Ю. В. Чайковский

Мысы Ледовитого напоминают

Исторические очерки и повесть

Памяти Зиновия Михайловича Каневского (1932–1996), героического полярника и необыкновенного человека

© Ю. В. Чайковский, 2015

© Товарищество научных изданий КМК, издание, 2015

Издание второе, исправленное и дополненное

* * *

На корешке:

слева — северная часть Евразии на англ, карте 1690 года: сплошной морской берег между Атлантическим и Тихим океанами; пролив Карские Ворота отсутствует,

справа — урочище Юдомский Крест на космич. снимке. См. Прилож. 11 к Очерку 4.

На передней обложке:

Акватория пути А. В. Колчака в шлюпке открытым морем, август 1903 г.

От мыса Высокого до мыса Эмма 137 км.

Мысы Эмма, Эммелины и София названы героями Арктики в честь своих жён и невесты. А мыс Надежды? О нем см. Повесть, конец главы 3.

Мыс Преображения назван Колчаком 6 (19) авг., в день Преображения Господня.

Мыс Жилой — это бывший мыс Вознесения, куда Колчак и его спутники пристали на вельботе в бурю, настигшую их на обратном пути с острова Беннета

На врезках:

вверху — Флаг «Зари»;

слева внизу — «Заря» на первой зимовке [Колчак, 1909, с. 169]. Перед нею виден приливомер.

справа внизу — крест в память столетия спасательного похода Колчака. Установлен на юге восточного берега острова Беннета (2003 г.)

На задней обложке:

Долина истоков рек: М. Анюя, Чауна и Анадыря (объект 7 на карте перед титулом)

На врезках:

вверху — Чукотка на франц. карте Г. Делиля (1706 г.)

внизу: «Экспедиция Дежнёва» (художник Клавдий Лебедев, ок. 1900 г.)

Обозначения

АК — Адмиралтейств-коллегия

АН — Академия наук; РАН — Российская АН

АР — Азиатская Россия (трехтомник, 3-й том — указатель и список литературы). СПб., 1914

ВИЕТ — Вопросы истории естествознания и техники (журнал, Москва)

ВКЭ-1 — Вторая Камчатская экспедиция. Морские отряды (сборник документов), том 1. М., 2001

ВКЭ-2 — То же, том 2. СПб., 2009.

ВСЭ — Великая Северная экспедиция, 1733–1743

ГЭСЛО — Гидрографическая экспедиция Северного ледовитого океана, 1909–1915

ДКО — Двинско-Колымская опись (исследование побережья Ледовитого океана в ходе ВСЭ)

ИПРАМ — Исторический памятник русского арктического мореплавания. См. список литературы.

ЛР — Ларьков, Романенко (см. Список литературы)

НБЕ — Новый энциклопедический словарь / Изд. «Брокгауз и Ефрон». СПб., 1909–1916. Вышло 29 томов (до слова «Отто»)

П-1, П-2, П-3, П-4, П-5 — Петрухинцев, 1996; 2001; 2006; 2009; 2014 (см. Список литературы)

ПСФ — плавание Симса — Фаддея, описанное в ИПРАМ

РАЭ — Русские арктические экспедиции…Л., 1964 (см. список литературы)

РБС — Русский биографии, словарь. СПб., 1905–1916 (16 ненумерованных томов). Переиздано с добавлением неизданных в своё время томов (24 ненумеров. тома): М., 1996 —.

РГО — Русское (Всесоюзное) географическое общество

РИБ — Русская историческая библиотека, т. 2. СПб., 1875. (Сборник документов)

РМ — Русские мореходы… М., 1952 (см. список литературы)

РПЭ — Русская полярная экспедиция под руководством Э. В. Толля, 1900–1902

СВ — Северо-Восточный

СИРИО — Сборник Императорского Русского исторического общества. СПб., Юрьев (ныне Тарту), 1867–1916, всего 146 томов. (Сборники документов)

4–1, 4–2 ит.д. — работы Ю. В. Чайковского (см. их список)

LIA — Little ice age (Малый ледниковый период)

Автор благодарен С. М. и Я. О. Злочевским за всестороннюю помощь

Пролог

Словно брошенная казачья шапка, лежит поверх Евразии страна Таймыр, как бы напоминая нам, смотрящим на карту, сколько сибирских казаков и стрельцов сложило головы, стремясь покорить Крайний Север. И, словно примятый султан на шапке, высится на севере Таймыра полуостров Челюскин. Его крайняя точка, мыс Челюскин — самая северная на материке Евразии, 77° 43′ с.ш.

