выглядеть. Какая бумага, какие формулировки. Но он узнал окруженную чернильными брызгами подпись – как на корреспонденции из Агленби. Художественные росчерки директора Белла было нельзя не узнать.

Кодекс Ронана требовал ничему не удивляться, тем более не выказывать удивления, но точность воспроизведения была поразительной.

– Ты слишком эмоционален, Линч, – сказал Кавински. – Это нормально. Я всё понимаю. Будь у тебя яйца, было бы по-другому. – Он постучал себя по виску. – Тут целый магазин. Идешь в отдел электроники, берешь телевизор, валишь. Не отвлекайся.

Кавински достал с заднего сиденья еще упаковку пива.

– Готов?

И они заснули. Они засыпали раз за разом, а звезды катились и скрывались, и луна пряталась в деревьях, и солнце двигалось вокруг машины. «Мицубиси» был полон невероятных приборов и колючих растений, поющих камней и кружевных лифчиков. Когда нагрянул кипящий полдень, они вылезли, сняли пропотевшие футболки и стали спать на солнце. Им виделись вещи, слишком большие, чтобы вместиться в машину. Снова и снова Ронан вламывался в свои редеющие сны, крался среди деревьев, что-то воровал. Он начал понимать, что имел в виду Кавински. Процесс сна не имел особого значения; грезы были побочным продуктом, а деревья – просто препятствиями, чем-то вроде неработающей сигнализации. Закоротив их, он выносил что хотел, не беспокоясь, что сон испортит его добычу.

День тянулся, долгий и тонкий, как ниточка, готовая порваться, а потом настала ночь, соблазнительно отражавшаяся от сотни белых автомобилей. Ронан не знал, сколько дней прошло – а может, это была всё та же ночь. Как давно он разбил «кабана»? Когда в последний раз столкнулся с кошмаром?

Потом настало утро. Он не знал, было ли это всё то же утро или новое. Трава намокла, капот «Мицубиси» густо покрывали капли, но Ронан не мог сказать, что это – дождь или просто роса.

Он сидел, прислонившись к заднему бамперу «Мицубиси» – гладкая поверхность холодила его голую спину – и ел лакричные конфеты. Казалось, они плавали в алкоголе, переполнявшем желудок. Кавински осматривал последний шедевр Ронана – бензопилу. Он убедился, что она работает, изувечив покрышку на одном из «Мицубиси», а потом присоединился к Ронану и взял конфету. Кавински был слишком пьян, чтобы интересоваться едой как чем-то помимо самой идеи.

– Ну? – спросил Ронан.

После общения с бензопилой лицо и голая грудь Кавински были покрыты маленькими крапинками резины. Он сказал:

– А теперь присни «Камаро».

44

Легко.

Таблетка. Пиво. Сон.

«Камаро» стоял среди деревьев сонного леса; вообразить его оказалось не труднее, чем всё остальное, что забрал Ронан. Просто машина была больше.

Войти

Выйти

Он молча положил руку на ручку двери. Листья деревьев трепетали над головой, вдалеке всхлипывала птица.

Девушка-Сирота наблюдала за ним, стоя по другую сторону машины. Она покачала головой. Ронан поднес палец к губам.

«Проснись».

Он открыл глаза и увидел утреннее небо… и «Камаро» стоял рядом. Победоносно-оранжевый. Неидеальный. Идеально неидеальный, запачканный, потертый, как «кабан». Вплоть до царапины на дверце (Ганси однажды въехал в куст азалий).

Сначала Ронан испытал даже не радость, а облегчение. Он не портил всё подряд – он вернул «Камаро» и мог отправиться на Монмутскую фабрику, не боясь унижений. А потом нахлынул восторг. Ронана накрыло эйфорией. Она трепала и возбуждала его. А он-то так гордился коробкой-головоломкой, солнечными очками, ключами. Какой же он был дурак, совсем как ребенок, влюбленный в свои каракули.

Он приснил машину. Целую машину. Ее не было – и вот она появилась.

«Целый мир».

Теперь всё будет хорошо. Всё будет хорошо.

Кавински, стоявший перед «Камаро», казался не слишком-то впечатленным. Он поднял капот.

– Кажется, ты сказал, чувак, что хорошо знал эту машину.

После того как конечности Ронана вновь обрели чувствительность, он встал рядом с Кавински у открытого капота и понял, в чем проблема. Мотора не было. Дыра проходила насквозь, до пожухлой травы. Вероятно, «Камаро» мог ездить и так. Если он работал во сне, то должен был работать и в реальности. Но это не утешило Ронана.

– Я не подумал о моторе, – сказал он.

Радость угасла так же быстро, как появилась. Разве он мог удержать в памяти все слабости «кабана»? Ганси не хотел идеального «кабана», машину, которая ездила без мотора. Он хотел СВОЕГО «кабана». Он любил «Камаро», потому что тот ломался, а не вопреки этому. В душе Ронана зазвучало отчаяние. Это было слишком сложно.

Кавински слегка стукнул его по голове.

– Думал? Думать нечего, придурок. Мы не профессора. Убей мозг.

Он вновь обозрел пустое отделение для мотора.

– Я так понимаю, Дик может сделать из этого клумбу. Посадить здесь петунии и всё такое.

Ронан раздраженно захлопнул капот, забрался на него – не было смысла щадить краску – и забарабанил пальцами по колену, пытаясь собраться с мыслями. «Не думай». Ронан не знал другого способа извлечь что-либо с той стороны. Он не понимал, как удержать образ машины в себе, когда его швыряет в сон.

Ронан устал от снов. Они казались истрепанными, как крылья ночной твари.

– Слушай, чувак, я уверен, что ему понравится, – продолжал Кавински. – А если нет, ну и хрен с ним.

Ронан устремил на него тяжелейший взгляд. Но Кавински был не Ганси, так что, возможно, он и не понял, в чем проблема. Послать Ганси на хрен было невозможно. Ронан не собирался портить «Камаро», когда взял его, но таки испортил. И он не хотел усугублять положение, притащив Ганси самозванца. Эта машина была подделкой. Симпатичной ложью.

– Это, – сказал Ронан, прижимая ладони к теплому металлу, – поганая золотая рыбка.

– И кто виноват?

– Ты.

Кавински обещал научить его. И не научил.

– «Ты». Я практиковался, чувак! – Кавински широким жестом обвел поле «Мицубиси». – Видишь эти жестянки? У меня ушло несколько месяцев, чтобы сделать всё правильно. Посмотри на этого гада!

Он указал на машину с одной осью, прямо посреди корпуса. Она стояла, сонно привалившись на передний бампер.

– Я ошибся, попробовал еще раз, подождал, пока место сна соберется с силами, попробовал снова, ошибся, попробовал еще…

Ронан спросил:

– Что ты имеешь в виду – «соберется с силами»?

– Место сна истощается, – пояснил Кавински. – Мой «Уолмарт» не может всю ночь напролет делать телевизоры. Он слабеет. Разве ты не чувствуешь?

Так вот что это было? Мир, словно обтрепавшийся по краям… Но прямо сейчас Ронан чувствовал только тревогу, которую пиво притупило до глупости.

– Некогда практиковаться. Машина нужна мне сейчас, иначе я не смогу вернуться.

Кавински сказал:

– Тебе необязательно возвращаться.

Ничего более бессмысленного он не говорил с самого начала эксперимента. Ронан просто проигнорировал эти слова. Он сказал:

– Я сделаю еще раз. И у меня всё получится.

– Блин, да.

Кавински достал еще пива – возможно, он и его добывал во сне – и тоже залез на капот «Камаро».

Они несколько минут пили молча. Он страстно мечтал о чем-нибудь помимо лакричных конфет. Сны отнимали много сил.

Если бы Ганси увидел его сейчас… Эта мысль изгибалась и чернела в душе Ронана, скручиваясь, как сгоревшая бумага.

– Бонусный раунд, – сказал Кавински и добавил: – Открой пасть.

Он положил Ронану на язык очередную таблетку. На мгновение тот успел ощутить на кончиках его пальцев вкус пота, резины и бензина. Потом таблетка ухнула в желудок.

– И что от нее будет? – спросил Ронан.

Кавински ответил:

– Смерть – это скучный побочный эффект.

Прошла секунда.

Ронан хотел сказать: «Подожди, я передумал».

Но обратной дороги не было.

Он стал чужаком в собственном теле. Закат врезался в глаза, косо и неумолимо. Мускулы дернулись; он лег ничком и прижался щекой к капоту – жар металла был болезненным, но не настолько, чтобы быть невыносимым. Ронан закрыл глаза. Его не швырнуло в сон, он оказался в состоянии текучей обреченности. Он чувствовал, как у него схлопывается мозг.

Спустя несколько секунд он услышал, как застонал капот, когда Кавински наклонился над ним. Мозолистый палец медленно провел по его спине. Неторопливо описал дугу между лопаток, обводя очертания татуировки. Спустился вдоль позвоночника, воспламеняя каждый мускул по пути.

Запал в душе Ронана сгорал, превращаясь в ничто.

Ронан не двигался. Если бы он шевельнулся, этот палец пронзил бы его насквозь. Оставил рану. Обратной дороги не было.

Но возможно, Ронану померещилось. Что тут было реальным?

И вновь среди спящих деревьев стоял «Камаро». Вновь за ним пряталась Девушка-Сирота с грустными глазами. Листья дрожали и вяли.

Ронан чувствовал, как это место лишается силы.

Он подкрался к машине.

Войти

Выйти

– Ронан, – прошептала Девушка-Сирота. – Quid furantur as nos?

«Почему ты крадешь у нас?»

Она увядала, как Ной, и была еле различима, как мертвая.

Ронан шепотом ответил:

– Еще одну. Пожалуйста.

Она уставилась на него.

– Unum. Amabo te. Я прошу не за себя.

Войти

Выйти

Но на сей раз он не прятался. Он не был вором. Ронан вышел из укрытия, и лес, внезапно ощутив его присутствие, содрогнулся. Затрепетал. Деревья шарахнулись.

Он не крал Бензопилу – самое правдивое, что когда-либо выносил из сна.

И не собирался красть машину. Только не теперь.

– Пожалуйста, – повторил Ронан. – Позвольте мне ее взять.

Он провел рукой по изящной линии крыши. Когда он отнял ладонь, та оказалась покрыта зеленой пыльцой. Ронан потер испачканные пальцы друг о друга, и сердце у него заколотилось. Вдруг стало жарко; в сгибах локтей собирался липкий пот, запах бензина щекотал ноздри. Это было воспоминание, а не сон.

Ронан открыл дверцу. Когда он сел, сиденье обожгло кожу. Он с особой остротой ощущал всё вокруг себя, вплоть до трещины под кое-как отремонтированной ручкой окна.

Он затерялся во времени. Это был сон?

– Назови его по имени, – велела Девушка-Сирота.

– «Камаро», – сказал Ронан. – «Кабан». Машина Ганси. Кабесуотер, пожалуйста.

Он повернул ключ. Мотор заводился, заводился, заводился, капризный, как всегда. Абсолютно реальный.

Когда мотор взревел, Ронан проснулся.

Кавински ухмылялся сквозь ветровое стекло. Ронан сидел за рулем «кабана».

Из кондиционера порывами выходил воздух, пахнувший бензином и выхлопом. Ронану не нужно было заглядывать под капот, чтобы понять, что стук, который он чувствовал ногами, исходил от настоящего мотора.

«Да, да, да».

А еще он понял, почему Кабесуотер исчез. И это значило, что теоретически он понял, как его вернуть. Это значило, что, возможно, он оживит мать. Это значило, что, возможно, Мэтью не перестанет улыбаться. Это значило, что он вернет Ганси не только исправленную машину.

Ронан опустил стекло.

– Я поехал.

Несколько секунд лицо Кавински ничего не выражало, а потом… включилось. Он сказал:

– Ты меня бросаешь.

– Я пришлю цветы, – ответил Ронан, запуская мотор.

Выхлоп и пыль бешено закружились позади «Камаро». Машина закашляла на скорости восемьсот двадцать оборотов в минуту. Совсем как «кабан». Всё вернулось на круги своя.

– Бежишь к хозяину?

– Мы неплохо развлеклись, – признал Ронан. – Но теперь время для взрослых игр.

– Ты играешь его жизнью, Линч.

«Вот в чем разница между нами и Кавински, – шепнул Ганси в голове у Ронана. – Мы что-то значим».

– Блин, ты же в нем не нуждаешься, – продолжал Кавински.

Ронан отпустил тормоз.

Кавински вскинул руку, словно собирался кого-то ударить, но вокруг был только воздух.

– Врешь.

– Я никогда не вру, – напомнил Ронан.

Он недоверчиво нахмурился. Это был чертовски странный сценарий.

– Подожди. Ты думал… что я теперь с тобой? Ты это думал?

Лицо Кавински словно выгорело.

– Или со мной, или против меня.

Какая чушь. Ронан всегда был против Кавински. Без вариантов

– Об этом никогда речи не шло.

– Я тебя сожгу, – сказал Кавински.

Улыбка Ронана была острее ножа. Он и так уже сгорел дотла.

– Мечтать не вредно.

Кавински изобразил двумя пальцами пистолет и приставил его к виску Ронана.

– Бам, – негромко сказал он и убрал руку. – Увидимся на улицах.

45

Так у Адама появилась машина.

Это была одна из трех вещей, которые он приобрел тем утром. По мере того как появлялись члены семейства Ганси, каждый чем-то наделял его. Чудаковатые феи-крестные. Ричард Ганси Второй обозрел свой галстук в зеркале в коридоре и протянул Адаму клетчатый жилет.

– Я немного поправился, – объяснил он. – Хотел отдать Дику, но, по-моему, тебе пойдет больше. На, держи.

Это был даже не подарок; это был приказ.

Следом пришла миссис Ганси. Она выглянула в окно, чтобы убедиться, что машина ждет ее, а затем сказала:

– Дик, я купила тебе еще одну мяту в горшочке, заберешь с собой. Не забудь. Адам, а для тебя я выбрала фикус. Вы, мальчики, совсем не думаете про фэншуй.

Адам знал: это всё только потому, что они трогательно спасли его с обочины шоссе. Но он сомневался, что может отказаться. В конце концов, что такое фикус.

И он испортил им выходной.

«Пропал», – подумал Адам. Он испортил им выходной – но суббота полностью выпала из ЕГО жизни. То, что делало его Адамом Пэрришем, исчезло, а тело продолжало ковылять.

Если он позволит себе об этом задуматься, то ужас…

Ничего подобного больше не случится. Нельзя.

Когда они зашагали к двери – Ганси держал свою мяту, а Адам сгибался под тяжестью горшка с фикусом, – появилась Хелен, катившая за собой крошечный черный чемоданчик.

– Дик, – сказала она, – ребята из автосалона сказали, что не могут сегодня. Пожалуйста, сделай что-нибудь, пока ты не уехал. Иначе я опоздаю на рейс.

Ганси, который и без того был не в лучшем настроении, из раздраженного сделался загнанным.

– Она ездит? Нельзя ее просто бросить?

– Ездит. Наверное. Но свалка, если что, в Герндоне.

– В Герндоне!

– Да. Поэтому я и хотела, чтоб ее забрали в мастерскую. Дороже обойдется тащить ее на свалку, чем пожертвовать на запчасти. Слушайте, вам она случайно не нужна? Адам, хочешь ведро с гайками? Тогда мне не придется платить за буксир.

Это предложение казалось фантастическим. Собственная память напоминала фильм.

Трое Ганси, три подарка, три часа пути до Генриетты.

«Не дай мне потерять контроль по дороге домой, – подумал Адам. – Просто помоги добраться, это всё, о чем я прошу».

Новая машина была неопределенного года и модели. Двухдверное нечто, от которого пахло автомобильными жидкостями. Капот, дверь со стороны пассажирского сиденья и заднее крыло явственно принадлежали трем разным машинам. Передачи переключались вручную. Адам находился в странном положении: он лучше знал, как перебрать сцепление, чем как с ним управляться. Но если попрактиковаться, он научится…

Это было ничто, но это было ничто Адама Пэрриша.

«Этот день… это место… эта жизнь…»

Как будто он всегда жил здесь, и родился в раскаленной асфальтовой чашке Петри, которую представлял собой Вашингтон. Генриетта и Агленби ему просто приснились. Чтобы помнить, что за этим непосредственным моментом есть какое-то будущее, уходили все силы.

«Просто вернись обратно, – думал он. – Вернись, и ты выяснишь…»

– Мигни фарами, если что-то пойдет не так, – сказал Ганси, стоя перед открытой дверью своего черного «Шевроле».

Обычно он держал его здесь, но, честно говоря, все сомневались, что новая машина Адама выдержит поездку через штат. Ганси слегка покачал дверцу со стороны водителя. Адам понимал, что другу очень хочется спросить: «Адам, ты как?» или «Что тебе нужно, Адам?». Мята, стоявшая на приборной доске, тревожно выглядывала из-за плеча Ганси.

– Не надо, – предупредил Адам.

Ганси нахмурился сильнее, чем позапрошлым вечером.

– Ты даже не знаешь, что я собирался сказать.

– Кажется, знаю.

Ганси снова качнул дверцу. За ним грузно высился «Шевроле Субурбан». В него могли бы поместиться и новая машина Адама, и «кабан», да еще осталось бы место для пары велосипедов. Адам вспомнил, как у него захватило дух, когда он впервые узнал о существовании «Шевроле». «Такой богатый, чтоб позволить себе две машины?..»

– Ну и что же я собирался сказать?

Над Адамом дрожали линии электропередачи. Что-то пело и вздрагивало в нем. Ему нужно было вернуться. Поскорее. Больше он ничего не знал.

Адам произнес:

– Наверное, нам не надо делать это сейчас.

– А мы сейчас что-то делаем? Я думал, это случилось потому, что ты…

Ганси с видимым усилием сдержался.

– Ты возвращаешься на Монмутскую фабрику или…

«Нет времени. На это нет времени. Надо перестать ждать и начать действовать». Он ничем не отличался от Ганси, ожидавшего, что кто-то другой разбудит силовую линию. Нужно было шевелиться.

– Я поеду на Фокс-Вэй попросить совета, – ответил Адам.

Ганси открыл рот. Он мог сказать сотню разных вещей, и девяносто девять из них лишь разозлили бы Адама. Ганси, видимо, интуитивно это понял, потому что помедлил – и лишь потом проговорил:

– А я пока посмотрю, как дела у Ронана.

Адам опустился на потертое и пыльное сиденье своей новой старой машины. Из вентиляционных отверстий несся шепот.

«Ладно, я иду, иду».

Ганси по-прежнему смотрел на него, но чего он ждал? У Алама все силы уходили на то, чтобы не забыть, кто он такой.

– Просто мигни фарами, – напомнил Ганси, – если что-то будет не так.

46

Когда Мора открыла дверь дома на Фокс-Вэй, то обнаружила задумчиво стоявшего на пороге Серого Человека. Он принес две вещи – венок из маргариток, который торжественно надел ей на голову, и розовый выкидной нож, который вручил. И то и другое было добыто с некоторыми усилиями. Первое – потому что Серый Человек забыл, как плести венки, а второе – потому что выкидные ножи, даже розовые, в Вирджинии запрещались.

– Я кое-что ищу, – сказал Серый Человек.

– Знаю.

– Я думал, это коробка.

– Знаю.

– Но нет?

Мора покачала головой. Она отступила, впуская его в дом.

– Выпить?

Серый Человек вошел не сразу.

– Это человек?

Она удержала его взгляд – и повторила:

– Выпить?

Со вздохом он последовал за ней. Мора провела его по коридору на кухню, где сделала ему коктейль (кое-как), а затем выпустила гостя на задний дворик. Калла и Персефона уже сидели в креслах, стоявших в том месте, где неаккуратный газон сменялся свежими лужами и старыми кирпичами. Вид у них, в золотистом вечернем свете, который появился после грозы, был неземной и блаженный. Волосы Персефоны напоминали белое облако. В волосах Каллы насчитывались три разных оттенка фиолетового.

– Мистер Грей, – произнесла Калла бурно и язвительно.

Она убила москита у себя на голени, а потом посмотрела на бокал в руке Моры.

– Сразу могу сказать, что это не коктейль, а дерьмо.

Мора грустно обозрела содержимое.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что его делала ты.

Поправив венок на голове, Мора похлопала по свободному креслу и села на кирпичи рядом. Серый Человек уселся.

– О боже – сказала Персефона, наблюдая его бескостную гибкость. – То есть вы выяснили, да?

В качестве ответа он осушил свой бокал. Данные приборов привели его на поле с сотней белых «Мицубиси» в разных стадиях эволюции. Там были двое пьяных подростков, которые воплощали свои грезы. Он долго следил за ними. Каждый невероятный сон, каждый подслушанный обрывок разговора превращались в правду.

– Что теперь? – спросила Мора.

Серый Человек ответил:

– Я киллер, а не похититель.

Мора нахмурилась.

– Но, возможно, ваш босс…

Серый Человек сам не знал, на что был способен Гринмантл. Он знал, что тот не любил проигрывать. Знал, что тот маниакально искал Грейуорена как минимум последние пять лет. Еще он знал, что лично насмерть избил последнего Грейуорена монтировкой. Хотя на совести у Серого Человека был не один труп, он никогда не уничтожал то, что ему приказывали забрать.

Всё оказалось гораздо сложнее, чем он предполагал.

– Это точно те двое парней, да?

Впрочем, это не был вопрос.

Он попытался представить, как привезет одного из них к Гринмантлу. Он не привык транспортировать живых жертв. И ему показалось, что это до странности противно. Нечто совсем иное, чем прямое, откровенное убийство.

– Двое? – эхом отозвалась Калла.

Они с Персефоной переглянулись.

– Хм, – сказала Персефона своим тихим голосом и с помощью зонтика от коктейля извлекла из бокала комара. – Тогда понятно.

– Это не вещь, – проговорила Мора. – Вот что важно. Это в такой же мере вещь, как… сослагательное наклонение.

Персефона, потерев глаз, пробормотала:

– Очень неприятная метафора.

– Это – не то, что можно забрать, – пояснила Мора и выразительным тоном добавила: – И мы знаем, по крайней мере, одного из упомянутых парней. Мы очень рассердимся, если вы его увезете. Я очень рассержусь на вас.

– Мой босс не самый добрый человек, – признал Серый Человек.

Раньше это не мешало их отношениям; доброта слабо сочеталась с Серым Человеком.

– То есть вы не сможете объяснить, какие они хорошие мальчики? – уточнила Персефона.

Калла проворчала:

– Никакие они не хорошие. По крайней мере, один из них – точно нет.

Серый Человек сказал:

– Полагаю, для моего босса нет никакой разницы.

С тяжелым вздохом он откинул голову назад и закрыл глаза, беззащитный как никогда. Вечернее солнце озарило его лицо, шею, бицепсы – и Мору, смотревшую на них.

Они все выпили, кроме Серого Человека, который уже прикончил свою порцию. Он не хотел похищать мальчишку, не хотел злить Мору, он хотел… просто хотел. На деревьях бешено кричали цикады. Невероятно летний вечер.

Он хотел остаться.

– Так, – сказала Калла, посмотрела на часы и поднялась. – Я вам не завидую. У меня бокс. Я побежала. Та-там. Мора, гляди, чтоб тебя не убили.

Мора помахала ножом.

Персефона тоже встала и сказала:

– На твоем месте я бы отдала его Блу. Пойду работать. Писать. Диссертацию. Ну, вы поняли.

Серый Человек открыл глаза. Персефона остановилась прямо перед ним, обхватив ладонями пустой бокал. Она казалась очень маленькой, хрупкой, нездешней по сравнению с его грубыми формами. Одной рукой она легонько похлопала Серого Человека по коленке.

– Я знаю, что вы поступите правильно, мистер Грей.

Они с Каллой ушли и закрыли за собой дверь. Мора придвинулась чуть ближе и прислонилась к его ноге. Серому Человеку показалось, что это максимум доверия – повернуться спиной к убийце. Его прежде безжизненное сердце затрепетало, исполнившись надежды. Он осторожно поправил венок из маргариток на голове Моры, а затем достал телефон.

Гринмантл ответил сразу же.

– Скажите, что у вас хорошие новости.

Серый Человек ответил:

– Эта штука не здесь.

Долгая пауза.

– Извините, связь плохая. Повторите еще раз?

Серому Человеку не нравилось без необходимости повторять одно и то же. Он сказал:

– Все показания приборов вызваны старой линией геологического разлома, которая проходит по здешним горам. Они указывают на место, а не на конкретную вещь.

Снова молчание, куда более неприятное, чем в первый раз. Затем Гринмантл произнес:

– Ну? Кто вас перекупил? Кто-то из людей Ламоньера? Сколько он обещал вам заплатить? Вы же знаете… черт, сегодня неподходящий день, чтобы со мной шутить. Именно сегодня…

Серый Человек перебил:

– Я не пытаюсь выклянчить еще денег.

– Значит, решили приберечь Грейуорена для себя? Думаете, это поднимет мне настроение?

Обычно у Гринмантла уходило несколько минут на то, чтобы взвинтить себя до бешенства, но было ясно, что Серый Человек, со своим звонком, вмешался, когда процесс уже шел полным ходом.

– Я столько лет доверял тебе, ты, скользкий сукин сын, а теперь…

– Перестаньте, – перебил Серый Человек. – Я не обманываю вас.

Мора, сидя рядом с ним, наклонила голову и слегка ею покачала. Даже не зная Гринмантла, она угадала правильно: «Это не сработает».

– Я когда-нибудь тебе лгал? – поинтересовался Гринмантл. – Нет! Я никому не лгал, и, тем не менее, сегодня буквально все настаивают… господи, почему нельзя было подождать четыре месяца и просто сказать, что ты ничего не нашел? Почему ты не придумал объяснение получше?

Серый Человек произнес:

– Потому что предпочитаю правду. Энергетическая аномалия сопровождает разлом и пробивается сквозь материковый грунт в определенных местах. Я сфотографировал некоторые любопытные растения, появившиеся в связи с этими утечками. Энергетическая компания здесь уже некоторое время борется с перебоями, которые возникают по той же причине. И активность разлома только усилилась из-за землетрясения, которое произошло в начале года. Полное описание доступно в Сети. Могу ввести вас в курс дела, когда буду возвращать приборы.

Он остановился. И подождал.

На мгновение он подумал: «Гринмантл поверит».

Гринмантл бросил трубку.

Серый Человек и Мора сидели молча и смотрели на огромный, раскидистый бук, который занимал большую часть заднего двора. На нем ворковала горлица, настойчиво и печально. Рука Серого Человека свесилась с подлокотника, и Мора погладила ее.

– Десятка мечей, – произнес он.

Мора поцеловала тыльную сторону его ладони.

– Тебе придется быть храбрым.

Серый Человек ответил:

– Я всегда храбрый.

– Еще храбрее.

47

У Ганси было всего несколько секунд, чтобы приготовиться к встрече с «Камаро».

Он ждал на светофоре неподалеку от Монмутской фабрики, когда услышал знакомый анемичный сигнал «кабана». Возможно, ему померещилось. Пока он хлопал глазами, глядя в окно и в зеркальце заднего вида, «Шевроле» слегка дрогнул.

Кто-то подтолкнул его сзади.

Снова крякнул гудок «кабана». Опустив стекло, Ганси вытянул шею, чтобы посмотреть назад.

Он услышал истерический смех Ронана – и увидел нечто оранжевое. А потом взревел мотор, и Ронан снова пихнул «Шевроле» в задний бампер.

Это было именно то приветствие, которого Ганси ожидал после злополучных выходных.

– ЭЙ, СТАРИК!

– Ронан! – закричал Ганси.

Других слов у него не было. «Разбил». Заднее крыло выглядело вполне нормально, а остальное он разглядеть не мог. Он хотел сохранить в памяти образ «Камаро», целого и невредимого, еще несколько мгновений.

– Тормози! – прокричал Ронан, по-прежнему смеясь. – У менонитов! Давай!

– Не хочу это видеть! – ответил Ганси.

Светофор над ним загорелся зеленым. Он не двигался с места.

– Хочешь!

Нет, не хотел, но все-таки сделал так, как просил Ронан. Ганси миновал светофор и свернул направо, к «Саду и дому» – торговому центру, где в основном работали менониты. Это было приятное универсальное место, где продавали овощи, антикварную мебель, ковбойскую одежду, собачьи будки, излишки с военных складов, пули времен Гражданской войны, хот-доги с соусом чили и сделанные на заказ канделябры. Ганси ощущал на себе взгляды людей, стоявших за овощными лотками на улице, пока старался припарковать «Шевроле» подальше от строений. Он вылез, и «кабан» с громом затормозил рядом.

И с ним было всё в порядке.

Ганси прижал палец к виску, пытаясь сочетать полученные эсэмэски с тем, что видел теперь. Возможно, Кавински просто дергал поводок.

Но за рулем сидел Ронан, и это было невозможно. Ключи лежали в сумке у Ганси.

Ронан выскочил из машины.

И это тоже было удивительно. Потому что он улыбался. Блаженно. Не то чтобы Ганси не видел Ронана счастливым после смерти Ниалла Линча. Но в его улыбке всегда крылось нечто жестокое и небезусловное.

Не то что теперь.

Он схватил Ганси за руку.

– Посмотри, старик! Посмотри!

Ганси посмотрел. Сначала на «Камаро», потом на Ронана. И еще раз. Он споласкивал картинку, смотрел опять – и ничего не понимал. Он медленно обошел машину, ища выправленную молотком вмятину или царапину.

– Что такое? Я думал, ты ее разбил…

– Да, – ответил Ронан. – В хлам.

Он выпустил руку Ганси и тут же ткнул его кулаком в плечо.

– Прости, чувак, я был очень не прав.

У Ганси глаза полезли на лоб. Он думал, что не доживет до того дня, когда Ронан за что-нибудь извинится.

Он с опозданием понял, что Ронан продолжал говорить.

– Что? Что?

– Я сказал, – произнес Ронан, схватил Ганси за оба плеча и драматически его потряс, – я сказал, что увидел эту машину во сне. Я это сделал! Она – из моей головы. Она точно такая же, как «кабан», чувак. Я это сделал. Теперь я знаю, каким образом мой отец получал всё, что хотел. Знаю, как контролировать свои сны. Знаю, в чем проблема с Кабесуотером.

Ганси накрыл глаза ладонями. Ему показалось, что у него плавится мозг.

Ронан, впрочем, был в неподходящем настроении для самоанализа. Он оторвал руки Ганси от лица.

– Сядь в машину! Скажи, есть ли разница?!

Он толкнул Ганси на водительское сиденье и положил его безжизненные руки на руль. Обозрел эту сцену, как картину в музее. Затем перегнулся через Ганси и схватил солнечные очки, лежавшие на приборной доске.

Белые, пластмассовые, с черными, как ад, стеклами. Очки Джозефа Кавински, или просто копия. Кто мог судить, что реально, а что нет?

Ронан надел очки на Ганси и снова осмотрел его. На секунду он сделался мрачен, а затем вновь расплылся в чудесном, бесстрашном хохоте. Это был старый смех Ронана Линча. И даже лучше, потому что теперь в нем звучал легкий намек на тьму. Этот Ронан знал, что на свете есть много плохого, но всё равно смеялся.

И Ганси тоже не удержался от смеха, хотя у него перехватывало дыхание. Каким-то образом он из мира ужасов попал в мир радости. Он сомневался, что это ощущение было бы таким глубоким, если бы он не приготовился, всеми фибрами и клетками, к ссоре с Ронаном.

– Так, – сказал он. – Ладно, расскажи.

Ронан рассказал.

– Кавински?!

Ронан объяснил.

Ганси лег щекой на горячий руль. И это тоже было приятно. Зря он бросил «кабана». Он никогда больше его не покинет.

Джозеф Кавински. Невероятно.

– А в чем проблема с Кабесуотером?

Ронан заслонил глаза.

– Во мне. Ну, точнее, в Кавински. Мы высасываем из силовой линии энергию, когда спим.

– И какой выход?

– Остановить Кавински.

Они посмотрели друг на друга.

– И я сомневаюсь, – медленно произнес Ганси, – что мы можем просто вежливо попросить.

– Ну, Черчилль пытался торговаться с Гитлером.

Ганси нахмурился.

– Правда?

– Наверное.

Шумно выдохнув, Ганси закрыл глаза и позволил своей щеке поджариваться на руле. Он был дома. Генриетта, «кабан», Ронан. Его мысли метнулись к Адаму, к Блу – и ускакали прочь.

– Как прошла вечеринка? – спросил Ронан, толкая коленку Ганси через открытую дверь машины. – Как там Пэрриш?

Ганси открыл глаза.

– О… Он произвел фурор.

48

Примерно в то самое время, когда Ганси щеголял в солнечных очках с белой оправой, Блу ехала на велосипеде в двух кварталах от дома. Она везла колесо от «Камаро», умбон от щита и маленький розовый ножик.

Нож ее особенно смущал. Хотя сама идея ей очень нравилась – Блу Саржент, сорвиголова; Блу Саржент, супергерой; Блу Саржент, крутая девчонка – она подозревала, что при первой же попытке воспользоваться ножом порежется сама. Но Мора настояла.

– Выкидные ножи запрещены, – возразила Блу.

– Преступления тоже, – безмятежно сказала Мора.

Только о преступлениях и кричали газеты – да, газеты, во множественном числе, поскольку в Генриетте, вопреки всякой логике, их было аж две. Напуганные горожане наперебой сообщали о взломах. Впрочем, показания противоречили друг другу; к кому-то вломился одиночка, к кому-то двое, а некоторые говорили о банде из пяти-шести человек.

– Значит, всё это неправда, – язвительно сказала Блу.

Она скептически относилась к официальной журналистике.

– Или правда, – заметила Мора.

– Это тебе сказал твой любовник-убийца?

Мора ответила:

– Он не мой любовник.

К тому моменту, когда Блу подъехала к одноэтажному зданию, где Калла занималась боксом, она чувствовала себя потной и непривлекательной. И навес над газоном не произвел никакого эффекта, пока она тащилась к двери и нажимала звонок локтем.

– Привет, юная леди, – сказал Майк, рослый тип, который давал Калле уроки. Он был насколько же широк, насколько Блу высока – иными словами, не очень. – Это что, от «Корвета»?

Блу поправила колесо под мышкой.

– От «Камаро».

– Какого года?

– Кажется, 1973.

– О-о. Большой двигатель? Триста пятьдесят?

– Да?

– Здорово. А где всё остальное?

– Развлекается без меня. Калла еще занята?

Майк открыл дверь пошире, пропуская Блу.

– Отдыхает внизу.

Блу нашла Каллу лежащей на потертом сером ковре, в виде роскошной запыхавшейся горы. Вокруг висело невероятное количество боксерских груш. Блу положила колесо от «Камаро» на вздымающийся живот Каллы.

– Давай, покажи свой фокус, – потребовала она.

– Как грубо!

Тем не менее Калла положила ладони на покоробившийся металл. Глаза у нее были закрыты. Она не знала, что это, но тем не менее сказала:

– Он не один. Он оставляет машину.

Блу ощутила холодок. «Оставляет». Это могло значить «паркуется». Но, судя по интонации, Калла имела в виду нечто другое. Скорее, «бросает, покидает». Казалось, должно было произойти нечто исключительно важное, чтобы Ганси бросил «кабана».

– Когда это случится?

– Это уже случилось, – ответила Калла, открыла глаза и устремила взгляд на Блу. – И еще нет. Время идет по кругу, цыпочка. Мы используем одни и те же участки снова и снова. Кто-то чаще, кто-то реже.

– Разве мы бы тогда не помнили?

– Я сказала, что время кругообразно, – напомнила Калла. – Но не сказала, что таковы и воспоминания.

– Ты стремная, – произнесла Блу. – Может быть, ты пугаешь меня нарочно, но если вдруг ты это невзначай, я лучше тебя предупрежу.

– Ты гораздо чаще имеешь дело со всякими стремностями. Общаешься с людьми, которые используют время не по разу.

Блу вспомнила, как Ганси обманул смерть на силовой линии – и как он одновременно казался молодым и старым.

– Ганси?

– Глендауэр! Дай-ка ту другую штуку, которую ты принесла.

Блу забрала колесо и протянула Калле умбон. Та долго держала его в руках. Затем села и взяла Блу за руку. Она начала что-то негромко напевать, проводя пальцами по вычеканенным воронам. Это была древняя навязчивая мелодия, и, слыша ее, Блу обхватила себя свободной рукой.

– Они дотащили его досюда, – сказала Калла. – Кони пали. Люди очень ослабели. Дождь не прекращался. Они хотели похоронить эту вещь с ним, но она была слишком тяжелой. Тогда они оставили ее.

«Оставили».

Она явно повторилась не просто так. Ганси не оставил бы «Камаро», если бы не обстоятельства; люди Глендауэра не бросили бы его щит, если бы не оказались в тяжелом положении.

– Но это точно щит Глендауэра? Значит, он близко? – Блу почувствовала, как у нее вздрогнуло сердце.

– «Близко» и «далеко» – это как «уже произошло» и «еще не произошло», – ответила Калла.

Блу надоели загадочные ясновидческие разговоры. Она сказала:

– Но у них не было лошадей. Значит, не дальше, чем они могли пройти пешком.

– Люди, – произнесла Калла, – способны пройти очень много, если надо.

Она встала и вернула умбон Блу. От нее пахло боксом. Калла шумно вздохнула.

– Калла, – вдруг сказала Блу, – ты тоже из тех людей, которые пользуются временем не по одному разу? Ты, и мама, и Персефона?

Калла ответила:

– Ты когда-нибудь чувствовала, что в тебе есть нечто иное? Нечто большее?

Сердце Блу вновь подпрыгнуло в груди.

– ДА!

Калла достала из кармана ключи от машины.

– Правильно. Так и надо. Вот, держи ключи. Сядешь за руль. Тебе нужно практиковаться.

И больше ничего Блу из нее не вытянула. Они попрощались с Майком («Не гоняй на этом колесе слишком быстро!»), засунули велосипед Блу в багажник и довольно медленно покатили домой. Когда Блу попыталась припарковаться перед домом, не ударив маленькую трехцветную машину, стоявшую у тротуара, Калла пощелкала языком.

– Что ж, – сказала она, – неприятности сегодня выглядят мило.

На крыльце ждал Адам Пэрриш.

49

Адам неловко сел на край кровати. Казалось странным, что он так легко получил доступ в спальню девушки. Если знать Блу, комната не удивляла – парусиновые силуэты деревьев, приклеенные к стенам, листья, свисавшие гирляндами с вентилятора, нарисованная птица, у которой из клюва вылетала надпись: «ВСЕМ ЧЕРВЕЙ!», полка, где грудой лежали пуговицы и примерно девять разных пар ножниц… Блу принялась смущенно подклеивать скотчем поникшую ветку одного из деревьев.

«Нет времени, нет времени».

Адам на мгновение закрыл глаза. Он ждал, когда Блу перестанет возиться с деревьями, чтобы они могли поговорить. Она всё хлопотала. А он чувствовал, как в нем вскипает пульс.

Адам встал. Он больше не мог сидеть.

Блу резко остановилась. Она с выжидающим видом прислонилась к стене.

Адам собирался начать разговор с убедительного объяснения, отчего консервативный подход Ганси ошибочен, но сказал он другое:

– Я хочу знать, почему ты отказываешься со мной целоваться, и на сей раз я не желаю слышать ложь.

Настала тишина. Вращающийся вентилятор в углу обдувал их обоих. Кончики ветвей трепетали. Листья кружились.

Блу спросила:

– Ты за этим и приехал?

Она злилась. Адам обрадовался. Было гораздо хуже злиться одному.

Он не ответил, и девушка продолжала, еще более сердитым тоном:

– Это первое, о чем ты хочешь поговорить после возвращения из Вашингтона?

– Какая разница, откуда я вернулся?

– Потому что будь я Ронаном или Ноем, мы бы поговорили… о том, как прошла вечеринка. О том, куда ты исчез и что теперь будешь делать… ну, я не знаю – о чем-то настоящем! А не о том, можно или нельзя тебе поцеловать меня!

Адам подумал, что это самый бессмысленный ответ. И она так и не ответила на его вопрос.

– Ронан и Ной – не мои девушки.

– Девушки! – повторила Блу, и Адам ощутил непонятный трепет, услышав из ее уст это слово. – Значит, я тебе не друг?

– Я считал нас друзьями!

– Да? Друзья разговаривают. Ты уходишь пешком в Пентагон, а я узнаю об этом от Ганси! Твой отец придурок, а я узнаю об этом от Ганси! Ной знает всё. Ронан знает всё.

– Нет, не всё. Они знают только то, чему были свидетелями. Ганси в курсе, потому что мы ездили вместе.

– Ну а почему я – нет?

– А тебе с какой стати?

– Потому что ты мог бы меня пригласить, – ответила Блу.

Мир качнулся. Адам моргнул, и всё встало на свои места.

– Что тебе там делать?

– Да, конечно. Никаких девушек в политике. Им ведь это неинтересно. Избирательные права? Да ладно! Где мой фартук? Наверное, я лучше пойду на кухню. Моя скалка…

– Я не знал, что ты…

– В том-то и дело! До тебя не доходило?

Нет.

– Впрочем, ты бы никуда не поехал без Ганси, – резко продолжала Блу. – Вы с ним отличная пара! Вот и поцелуйтесь!

Адам уничтожающе взглянул на нее.

– Я не хочу быть кем-то, кого целуют. Я тоже хочу быть настоящим другом. Не просто человеком, с которым приятно потусить, потому что… потому что у него есть грудь!

Блу не ругалась, но слово «грудь» в ту секунду показалось Адаму настоящей непристойностью. Сочетание этого слова и того направления, которое обрел разговор, взбесило его.

– Отлично, Блу. Ганси был прав. Из тебя получилась бы настоящая радикальная феминистка.

Блу захлопнула рот. Плечи у нее слегка дрожали – не от страха. Скорее, это была дрожь, предшествующая землетрясению.

Адам выпалил:

– И ты так и не ответила на мой вопрос. Ничего из того, что ты сказала, не имеет отношения к НАМ.

Она скривила губы.

– Хочешь правду?

– Я ее хотел с самого начала, – сказал Адам, пусть даже, в общем, не знал, что ему было нужно от Блу теперь.

Он жалел, что они поссорились. Жалел, что приехал. Жалел, что не спросил Блу о Глендауэре. Жалел, что не додумался позвать ее с собой на вечеринку. Но как он мог это сделать? Голова у него была одновременно переполнена, пуста и скособочена. Он слишком далеко забрался, давно сойдя с твердой земли, а развернуться уже не получалось.

– Хорошо. Правда.

Блу сжала кулаки и скрестила руки на груди.

– Слушай. Всю жизнь экстрасенсы твердили мне, что если я поцелую своего любимого, то убью его. Всё. Ты доволен? Я не сказала сразу, потому что боялась отпугнуть тебя словом «любимый».

У нее за спиной закачались деревья. Пробивалось очередное видение. Адам попытался отстраниться от него, чтобы просеять воспоминания, соотнести их почти состоявшиеся поцелуи с признанием об этом угрожающем пророчестве. Оно казалось нереальным… но что тут было реальным?

– А теперь?

– Я не знаю тебя, Адам.

«Ты не виноват, – шепнул воздух. – Тебя невозможно узнать».

– А теперь?

– Теперь? Теперь… – наконец голос Блу слегка дрогнул. – Я не рассказывала тебе, потому что поняла, что это неважно. Потому что… это не ты.

Адаму показалось, что его вновь ударил отец. Секунда смерти – и прилив крови к месту удара. А потом… не грусть, но знакомый жар. Он распространился по телу, как взрывная волна, выбивая окна и мгновенным порывом пожирая всё на своем пути.

Как в замедленном действии, Адам представил, что размахивается.

Нет.

Нет, он уже сорвался один раз в ее присутствии, и больше этого не будет.

Адам развернулся, прижав кулак ко лбу, а другим стукнул по стене, но не слишком сильно. Как будто он пытался найти опору и разрядиться. Он разорвал свой гнев на части. Сосредоточился на ужасном огне в груди и не сводил с него глаз, пока тот не потух.

«Это не ты».

В конце концов осталось лишь одно: «Я хочу уйти».

Где-то наверняка было такое место. Почва, в которой его чувства не прорастут.

Когда Адам повернулся обратно, Блу стояла неподвижно и смотрела на него. Она моргнула, и у нее на щеках, как по волшебству, появились две слезы. Быстрые слезы. Те, которые успевают скатиться по щекам раньше, чем ты поймешь, что плачешь. Адам знал, каково это.

– Ты не обманываешь? – спросил он чуть слышно.

Его голос прозвучал сипло, как играющая слишком тихо скрипка.

Появились еще две слезы, но когда Блу моргнула, они так и остались в глазах. Сияющие маленькие озера.

«Не ты».

«Посмотри на себя, Адам, – произнес голос Ганси. – Просто посмотри».