О полярных походах много написано (и, как увидим, еще очень мало понято). Совсем, однако, немного пишут о той удивительной экспедиции, что открыла север Таймыра — о Великой северной экспедиции (ВСЭ)[1].

Полуостров Челюскин необитаем[2], и первыми, кто достоверно побывал тут, были вовсе не казак-землепроходец, не сборщик дани, не печорский мореход и не исконный житель Таймыра. То были участники ВСЭ: штурман Семён Челюскин и два солдата — Андрей Прахов и Антон Фофанов. Они в 1742 году прошли тут с востока на запад с нартой (нарта — лёгкие сани за собачьей упряжкой) по прибрежному льду. То был первый год правления Елизаветы Петровны.

К вечеру 9 мая[3] увидали мыс с холмом, оставили на холме знак — торчащее среди камней бревно — его везли для этого тысячу вёрст и довезли, хотя страдали без дров очень. Челюскин записал в путевом журнале: «мыс Северной Восточной», и под этим именем мыс значился 130 лет на всех картах. А вот о самом Челюскине и его подвиге знало всё это время лишь несколько историков, да и те часто отзывались о нём без всякого почтения. Не странно ли? Странностей тут много.

Почему со штурманом были солдаты, а не матросы? Почему так рано по календарю (льды не могли вскрыться раньше августа) и так поздно исторически? Ведь остальной арктический берег был тогда уже почти сто лет известен до западной Чукотки. Где их корабль? Где его командир?

Увы, когда Челюскин и его солдаты объезжали Таймыр в санях, корабль их, раздавленный льдами «Якуцк»[4], давно лежал уже на дне морском, а лейтенант Василий Прончищев, его первый командир, лёг в могилу еще раньше. Гибель корабля во льдах понятна, но почему на нём умер командир?

Донесение о смерти Прончищева писал как раз Челюскин, он назвал причиной цынгу, а это весьма странно, поскольку был август, ели свежую сырую рыбу, и вся команда была здорова. Правда, тогда же умерла и Татьяна Прончищева, жена, но от чего — Челюскин не написал. Опять странность.

А что определил судовой врач? Увы, кто был в то время врачом «Якуцка», мы, несмотря на обилие документации, не знаем. Тоже странно. На самом мысе Челюскин, на обелиске в память о той экспедиции, значатся сразу два врача — Карл Бекман и Иоанн Филатов, но Бекман прибыл, как видно по документам, лишь вместе с новым командиром, а Филатов ни в одном известном документе экспедиции не значится. Фамилия же взята (удивительно, но факт) с могильного креста, стоявшего когда-то у селения Усть-Оленёк; возможно, крест стоял уже тогда, когда «Якуцк» пришел туда зимовать. (См. сноски 2, 3 на с. 332.)

Кстати, список «Экипаж дубель-шлюпки „Якуцк“» на пьедестале обелиска прелюбопытен. Не столько вереницей ошибок (хотя тоже странно: что помешало избежать их?), сколько самим своим составом — в нем 25 имён, но среди них всего 2 матроса. Как парусное судно плавало почти без матросов? И это как раз не ошибка: за все годы плавания «Якуцка» на нем по штату было 2 матроса.

Разумеется, при нужде на ванты лазили и квартирмейстеры (младшие унтер-офицеры), и кто-то из мастеров, но этого мало. И кто сидел на вёслах этого парусно-гребного судна? Едва ли унтеры исполняли чёрные работы — субординация, то есть разделение обязанностей (как и прав), была тогда жесточайшая. Ответ прост: на «Якуцке», кроме людей, указанных на обелиске, и священника, было еще 23 солдата. Зачем так много? И как они все умещались на маленьком (в 2 шлюпки длиной) судне?

Новый командир, лейтенант Харитон Лаптев, появился на «Якуцке» лишь через 3 года после гибели Прончищева (а не через год, как значится на обелиске). Почему так поздно? Что делала все эти годы команда? Это неясно, как неясно и то, почему Челюскин, 3 года командуя кораблём, не получил офицерского чина. Ведь начальник экспедиции право такое имел и других штурманов в офицеры производил.

А дальше — больше. Почему Челюскин, вернувшись в Петербург, ещё целых 9 лет ждал чина лейтенанта? В этом он сильно отстал от других штурманов той же экспедиции, куда менее выдающихся; а один из них, никогда не командуя, уже через 10 лет стал контр-адмиралом. И почему никто из участников той знаменитой экспедиции не получил наград? Словом, сплошные странности.