«Не ты».

– Докажи, – шепнул он.

– Что?

Громче:

– Докажи.

Она покачала головой.

– Если это не я, значит, ничего не случится, так?

Блу еще энергичнее покачала головой.

– Нет, Адам.

Громче.

– Если это не я, то не страшно, правда? Ты сама так сказала. Что это не я и никогда не буду я.

Девушка горестно ответила:

– Я не хочу причинять тебе боль, Адам.

– Либо ты говоришь правду, либо нет.

Блу положила руку ему на грудь и слегка нажала.

– Я не хочу тебя целовать. Потому что… мы не будем парой.

«Не ты».

После того как отец в последний раз ударил его, левое ухо у Адама оглохло. Ни шума, ни гула. Просто отсутствие любых ощущений.

Теперь так чувствовало себя всё тело.

– Ладно, – бесцветным тоном произнес он.

Блу вытерла глаза тыльной стороной ладони.

– Прости. Мне очень жаль.

– Ладно.

Ощущения вернулись, но размытые и притупленные. Переливающиеся и неясные. Речь шла не о нем и Блу. Не о нем и Ганси. Не было больше никаких «не здесь, не сейчас». Здесь. И сейчас. Речь шла о нем и Кабесуотере.

«Меня невозможно узнать».

Адам спускался по лестнице, хотя и не помнил, как вышел из комнаты Блу. Он что-нибудь сказал напоследок? Неизвестно. Он просто шел. Непонятно куда. Голоса и образы мелькали вокруг и давили.

Сквозь какофонию пробился один голос. Самый тихий в доме.

– Адам, – сказала Персефона, схватив его за рукав, когда он открыл входную дверь, – нам надо поговорить.

50

Персефона дала ему пирог. Ореховый, приготовленный ею самой, и не то чтобы Адам имел право отказаться.

Мора нахмурилась.

– Ты уверена, что это правильно, Пи? Наверное, есть и другие…

– Иногда, – признала Персефона. – Пошли, Адам. Мы идем в гадальную. Блу может составить тебе компанию. Но разговор будет очень личный.

Он и не сознавал, что Блу рядом, поскольку не поднимал головы. После путешествия пешком вдоль шоссе у него на руке осталась ссадина, и Адам молча ковырял кожу по краям.

Блу спросила:

– Что случилось?

Персефона помахала рукой, как будто объяснить было слишком трудно.

Мора ответила:

– Она хочет уравновесить то, что у него внутри, с тем, что снаружи. Примириться с Кабесуотером. Так?

Персефона кивнула.

– Близко к тому.

Блу сказала:

– Я пойду с вами, если вы хотите.

Все повернулись к Адаму.

Если бы он вошел в гадальную один, вот что это было бы: Адам Пэрриш.

Как всегда. Иногда окружение менялось. Иногда не шел дождь.

Но в конечном итоге не было ничего, кроме Адама Пэрриша.

Адам мог с этим смириться, в очередной раз сказав себе: «Подумаешь, просто гадальная комната».

Он знал, что кривит душой. Но эти слова хотя бы имели облик правды.

– Я бы хотел пойти один, – негромко произнес он, не глядя на Блу.

Персефона встала.

– Захвати с собой пирог.

Адам захватил пирог.

В гадальной было темнее, чем в остальных комнатах; она освещалась лишь массивными свечами в центре стола. Адам поставил тарелку с краю.

Персефона закрыла за собой дверь.

– Съешь кусочек.

Адам взял кусок пирога.

Мир сфокусировался. Немного.

Когда дверь закрылась, стало ясно, что в комнате пахнет розами после темноты и только что задутой спичкой. Без света было, как ни странно, трудно определить размеры комнаты. Пусть даже Адам прекрасно знал, насколько мала гадальная, теперь она казалась огромной, как подземная пещера. Стены чудились далекими и неровными, пространство поглощало звуки дыхания и шелест карт.

Адам подумал: «Я могу остановиться прямо сейчас».

Но это же была просто комната. Комната, которая могла служить столовой. Что могло тут измениться?

Адам знал, что это всё неправда, но проще было воображать, что правда.

Персефона сняла фотографию со стены. Адам едва успел заметить на снимке прямо стоящий камень на неровном поле; затем она положила фотографию стеклом кверху на стол перед ним. В потемках, при свете свечей изображение исчезло. Видны были лишь отражения в стекле, которое внезапно превратилось в прямоугольный пруд или зеркало. Огоньки свечей кружились и вращались в нем, совсем не так, как в реальности. Адама замутило.

– Ты должен чувствовать сам, – сказала Персефона с другого конца стола. Она не садилась. – Насколько ты выбит из равновесия.

Это было слишком очевидно, чтобы соглашаться. Адам указал на стекло, полное неправильных отражений.

– Для чего это?

– Для прорицания, – сказала Персефона. – Это способ заглянуть в иные места. Места, которые слишком далеко, чтобы их увидеть, или которые существуют лишь приблизительно, или которые не хотят быть увиденными.

Адаму показалось, что он увидел вьющуюся за стеклом струйку дыма. Он моргнул. Дым пропал. У него заныла рука.

– И куда мы заглядываем?

– В одно очень далекое место, – сказала Персефона. Она улыбнулась крошечной, загадочной улыбкой, похожей на птичку, выглядывающую из ветвей. – Оно внутри тебя.

– Это безопасно?

– Наоборот, – ответила Персефона. – Вообще-то ты лучше съешь еще пирога.

– Что будет, если я не соглашусь?

– То, что ты ощущаешь, еще усугубится. В этой головоломке нельзя начинать с угловых фрагментов.

– Но если я это сделаю… – начал Адам и замолчал, потому что правда уязвила его, а потом уютно свернулась в душе. – Я изменюсь навсегда?

Персефона сочувственно склонила голову набок.

– Ты уже изменил себя. Когда принес жертву. Это просто финальный этап.

Значит, не было смысла отказываться.

– Тогда скажи, что делать.

Персефона подалась вперед, но так и не села.

– Перестань отдавать. Ты не приносил в жертву свой разум. Пусть мысли остаются твоими. И помни о том, чем ты пожертвовал. Нужно, чтобы для тебя это было всерьез.

– Для меня это было очень всерьез, – заверил Адам, чувствуя, как в нем оживает гнев – внезапный, поющий, чистый. Бессмертный враг.

Персефона моргнула своими непроглядно-черными глазами. И гнев затих.

– Ты обещал быть руками и глазами Кабесуотера, но слушал ли ты, о чем он тебя просит?

– Он ничего не говорит.

Лицо у Персефоны было понимающее. Ну разумеется. И внезапно Адам понял, в чем заключалась причина видений и галлюцинаций. Кабесуотер пытался привлечь его внимание единственным доступным способом. Весь этот шум, звуки, хаос в голове…

– Я не понимал.

– Он тоже выбит из равновесия, – объяснила Персефона. – Но для этой конкретной проблемы есть отдельный ритуал. А теперь посмотри внутрь себя, но знай, что там есть нечто, способное причинить боль. Прорицание не бывает безопасным. Никогда не знаешь, кого встретишь.

Адам спросил:

– Ты поможешь мне, если что-то пойдет не так?

Взгляд ее черных глаз устремился на него. Он понял. Его единственная подмога осталась за порогом кухни.

– Берегись любого, кто обещает тебе помощь сейчас, – сказала Персефона. – Изнутри только ты сам можешь помочь себе.

И они начали.

Поначалу Адам видел только свечи. Тонкое, высокое пламя настоящих свечей – и изогнутое, круглое, в стекле, ставшем зеркалом. Потом из нависшей над ним тьмы упала капля воды. Она должна была расплескаться по стеклу, но вместо этого пронзила поверхность.

Она упала в бокал с водой. Неуклюжий и толстый, вроде тех, что стояли в шкафу у его матери. Но этот бокал был в руке у Адама. Собираясь сделать глоток, он заметил чье-то быстрое движение. Он не успел спохватиться… свет… звук…

Отец ударил его.

– Подожди! – воскликнул Адам, пытаясь объяснить – он всегда пытался что-то объяснить, – и ударился о вылинявший стол на кухне.

Удар должен был завершиться, но Адам как будто оказался заключен внутри него. Он был человеком, ударом, столом, пылающим гневом, который управлял всем этим.

Удар жил в нем. Первый раз, когда отец врезал ему, всегда таился где-то в голове Адама.

«Кабесуотер», – подумал он.

И освободился. Когда бокал, слишком массивный, чтобы разбиться, стукнулся об пол, капля воды выскользнула из него и вновь начала падать. На сей раз она упала в спокойный, похожий на зеркало пруд, окруженный деревьями. Между стволов стояла темнота, сочная, черная, живая.

Адам уже был здесь.

Кабесуотер.

Он правда оказался тут или ему снилось? И была ли для Кабесуотера разница?

Это место… он чувствовал запах сырой земли под упавшими ветвями, слышал насекомых, которые трудились под гниющей корой, ощущал, как ветерок, шуршащий в листве, касается и его волос.

В ночной воде у ног Адама кружили красные рыбки. Они выставляли рты на поверхность в том месте, где упала капля. Затем какое-то движение заставило Адама взглянуть на дерево снов на противоположном берегу. Оно выглядело, как всегда – массивный старый дуб с дуплом, достаточно большим, чтобы в нем мог поместиться человек. Несколько месяцев назад Адам стоял в этом дупле и созерцал жуткую картину будущего: Ганси, который умирал из-за него.

Адам услышал стон. Это была женщина в светлом старомодном платье, которую он видел в своей квартире – самая первая галлюцинация.

– Ты знаешь, чего хочет Кабесуотер? – спросил он.

Прислонившись к неровной коре дерева, женщина в смятении прижала ладонь ко лбу.

– Auli! Greywaren furis as. Lovi ne…

Это была не латынь. Адам сказал:

– Я не понимаю.

Рядом с ней вдруг появился мужчина в шляпе котелком, тот самый, которого Адам видел в особняке Ганси. Мужчина умоляюще произнес:

– E me! Greywaren furis al.

– Простите… – сказал Адам.

Появился еще один дух и протянул к нему руку. И еще один. И еще. Все видения, которые посещали его. Десяток фигур. Непонятная речь.

Тихий голос рядом с Адамом проговорил:

– Я переведу.

Адам повернулся и увидел маленькую девочку в черном платье. Она в чем-то напоминала Персефону – пышные белые волосы, похожие на сахарную вату, узкое лицо, черные глаза. Девочка взяла Адама за руку. Рука у нее была очень холодная и немного влажная.

Он подозрительно вздрогнул.

– Ты будешь переводить точно?

Она крепко держалась за него крошечными пальчиками. Адам точно знал, что никогда раньше ее не видел. Этой девочки не было в числе видений и призраков, которые посещали его с тех пор, как он совершил жертвоприношение. Она походила на Персефону, но искаженную.

Как в плохом сне.

Нет. Если это был сон – если Кабесуотер был как сон, – следовательно, он мог контролировать происходящее, если хотел. Адам высвободил руку. Он не собирался отдавать кому-то свой разум.

– Кабесуотер, – произнес он вслух. – Скажи, что тебе нужно.

Он потянулся к пруду. Тот оказался холодным и нематериальным – всё равно что провести рукой по простыне. Адам осторожно выловил одну-единственную каплю, за которой следовал в видениях. Она покаталась туда-сюда в его ладони, вдоль линии жизни.

Он помедлил – и по истечении нескольких секунд понял, что здесь есть нечто, что навсегда отделит его от остальных. В какой мере – Адам не знал. Но он мог попасть туда, куда никогда не попали бы они. Он мог стать чем-то, чем они не стали бы.

Но он и так уже был другим.

А потом Адам оказался в капле воды. Кабесуотер перестал тянуться к нему с помощью видений. Больше не нужно было неуклюжих мельканий перед глазами. Никакой отчаянной борьбы за его внимание.

Он и был Кабесуотер, он был дерево снов, и он был все здешние дубы, с корнями, которые прокладывали себе дорогу среди камней в поисках силы и надежды. Он чувствовал движение и пульс силовой линии в себе; как глупо, приземленно звучали эти слова – «силовая линия» – теперь, когда он ее ощутил. Адам вспомнил другие названия. Они подходили гораздо больше. «Дорога фей». «Путь духов». «Песенная линия». «Старая дорога». «Тропа дракона». «Путь сна».

«Дорога мертвых».

Энергия мерцала и трещала в нем, напоминая не столько электричество, сколько секрет. Она была мощной и всеобъемлющей, а временами затихала и ждала. Иногда он весь превращался в чистую энергию, а иногда она почти пропадала.

А в глубине он чувствовал древность Кабесуотера. Его странность. В нем было нечто искреннее и абсолютно не человеческое. Оно существовало столько веков до Адама – и будет существовать много столетий после него. В относительной схеме мироздания Адам Пэрриш ничего не значил. Он был такой мелочью. Всего лишь завиток в отпечатке пальца какого-то гораздо более крупного существа…

«Я не соглашался отдавать свои мысли».

Он был руками и глазами Кабесуотера, но он не был Кабесуотером.

Он был Адамом Пэрришем.

Адам сел.

Он находился в гадальной. Капля воды лежала на стекле фотографии. По ту сторону стола Персефона протирала салфеткой три кровавых царапины у себя на запястье; рукав у нее был разорван.

Всё в комнате показалось Адаму иным. Он просто не был уверен, в чем разница. Как будто… он настроил телевизор, с широкого экрана на нормальный.

Он сам не знал, почему думал раньше, что у Персефоны черные глаза. Составляя черный, в них соединились все цвета.

– Они не поймут, – сказала Персефона.

Она положила на стол перед ним колоду таро.

– Они не поняли, когда я вернулась.

– Я другой? – спросил Адам.

– Ты был и раньше другим, – ответила Персефона. – Но теперь это будут замечать всё время.

Адам коснулся карт. Казалось, прошло очень много времени с тех пор, как он смотрел на колоду на этом столе.

– Что мне надо с ними сделать?

– Постучи по ним, – шепотом сказала Перефона. – Три раза. Им это нравится. Потом перетасуй. И приложи к сердцу.

Он слегка постучал костяшками пальцев по колоде, перетасовал карты, едва умещавшиеся в руках, и приложил их к груди. Они были теплыми, как живое существо. Раньше они такими не казались.

– Теперь задай им вопрос.

Адам закрыл глаза.

«Что теперь?»

– Выложи четыре карты, – продолжала Персефона. – Нет, три. Три. Прошлое, настоящее, будущее. Рисунком вверх.

Адам осторожно выложил три карты на стол. Рисунки были темными, стертыми, едва различимыми в тусклом свете. Фигуры как будто двигались. Он прочел подпись на каждой из карт.

Башня. Повешенный. Девятка мечей.

Персефона поджала губы.

Взгляд Адама перешел от первой карты, на которой человек падал с горящей башни, ко второй, на которой кто-то висел на дереве вниз головой. А потом к последней, где человек плакал, закрыв лицо руками. Эта третья карта… она воплощала полное отчаяние. Адам не мог отвести от нее глаз.

Он сказал:

– Такое ощущение, что он проснулся от кошмара.

«Похоже, – подумал он, – так будет со мной, если дерево видений показало мне правду».

Когда Адам поднял глаза на Персефону, то убедился, что она видит то же самое. Он угадал это по ее поджатым губам, по сожалению в глазах. Комната простиралась вокруг, черная и бесконечная. Пещера, или старый лес, или плоское озеро, похожее на темное зеркало. Будущее продолжало быть чем-то, куда Адама швырнули, как в омут. Загадка, жертвоприношение, мертвое лицо лучшего друга.

– Нет, – негромко сказал Адам.

– Нет? – эхом отозвалась Персефона.

– Нет, – он покачал головой. – Может быть, это действительно будущее. Но еще не конец.

Персефона спросила:

– Ты уверен?

В ее голосе звучали ноты, которых не было раньше. Адам задумался. Он подумал об исходящем от колоды тепле, о том, как задал вопрос «что теперь» – и получил ужасный ответ. Он подумал, что по-прежнему слышит вокруг себя отзвуки голоса Персефоны, хотя им следовало бы заглохнуть в тесном пространстве гадальной комнаты. Он вспомнил, как был Кабесуотером и чувствовал змеившуюся внутри себя дорогу мертвых.

Он произнес:

– Уверен. Я… я возьму другую карту.

Адам помедлил, ожидая, что Персефона скажет: «Так нельзя». Но она тоже ждала. Тогда Адам разделил колоду, опустил ладони на стопки карт и взял ту, что казалась теплей.

Перевернув карту, он положил ее рядом с девяткой мечей.

Фигура в длинном одеянии стояла перед разными предметами, обозначающими масти таро – монетой, чашей, мечом, жезлом. Над ее головой витал символ бесконечности, одна рука была поднята властным жестом. «Да», – подумал Адам. Понимание сначала прорезалось, а затем ускользнуло.

Он прочел подпись внизу.

«Маг».

Персефона протяженно выдохнула и начала смеяться. Это был смех облегчения, который звучал так, словно она бежала.

– Адам, – сказала она. – Доешь пирог.

51

Блу действительно порезалась.

После того как Адам зашел в гадальную, она на пробу открыла нож, и он послушно напал на нее. Вообще-то это была просто царапина. Она вряд ли требовала пластыря, но все-таки Блу его наклеила.

Она вовсе не чувствовала себя Блу Саржент, супергероем, или Блу Саржент, сорвиголовой, или Блу Саржент, плохой девчонкой.

Может быть, не следовало говорить Адаму правду.

Пусть даже прошло несколько часов после ссоры, сердце у нее по-прежнему вздрагивало. Как будто оно ни к чему не крепилось и от биения болталось в грудной клетке. Блу постоянно вспоминала собственные слова. Не нужно было сердиться; нужно было сказать Адаму с самого начала, нужно было…

Что угодно, только не так, как получилось.

«Почему я не могла в него влюбиться?»

Теперь он спал, растянувшись на кушетке, приоткрыв рот от бессознательного утомления. Персефона сказала Блу, что после ритуала он может проспать от шестнадцати до восемнадцати часов, а когда проснется, то, возможно, будет страдать от легкого головокружения или тошноты. Мора, Персефона и Калла сидели за кухонным столом, сдвинув головы, и спорили. До Блу то и дело долетали обрывки разговора.

надо было сделать это раньше

но он должен был признать

Она вновь посмотрела на Адама. Он был красив, и она ему нравилась, и, если бы Блу не открыла Адаму правду, они могли встречаться как нормальные парень с девушкой, и даже целоваться, не опасаясь того, что он умрет…

Блу стояла у входной двери, прижавшись головой к стене.

Но она этого не хотела. Она хотела чего-то большего.

«Может быть, больше ничего нет!»

«Может быть, – подумала Блу, – ей нужно пойти погулять». Только она и ее розовый выкидной нож. Они отлично подходят друг другу. Оба неспособны открыться, не поранив кого-нибудь в процессе.

Впрочем, Блу не знала, куда пойти.

Она тихонько пробралась в гадальную, чтобы не разбудить Адама и не встревожить Орлу. Взяв трубку, она послушала, чтобы убедиться, что на другом конце никто не проводит сеанс ясновидения. Раздались обыкновенные гудки.

Тогда Блу позвонила Ганси.

– Блу? – сказал он.

Его голос…

Она сковала свое сердце. Не совсем, но достаточно, чтобы оно перестало трепыхаться. Блу закрыла глаза.

– Отвези меня куда-нибудь.

Они сели в новенький «Камаро», который действительно выглядел точной копией старого, вплоть до кашляющего мотора и запаха бензина. Пассажирское сиденье всё так же напоминало непривлекательное виниловое ведро. А фары всё так же отбрасывали на дорогу два луча слабого золотистого света.

Но Ганси стал другим. Хотя он, как обычно, был в бриджах и своих дурацких мокасинах, в белой рубашке без воротничка и очках в металлической оправе. Ее любимый тип Ганси – Ганси-ученый, без намека на Агленби. Впрочем, было что-то ужасное в том, какие чувства он вселял в нее в ту минуту.

Когда она села в машину, он спросил:

– Что случилось, Джейн?

– Мы с Адамом поссорились, – сказала Блу. – Я всё ему рассказала. Я не хотела.

Ганси включил первую передачу.

– Хочешь поговорить?

– Только не о нем.

– Куда поедем?

– Куда угодно.

Они выехали из города, и Ганси рассказал ей про Ронана и Кавински. Когда он закончил, они продолжали ехать по узкой дороге в горы. Тогда он рассказал Блу про вечеринку, про книжный клуб и органические сэндвичи с огурцом.

Мотор завывал, эхом отдаваясь от крутых склонов по обе стороны дороги. Свет фар достигал не дальше следующего поворота. Блу подтянула ноги и обхватила себя руками. Прижавшись щекой к коленям, она смотрела, как Ганси переключает скорости и поглядывает то в зеркальце заднего вида, то на нее.

Он рассказал ей про голубей и про Хелен. Он говорил о чем угодно, кроме Адама. Это было всё равно что описывать яблоко, не называя самого слова.

– Ладно, – наконец сказала Блу. – Теперь можешь говорить про Адама.

В машине настало молчание – ну, во всяком случае, стало тише. Мотор ревел, анемичный кондиционер судорожно обдувал их порывами воздуха.

– Ох, Джейн, – неожиданно произнес Ганси. – Если бы ты была там, когда нам позвонили и сказали, что он бредет по шоссе, ты бы…

Он замолчал, прежде чем Блу узнала, что бы она сделала в таком случае. И тут – внезапно – Ганси взял себя в руки.

– Ха! Адам общается с деревьями, Ной регулярно разыгрывает собственную гибель, Ронан разбивает, а потом дарит мне машину… А у тебя какие новости? Что-то ужасное, наверное?

– Ты меня знаешь, – сказала Блу. – Я, как всегда, благоразумна.

– Я тоже, – торжественно согласился он, и она восторженно засмеялась. – Предпочитаю простые радости.

Блу дотронулась до кнопки радио, но не стала его включать. Она опустила руку.

– Мне очень стыдно из-за того, что я наговорила Адаму.

Ганси направил «кабана» по еще более узкой дороге. Вполне возможно, что она вела на частную территорию. В горах трудно было разобраться, особенно в темноте. Насекомые на обступивших дорогу деревьях заглушали своим треском мотор.

– Адам выбивался из сил ради Агленби, – неожиданно сказал Ганси. – И ради чего? Ради образования?

Но никто не поступал в Агленби ради образования.

– Не только, – возразила Блу. – Престиж? Возможности?

– А вдруг у него изначально не было шансов. Вдруг успех – это то, что у человека в крови.

«Нечто большее».

– Пожалуй, это не тот разговор, который мне хочется вести сейчас.

– Что? О… нет, я не то имел в виду. Я имел в виду, что я богат…

– Спасибо, блин.

– Я богат поддержкой. Ты тоже. Ты выросла, окруженная любовью, не так ли?

Блу, не задумываясь, кивнула.

– И я, – продолжал Ганси. – Я никогда в этом не сомневался. И не думал сомневаться. Даже Ронан вырос в любви – тогда, когда это было важно, когда он становился личностью, достигал сознательного возраста и так далее. Жаль, что тогда вы с ним не были знакомы. Но когда тебе с рождения твердят, что ты можешь всё… До встречи с тобой я думал, что дело в деньгах. Точно так же, как думал, что семья Адама просто слишком бедна для любви.

– А мы, как видишь, бедны, но счастливы, – горячо начала Блу. – Беззаботные поселяне…

– Джейн, пожалуйста, не надо, – перебил Ганси. – Ты же понимаешь, что я имею в виду. Я хочу сказать, что был глуп. Я думал, некоторые люди так отчаянно пытаются выжить, что им некогда любить собственных детей. Очевидно, это не так. Потому что ты и я… мы оба богаты любовью.

– Да, наверное, – отозвалась Блу. – Но она не поможет мне поступить в местный колледж.

– Местный колледж! – повторил Ганси.

Удивление, с которым он произнес это слово, обидело Блу сильнее, чем она была готова признать вслух. Она сидела молча и печально, пока он не взглянул на нее вновь.

– Разумеется, ты можешь получить стипендию.

– Она не покроет даже стоимость учебников.

– Всего пара сотен долларов в семестр. Так?

– Как по-твоему, сколько я зарабатываю за смену в «Нино», Ганси?

– Разве не бывает грантов на учебу?

В ней копилась досада. Всё, что случилось сегодня, готово было вырваться наружу.

– Либо я идиотка, либо нет, Ганси – определись уже! Либо я достаточно умна, чтобы выяснить это самой и претендовать на стипендию, либо я слишком глупа, чтобы обдумать варианты – тогда я в любом случае ничего не получу!

– Пожалуйста, не сердись.

Она прислонилась лбом к дверце.

– Извини.

– Господи, – сказал Ганси, – скорей бы эта неделя закончилась.

Несколько минут они ехали в молчании. Вверх, вверх, вверх.

Блу спросила:

– Ты видел его родителей?

Низким, незнакомым голосом Ганси ответил:

– Я их ненавижу.

И добавил через несколько секунд:

– Синяки, с которыми он приходил в школу… Мне интересно, любил ли Адама хоть кто-нибудь? За всю жизнь?

Перед мысленным взором Блу Адам вдавил кулак в штукатурку. Очень осторожно. Хотя каждый мускул был напряжен и желал разбить эту стенку вдребезги.

Блу сказала:

– Посмотри туда.

Ганси проследил ее взгляд. С одной стороны дороги вдруг сделалось пусто, и вдруг они увидели, что, оказывается, узкая гравиевая дорога, по которой они ехали, лепилась к склону горы, извиваясь, как серпантин. Вся долина внезапно распахнулась внизу. Хотя в небе уже появились сотни звезд, оно еще было темно-синего цвета – причудливый каприз художника-идеалиста. Впрочем, горы по обе стороны долины, в отличие от неба, были черными. Темными, холодными, молчаливыми. А у их подножия лежала Генриетта, испещренная белыми и желтыми огоньками.

Ганси позволил «кабану» приостановиться и нажал на тормоз. Оба посмотрели в окно со стороны водителя.

Это была жестокая и тихая красота, которая не позволяет человеку восхищаться ею. Она всегда лишь причиняет боль.

Ганси вздохнул – тихо, чуть слышно, рвано, словно пытаясь сдержаться. Блу перевела взгляд с окна на него. Она наблюдала за тем, как наблюдал он. Ганси своим излюбленным жестом прижал большой палец к нижней губе и сглотнул. Блу подумала, что чувствовала себя так, когда смотрела на звезды. Когда бродила в Кабесуотере.

– О чем ты думаешь? – спросила она.

Он ответил не сразу. А потом, заговорив, продолжал смотреть в бездну.

– Я объездил весь мир. Каждый год я бывал более чем в одной стране. Европа, Южная Америка… самые высокие горы, самые широкие реки, самые красивые деревни. Я говорю это не для того, чтобы похвастаться. Я говорю это просто потому, что пытаюсь понять, каким образом, повидав столько мест, я нашел лишь одно, которое кажется мне домом. Только здесь я чувствую себя хорошо. И поскольку я хочу выяснить, действительно ли я принадлежу Генриетте и в чем…

– …тебе больно, – договорила Блу.

Ганси повернулся к девушке, и глаза у него сверкнули. Он молча кивнул.

«Почему, – мучительно подумала она, – почему это не мог быть Адам?»

Она сказала:

– Если выяснишь, поделишься со мной?

«Он умрет, Блу, не надо…»

– Не знаю, суждено ли нам это выяснить, – ответил Ганси.

– О, мы выясним, – сказала Блу яростно, пытаясь подавить зародившееся в ней чувство. – Если не ты, то я.

Ганси спросил:

– Если узнаешь первой, скажешь мне?

– Естественно.

– Джейн, в этом свете… – начал он. – Ты… Господи. Боже мой. Надо привести голову в порядок.

Он резко распахнул дверцу и вылез, ухватившись за крышу, чтобы побыстрее выбраться. Ганси обошел машину сзади, теребя рукой волосы.

Стало тихо. Блу слышала гудение ночных насекомых, пение лягушек, медленное щебетание птиц, которым не стоило высовываться. Остывающий мотор то и дело издавал легкий шум, похожий на дыхание. Ганси не возвращался.

Не сразу нашарив в темноте ручку, она тоже открыла дверь. Ганси стоял, прислонившись к заднему бамперу и скрестив руки на груди.

– Прости, – сказал он, не глядя на Блу, когда она прислонилась к машине рядом с ним. – Это было грубо.

Блу придумала сразу несколько фраз в качестве ответа, но ни одной из них не смогла выговорить вслух. Она чувствовала себя так, как будто в ней поселилась ночная птица, которая ворочалась и трепыхалась каждый раз, когда Блу дышала.

«Он умрет, это будет больно…»

Но она притронулась к его шее, в том месте, где ровно подстриженные волосы касались воротника рубашки. Ганси не двигался. Кожа у него была горячая, и Блу ощущала слабое, очень слабое биение пульса у себя под пальцем. С Ганси было совсем не так, как с Адамом. Ей не приходилось думать, что делать. Руки сами всё знали. Так она ДОЛЖНА была чувствовать себя с Адамом. Не столько разыгрывание роли, сколько заранее определенный вывод…

Ганси закрыл глаза и подался к ней – чуть-чуть, – так что ладонь девушки плоско легла на его шею, а пальцы растопырились от уха до плеча.

Блу почувствовала, что меняется. «Скажи что-нибудь. Скажи что-нибудь».

Он поднял ее руку – осторожно и торжественно, как в танце. И поднес к губам.

Девушка застыла. Замерла. Сердце у нее не билось. Она не моргала. Не могла сказать «не целуй меня». Не могла даже сказать «нет».

Ганси просто прислонился щекой и краем губ к костяшкам ее пальцев, а потом вернул руку Блу на место.

– Я помню, – сказал он. – Не буду.

Кожа у нее горела от прикосновения его губ. Бьющееся, как птица, сердце всё дрожало и дрожало.

– Спасибо, что запомнил.

Он окинул взглядом долину.

– Ох, Джейн.

– «Ох, Джейн» – что?

– Адам не хотел, чтобы я это делал, да? В тот вечер, в «Нино», он просил меня не подзывать тебя к нашему столику, даже не пытаться. Мне пришлось уговаривать его. А потом я выставил себя таким идиотом… – Ганси повернулся к ней. – Что ты думаешь?

Блу посмотрела на него.

«Что я встречалась не с тем. Что сегодня я без всякой причины погубила Адама. Что я вовсе не такая благоразумная…»

– Я подумала, что ты придурок.

Ганси любезно произнес:

– Спасибо за прошедшее время.

И добавил:

– Я не могу… мы не можем так с ним поступить.

В ее душе шевельнулось нечто зазубренное.

– Я не вещь, которой можно владеть.

– Нет. Господи. Ну конечно нет. Но ты же понимаешь, что я имею в виду.

Она понимала. И он был прав. Они не могли поступить так с Адамом. В любом случае Блу не следовало поступать так с собой. Ее груди, губам и голове это не принесло пользы.

– Жаль, что тебя нельзя поцеловать, – продолжал Ганси. – Потому что я бы попросил лишь об одном поцелуе. Под вот этим всем… – он помахал рукой, указывая на звезды. – И мы бы никогда больше об этом не говорили.

Они могли поставить точку.

«Я хочу чего-то большего».

Блу ответила:

– Давай притворимся. Всего разок. И больше никогда не будем об этом говорить.

Каким странным, изменчивым человеком был Ганси. Тот Ганси, который повернулся к ней теперь, совершенно не напоминал того высокомерного юношу, которого она некогда встретила. Без всяких колебаний Блу обвила его шею руками. Кем она была? Девушка как будто вышла за рамки собственного тела. Поднялась выше звезд. Ганси наклонил голову – сердце Блу вновь начало кружиться – и прижался щекой к ее щеке. Он не коснулся губами ее кожи, но Блу чувствовала на лице горячее и неровное дыхание. Губы Блу были так близко к подбородку Ганси, что она даже ощущала на нем пробивающуюся щетину. Мята, воспоминания, прошлое и будущее… девушке казалось, что она уже делала это когда-то – и ей не терпелось повторить.

«Помогите, – подумала она. – Помогите, помогите, помогите».

Ганси отстранился. И сказал:

– И мы никогда не будем об этом говорить.

52

Тем вечером, после того как Ганси уехал с Блу, Ронан достал из нестираных джинсов зеленую таблетку от Кавински и забрался в постель. Полулежа в углу, он протянул одну руку Бензопиле, но та не обратила на него внимания. Она стянула печенье и теперь деловито громоздила на него разный хлам, чтобы Ронан точно не отнял добычу. Хотя она то и дело поглядывала на протянутую руку хозяина, но делала вид, что ничего не замечает, добавляя к груде вещей, под которыми скрывалось печенье, крышечку от бутылки, конверт и носок.

– Бензопила, – позвал Ронан.

Не резко, но вполне конкретно.

Узнав этот тон, птица подлетела к кровати. Она не очень любила, когда ее ласкали, но тем не менее повернула голову налево и направо, когда Ронан легонько погладил маленькие перышки по обе стороны клюва. Сколько энергии понадобилось, чтобы создать эту птицу? Насколько больше нужно, чтобы забрать из сна человека? А машину?

У Ронана загудел мобильник. Он наклонил его к себе, чтобы прочитать на экране сообщение:

твоя мама звонит мне после того как мы проводим день вместе

Ронан бросил телефон на одеяло. Обычно, видя на экране имя Кавински, он чувствовал странную безотлагательность, но только не сегодня. Не после всех этих часов, проведенных с ним. Не после того, как он приснил «Камаро». Сначала нужно было всё это осмыслить.

спроси что я увидел во сне в первый раз

Бензопила с раздражением клюнула гудящий мобильник. Она многому научилась у Ронана. Он покатал на ладони зеленую таблетку и подумал, что сегодня ничего не станет выносить из сна. Он узнал, какой вред они причиняли силовой линии. Но это не значило, что он не мог выбрать тему.

моя любимая подделка это Прокопенко

Ронан сунул таблетку обратно в карман. Ему было тепло, сонно и просто… хорошо. В кои-то веки. Сон не казался запрятанным в сознании оружием. Ронан знал, что может показать себе во сне Амбары, если постарается, но ему не хотелось видеть то, что существовало в реальности.

я сожру тебя живьем чувак

Ронан закрыл глаза. Он подумал: «Мой отец. Отец. Отец».

Когда он открыл глаза, вокруг вздымались старые деревья. Небо над головой было черным и полным звезд. Пахло дымом орешника и самшитом, семенами и лимонным моющим средством.

Его отец сидел в угольно-черном «БМВ», который приснил много лет назад. Он походил и на Ронана, и на Диклана, и на Мэтью. Красивый дьявол, у которого один глаз был цвета обещания, а другой – цвета тайны. Увидев сына, Ниалл опустил окно.

– Ронан, – сказал он.

Судя по всему, он хотел сказать: «Ну наконец-то».

– Папа, – ответил Ронан.

Он хотел сказать: «Я скучал по тебе». Но он скучал по Ниаллу Линчу, сколько помнил себя.

На отцовском лице появилась улыбка. У него была самая широкая улыбка в мире, и он подарил ее младшему сыну.

– Ты всё понял, – сказал он и поднес палец к губам. – Помнишь?

Сквозь открытое окно «БМВ», который принадлежал Ниаллу Линчу, а теперь Ронану, доносилась музыка. Летучий мотив, исполняемый на ирландских волынках, растворялся среди деревьев.

– Знаю, – ответил Ронан. – Скажи мне, что ты имел в виду в завещании.

Отец произнес:

– T’Libre vero-e ber nivo libre n’acrea. Данное завещание остается основным документом, если только не будет создан новый.

– Это лазейка, – объяснил он. – Лазейка для воров.

– Это ложь? – уточнил Ронан.

Потому что Ниалл Линч был самым большим лжецом в семье и передал эту способность старшему сыну. Между ложью и тайной не такая уж большая разница.

– Я никогда не лгал ТЕБЕ.

Отец завел мотор и медленно улыбнулся Ронану. Что у него была за улыбка, что за яростные глаза… что он был за существо. Он приснил себе и жизнь, и смерть.

Ронан сказал:

– Я хочу вернуться.

– Тогда не сдавайся, – потребовал отец. – Теперь ты знаешь как.

Ронан знал. Потому что Ниалл Линч был лесным пожаром, приливной волной, автокатастрофой, падающим занавесом, ревущей симфонией, катализатором Большого Взрыва.

И всё это он передал среднему сыну.

Ниалл Линч сжал руку Ронана. Мотор ревел; Ниалл держал сына за руку, а ногу уже поставил на педаль газа, собираясь ехать куда-то в другое место.

– Ронан, – проговорил он.

И это прозвучало так, словно он хотел сказать: «Проснись».

Когда в доме наступила тишина, Блу легла и натянула одеяло на лицо. Спать не хотелось. Из головы не выходили безжизненное лицо Адама, Ронан, доставший «Камаро» из ниоткуда и дыхание Ганси у нее на щеке.

Затем мозг уцепился за воспоминание о мяте и превратил его в воспоминание о Ганси – такое, которое принадлежало ей одной: самый первый раз, когда они увиделись. Не в «Нино», когда он от имени Адама пригласил ее на свидание, а в ту ночь на церковном дворе, когда мимо нее шли духи мертвых. Один год… максимум, которым они располагали. Все эти люди должны были умереть к следующему Дню святого Марка.

Блу впервые в жизни увидела дух – юношу в школьном свитере, с забрызганными дождем плечами.

«Как тебя зовут?»

«Ганси».

Она не могла об этом забыть.

Внизу вдруг сердито зазвучал голос Каллы:

– Я к черту сломаю эту штуку сама, если снова увижу, что ты ею пользуешься!

– Тиранка! – выпалила Мора в ответ.

Голос Персефоны что-то дружелюбно заворковал – слишком тихо, чтобы расслышать.

Блу плотно закрыла глаза. Она снова видела дух Ганси, одной рукой ухватившийся за землю. Она чувствовала его дыхание. Он касался ее спины…

Сон не приходил.

Неопределенное время спустя Мора легонько постучала пальцами по открытой двери.

– Ты спишь?

– Как всегда, – ответила Блу.

Мора забралась на узкую кровать. Она тянула подушку, пока Блу не сдвинула голову на несколько сантиметров. Затем Мора устроилась рядом. Мать и дочь лежали, как ложки в ящике шкафа. Блу снова закрыла глаза, вдыхая легкий аромат гвоздики, исходивший от Моры, и слабеющий запах мяты.

Через несколько минут Мора спросила:

– Ты плачешь?

– Немножко.

– Почему?

– Так, вообще грустно.

– Тебе грустно? Что-то случилось?

– Еще нет.

– Ох, Блу.

Мать обняла ее и подышала в волосы на затылке. Блу вспомнила слова Ганси – что она богата любовью. И подумала про Адама, который по-прежнему лежал на кушетке внизу. Если некому обнять его, когда ему грустно, наверное, не стоит удивляться, что он идет на поводу у своего гнева…

Блу спросила:

– А ты плачешь?

– Немножко, – ответила мать и всхлипнула – сопливо и неизящно.

– Почему?

– Так, вообще грустно.

– Тебе грустно? Что-то случилось?

– Пока нет. Давно.

– Так не бывает, – заметила Блу.

Мора вновь шмыгнула носом.

– Бывает.

Блу вытерла глаза наволочкой.

– Наши слезы – это еще не мы.

Мать вытерла глаза ночнушкой Блу.

– Ты права. А что такое мы?

– Наши действия.

Мора тихонько рассмеялась.

«Как это ужасно, – подумала Блу, вновь вспомнив про Адама, – не иметь матери, которая тебя любит».

– Да, – согласилась Мора. – Ты очень мудрая, Блу.

На другом конце Генриетты Серый Человек взял мобильник. Ему звонил Гринмантл.

Без какого-либо вступления он сказал:

– Дин Аллен.

Серый Человек, держа в одной руке телефон, а в другой книгу, отозвался не сразу. Затем он положил потрепанное издание англосаксонских загадок на стол корешком кверху. Вдалеке болтал телевизор. Один шпион встретил другого на мосту. Они обменивались заложниками. Им велели поторапливаться. Они не торопились.

Серому Человеку понадобилось неожиданно много времени, чтобы ухватить смысл слов Гринмантла. А потом, когда до него дошло, потребовалась еще более долгая пауза, чтобы понять, почему Гринмантл это сказал.

– Правильно, – произнес Гринмантл. – Тайны нет. Было не так трудно выяснить, кто вы. Оказывается, англосаксонская поэзия – очень маленькая область знаний. Даже студенты, пишущие дипломную работу, ее избегают. А вы знаете, как хорошо я общаюсь со студентами.

Серый Человек уже очень давно не назывался Дином Алленом. Отказаться от собственной личности было труднее, чем можно предположить, но Серый Человек, в отличие от большинства, обладал незаурядным терпением. Обычно люди меняли одну личность на другую, но Серый Человек хотел быть никем. Нигде.

Он коснулся потрепанного корешка книги.

ic eom wraetlic with pn gewin sceapen

Гринмантл добавил:

– Мне нужен Грейуорен.

(«Я – прекрасная вещь, созданная для сражений».)

– У меня его нет.

– Конечно, Дин, конечно.

– Не называйте меня так.

nelle ic unbunden aenigum hyran

nymþe searosæled

– Почему? Это ведь ваше имя, если не ошибаюсь?

(«Развязанным я никому не повинуюсь; но если опытной рукой связать меня…»)

Серый Человек молчал.

– Значит, вы не собираетесь менять свою версию, Дин? – спросил Гринмантл. – Но тем не менее продолжаете отвечать на мои звонки. Иными словами, вам известно, где находится та вещь, но у вас ее пока нет.

Серый Человек так давно похоронил это имя. Дина Аллена больше не существовало. От него отказались не без причины.

– Вот что я вам скажу, – продолжал Гринмантл. – Слушайте. К Четвертому июля вы достанете Грейуорена, позвоните мне и назовете номер обратного рейса. Иначе я сообщу вашему брату, где вы.

«Не дергайся, Дин».

Логика ускользала от Серого Человека. Очень тихо он произнес:

– Я рассказал о нем конфиденциально.

– И я отплатил вам тем же. Но оказывается, он жаждет знать, где вы, – сказал Гринмантл. – Мы поболтали, Дин. Он говорит, что утратил связь с вами в середине разговора, который очень хочет завершить.

Серый Человек выключил телевизор, но голоса на заднем плане продолжали гудеть.

– Дин, – позвал Гринмантл. – Вы там?

Нет. Не совсем. Ему казалось, что со стен сходит краска.

– Мы договорились?

Нет. Не совсем. Оружие не договаривается с рукой, которая его держит.

– Два дня – это уйма времени, Дин, – напомнил Гринмантл. – Увидимся на той стороне.

53

Адам Пэрриш и Серый Человек проспали двадцать один час. Пока они спали (без сновидений), Генриетта готовилась к Четвертому июля. На шестах над автосалонами взвились флаги. Таблички, извещавшие о парадах, предупреждали владельцев машин, что лучше им тут не парковаться. В пригородах люди покупали фейерверки – или приносили их из снов. Двери запирались – а потом их выламывали. В доме номер триста на Фокс-Вэй Адаму тихо стукнуло восемнадцать. Калла позвонила на работу, чтобы убедиться, что в результате взлома не пропало ничего важного. На парковке возле Монмутской фабрики ночью появился белый «Мицубиси» с ключом в замке зажигания и нарисованным на боку ножом. К нему прилагалась записка, которая гласила: «Это тебе. Как раз в твоем вкусе, быстро и анонимно».

Ганси нахмурился, глядя на неаккуратный почерк.

– По-моему, ему надо как-то определиться с ориентацией.

Ронан, жевавший свои кожаные браслеты, выпустил их из зубов и произнес:

– Определишься тут, если у тебя три яйца.

Такого рода шутки он обычно отпускал при Ное. Но Ноя не было.

Дома у Блу Адам проснулся. Если верить Море, он спустил ноги с кушетки, пошел на кухню, выпил четыре стакана гранатового сока и три чашки чудовищного оздоровительного чая, поблагодарил Мору за возможность воспользоваться ее кушеткой, сел в свою трехцветную машину и уехал – всё это за десять минут.

Спустя пятнадцать минут – как сообщила Мора – спустилась Персефона, с сумкой в виде бабочки, весьма благоразумно обутая (восьмисантиметровый каблук и шнуровка до бедра). Прибыло такси, и она в него села. Оно поехало в том же направлении, что и трехцветная машина.

Еще через двадцать минут Кавински написал Ронану: береги яйца

Ронан ответил: ты дерьмо

Кавински: пойдешь на 4 июля?

Ронан: ты прекратишь если я скажу что из-за этого гибнет тот мир?

Кавински: блин вот круто

– Ну? – спросил Ганси.

Ронан ответил:

– Переговоры, по ходу, не пройдут.

Через семь минут Мора, Калла и Блу влезли в старый «Форд», заехали за Ронаном и Ганси и двинулись навстречу убийственно жаркому дню.

Ганси выглядел королем, даже сидя на потрепанном заднем сиденье «Форда». Особенно сидя на потрепанном заднем сиденье. Он спросил:

– Куда мы, собственно, едем?

Мора сказала:

– Действовать.

54

– Почему мы здесь? – спросил Ронан.

Он посмотрел на Бензопилу, которая осторожно скакала по столу. Он часто брал ее с собой, и от незнакомых мест она в норме не впадала в ступор, но и не бывала полностью счастлива, если ей не удавалось произвести разведку. Бензопила остановилась, чтобы постучать клювом по очаровательной банке для печенья.

– Здесь всё в петухах, блин, как у Хичкока.

– В «Птицах»? – уточнил Ганси. – По-моему, ты что-то путаешь. Впрочем, я давно не видел этот фильм.

Они стояли в уютной полуподвальной кухне гостиницы «Приятная долина». Калла обшарила шкафы и ящики – ей, возможно, тоже было нужно осмотреться, как Бензопиле. Она обнаружила вафельницу и пистолет и положила то и другое на круглый кофейный столик. Блу стояла у задней двери, глядя вслед матери. Ронан предположил, что они с Ганси поссорились: Блу держалась от него как можно дальше.

Ганси вытянул руку и коснулся кончиками пальцев темной деревянной балки. Его явно смущало то, что он узнал по пути про Адама. Ганси всегда были рабами привычки, и теперь ему недоставало Адама и Ноя. И чтобы все его любили, и чтобы он был главным.

Ронан понятия не имел, чего хотел он сам. Он достал телефон. Может, у Кавински и правда три яйца? Может, Кавински гей? Может, Ронану стоило пойти на вечеринку в честь Четвертого июля. Он задумался о том, куда поехал Адам.

– Линч, – позвал Ганси. – Ты вообще слушаешь?

Ронан взглянул на него.

– Нет.

На столе Бензопила рвала в клочья рулон бумажных полотенец. Ронан щелкнул пальцами, и она, издав презрительное бульканье, подлетела к нему и приземлилась, громко заскрипев когтями. Как существо из сна она его вполне устраивала. Ронан даже не просил о ней. Подсознание в кои-то веки послало ему нечто приятное, а не убийственное.

Ганси спросил Каллу:

– Почему мы здесь?

Калла эхом повторила:

– Да, Мора, почему мы здесь?

Мора появилась из другой комнаты; за ее спиной Ронан заметил край кровати и серый чемодан. Что-то загремело в трубе; из крана капало. Мора отряхнула ладони и вышла на кухню.

– Потому что, когда мистер Грей выложит карты на стол, я хочу, чтобы ты посмотрел ему в глаза и убедил его не похищать тебя.

Ганси ткнул Ронана локтем.

Тот резко вскинул голову.

– Меня?

– Да, тебя, – сказала Мора. – Мистера Грея послали сюда, чтобы привезти вещь, которая позволяет владельцу выносить всякие штуки из снов. Грейуорен. Насколько тебе известно, это ты сам.

Ронан ощутил легкую дрожь при слове «Грейуорен».

«Да, это я».

Калла добавила:

– И, как ни странно, от ТВОЕГО обаяния будет зависеть, сжалится ли он над тобой.

Ронан мерзко усмехнулся. Она мерзко усмехнулась в ответ. Обе улыбки гласили: «У меня есть твой телефон».

Ронан нимало не удивился новостям. Наверное, он отчасти был удивлен, что охотникам за сокровищами понадобилось столько времени. Ему казалось, что он сам ускорил события. Ему велели не возвращаться в Амбары, а он вернулся. Отец велел Ронану никому не рассказывать про свои сны, а он рассказал. Одно за другим он нарушил все правила.

Разумеется, кто-то наблюдал за ним. Разумеется, его нашли.

– И он не единственный, кто ищет, – вдруг сказала Блу. – Ведь так? Вот почему в городе столько взломов.

Как ни странно, в подтверждение своих слов она достала розовый выкидной нож. И этот маленький ножик почему-то потряс остальных сильнее всего.

– Боюсь, что так, – подтвердила Мора.

«Грабители», – немедленно вспомнил Ронан.

Ганси начал:

– А…

Ронан прервал его:

– Так это он избил моего брата? Если да, я пошлю ему поздравительную открытку.

– Тебе какая разница? – спросила Мора, а Калла одновременно поинтересовалась:

– Думаешь, твой брат что-то ему сказал?

– Уверен, – мрачно ответил Ронан. – Но не волнуйтесь, он наврал.

Ганси наконец вернул себе контроль над ситуацией. В его голосе Ронан услышал облегчение: Ганси теперь знал достаточно, чтобы рулить. Он спросил: действительно ли мистер Грей хочет похитить Ронана, известно ли его нанимателю, что Грейуорен в Генриетте, знают ли об этом остальные. Наконец Ганси поинтересовался:

– Что случится с мистером Греем, если он не привезет то, что нужно?

Мора поджала губы.

– Давайте просто скажем «смерть». Это будет самое короткое обозначение последствий.

Калла добавила:

– Но, чтоб нам проще было принять решение, давайте предположим, что дела обстоят хуже.

Блу буркнула:

– Пускай забирает Джозефа Кавински.

– Если они возьмут того, другого, – сказала Калла, – то потом вернутся за змеей.

Она указала подбородком на Ронана. А потом взглянула на Мору.

Серый Человек стоял в дверях за спиной у Моры, с серым чемоданом в одной руке и серым пиджаком, переброшенным через другую. Он положил то и другое и выпрямился.

Наступило тяжелое молчание, которое воцаряется, когда в комнату входит убийца.

Удивляться чему бы то ни было противоречило натуре Ронана, но он невольно уставился на Серого Человека. Именно этот тип явился в Амбары и забрал коробку-головоломку. Ронан бы ни за что не применил к нему слово «киллер». Киллеры, в его представлении, выглядели иначе. Амбалы. Качки. Герои боевиков. А этот осторожный хищник не был ни тем, ни другим, ни третьим. Сложение среднее, движения ловкие, но глаза…

Ронану вдруг стало страшно. Он боялся этого человека точно так же, как ночных кошмаров. Потому что они убивали его раньше – и должны были убить снова, и он прекрасно помнил, какую боль испытывал каждый раз. Ронан ощутил страх в груди, в лице, в затылке… острый и жгучий, как удар монтировкой.

Бензопила вскарабкалась на плечо Ронана и пригнулась, не сводя глаз с Серого Человека. Она скрипуче каркнула – один раз.

Серый Человек, в свою очередь, разглядывал их с настороженным выражением лица. Чем дольше он смотрел на Ронана и Бензопилу, тем сильнее хмурился. И чем дольше он смотрел, тем ближе Ганси – почти незаметными шажками – подходил к Ронану. В какой-то момент Серый Человек уставился не на Ронана, а в промежуток между ними.

Наконец он сказал:

– Если я не привезу Грейуорена к Четвертому июля, мой брат узнает, где я, и убьет меня. Очень медленно.

И Ронан поверил ему, хотя не верил большинству вещей в своей жизни. То, что он услышал, было реально, как личное воспоминание: этого странного человека замучают в ванной, в каком-нибудь отеле Генриетты, а потом выбросят труп, и никто не станет его искать.

Серый Человек мог и не объяснять, что проще было бы отвезти Ронана к Гринмантлу. Он мог и не объяснять, что это ничего не стоило сделать против воли Ронана. Хотя Калла стояла неподалеку от пистолета, который достала из шкафа – теперь Ронан понимал, зачем она это сделала, – он сомневался в ее силах. Если бы дело дошло до схватки с мистером Греем, тот наверняка одержал бы верх.

Это было всё равно что слышать, как приближаются ночные кошмары. Нечто неизбежное.

Ганси негромко произнес:

– Пожалуйста…

Мора вздохнула.

– Братья, – сказал Серый Человек.

Он не имел в виду Диклана или Мэтью. Внезапно сила покинула его.

– Не люблю птиц.

И добавил:

– Я не похититель.

Мора бросила многозначительный взгляд на Каллу, которая притворилась, что ничего не видела.

– Вы уверены, что брат разыщет вас? – спросил Ганси.

– Я уверен, что больше не смогу вернуться домой, – ответил Серый Человек. – У меня мало вещей, но мои книги… мне некоторое время придется переезжать с места на место. В прошлый раз понадобилось несколько лет, чтобы затеряться. И даже если я уеду отсюда, это не остановит остальных. Они ищут паранормальные вспышки энергии, помимо тех, что зафиксированы в Генриетте, и сейчас их радары указывают прямо на него.

Он посмотрел на Ронана.

Ганси, которого, казалось, привели в ужас слова о том, что Серому Человеку придется бросить книги, нахмурился еще сильнее.

– Ты можешь приснить Грейуорена? – спросила Блу у Ронана.

– Ни за что, – прорычал тот.

Он знал, что должен вести себя вежливо; в конце концов, они пытались ему помочь.

– Это истощает силовую линию. Вы хотите снова увидеть Ноя? Короче, я ставлю точку.

«А Кавински нет. Дать ему волю – всё равно что стоять рядом с огромной мишенью».

– Солгите, – предложила Калла. – Отдайте вашему боссу что-нибудь другое и скажите, что это и есть Грейуорен. Пусть думает, что недостаточно умен, чтобы разобраться.

– Мой наниматель, – сказал Серый Человек, – не отличается снисходительностью. Если он обнаружит или хоть заподозрит обман, нам всем придется очень плохо.

– Что будет со мной? – спросил Ронан.

«И с Кавински?»

– Что будет, если вы меня привезете?

– Нет, – сказал Ганси, словно отвечая на совсем другой вопрос.

– Нет, – согласился Серый Человек.

– Не говорите «нет», – потребовал Ронан. – Объясните, блин. Я не сказал, что позволю себя увезти. Я просто хочу знать.

Серый Человек положил чемодан на стол, открыл его, положил пистолет поверх аккуратно сложенных брюк и защелкнул крышку.

– Моего босса не интересуют люди. Его интересуют вещи. Он извлечет то, что делает тебя таким особенным, и положит в стеклянную витрину с ярлычком. Когда его гости достаточно выпьют, он отведет их к тебе и покажет, что было внутри. А потом они будут любоваться экспонатами в других витринах.

Ронан не дрогнул (Серый Человек не знал, что Ронан, скорее, выдал бы почти любую другую реакцию, чем дрогнул). Он продолжал:

– Возможно, для тебя он сделает исключение. Но в таком случае в витрине окажешься ты весь, целиком. Он – куратор. Для своей коллекции он пойдет на что угодно.

Ронан вновь не дрогнул.

Серый Человек сказал:

– Он велел мне убить твоего отца как можно безобразнее и оставить тело там, где его нашел бы твой старший брат. Тогда он признался бы, где Грейуорен.

Секунду Ронан не двигался. Ровно столько ему понадобилось, чтобы осознать, что Серый Человек признался в убийстве Ниалла Линча. В голове у Ронана стало абсолютно пусто. А потом он сделал то, что следовало – бросился на Серого Человека. Бензопила взмыла в воздух.

– Ронан! – заорали три голоса одновременно.

Серый Человек, получив яростный удар, издал негромкое «уф». Ронан успел достать его три или четыре раза. Никто не понял, что было тому причиной – ловкость Ронана или снисходительность Серого Человека. А потом Серый Человек аккуратно перебросил противника через круглый кофейный столик.

– Мистер… Грей! – крикнула Мора, не сразу вспомнив его поддельное имя.

Бензопила, как пушечное ядро, бросилась в лицо Серому Человеку. Когда он пригнулся, защищая глаза, Ронан врезал ему в живот. Он каким-то образом умудрился присовокупить к удару несколько бранных слов. Серый Человек, пытаясь обрести равновесие, стукнулся затылком о дверной косяк.

– Да вы издеваетесь! – завопила Калла. – Ты! Красавчик!

Сгоряча она не сразу вспомнила имя Ганси.

– Останови его!

– По-моему, всё справедливо, – заметил тот.

Серый Человек небрежно скрутил Ронана в захват.

– Я понимаю, – сказал он. – Но в этом не было ничего личного.

– Было. Для. Меня.

Ронан стукнул его одним кулаком по колену, а другим в промежность. Серый Человек разжал руки. Пол очень быстро поднялся навстречу виску Ронана.

Настала тишина, которую заполняло лишь тяжелое дыхание двух человек.

Приглушенным голосом – не в силах оторвать щеку от кафеля – Ронан выговорил:

– Неважно, что ты сделаешь для меня – я тебя никогда не прощу.

Серый Человек, согнувшись, ухватился за косяк. Он пропыхтел:

– Это нормально.

Ронан с трудом поднялся. Блу протянула ему Бензопилу. Серый Человек выпрямился. Мора подала ему пиджак.

Серый Человек вытер ладонь о брюки, взглянул на Бензопилу и произнес:

– Четвертого июля, если я не придумаю что-нибудь получше, я позвоню своему нанимателю и скажу, что Грейуорен у меня.

Они все посмотрели на него.

– А потом, – продолжал Серый Человек, – я скажу, что он его не получит.

Тишина стояла долго, очень долго.

– А потом? – спросила Мора.

Серый Человек взглянул на нее.

– А потом я убегу.

55

Адам подъехал на своей трехцветной машине как можно ближе к тому месту, где раньше находился Кабесуотер, а когда дальше ехать стало нельзя, оставил ее и пошел пешком. Раньше, когда он был здесь вместе с остальными, они пользовались навигаторами и показаниями датчиков, чтобы отыскать Кабесуотер. Теперь Адам в этом не нуждался. Он сам был навигатором. Сосредоточившись, он мог почувствовать глубоко под собой силовую линию. Истощенная, неровная, она трещала и мерцала. Вытянув руки перед собой, ладонями вниз, он медленно шел по высокой траве, под которой залегала тонкая нитка энергии. Кузнечики бросались прочь с дороги. Адам внимательно смотрел себе под ноги, чтобы не наступить на змею. Тлеющее небо над головой сменилось грозовыми тучами на западном краю горизонта. Дождь Адама не пугал, но молния… молния…

Вообще-то она могла оказаться полезной. Адам подумал, что надо это запомнить.

Он посмотрел на линию деревьев справа. Листья на них еще не начали переворачиваться. До грозы оставалось несколько часов. Адам провел пальцами по стеблям травы.

Он уже очень давно не чувствовал себя так – словно и правда мог посвятить свои мысли чему-то другому, кроме мечты о сне. Как будто его разум был огромным, гудящим, алчным. Как будто всё было достижимо, если только не жалеть сил. Так Адам чувствовал себя до того, как решил поступить в Агленби.

«Мир, я иду».

Он жалел, что не догадался привезти колоду таро из дома номер 300 на Фокс-Вэй. Нечто, чтобы упростить Кабесуотеру связь с собой. Может быть, он еще за ними вернется. А теперь гораздо важнее казалось отправиться туда, где силовая линия была мощнее всего.

«Я буду твоими руками. Я буду твоими глазами».

Такой договор они заключили. И взамен он почувствовал Кабесуотер в себе. Кабесуотер не мог дать ему глаза или руки. Но было что-то еще. Что-то, что Адаму хотелось назвать жизнью, или душой, или знанием.

Это была очень древняя сила.

Адам шел и шел под собиравшимися лиловыми тучами. Что-то в нем повторяло «ах-х-х», «ах-х-х», искренне радуясь тому, что он стал самим собой – собой и чем-то большим. Что он был один и мог не бояться, что повредит кому-нибудь или пожелает лишнего.

Он дошел до крохотного ручья, который раньше вел к Кабесуотеру, а теперь просто тек в поле. Опустившись на колени, Адам провел руками над струйкой воды. Вокруг никого не было; но он улыбнулся, и его улыбка делалась всё шире и шире. Когда они в первый раз наткнулись на этот ручей, Ганси поднес к воде датчик и посмотрел на красные огоньки. Он так обрадовался – они что-то нашли, прибор сказал, что они что-то нашли!

А теперь Адам чувствовал это руками. Хребтом. Видел мысленным взором. Силовая линия – волны энергии – шла под ним, но именно здесь она отклонялась, тормозила, проходила сквозь воду, устремляясь к поверхности. Ручеек был маленький – всего лишь небольшая трещина в камне, – поэтому энергия текла тонкой струйкой.

Пророкотал гром, напомнив Адаму, что время идет. Он выпрямился и зашагал дальше, вверх по склону холма. Силовая линия выпрямилась внутри него, заставив сердце запнуться, но он продолжал идти. Кабесуотера здесь больше не было, но вспоминать о первом знакомстве с ним было почти то же самое, что переживать его вновь. Вон там они пробрались меж двух камней, следуя за течением ручейка. Вон там деревья стали делаться толще, а из-под земли показались узловатые корни. Вон там стволы покрывал мох…

И там были пруд и дерево видений. Место, где Кабесуотер изменился для Ганси. Место, где магия впервые сделалась явной для них всех.

Адам помедлил. Он вспомнил видение, посетившее его в дупле. Ганси, умирающий на земле, Ронан, взбешенный от горя и бросающий Адаму гневный вопрос: «Ты теперь доволен? Ты этого хотел, да?»

Но теперь всё должно было идти по-другому. Он изменил свое будущее. Выбрал иную дорогу.

Гром грохотал и взрывался вдалеке. Сделав глубокий вдох, чтобы успокоиться, Адам побрел по траве туда, где раньше росло дерево видений – должно было расти – росло и теперь? Видения не посещали его, но он под ногами чувствовал прилив энергии.

Да, именно здесь дерево и находилось. Присев, Адам раздвинул траву и прижал ладони к земле. Она была горячей, как живое тело. Адам закрыл глаза.

Он ощущал силовую линию, которая тянулась по обе стороны от него. Сотни миль в одну сторону, сотни в другую. В тех местах, где его линия пересекалась с другими, виднелись далекие вспышки, и на мгновение они ошеломили Адама перспективой бесчисленных чудес. Глендауэр сам по себе был чудом, но если на каждой линии, которую он чувствовал, обитало свое чудо, их хватило бы на всю жизнь – главное, проявить терпение и поискать.

«Ох, Ганси», – вдруг подумал Адам. Потому что Ганси хватало терпения. И потому что чудеса сами хотели, чтобы Ганси их нашел. Ему сейчас следовало быть здесь.

«Нет. Всё было бы не так, будь он здесь. Ты должен быть один».

Адам мысленно оторвался от Ганси и пересекающихся линий, сосредоточившись исключительно на той, что пролегала под ним. Он пронесся вдоль нее, повторяя подъемы и спады энергии. Вот она вырывалась наружу сквозь подземную реку. Пробивалась сквозь расколотый землетрясением камень. Лилась из источника. Взрывала трансформатор.

Неудивительно, что сны так истощили линию. Она напоминала перебитый провод – энергия вытекала сквозь сотню брешей.

– Я чувствую, – прошептал Адам.

Ветер зашелестел в траве вокруг.

Адам открыл глаза.

Если бы он мог заделать эти дыры, как электрик чинит кабель, то, возможно, линия окрепла бы настолько, чтобы Кабесуотер вернулся.

Адам встал, радуясь тому, что понял проблему. Это всегда было самое трудное, шла ли речь о моторе, о школе или о жизни. Принять решение несложно, если знаешь, что тебе мешает.

Кабесуотер настойчиво бормотал. Голоса шушукались внутри Адама, потрескивали где-то рядом.

«Подождите», – подумал он.

Жаль, что он не привез карты. Они помогли бы ему сосредоточиться на том, что Кабесуотер хотел сказать. «Я не смогу тебя понять. Подожди немного».

Посмотрев на склон холма, Адам увидел приближавшуюся женщину. Он заслонил глаза ладонью. Поначалу ему показалось, что это одно из видений Кабесуотера. Разумеется, издалека она казалась иллюзорной и необычной – волосы, похожие на облако, серое платье, сапоги до бедра…

Потом он понял, что у нее есть тень, форма, масса – и что она слегка запыхалась.

Персефона поднялась ему навстречу и остановилась, уперев руки в бока. Она повернулась, медленно описав круг, посмотрела на открывавшийся вид и выдохнула.

– Что ты здесь делаешь? – спросил Адам.

Она приехала, чтобы вернуть его? Чтобы сказать, что напрасно он так уверен?

Персефона улыбнулась – странно озорной, детской улыбкой. Он подумал, какой жестокой насмешкой выглядела ее версия в зеркале – ужасное создание, которое Адам видел во время ритуала. Совершенно не похожее на ту воздушную фигурку, которая сейчас стояла перед ним. Расстегнув сумку в виде бабочки, Персефона достала из нее черный шелковый мешочек. Ткань была именно такая, к какой хочется прикоснуться – гладкая, блестящая, легкая. Казалось, ничего другого в сумке не лежало.

– Ты ушел, Адам, прежде чем я успела дать тебе вот это, – сказала Персефона, доставая мешочек поменьше.

Адам ощутил его вес. То, что лежало внутри, было теплым, как живое. Как этот холм.

– Что это?

Он спросил – и вдруг понял, что Персефона удосужилась назвать его по имени. Возможно, это ничего не значило. Но казалось, она напомнила ему, кто он такой.

Адам. Адам Пэрриш.

Он достал содержимое мешочка. И на него глянуло слово.

«Маг».

Персефона сказала:

– Мои карты.

56

эй Линч я оставил эту машину не для того чтобы она стояла пока ты там сосешь

57

Серый Человек уехал из «Приятной долины» и поставил свой чемодан за дверью спальни Моры. Он не стал распаковывать вещи. В любом случае он не собирался оставаться дольше, чем до Четвертого. Смысла не было раскладываться.

Калла сказала:

– Почитайте мне стихи, а я сделаю вам коктейль.

Серый Человек произнес:

– «Наши сердца должны исполниться решимости, смелость – сделаться пламенней, а дух – возвыситься, пусть даже слабеет наша сила».

Потом он повторил это в оригинале, на древнеанглийском.

Калла сделала ему коктейль.

Затем Мора приготовила что-то с маслом, а Калла что-то с беконом, а Блу, ради самозащиты, сварила на пару брокколи. Джими готовилась к ночной смене, а Орла отвечала на несмолкающие звонки по горячей линии. Серый Человек мешался под ногами, пытаясь помогать. Он понимал, что шум, суета и беспорядок – это обычное содержание вечера в доме номер 300 на Фокс-Вэй. Нечто вроде бессодержательного танца, сложного и запутанного. У Блу и Моры была одна орбита, у Моры и Каллы – другая. Серый Человек наблюдал за тем, как босые ноги Моры описывали круги на кухонном полу.

Это была полная противоположность всему, что он культивировал последние пять лет.

Как же ему хотелось остаться.

«Ты не годишься для такой жизни», – сказал он себе.

Но сегодня он мог хотя бы притвориться.

За ужином Калла спросила:

– Ну, что дальше?

Она ела только то, что было с беконом.

Блу (которая ела только брокколи) ответила:

– Думаю, нам надо сделать так, чтобы Джозеф Кавински перестал видеть сны.

– А чего он хочет? – поинтересовалась Мора.

Блу пожала плечами из-за груды брокколи.

– Чего хотят наркоманы? Ничего.

Мора нахмурилась над тарелкой с маслом.

– Иногда всего.

– В любом случае, – сказала Блу, – мы не можем дать ему это.

Серый Человек вежливо вмешался:

– Вечером я могу поговорить с ним от вашего имени.

Блу наткнула на вилку кусок брокколи.

– Звучит неплохо.

Мора многозначительно взглянула на дочь.

– Она имеет в виду «спасибо, не надо».

– Нет, – возразила Блу, сдвинув брови. – Я имела в виду – а вы можете в процессе сделать так, чтобы он почувствовал себя полной дрянью?

– Блу Саржент! – в шоке воскликнула Мора. – Я не учила тебя жестокости!

Калла, которая от смеха вдохнула кусочек бекона, цеплялась за стол, пока не перестала давиться.

– Нет, – опасным тоном произнесла Блу. – Но иногда с хорошими детьми случаются плохие вещи.

Серый Человек улыбнулся.

– Тем не менее предложение в силе.

Зазвонил телефон. Они услышали, как наверху к нему несется Орла. С приятной улыбкой Мора схватила трубку внизу и несколько секунд слушала.

– Какая прекрасная идея. Его будет трудней отследить, – сказала она в телефон, а затем обернулась к сидевшим за столом. – У Ганси есть «Мицубиси», который мистер Грей может взять вместо своей машины. О. Он говорит, что вообще-то это идея Ронана.

Серому Человеку очень понравился этот жест. Осуществление побега представлялось намного труднее, чем он признал бы перед кем-либо из них. Нужно было подумать о машине, о деньгах на еду, о деньгах на бензин. Дома, в Массачусетсе, он оставил в раковине грязную кастрюлю, и эта мысль продолжала его преследовать.

Будет хорошо, если ему не придется красть «Кремовое Разочарование». Он обладал незаурядными способностями по части угонов, но Серому Человеку очень хотелось простого решения.

Мора сказала в трубку:

– Нет… нет, Адама здесь нет. Он с Персефоной. Уверена, всё будет в порядке. Хочешь поговорить с Блу? Нет?

Блу наклонилась к тарелке и поддела на вилку очередную головку брокколи.

Мора положила трубку. Прищурившись, она взглянула на дочь.

– Вы опять поссорились?

Блу буркнула:

– Да. Определенно.

– Я могу и с ним побеседовать, – предложил Серый Человек.

– Всё нормально, – ответила Блу. – Но… спасибо. Мама и правда не учила меня жестокости.

– И меня тоже, – произнес Серый Человек.

Он ел брокколи, масло и бекон, Мора ела масло, а Калла – бекон.

Понадобился очередной тур неистового танца, чтобы прибраться после ужина, затем начались стычки за душ, телевизор, самое удобное кресло. Мора осторожно взяла Серого Человека за руку и вывела его на задний двор. Под темными, раскидистыми ветвями бука они целовались, пока москиты не сделались безжалостны и не полил дождь.

Потом, когда они лежали в постели, у него загудел мобильник. Включилась голосовая почта. Почему-то он всегда знал, что закончится именно так.

– Привет, Дин, – сказал брат.

Он говорил медленно, спокойно и терпеливо. Братья Аллены были в этом схожи.

– Генриетта – очень славный маленький городок, правда?

58

– Скорей.

Персефона и Адам мало разговаривали той ночью, и потом, когда воинственное солнце встало на востоке – если они и обращались друг к другу, то произносили обычно это самое слово: «Скорей». Чтобы восстановить силовую линию, они уже побывали в десятке разных мест – некоторые точки находились в двух часах езды, – а теперь возвращались в Генриетту.

Адам стоял на коленях рядом с умершей розой на очередном заднем дворе. Его грязные руки прижимались к земле, рыли ее в поисках камня, который, как он знал, прятался где-то там. Персефона караулила, поглядывая на домик в другом конце двора.

– Скорей, – повторила она.

Четвертое июля уже наступало, жаркое и беспощадное. Над горами медленно двигались облака, и Адам знал, какой предстоит день: жар будет нарастать и нарастать, пока не оборвется очередной оглушительной летней грозой.

«Молния».

Его пальцы нащупали камень. Каждый раз причиной обрыва служило одно и то же – камень или водоем, который мешал прохождению энергии и рассеивал ее. Иногда Адаму достаточно было повернуть камень, чтобы почувствовать, как линия немедленно выпрямлялась – он словно поворачивал выключатель. Иногда, впрочем, ему приходилось экспериментировать, убирая исходный камень вовсе, или подтаскивая другие, или выкапывая канавку, чтобы отвести воду в другое место. Иногда ни он, ни Персефона не понимали, что нужно сделать, и тогда они доставали одну или две карты из колоды. Персефона помогала Адаму с расшифровкой. Тройка жезлов – выстрой мостик через ручей из этих трех камней. Семерка мечей – выкопай самый большой камень и положи его в трехцветную машину.

Это напомнило Адаму времена, когда он только начал учить латынь. Он всё ближе подходил к той стадии, на которой можно понимать целые фразы, не переводя предварительно каждое слово.

Он был измучен и бодр, полон эйфории и тревоги.

«Скорей».

Что делало эти камни такими особенными? Адам не знал. Пока не знал. Но они были сродни камням Стоунхенджа и Каслрига. Они каким-то образом направляли силовую линию – и выкачивали из нее энергию.

– Адам, – повторила Персефона.

Никакой машины поблизости не было, но она нахмурилась, глядя на дорогу. Руки у нее тоже были грязными, изящное серое платье запачкалось. Она напоминала куклу, найденную на свалке.

– Скорей.

Камень оказался больше, чем Адам думал. Двенадцать дюймов в поперечнике – и бог весть сколько в глубину. Было невозможно его вытащить, не выкопав розу. Адам поспешно схватил лежавшую рядом лопатку. Он взрыхлил землю, вытащил скрюченную розу и отбросил ее в сторону. Ладони у него вспотели.

– Прости, – сказала Персефона.

– За что?

Она негромко пояснила:

– Надо извиниться, когда кого-то убиваешь.

Адам не сразу понял, что она имела в виду розу.

– Она уже, в любом случае, умирала.

– Умирать и умереть – разные слова.

Адам виновато пробормотал извинение, прежде чем подсунуть край лопаты под камень. Тот вылез из земли. Персефона устремила на него вопросительный взгляд.

– Этот мы забираем, – немедленно сказал Адам.

Она кивнула. Камень отправился к остальным, на заднее сиденье.

Они едва успели отъехать, когда на подъездной дорожке, которую они только что покинули, появилась машина.

Совсем рядом.

Многочисленные камни теперь лежали сзади, но этот последний волновал Адама больше остальных. «Он может пригодиться… вместе с молнией». Для… чего-то. Для того чтобы сосредоточить силовую линию в Кабесуотере. Чтобы… создать портал.

«Скорей».

– Почему именно сейчас? – спросил он. – Почему линия прохудилась?

Персефона не отрывалась от своего занятия – раскладывания карт на приборной панели. Размытые, обведенные чернилами изображения больше напоминали мысли, чем рисунки.

– Она начала протекать не сейчас. Просто это стало очевидно, поскольку через нее проходит более сильный поток. Она – как провод. В прошлом о ней заботились жрицы. Поддерживали ее. Как мы с тобой.

– Как в Стоунхендже, – сказал Адам.

– Это очень широкий и избитый пример… но да, – негромко ответила Персефона.

Она взглянула на небо. Облака на горизонте чуть приблизились с тех пор, как Адам смотрел на них в последний раз; они еще были белыми, но уже начали громоздиться друг на друга.

– Интересно, – сказал Адам, обращаясь, скорее, к себе, чем к Персефоне, – на что будет похоже, если починить все силовые линии.

Она ответила:

– Наверное, это был бы совершенно другой мир с совершенно другими приоритетами.

– Плохой? – уточнил Адам. – Плохой мир?

Персефона взглянула на него.

– Другой – не значит плохой, правда? – спросил он.

Персефона вновь занялась картами. Перевернула еще одну.

«Надо позвонить на работу», – подумал Адам. Вечером ему нужно было выходить в смену. А он не успел сказаться больным. «Надо позвонить Ганси».

«Некогда. Надо побывать еще во многих местах, пока… пока…»

«Скорей».

Когда они выехали на шоссе, Адам заметил белый «Мицубиси», который пронесся в противоположную сторону. Кавински.

Но кто сидел за рулем? Адам вытянул шею, чтобы посмотреть в зеркальце заднего вида, но «Мицубиси» уже превратился в уменьшавшуюся точку на горизонте.

Персефона перевернула карту. «Дьявол».

И внезапно Адам понял, почему они так спешат. Он знал еще с прошлого вечера, что должен привести силовую линию в порядок, чтобы вернуть Кабесуотер. Важное дело, конечно, но не вопрос жизни и смерти.

Но теперь он вдруг сообразил, отчего торопится. Они восстанавливали силовую линию ради Кабесуотера. Они делали это сейчас, потому что она должна была понадобиться Ронану. Сегодня.

«Скорей».

59

Первое, что заметил Ронан в церкви Четвертого июля, так это подбитый глаз священника. Второе, что он заметил, – отсутствие Мэтью. Третье – что на скамье рядом с Дикланом были свободны два места. Все в церкви Святой Агнессы знали, что братья Линчи не ходили на службу поодиночке.

И это была странно обескураживающая картина. Первые несколько недель после смерти Ниалла братья всегда оставляли место для матери, как будто она могла волшебным образом появиться прямо во время службы.

«Я над этим работаю», – подумал Ронан – и выкинул эту мысль из головы.

Он опоздал на мессу, что выглядело дерзостью. Ронан опустился на скамью рядом с Дикланом, когда маленькая сморщенная женщина уже начала читать первый отрывок из Библии. «В котором Мое благоволение». Этот фрагмент Ронан любил в детстве. Вообще-то он опоздал потому, что вместе с Ганси подвозил Серого Человека от автосалона. Они отдали ему «Мицубиси», и в обмен Ронан получил обратно коробку-головоломку. Это было справедливо. Вещь из сна – за вещь из сна.

Диклан строго взглянул на Ронана. Он прошипел:

– Где Мэтью?

– Тебе лучше знать.

Прихожане на скамье позади многозначительно зашуршали.

– В воскресенье ты не пришел, – в голосе Диклана звучало обвинение. – И Мэтью говорит, ты даже не объяснил причину.

Ронану пришлось виновато признать, что так оно и было. Он лежал на капоте свежеиспеченного «Камаро» и даже не задумывался, какой теперь день. Потом до него дошло, на что намекал Диклан: возможно, Мэтью отомстил Ронану, в свою очередь, исчезнув безо всяких объяснений. Разумеется, заставить Ронана в одиночку отсидеть службу рядом с Дикланом было бы превосходным наказанием, но почему-то он сомневался, что Мэтью это спланировал.

– Да ладно, – шепнул Ронан. – Наш младший не настолько умен.

Диклан удивленно и ядовито покосился на брата. Правда всегда его тревожила.

– Ты звонил ему? – спросил Ронан.

– Он не отвечает.

Диклан прищурился, словно отказ отвечать на звонки был заразной болезнью, которую младший брат подхватил от Ронана.

– Ты видел его утром?

– Да.

Ронан пожал плечами.

– Он не пропускает службу.

Прозвучало невысказанное: «В отличие от тебя».

– Значит, иногда пропускает.

– Это всё ты виноват, – вполголоса сказал Диклан, и его взгляд метнулся на пустое место рядом с Ронаном, потом перебежал на священника. – Я велел тебе держать рот на замке. Велел не высовываться. Ты хоть раз в жизни можешь сделать то, о чем тебя просят?

Кто-то толкнул ногой в спинку скамьи. Ронану этот поступок показался в высшей степени некатолическим. Он обернулся, изящный и опасный, и, подняв бровь, взглянул на немолодого мужчину, сидевшего сзади. И немного подождал. Мужчина отвел глаза.

Диклан похлопал его по плечу.

– Ронан.

– Перестань вести себя так, как будто ты всё знаешь.

– Я знаю достаточно. Я прекрасно знаю, что ты за существо.

В иные времена эти слова заструились бы по жилам Ронана как яд. Но сейчас ему некогда было отвлекаться. В мире Ронана мнение старшего брата котировалось очень низко. Вообще-то он находился здесь только из-за Мэтью, а без Мэтью не было и поводов оставаться. Он выскользнул в проход.

– Ронан, – яростно шепнул Диклан, – ты куда собрался?

Тот поднес палец к губам. По обе стороны от него змеилась улыбка.

Диклан молча покачал головой и вскинул руку, словно собираясь поставить точку в их отношениях. И, разумеется, тоже солгал, потому что никогда не мог этого сделать. Но в ту минуту восемнадцатилетие и свобода казались гораздо ближе, чем раньше, и Ронану было плевать на всё.

Когда он открыл огромную, массивную дверь и вышел – ту самую дверь, в которую некогда вошел с недавно обретенной Бензопилой, – то достал мобильник и позвонил Мэтью.

И услышал автоответчик.

Ронан не поверил своим ушам. Он сел в машину, намереваясь вернуться на Монмутскую фабрику, и позвонил еще раз.

Автоответчик.

Он не мог это так оставить. Ронан сам не знал почему. Конечно, бывало, что Мэтью забывал телефон. И младший брат ходил далеко не на все службы, особенно на дополнительные мессы по выходным.

Лицо Серого Человека, избитый священник, мир, перевернувшийся вверх ногами…

Ронан нажал на газ и покатил по раскаленным улицам. Подпирая руль коленом, он позвонил брату еще раз. И услышал автоответчик.

В этом было что-то неправильное.

Когда он въехал на парковку у Монмутской фабрики, с номера Мэтью пришло сообщение.

Наконец-то.

Ронан затормозил, выключил мотор и взглянул на экран.

ну че у тя там сука

Вовсе не такую эсэмэску он ожидал получить от младшего брата. Прежде чем Ронан успел обдумать ответ, пришло сообщение и с номера Кавински.

ну че у тя там сука

И внутри у Ронана что-то перевернулось.

Через несколько секунд Кавински написал еще.

привези что-нибудь веселое чтоб отметить четвертое июля иначе посмотрим какие таблетки лучше всего действуют на твоего брата

Ронан сразу же схватил телефон и позвонил Кавински.

Тот немедленно ответил.

– Линч, как приятно тебя слышать.

– Где он? – спросил Ронан.

– Знаешь, первые несколько раз я просил вежливо. Ты приедешь праздновать Четвертое? Ты приедешь? Приедешь? Ну, на тебе машину, блин. Ты приедешь? Сам виноват. Привези сегодня что-нибудь интересненькое.

– Нет, – сказал Ронан.

Тысяча кошмаров о смерти Мэтью. Кровь в волосах, кровь во рту, мухи в глазницах, мухи, облепившие внутренности…

– О, – сказал Кавински и рассмеялся медленно и мерзко. – А я думаю, да. Или я начну пробовать на нем разные штуки. Он будет моим главным номером сегодня. Бум! Если хочешь увидеть, как что-то взрывается…

Ронан повернул ключ и опустил ручной тормоз. Дверь Монмутской фабрики была открыта, и там, вопросительно вскинув руку, стоял Ганси.

– Тебе это так не сойдет.

– Сошло даже с моим стариком, – ответил Кавински. – И Прокопенко. Уж не обижайся, но с ними было посложнее, чем с твоим братцем.

– Ты очень сильно ошибся. Я тебя убью.

– Смотри не подведи, Линч.

60

Ганси влетел в дом номер 300 на Фокс-Вэй, заметно опередив грозу. Он не стучал. Просто ворвался, когда Блу расшнуровывала кеды после очередной подработки – выгула собак.

– Джейн! – крикнул он.

У нее что-то оборвалось в животе.

– Блу!

И тогда она поняла, что случилась беда.

Ронан влетел следом за ним, и, если бы Блу недооценила ситуацию, глядя на Ганси, она бы всё поняла, глядя на Ронана. Глаза у него были дикие, как у загнанного в ловушку зверя. Остановившись, он ухватился рукой за косяк, и его пальцы поползли по нему вверх.

– Что случилось? – спросила Блу.

Они рассказали.

Некоторое время они рыскали в толпе, наблюдавшей за парадом, и безуспешно искали Мору либо Каллу. Они съездили к дому Кавински и обнаружили, что он пуст. А потом, ближе к вечеру, Блу показала им поле, где собирались местные любители автогонок. Именно там ежегодно проходила праздничная вечеринка Кавински. Казалось невероятным, что ни Ронан, ни Ганси никогда там не бывали. Казалось невероятным, что Блу, ученица самой обычной городской школы, знала о Кавински нечто особенное, чего не знали они. Но, возможно, эта часть жизни Джозефа Кавински вообще не имела отношения к Агленби.

Его вечеринки в честь Четвертого июля пользовались дурной славой.

Два года назад он, по слухам, где-то раздобыл настоящий танк, чтобы дать финальный залп салюта. Большой, серо-зеленый, с какими-то русскими надписями на боку. Это, конечно, было слухом и оставалось слухом, поскольку история заканчивалась тем, что Кавински взорвал танк. Блу знала старшеклассника, который уверял, что ему достался кусок обшивки.

Три года назад ученик средней школы, располагавшейся за три округа от Генриетты, получил передоз чем-то до тех пор невиданным в больнице. Впрочем, людей впечатлил не передоз, а то, что пятнадцатилетний Кавински уже тогда умел втягивать в свои игры людей, которые находились от него в сорока пяти минутах езды. Чисто теоретически – сколько шансов было умереть на вечеринке у Кавински?

Каждый год десятки машин ждали на стартовой черте. Никто не знал, откуда они брались и куда девались потом. Неважно, были ли у тебя права. Всё, что требовалось – умение давить на газ.

В прошлом году Кавински, по слухам, запустил фейерверк так высоко, что к нему домой явились представители ЦРУ. Блу считала эту историю сомнительной. Ясно же, что случившимся должно было заинтересоваться управление национальной безопасности.

В этом году в полумиле от стартовой черты стояли две «Скорые помощи» и четыре полицейских машины. Достаточно близко, чтобы поспеть вовремя. Достаточно далеко, чтобы не видеть происходящее.

Кавински был неприкасаем.

Гоночное поле – длинное, пыльное, окруженное холмами, – было уже забито, когда они приехали. Откуда-то доносилась музыка, оптимистичная и добродушная. Грили наполняли воздух запахом горящего угля и забытых сосисок. Никакого алкоголя видно не было. Не было и печально знаменитых машин, которые, по слухам, появлялись позже. Чуть поодаль старый «Мустанг» и «Понтиак» мерились силами, разбрасывая резину и пыль, под одобрительные крики зрителей, но их поединок казался до жути игривым и беззаботным. Толпились тут и взрослые, и дети. Ронан уставился на девочку с воздушным шариком в руке, как на какое-то удивительное существо.

Ей-богу, они ожидали чего-то другого.

Ганси стоял и с сомнением озирался.

– Ты уверена, что это тусовка Кавински?

– Еще рано, – объяснила Блу и тоже огляделась.

Она разрывалась между желанием быть узнанной кем-то из одноклассников и опасением, что ее заметят в компании ребят из Агленби.

– Да ему нечего тут делать, – сказал Ронан. – Ты ошиблась.

– Я не знаю, приехал он или нет, – огрызнулась Блу, – но место то самое. Вечеринка всегда здесь.

Ронан уставился на один из динамиков. Из него лилось нечто, что, по мнению Блу, называлось яхт-рок. Ронан был изрядно на взводе. Старшие оттаскивали с его пути ребятишек.

– Джейн говорит, место то самое, – повторил Ганси. – Значит, так и есть. Давайте искать.

И они принялись искать. По мере того как удлинялись вечерние тени, они пробирались сквозь толпу, спрашивали, где Кавински, и заглядывали за постройки на краю поля. Они не нашли его, но, когда вечер превратился в ночь, характер вечеринки слегка изменился. Первыми исчезли дети. Затем начали уходить взрослые, которых сменили подростки-старшеклассники. Стали появляться красные пластмассовые стаканчики. Яхт-рок становился мрачнее, глубже, непристойнее.

«Мустанг» и «Понтиак» исчезли. Какая-то девушка протянула Блу таблетку.

– У меня лишние есть, – пояснила она.

Нервные окончания, внезапно накалившись, словно вспыхнули под кожей. Блу покачала головой.

– Нет, спасибо.

Когда девушка протянула руку Ганси, он очень долго смотрел на нее, не сознавая, что это грубо. Всё это так разительно отличалось от привычного окружения Ричарда Ганси, что он лишился дара речи.

А потом Ронан выбил таблетку из руки девушки. Та плюнула ему в лицо и ушла.

Ронан медленно развернулся.

– Где ты, падла?

Зажглись прожектора.

Толпа взревела.

Динамики над головой заговорили по-испански. Громыхание басов отдавалось у Блу в ступнях. В небе прогремел настоящий гром.

Взревели моторы, и толпа подалась назад, чтобы пропустить машины. Все руки были воздеты в воздух. Люди прыгали, танцевали, радовались. Кто-то заорал:

– Боже, храни Америку!

На стартовую черту выехали десять белых «Мицубиси». Они были совершенно одинаковы – зияющие черные пасти, зазубренный нож на боку, огромные спойлеры. Один рванулся вперед и резко свернул, оставив за собой огромный клуб пыли. Она окутала машину целиком – не осталось ничего, кроме двух лучей, прорезающих серое облако.

Толпа обезумела.

– Это он, – сказал Ронан, расталкивая с пути подростков.

– Линч, – позвал Ганси. – Ронан! Задержись!

Но Ронан опередил его на несколько шагов. Он направлялся прямо к одинокой машине. Пыль рассеялась, и стало видно, что Кавински стоит на крыше.

– Давайте что-нибудь сожжем! – прокричал он.

Он щелкнул пальцами. Послышались шипение и вой, и внезапно первый фейерверк спиралью взмыл в хаотическую синеву, высоко над прожекторами. Кавински рассмеялся, громко и безумно.

– Имел я вас всех…

Он сказал что-то еще, но его слова затерялись за ревом музыки. Их заглушили басы.

– Мне это не нравится, – крикнул Ганси на ухо Блу.

Но никакого другого способа не было.

Они нагнали Ронана, когда он добрался до Кавински. Тот теперь стоял рядом с машиной. Что бы ни символизировало такое начало, выглядело оно неприятно.

– А, привет, – сказал Кавински с презрительной ухмылкой. Взглядом он нашел Блу и Ганси. – Это папочка. Дик, ты сегодня внезапно с девушкой? У Линча какие-то проблемы?

Ронан ухватил Кавински за горло – и в кои-то веки Блу порадовалась. Еще один фейерверк с визгом взмыл в черное небо. Мимо мелькнула молния.

– Где он? – спросил Ронан.

Это были не слова, а рык.

Кавински, казалось, ничто не смутило. Он указал на «Мицубиси» позади него, потом на другой, потом на третий, и произнес – слегка придушенным голосом:

– В машине. Или в той. Или в той. Или в той. Сам понимаешь. Они все выглядят одинаково.

Он ударил Ронана коленом в живот. Ахнув, тот разжал руки.

– Вот в чем штука, Линч, – продолжал Кавински. – Когда я сказал «со мной» или «против меня», я, в общем, не думал, что ты выберешь «против».

Блу подскочила, когда один из «Мицубиси», стоявших позади нее, сорвался с места – взвыл мотор, закружился дымок. Она пыталась представить, сколько сил понадобится, чтобы обыскать их все. Чтобы не терять из виду те, которые они уже остановили и осмотрели. Машины были одинаковые, с идентичными номерами. Буквы на табличках гласили: ВОР.

– Но в чем-то, – закончил Кавински, – так даже лучше. Ты знаешь, как я люблю взрывы.

Ронан сказал:

– Мне нужен мой брат.

– Сначала, – проговорил Кавински, разжав ладонь и показав зеленую таблетку, – спаси свою жизнь. Скоро вернусь, детка.

Он бросил таблетку на язык.

И через секунду вырубился – сначала рухнул на колени, затем привалился к машине. Блу и Ганси смотрели на его неподвижное тело, ничего не понимая. На руках у Кавински вздулись вены, жила на шее билась в такт с басами.

– Блин, – сказал Ронан и нырнул в машину. Открыв бардачок, он стал рыться в содержимом. Наконец он нашел то, что искал – еще одну зеленую таблетку. – Блин, блин.

– Что случилось? – спросила Блу.

– Он спит, – ответил Ронан. – И я не знаю, с чем он вернется. Ничего хорошего не будет. Блин, Кавински!

– Мы можем его остановить? – спросил Ганси.

– Только если убьете, – сказал Ронан и сунул таблетку в рот. – Найдите Мэтью. И выкатывайтесь отсюда.

61

Ронана бросило в сон. Когда он приземлился, до крови ободрав локти о землю, Кавински уже был там – пригнувшись и прикрывая лицо, он боролся с колючим кустарником. Деревья, которые Ронан так хорошо знал, нападали на него. Их ветви превратились в когти. Что-то в Кавински было не то и не так по сравнению с лесом вокруг. Словно сон отметил его как самозванца.

– По ходу, тайное место у нас одно и то же, – сказал Кавински и ухмыльнулся.

Лицо у него было исчерчено царапинами от шипов.

Ронан ответил:

– Сегодня никакого воровства не будет.

– Иногда, – сказал Кавински, оскалившись, – ты просто приходишь и берешь. Согласие необязательно.

Ветви задрожали над ними. Загремел и треснул гром, близко и по-настоящему, совершенно по-настоящему.

– Тебе необязательно это делать, – сказал Ронан.

– А ничего другого нет, чувак.

– Есть реальность.

Кавински рассмеялся.

– Реальность! Реальность – это то, что выдумывают для тебя другие.

– Реальность – это то, где другие живут.

Ронан вытянул руки.

– Что здесь есть, Кавински? Ничего! Никого!

– Только мы.

И в этих словах звучало неприятное понимание, еще усиленное сном. «Я знаю, кто ты такой», – некогда сказал Кавински.

– Этого недостаточно, – произнес Ронан.

– Не говори, как Дик Ганси, чувак. Не надо. Он тебе не пара. И не говори, что не думаешь в эту сторону. Я знаю твои мысли.

– Ганси для меня – нечто совсем другое, – возразил Ронан.

– Но ты не сказал, что не думаешь в эту сторону.

Ронан молчал. Гром рокотал у него под ногами.

– Нет. Не сказал.

– Тем хуже, старик. Ты и в самом деле всего лишь его собачка.

Но Ронана это ничуть не уязвило. Когда он думал о Ганси, то вспоминал про переезд на Монмутскую фабрику, про ночи, проведенные в товарищеской бессоннице, про летние поиски короля, про то, как Ганси заступался за него перед Серым Человеком. «Братья».

Ронан сказал:

– Жизнь – это не только секс, наркотики и машины.

Кавински встал. Колючие ветки захлестали его по ногам, цепляясь за штанины. Глаза под тяжелыми веками встретили взгляд Ронана, и Ронан вспомнил все те разы, когда они с Кавински смотрели друг на друга через окно машины. Какой он испытывал при этом тайный трепет. Уверенность, что Кавински не станет выслушивать от других, кто он такой.

Кавински произнес:

– Вот такая у меня жизнь.

Он посмотрел на деревья, а затем, вытянув руку, щелкнул пальцами, как в ту секунду, когда запускал первый фейерверк.

Лес завопил.

Ну или завопило то, что призвал Кавински. Этот крик отозвался в позвоночнике Ронана. Потом как будто кто-то резко зажал ему ладонью ухо. Воздух дрогнул. То, что приближалось, было огромным.

Деревья мерцали и плакали, гнулись и трепетали. Уже и без того истощенная линия иссякла и почернела. Ничего не осталось. Кавински высосал всё, чтобы создать своего зверя.

– Тебе необязательно это делать, – повторил Ронан.

Шар огня. Летучий взрыв. Дракон, костер, ад и зубы. Воплощенная в живое существо гибель «Мицубиси».

Приземлившись, оно широко раскрыло пасть и закричало. Раньше Ронан ничего подобного не слышал. Это было оглушительное шипение огня, заливаемого водой. На плечи Ронана дождем посыпались искры.

Он чувствовал, как это существо ненавидело его. Как оно ненавидело и Кавински. Как оно ненавидело весь мир.

Оно было очень голодным.

Кавински посмотрел на Ронана мертвыми глазами.

– Не отставай, Линч.

А потом он и дракон исчезли.

Кавински проснулся – и забрал зверя с собой.

Скорей.

Если бы Адам и Персефона не успели добраться до последнего места утечки, то не нашли бы его. Потому что, пока они стояли в темноте, глядя на огромное и гладкое искусственное озеро, линия затихла внутри Адама.

«Кавински», – немедленно подумал тот. Он знал это – точно так же, как брошенный с высоты предмет знает, что падает. Разумом и физически. Точно так же, как недавно понял, что у Ронана есть причина для спешки.

Он был прав.

Ронан нуждался в силовой линии. Немедленно. Время истекло.

Но силовая линия умерла, и Кабесуотер в душе Адама молчал. Остались только озеро, похожее на черное зеркало, машина, полная камней, и мешочек с картами, которые больше ничего ему не говорили.

– Что будем делать? – спросил он у Персефоны.

Вдалеке завыли фейерверки – угрожающе, как бомбы.

– А я не знаю.

Он ткнул рукой, указывая на карты.

– Вы ведь ясновидящая! Разве вы не можете взглянуть на карты? Без силовой линии они ничего мне не говорят!

Над головой прогремел гром; от облака к облаку метнулась молния. Силовая линия даже не трепетала. Кавински приснил нечто огромное, а Ронану не хватало энергии.

Персефона спросила:

– Ты маг или нет?

– Нет! – немедленно отозвался Адам.

В нем ничего не было. Линия умерла – и вместе с ней всё ИНОЕ в его душе.

– Магом меня делал Кабесуотер.

В глазах Персефоны отражалась неподвижная гладь озера

– Твоя сила, Адам, не связана с другими людьми. Или вещами.

Адам никогда в жизни не был сильным.

– Уметь что-то делать, обладая определенными предметами, и ничего не уметь, когда их нет, – это не значит быть магом, – продолжала Персефона. – Маг видит, что́ перед ним, и находит связи. Маг способен сделать волшебным что угодно.

Адам страстно пожелал, чтобы линия под ним пробудилась. Если бы он уловил хотя бы намек на энергию, то, возможно, понял бы, как оживить этот последний отрезок. Но силовая линия молчала. Мертво.

– Ну, – сказала Персефона – очень тихо и мягко. – Ты маг? Или нет?

Адам закрыл глаза.

Связи.

Он подумал о камнях, об озере, о грозовых тучах. О молнии.

Как ни странно, он вдруг подумал о «Камаро». О том, как они нуждались в аккумуляторе, просто чтобы доехать до дома.

In indigent…

Да.

Он открыл глаза.

– Мне нужен камень из машины, – сказал Адам. – Тот, последний.

Скорей.

– Адам? – спросил Ронан. – Это правда ты?

Потому что внезапно пейзаж изменился. Деревья сдвинулись вбок, трепеща ветвями, и вдруг показалось уродливое искусственное озеро, которое они недавно обнаружили с Ганси. Адам сидел на корточках на берегу, выкладывая какой-то замысловатый узор.

Настоящий Адам? Или иллюзия?

Адам внимательно взглянул на него. Он был такой же, как всегда, и в то же время другой.

– Линч, что Кавински увидел во сне?

– Огненную хрень, – ответил Ронан.

Ему нужно было проснуться. Лежа на земле, там, на поле, он бы не выжил.

Адам посмотрел себе за плечо и энергично зажестикулировал.

– Как победить эту тварь?

Ронан осторожно прощупал сон. Он казался тонким, как ниточка расплавленной карамели. Отсюда ничего нельзя было вынести…

– Никак. Здесь ничего нет.

Персефона подбежала к Адаму, держа в руках большой плоский камень.

– Что ты делаешь? – спросил Ронан.

– Чиню линию, – сказал Адам. – Начни что-нибудь придумывать. Постараюсь всё наладить к тому моменту, когда ты закончишь.

Ронан услышал далекий крик. Он доносился извне. Сон рушился вокруг него.

– Скорей, – велела Персефона.

Адам посмотрел на Ронана.

– Я знаю, что это был ты, – произнес он. – Я догадался. Насчет платы за жилье.

Он удержал взгляд Ронана на мгновение дольше положенного, пока у того не освободилось что-то внутри. Он уже хотел заговорить. Но тут Адам вскочил, выхватил у Персефоны камень и побежал к другому берегу.

– Давай, – сказала Персефона.

Ронан повернулся к дрожащим деревьям.

– Кабесуотер. Мне нужна твоя помощь. Тебе нужна моя помощь.

«Хищник, – прошептали деревья. – Грабитель».

Некогда было спорить.

– Я пришел не для того, чтобы красть! Ты хочешь спасти себя?

Тишина.

Чертов Кавински.

Ронан прокричал:

– Я – не он, слышишь? Я не такой. Черт возьми, ты же меня знаешь. И всегда знал. Разве ты не помнишь моего отца? Мы оба Грейуорены!

И тут наконец появилась Девушка-Сирота. Да. Она выглянула из-за ствола. Если она ему поможет, он сумеет забрать что-нибудь из сна. Хоть что-то. Ронан протянул к ней руку, но она покачала головой.

Vos estis unum tantum.

(«Ты – единственный».)

По-английски она добавила:

– Много воров. Один Грейуорен.

И в нем, наподобие грезы, возникло осознание. Многие способны делать сны реальностью, но мало кто умеет разговаривать со снами. Он должен был стать правой рукой Кабесуотера. «Разве ты не знал этого? – спросил Кабесуотер (но не словами). – Разве не знал с самого начала?»

– Прости, – сказал Ронан. – Я не знал. Ничего не знал. Мне пришлось всё выяснять самому, и на это ушла куча времени. Понимаешь? Пожалуйста, помоги. Я не справлюсь без тебя.

В его руках вдруг оказалась коробка-головоломка. И она не казалась иллюзией. Она была тяжелой, прохладной, настоящей. Ронан покрутил колесики, пока не сложил по-английски слово «пожалуйста». Потом перевернул коробку на загадочную сторону. Он уже знал, что это не язык людей, а язык деревьев. Ронан прочел: T’implora.

Эффект оказался мгновенным. Листья двигались и шелестели на ветру, которого он не чувствовал, – только теперь Ронан понял, СКОЛЬКО деревьев молчало до сих пор. Бормоча, шепча и шипя на трех разных языках, они дружно соглашались: да, мы поможем.

Он с облегчением закрыл глаза.

Всё будет хорошо. Они дадут ему оружие, он проснется и уничтожит дракона, прежде чем случится беда.

Но в темноте, под сомкнутыми веками, он услышал: тк-тк-тк.

«Нет, – подумал Ронан. – Только не эта тварь».

Он узнал стук ее когтей. Щелканье ее клюва.

Из сна – в кошмар. Вот так.

Это был даже не страх, а ужас. Предчувствие боли. Во сне она убивала его очень долго…

– Не поможет, – сказал Ронан деревьям.

Он опустился на колени и вцепился пальцами в мягкую землю. Он знал, что не сумеет спасти себя, но не мог просто сдаться без боя.

– Это не поможет никому.

Деревья прошептали: «Quemadmodum gladius neminem occidit, occidentis telum est».

«Меч – не убийца, он лишь орудие в руке убийцы».

Но ночные кошмары были не тем оружием, которым Ронан умел владеть.

– Я не могу их контролировать! – крикнул он. – Они просто хотят меня убить!

Ночная тварь взмыла над деревьями, заслоняя небо. Непохожая на те, что он видел раньше. В три раза больше. Воняющая аммиаком. Белая, как снег. Когти у нее были желтоватыми и прозрачными, с красными кончиками. Розовые вены выступали на истрепанных в лохмотья крыльях. Крошечные красные глаза альбиноса яростно смотрели с морщинистого лица. Вместо одного безжалостного клюва у твари росли сразу два – и они вопили в унисон.

Адам, на другой стороне озера, поднял руки, указывая на небо. Он напоминал пришельца. Видение. Молния ударила в камень рядом с ним.

И силовая линия, как замершее сердце, вздрогнула и ожила.

Кабесуотер вернулся.

– Скорей! – вопил Адам. – Ронан, давай!

Ночной кошмар зашипел.

– Это всего лишь ты, – прошептала Девушка-Сирота. Она держала Ронана за руку, сидя на корточках рядом с ним. – Ты так ненавидишь себя?

Ронан задумался.

Кошмар-альбинос кинулся к нему, простирая когти.

Ронан выпрямился и вытянул руку, как делал, подманивая Бензопилу.

– Нет, – ответил он.

И проснулся.

62

Не считая того, что Серый Человек испортил себе жизнь, план увести остальных из Генриетты сработал на все сто. Гринмантл, очевидно, никогда вполне не доверял ему, поскольку сразу же поверил в его признание в воровстве. Он ругался и грозил, но, ей-богу, худшее уже было сделано, поэтому словам Гринмантла недоставало силы.

И новости, очевидно, распространялись быстро. Фары ехавшей позади машины обозначали двух человек, которые, как он выяснил, навестили «Приятную долину». А еще два огонька – расчетливые и неумолимые – обозначали его брата.

«Следуй за мной, следуй за мной».

Милю, две, три, пятнадцать Серый Человек играл с преследователями в салочки. Машина, в которой ехали охотники за сокровищами, пыталась не привлекать к себе внимания. Та, что катила следом, даже и не пыталась. Именно так он понял, что там его брат. Брат всегда хотел, чтобы Дин знал, что сейчас будет. Это было частью игры.

«Мой брат. Мой брат. Мой брат».

Поначалу его парализовала мысль о том, что брат так близко. Единственным способом сосредоточиться на управлении машиной было припоминать, чего он достиг как Серый Человек, по сравнению с достижениями Дина Аллена. Потому что Дин Аллен неумолчно советовал ему остановиться и больше не убегать. «Будет только хуже, – тихо шептал он, – если ему придется тебя искать».

Серый Человек, с другой стороны, отвечал: «Он – тридцатидевятилетний инвестиционный менеджер. Из соображений эффективности ему, пожалуй, просто нужно дважды выстрелить в голову и отправить в офис компании с неопределенной запиской».

Слышался в нем и чей-то третий голос. Этот голос вообще не говорил о брате. Он – возможно, это был мистер Грей – постоянно вспоминал обо всем, что осталось позади. Прелестные уголки Генриетты, беззастенчивая ширь улыбки Моры, новый рокот внезапно ожившего сердца. Мистер Грей скучал даже по «Кремовой Гадости».

Взгляд Серого Человека упал на записку, прикрепленную к рулю.

«Это тебе. Так, как ты любишь – быстро и анонимно».

Он придумал такой прекрасный план, изящный и простой. Ему нужно было сделать лишь одно – отказаться от всего. До сих пор он не допустил ни одной ошибки…

А потом что-то произошло.

Вокруг не было ничего, кроме деревьев, дороги и темноты, но внезапно огоньки приборов, дремавших на пассажирском сиденье, полыхнули.

Не мерцание, не намек – это был буквально вопль в ночи. Фары позади него на мгновение отстали – водители ударили по тормозам, потому что их датчики, несомненно, выдали точно такой же скачок.

«Нет», – подумал Серый Человек. Кто-то из этих глупых мальчишек в Генриетте опять заснул и всё испортил.

Но дело было в чем-то другом.

Потому что лампочки горели ровно и вызывающе. В обычное время энергия поднималась в момент сотворения иллюзии, а затем резко падала. Но теперь она оставалась на одном уровне. И не слабела, пусть даже Серый Человек удалялся от Генриетты со скоростью семьдесят миль в час.

За спиной у него первая машина притормозила. Возможно, они усомнились в истории Серого Человека. Предположили – как и Серый Человек, – что кто-то где-то воспользовался Грейуореном.

Но чем дольше продолжали гореть лампочки и вопить сигналы, тем очевиднее становилось, что это не Грейуорен. Показания датчиков оставались неизменными – и вдобавок они шли отовсюду. Это, очевидно, была силовая линия, о которой ему говорили в доме на Фокс-Вэй. Что-то с ней произошло, и она ожила, заставив цифры взмыть до небес.

Машина, ехавшая за ним, продолжала следовать прежним курсом, но медленно. Ее пассажиры увидели то же самое, что и Серый Человек, – и смутились.

И до него постепенно дошло. Пока силовая линия выдавала такие цифры, Грейуорен оставался невидим. Единичную вспышку энергии невозможно заметить, если бушует энергетическая буря.

Следовательно, не стоило волноваться, что за Грейуореном явятся новые охотники. Никому не удалось бы использовать эти данные, чтобы определить хоть что-то, помимо общего расположения линии. Следовательно, если бы Серый Человек сумел каким-то образом избавиться от двух дилетантов, у него осталась бы лишь одна причина бежать из Генриетты.

Его брат.

Ронан создал свою ночную тварь, чтобы сразиться с драконом. И они сразились.

Они вздымались всё выше в темноте, сплетаясь друг с другом. Мимо пролетали фейерверки, освещая их чешую. Толпа, пьяная, легковерная, жаждущая чудес, ободряюще вопила.

Ронан и Кавински, стоя на земле, запрокинули головы, наблюдая за своими творениями.

Те были прекрасны и ужасны. Когда когти и огонь встречались, искры так и сыпались. Ужасающий вой, похожий на визг фейерверка, рвался из клювов ночного ужаса.

Выше, выше, выше, во тьму. Глаза Ронана заметались по толпе. Ганси и Блу разделились; он видел, как они распахивают дверцы «Мицубиси», ища Мэтью. Гонщики остановились: все смотрели на драконов. Машин было не так много. «Ганси и Блу его найдут. Всё будет хорошо».

Но потом огненный дракон Кавински оторвался от ночного кошмара. Он прижал свои газообразные лапы к туловищу, нырнул и с оглушительным шипением врезался в прожектор. На дракона этот удар не произвел никакого эффекта, но прожектор опрокинулся. Послышались испуганные вопли; столб повалился, как дерево.

Лицо Кавински было озарено. Он вскочил на ноги, когда огненный дракон атаковал другой прожектор. Языки пламени взметнулись и рассеялись. Лампа взорвалась.

Ночной ужас спикировал с неба и вцепился в дракона. Оба рухнули наземь и покатились в пыли – а потом снова взмыли вверх.

Никто особо не боялся. А чего бояться?

Музыка продолжала орать. Машины ездили. Над ними сражались драконы, и это было частью вечеринки.

Огненный дракон закричал тем же ужасным криком, что и раньше. Он устремился туда, где у машины стояли Кавински и Ронан.

– Останови его, – сказал Ронан.

Кавински не сводил глаз с дракона.

– Его теперь не остановишь, Линч.

Разъяренный дракон вращался в воздухе, раскинув крылья. Несясь вдоль поля, он тащил за собой огненный шлейф. Дракон оттолкнулся от крыши одного из автомобилей. Когти взвизгнули по металлу, и машина взорвалась. Дракон взвился в небо. Порыв воздуха перевернул стоявший неподалеку «Мицубиси», как игрушку.

«Мэтью?»

Ганси, на другой стороне поля, замахал руками и затряс головой, пытаясь привлечь внимание Ронана. Это значило: «Мэтью тут нет».

– Скажи, в какой машине мой брат, – потребовал Ронан.

– В белой.

Дракон собрался с силами. Он, очевидно, вновь готовился ринуться вниз. Просто удивительно, как хорошо Ронану были видны его глаза, несмотря на высоту. Ужасные глаза. Не то что пустые – но, если посмотреть сквозь пламя, дым и еще раз пламя, становилось ясно, что в их глубине нет ничего другого.

Толпа замолчала.

В тишине смех Кавински казался громче обычного.

Из толпы раздался одинокий вскрик. Нечто вроде пробного шара – кто-то пытался решить, не пора ли наконец испугаться.

Когда ночной кошмар Ронана, хлопая крыльями, устремился к дракону, чудовище Кавински прижало свои газообразные лапы к туловищу, и из его пасти пошел серный дым. Оно было смертоносно, как раковая опухоль. Как радиация. Оно могло даже не пускать в ход зубы.

Кавински щелкнул пальцами. Взмыл еще один фейерверк, прочертив сияющую линию между двумя тварями. Он ядовитым цветком распустился над ними.

Ночной кошмар врезался в огненного дракона. Оба рухнули наземь и вкатились в толпу. Теперь послышались крики – люди разбегались с пути. Два чудовища перевалились через машину. Взлетели в воздух. Снова упали.

– Ронан! – послышался пронзительный крик Блу.

Она заглянула в очердной «Мицубиси» – Мэтью не было и там. Толпа рассыпалась. Где-то завыла сирена. Было столько огня… Как будто дракон Кавински постепенно переделывал мир по своему образу и подобию. Большая часть прожекторов отключилась, но гоночное поле сияло ярче прежнего. Каждая машина превратилась в факел.

Огненный дракон устремился к Ганси и Блу.

Ронану даже не пришлось кричать. Его зверь и так знал, что делать. Ночная тварь хотела того же, чего и Ронан.

«Спаси их».

Ночной ужас оплел крылья дракона. Противники проплыли мимо Ганси и Блу, едва разминувшись с ними.

Ганси крикнул:

– Сделай что-нибудь!

Ронан мог убить Кавински. Тогда остановился бы и дракон. Но одно дело – сознавать это. И совсем другое – смотреть на Кавински, который стоял, вытянув руки над головой, с горящими глазами, и думать: «Я могу его убить».

А главное, это была неправда.

Ронан не мог его убить.

– Так, – рыкнул он, схватив Кавински за руку. – Хватит. Где мой брат? Всё, я сказал. Где он?

Кавински указал свободной рукой на «Мицубиси» рядом.

– Да забирай! Ты ничего не понял, чувак. Я хотел именно ЭТОГО…

И указал на борющихся чудовищ.

Выпустив его, Ронан побежал к машине. Он распахнул заднюю дверцу. В салоне было пусто.

– Его тут нет!

– БУМ! – прокричал Кавински.

Взорвалась еще одна машина. Роскошные языки пламени стелились над землей, вырываясь из салона, как грозовые облака. Ронан захлопнул дверцу, и Кавински спустился на капот. Он дрожал от восторга.

Прижав одну руку к впалой груди, другой он достал из заднего кармана солнечные очки в белой оправе. Кавински надел их, скрыв глаза. В стеклах отражался ад вокруг.

На противоположном конце поля огненный дракон вновь издал ужасный крик. Он освободился от ночного кошмара.

И устремился к ним.

И внезапно до Ронана дошло. Он понял, что горели все машины, кроме одной. Дракон уничтожил иллюзии, созданные Кавински. И теперь он летел к ним – воплощенная ярость разрушения. За ним несся ночной кошмар, менее изящный, похожий на клочок пепла, подхваченный ядерным ветром.

Сквозь окружающий хаос едва пробивался какой-то стук.

Мэтью был в багажнике.

Ронан обежал машину – нет, нет, не так, открывается изнутри. Он бросил взгляд на дракона. Тот мчался прямо к ним, целеустремленный и злобный.

Распахнув дверцу, Ронан открыл багажник, выскочил, снова обежал вокруг машины и увидел, как Мэтью ногами выбил крышку. Выкатившись наружу, младший брат пьяно пошатнулся и ухватился за капот.

Ронан чуял запах угля и серы.

Он бросился к брату. Оттащил его от машины. И крикнул Кавински:

– Слезай!

Но тот не отводил взгляда от двух чудовищ. Он сказал:

– Мир – это ночной кошмар.

Ужас зашевелился в душе Ронана. Точно такое же ощущение возникло у него на вечеринке, когда он понял, что Кавински собирается взорвать «Мицубиси».

Вокруг, поднятая драконьими крыльями, закружилась пыль.

Ронан в ярости заорал:

– Слезай, сука!

Кавински не отвечал.

А потом раздался «вух!», который он слышал во сне – мощный удар крыльев по воздуху.

Это было – как взрыв, выжигающий весь кислород в помещении.

Ронан обхватил Мэтью руками и нагнулся.

Через секунду огненный дракон врезался в Кавински. Сквозь него, вокруг него, окружив пламенем. Кавински упал. Не так, как падает человек от удара, а так, как будто он принял зеленую таблетку. Он рухнул на колени, затем мешком свалился с машины.

В нескольких шагах от него безжизненно упал наземь дракон.

Non mortem, somni fratrem.

На другой стороне поля один из «Мицубиси», еще дымящийся, с грохотом врезался в стенку. Ронан, даже не видя водителя, мог сказать, что это был Прокопенко. Спящий.

Значит, Кавински умер.

Но он умирал с тех пор, как Ронан с ним познакомился. Они оба умирали.

«Смерть – скучный побочный эффект».

Солнечные очки в белой оправе лежали на земле возле ног Ронана. Он не стал поднимать их. Он крепко прижал к себе Мэтью, пока не желая его отпускать. Мысленно Ронан перебирал эти сцены – брат, выкарабкивающийся из багажника, огонь, охвативший машину, падающий Кавински…

Он столько раз видел во сне, как с ним происходит что-то ужасное.

Над головой захлопал крыльями кошмар-альбинос. Мэтью и Ронан взглянули на него.

Тк-тк-тк.

Оба клюва щелкали. Это была жуткая тварь, совершенно невообразимая, но Ронану надоело бояться. Страха больше не осталось.

Мэтью, содрогнувшись, уткнулся лицом в плечо старшего брата, беззащитный, как ребенок. Он прошептал, едва выговаривая слова:

– Что это?

Ночной кошмар даже не подумал проверить, цел ли он. Он взглянул на своего создателя – и взмыл вверх, перевернувшись несколько раз на лету. Он устремился в ночь, неведомо куда.

– Всё хорошо, – сказал Ронан.

Мэтью поверил ему. А почему бы и нет? Ронан никогда не лгал. Он посмотрел поверх головы брата на Ганси и Блу, которые бежали к нему. Сирены завывали где-то рядом, красные и синие огни мигали в облаке пыле, напоминая стробоскоп в ночном клубе. Ронан до чертиков обрадовался, увидев рядом Ганси и Блу. Почему-то – хотя они приехали сюда вместе – ему казалось, что он очень долго был один, и вот наконец одиночество кончилось.

– Эта штука… один из папиных секретов? – шепотом спросил Мэтью.

– Ты сам увидишь, – ответил Ронан. – Потому что я расскажу тебе всё.

63

Серый Человек не мог придумать, как избавиться от охотников за сокровищами, не столкнувшись с братом.

Но это было немыслимо.

Серый Человек вспомнил карту, которую вытащила ему Мора. Десятка мечей. Максимум плохого. Он думал, что это значило покинуть Генриетту; но на самом деле, хотя уезжать ему и правда страшно не хотелось, это было еще не самое плохое, что могло случиться.

Худшим всегда был брат.

«Тебе придется быть храбрым», – сказала Мора.

«Я всегда храбрый».

«Еще храбрее».

Брат так долго преследовал его. Мучил, дразнил, находясь за сто миль, даже когда Серый Человек учился, тренировался, становился опаснее и опаснее. Он позволил брату лишить себя всего.

И что же в самом деле мешало ему столкнуться с братом теперь? Страх? Неужели брат был смертоноснее, чем Серый Человек? Неужели он правда мог отнять у него что-то еще?

Серый Человек вновь вспомнил улыбку Моры. Подумал про шум и хаос дома номер 300 на Фокс-Вэй, про веселую болтовню Блу, про сэндвич с тунцом в закусочной, про заколдованные синие горы, которые звали его домой.

Он хотел остаться.

Персефона похлопала его по колену. «Я знаю, что вы поступите правильно, мистер Грей».

Продолжая ехать, Серый Человек потянулся назад и вытащил свой серый чемодан. Держа руль одной рукой и то и дело переводя взгляд с чемодана на мокрую от дождя дорогу, он нашел любимый альбом «Кинкс».

И сунул диск в плеер.

Затем он достал пистолет, который прятал в кухонном шкафу в «Приятной долине». Проверил его, чтобы убедиться, что предусмотрительная Калла не вынула все патроны.

Не вынула.

Серый Человек съехал с шоссе.

Он решил остаться. Или хотя бы умереть, пытаясь это сделать.

В зеркальце заднего вида Серый Человек заметил, как две машины свернули вслед за ним. Впереди виднелись два тусклых придорожных кафе. Идеальный символ усталости – бодрствующие огни дальнобойной забегаловки. Он выбрал ту, что побольше.

Он уже мог разглядеть силуэт брата за рулем второй машины. Возраст не изменил очертания его подбородка и форму ушей. «Возраст, – подумал Серый Человек, – вообще не особенно изменил этого человека». И он почувствовал, как в животе заклубился страх.

«Кинкс» признавались, что больше не хотят блуждать.

Серый Человек подъехал к бензоколонке.

Он кое-что знал про автозаправки: ночью это было одновременно самое подходящее и неподходящее место для убийства. Потому что здесь, в бессонном ночном свете, Серый Человек становился уязвим. Даже если рядом не оказывалось других машин, на него смотрели две камеры видеонаблюдения. А кассир, следивший за экранами, был всего в одной секунде паники от того, чтобы нажать тревожную кнопку. Только самый легкомысленный убийца нанес бы удар жертве на бензоколонке. Убить здесь кого-то означало попасться.

Брат Серого Человека не попался бы. Он был опасен, но не потому что безрассуден. Как раз наоборот.

А охотники за сокровищами, скорее всего, вообще не были профессиональными киллерами. Просто громилы узкой специализации, умевшие вламываться в дома и обладавшие достаточной ловкостью, чтобы не сломать ценную вещь, которая попала к ним в руки.

Разумеется, брат Серого Человека не подъехал близко к заправке – он остановился в темноте у мусорного бака и стал ждать.

Вторая машина тоже притормозила, но Серый Человек опустил окно и помахал им. Чуть помедлив, они подъехали и стали бок о бок.

В машине сидели двое юных головорезов, оба усталые и раздраженные. Тот, что на пассажирском сиденье, держал на коленях разные приборы. Серый Человек взглянул на кучу конфетных оберток и бутылок из-под газировки, на одеяло, валявшееся на заднем сиденье. Значит, как минимум последние два-три дня они практически не выходили из машины. Серый Человек, в общем, даже не сердился на них за то, что они разгромили его номер в «Приятной долине». Возможно, на их месте он сам сделал бы то же самое – пока не набрался опыта. А может, и нет. Но, во всяком случае, они были не так плохи, как те двое, которых он оставил в лесу.

«Вот почему вы – лучший», – сказал Гринмантл.

Да. Серый Человек и правда был лучшим.

Разумеется, они не ожидали, что он остановится, а если и ожидали, то не думали, что он запросто облокотится на окно, под вопли «Кинкс»: «Не убивай себя!»

– Добрый вечер, – любезно сказал Серый Человек.

На заправке пахло чем-то, очень давно жареным.

– Эй, – сказал водитель неуверенно.

– Вижу, вы меня преследуете, – произнес Серый Человек.

– Эй! – запротестовал водитель.

Серый Человек вежливо поднял руку.

– Давайте не будем тратить время зря. У меня нет того, что вы ищете. Я солгал своему боссу. Сказал, что необычные показания связаны с известным вам объектом, поэтому он продолжал покрывать мои расходы, пока я его искал. А затем я сообщил, что забрал упомянутый объект и что ему придется раскошелиться. Как вы видите, это не сработало.

Они уставились на него, слишком ошарашенные, чтобы ответить сразу.

– Эй, – повторил водитель в третий раз.

Пассажир потер лицо ладонью и задумчиво потыкал пальцем в продолжавшие сиять датчики у себя на коленях.

– А откуда нам знать, что ты не врешь?

– А зачем мне врать? – поинтересовался Серый Человек.

Он указал на «Мицубиси».

– Давайте будем честны. Я с легкостью мог бы вас обогнать.

Во всяком случае он так думал. Машина на вид была быстрая.

Впрочем, его собеседники, очевидно, не сомневались, поскольку оба нахмурились.

– Слушайте, я остановился только из профессиональной любезности, – продолжал Серый Человек. – Я вижу, вы, ребята, занимаетесь этим не так долго, как я, но, надеюсь, вы сделали бы то же самое для любого человека в моем положении.

Он хотел сказать, что они могут обыскать его машину, но это прозвучало бы чересчур нетерпеливо и виновато. Они решат, что он выбросил «объект».

Они снова нахмурились. Парень на пассажирском сиденье спросил:

– Так что же с показаниями?

– Я вам сказал. Я соврал насчет показаний, поскольку знал, что некоторое время мне это будет сходить с рук. Эти цифры дает линия геологического разлома. Можете поездить по горам, если хотите убедиться сами. Идеально совпадает.

Они так отчаянно хотели ему поверить. Он видел это в их налитых кровью глазах, в прикушенных губах. Они гнались за призраком – но весьма немногие, помимо Серого Человека, обладали для этого нужным терпением. Они желали поставить точку, заняться чем-то более конкретным.

– Но что мы скажем нашему боссу?

– А я знаю? – спросил Серый Человек. – Между прочим, я сейчас в бегах именно потому, что мой босс мне не поверил.

– Справедливо, – заметил парень на пассажирском сиденье.

Он помолчал и добавил:

– Мне надо отлить.

Серый Человек победил.

– Запишите мой номер телефона, – сказал он. – Давайте не терять связи.

Они обменялись номерами. Пассажир пошел в туалет на заправке. Водитель сказал:

– Да-а… блин. У вас сигареты не найдется?

Серый Человек торжественно покачал головой.

– Бросил год назад.

Он никогда не курил.

Водитель кивком указал туда, где по-прежнему в тени ждал брат. По бледным пятнам фар струился дождь.

– А он что?

– Этот осторожный тип? Не знаю. Наверное, придется выманить его из-под камер.

Водитель внимательно посмотрел туда, куда указывал Серый Человек.

– Блин. Я про них даже не подумал.

Серый Человек постучал себя по кончику носа. Он сказал:

– Это совет. Ладно, давайте оставаться на связи.

– Ага, – ответил водитель. – Кстати…

Серый Человек остановился. Он старался дышать ровно.

– Что?

Водитель ухмыльнулся.

– Клевая табличка.

Серый Человек лишь через пару секунд вспомнил, что там написано.

– Спасибо, – сказал он. – Я предпочитаю говорить правду, когда могу.

Он поднял окно и тронулся с места. Тут же поехала и машина брата. Это был гладкий маленький двухдверник, очевидно, выглядевший изящно дома, в Бостоне. В пятнах уличных фонарей он покатил вперед, преследуя Серого Человека.

Автозаправка – это одновременно лучшее и худшее место для убийства. Потому что за колонкой, снабженной камерами, зачастую расположена парковка, где усталые дальнобойщики могут немного вздремнуть. Иногда там помещаются только десять-пятнадцать фур. Иногда двадцать или сорок. Парковка редко освещена, а камер там не бывает никогда. Только машины – и донельзя утомленные водители.

На этой заправке парковка была большая, и Серый Человек заехал на дальний край. Он остановился за самой большой фурой.

Вот и всё.

На сей раз – действительно всё.

Серый Человек ощущал острия каждого из десяти мечей, пронзающих его.

Серые дни напоминали ему, что лучше просто сдаться…

«Кинкс» пели: «Ночь темна, как твоя душа».

Брат подъехал к белому «Мицубиси» и остановился бок о бок. Он сидел в машине, такой скромный и деликатный на вид. Он отрастил аккуратную бородку, которая еще подчеркивала симпатичный изгиб густых бровей. Все считали, что у него дружелюбное лицо. Часто говорят, что у социопатов пугающие глаза, но только не у его брата. Когда он хотел слиться с толпой, то делался невероятно добродушным и любезным. Даже теперь, сидя в машине, с кривой улыбкой на губах, он казался героем.

«Дин, мы сейчас попробуем одну штуку».

– А, братишка, – сказал он.

По долгому опыту он знал, что его голос сам по себе способен парализовать Серого Человека. У него была масса времени, чтобы спокойно переварить жертву.

– Ты и я… снова вместе.

И этот голос произвел обычный эффект – влил в жилы яд воспоминаний. Десять лет пронеслись в голове Серого Человека.

лезвие

порез

удар

ожог

щипок

грязь

крик

Серый Человек взял с пассажирского сиденья пистолет и выстрелил в брата. Дважды.

– Нет, – сказал он. – Только я.

Он достал из бардачка перчатку и переклеил записку со своего руля на руль машины брата.

Потом включил музыку погромче, поднял окно и выехал на шоссе.

Он возвращался домой.

Эпилог

Секрет – странная штука.

Есть три типа секретов. Первый знаком всем: для него нужны как минимум двое. Тот, кто хранит секрет, и тот, кто ни за что не должен его узнать. Второй немного сложнее – это секрет, который ты хранишь от самого себя. Каждый день тысячи признаний утаиваются в глубине души, и никто из обладателей этих душ не знает, что их скрываемый от самих себя секрет сводится к одним и тем же двум словам: я боюсь.

И есть третий тип секрета, самый тайный. Секрет, о котором не знает никто. Возможно, когда-то кто-то о нем и знал, но унес это знание в могилу. Или, быть может, это бесполезная тайна, странная, одинокая, нераскрытая, потому что никто никогда и не пытался ее раскрыть.

Иногда, в очень редких случаях, секрет остается нераскрытым, поскольку он слишком велик, чтобы его мог объять человеческий ум. Слишком необычен, слишком обширен, слишком страшен, чтобы о нем задуматься.

У всех в жизни бывают секреты. Мы храним их – или их хранят от нас. Мы игроки или пешки. Секреты и тараканы – вот что останется в конце.

У Ронана Линча бывали всякие секреты.

Его первым секретом был он сам. Он был братом лжеца и братом ангела, сыном сна и сыном сновидца. Он был воинственной звездой, полной бесконечных возможностей, но в итоге, когда Ронан спал на заднем сиденье, по пути в Амбары тем же вечером, он придумал вот что:

Параграф 7

Дополнительное условие

После моей смерти моим детям должен быть дозволен свободный доступ в «Амбары», хотя они не обязаны вновь жить там, пока им всем не исполнится восемнадцать.

А потом, когда он проснулся, они все помогли перенести Аврору Линч в машину. И в тишине повезли ее, руководствуясь координатами из тетради Ганси.

Кабесуотер полностью восстановился. Он был широк и загадочен, знаком и зловещ. Сновидец и сон. «Каждое дерево, – подумал Ронан, – было голосом, который он, возможно, слышал и раньше». И там они встретили Ноя, сутулого, виновато махавшего им. Рядом, сунув руки в карманы, стоял Адам, а с другой стороны – Персефона, с тесно переплетенными пальцами.

Когда они перенесли Аврору через границу Кабесуотера, она проснулась – как раскрывается роза. И когда она улыбнулась Ронану, он подумал: «А Мэтью правда похож на нее».

Она обняла его и сказала: «Цветы и во́роны» – потому что хотела, чтоб он знал: она всё помнит.

Потом она обняла Мэтью и сказала: «Милый мой», потому что он был ее любимцем.

Она ничего не сказала Диклану, потому что его там не было.

Вторым секретом Ронана был Адам Пэрриш. Адам стал другим, с тех пор как заключил договор с Кабесуотером. Сильнее, дальше, непривычнее. Ронан невольно любовался странными и изящными чертами его лица. Адам стоял сбоку, пока братья Линч оживляли свою мать, а затем произнес:

– Я должен вам кое-что показать.

И они зашагали за ним в глубь Кабесуотера. Рассвет начинал румянить стволы деревьев.

– Пруд пропал, – сказал Адам. – Тот, где рыбки меняли цвет для Ганси. Но теперь…

Пруд сменился наклонной слоистой каменной плитой. Она была исполосована и изборождена глубокими царапинами – некоторые из них проходили насквозь, до самой земли. Прохладная чернота манила.

– Пещера? – спросил Ганси. – И как далеко она идет?

Адам сказал:

– Я не заходил. По-моему, это опасно.

– И какой следующий шаг? – подозрительно спросил Ганси.

Трудно было сказать, кого он подозревал – Адама или пещеру.

Адам ответил:

– Сделать ее безопаснее.

Нахмурившись, он взглянул на Ронана, словно ощутил на себе его взгляд.

Ронан отвел глаза.

Третьим секретом была сама пещера. Когда они наконец вернулись к дому номер 300 на Фокс-Вэй, солнце уже взошло. К огромному удивлению Ронана, у обочины стоял белый «Мицубиси». На мгновение ему показалось… нет, на крыльце вместе с Каллой действительно стоял Серый Человек. То, что он находился здесь, а не в сотнях миль от Генриетты, было невероятным. Но не невозможным.

Пока Персефона поднималась на крыльцо, Калла обвиняющим тоном сказала:

– Это ты виновата. Ты знала, что так и будет?

Персефона хлопнула своими черными глазами.

– Мистер Грей? – спросила Блу. – Как…

– Нет, – перебила Калла. – Потом. Пойдемте со мной.

Она повела их наверх, в комнату Моры. Толкнула дверь и отступила.

На ковре стояла растаявшая свеча. Рядом, в квадрате солнечного света, лежала, накренившись, гадальная миска.

– Кто это сделал? Где мама? – спросила Блу.

Калла молча подала ей записку. Они все прочитали ее через плечо Блу.

Торопливыми, размытыми буквами там было написано: «Глендауэр под землей. Я тоже».

От автора

Я хочу поблагодарить всегдашних подозреваемых, но особенно – Джексона Пирса, без которого этой книги в буквальном смысле слова не существовало бы. Я благодарю Бренну Йованофф за начало и Тессу Графтон за конец.

Мои издатели продолжают меня поражать, в первую очередь Дэвид Левитан, неизменно снисходительный к моим причудам, и Бекки Эмсел, неизменно их поддерживающая. Как всегда, я хочу сказать огромное спасибо Рейчел Горовиц и Джанель Делуиз за то, что благодаря им мои книги читают во всем мире.

«Макдак» на Блу-Ридж, ты спас мне жизнь во время дедлайна, и не один раз, а дважды. Я этого никогда не забуду. Розовых пони вам всем.

Лаура Реннерт, ты тоже спасла мне жизнь во время дедлайна, и не один раз, и не два – ты делаешь это постоянно. Этого я тоже не забуду. Розовых пони тебе до скончания дней.

Чем бы я была без своей семьи? Папа, спасибо за драконов. Мама, спасибо за потраченное время. Эд, тебе пришлось больше года прожить в обществе Кавински. Никакие пони этого не искупят.

Примечания

1

Имя Блу по-английски означает «синий» (blue).

2

Институт Пибоди – одна из наиболее престижных консерваторий США. Основана в 1857 году.

3

Описанное в данной главе может быть смертельно опасно. Это плод вымысла. Повторение действий героев чревато летальным исходом. (Прим. ред.)

Content

Мэгги Стивотер
Похитители снов

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

Эпилог

От автора

Примечания