Все они, однако, меркнут перед главной загадкой: как вся экспедиция могла состояться? Ведь в отрядах её было несколько тысяч человек, они одновременно обследовали Арктику от Баренцева моря до запада Чукотки, а в Тихом океане проплыли как до Америки, так и до Японии. Кто задумал, разработал, финансировал, собрал и целых десять лет направлял столь грандиозное предприятие? Этого никто не знает. То есть, конечно, мы знаем, что вопрос поднял великий мореплаватель Витус Беринг, но он был мал чином и выступал как проситель. Знаем, что указ об экспедиции вышел за подписью императрицы Анны Иоанновны (правила в 1730–1740 гг.), но никто не допускает, что в том была её сознательная воля. Так кто же? Об этом пойдёт речь в Очерке 4, где окажется, что по сути это неизвестно. И даже вопроса никто не ставит.[5]

Впрочем, ВСЭ вовсе не исключение: никто не знает много очень важного из истории Арктики. Например, почему уже на картах времён Колумба довольно верно изображен арктический берег Евразии?[6] (Грубые измышления появились позже.) Или: почему всюду пишут, что русские мореходы торговали с жителями Енисея еще при Иване Грозном, тогда как реально первый известный корабль прошёл в Енисей лишь через триста лет и притом был английским?[7] Почему плавания (если они не выдумка) прекратились на три века?

Этим и подобным вопросам посвящена данная книга, и сразу скажу, что ответы сыщутся отнюдь не на все вопросы, какие будут заданы. Надеюсь, что в будущем найдутся историки, которые и на них ответят.

Вообще же, хотя на географической карте Земли уже нет белых пятен, но

«в истории Арктики такие пятна есть — затерявшиеся во времени и пространстве полярные экспедиции, незаслуженно забытые люди, а порой и неверно сложившиеся представления об известных арктических исследователях — кумирах многих поколений» [Каневский, 1988, с. 72].

* * *

Пока же отмечу один важный для всей книги вопрос. Челюскин и другие пустились в санный объезд северного берега Таймыра после того, как пришли к выводу, что льды там никогда не тают — этим полны отчеты. Но ведь там пролегает знаменитый Северный морской путь, да и до его создания многие там плавали, задолго до глобального потепления. Где нестыковка?

И как быть с уверениями советских и нынешних историков, что за сто лет до Челюскина там уже проплыли безвестные русские поморы? Вспомним хотя бы книгу «Русские полярные мореходы XVII века у берегов Таймыра», где написано, что в XVII веке «у северных и восточных берегов Таймыра проходило древнее судно, и это судно было русским» [Окладников, 1948, с. 87]. Что, за сто лет до Челюскина там было намного теплее?

Нет, было, вероятно, ещё холоднее, о чём мы узнаем далее. Узнаем, что от того судна не дошло до нас ни щепки — найдены только обломки шлюпки, а при них вещи, причем не только русские, но и из Западной Европы, и от коренных жителей Сибири. И что описал эти вещи сам же Алексей Окладников, известный советский археолог. Так почему судно названо русским?

Будь на месте Окладникова исследователь голландский, он мог бы счесть судно голландским, а сибиряков на нём — наёмными матросами. Вот бы на него набросились! И льды-де там не таяли (тому порукой путевые журналы Челюскина и прочих), и никто до появления пароходов не плавал далее запада Таймыра, и негде бы голландцам взять на борт именно такой набор людей. Словом, отвергли бы всё это как нелепую фантазию. Однако «судно было русским», и все советские авторы согласились или смолчали. А на Западе? Насколько знаю, там данную находку вообще не упоминают, она им неинтересна, хотя, по-моему, она явно стоит их внимания. Как, впрочем, и ВСЭ.

Простим автору сталинской поры эту «патриотическую песнь» и спросим более важное: как люди на самом деле попали на самый дальний край Таймыра четыреста лет назад? Мореходы они или попали в море невольно? И как вообще могла собраться столь разношёрстная компания?

Чтобы хоть немного разобраться во всех названных (и множестве неназванных) странностей, нам придётся сравнить плавания очень давние (времён Колумба), средне давние (XVII и XVIII века) и почти недавние (XIX и начала XX века). А здесь сравним только следующие факты.

«Якуцк» в особо тёплое лето 1736 года смог начать навигацию (выйти изо льдов, державших его близ устья реки Оленёк), 3 августа. Ему повезло: 19 августа он смог оказаться немного севернее мыса Челюскин (но гораздо восточнее, в открытом море). Там он встретил никогда не тающие льды, окружившие его с востока, севера и запада, и еле смог вернуться назад. В обычное же лето 1739 года он смог пройти лишь до мыса Фаддея, который на сто вёрст южнее.

А в особо холодное лето 1740 года не удалось и этого: «Якуцк» уже 13 августа был разбит льдами, притом на 130 вёрст южнее мыса Фаддея. Существенно, что навигация долее была бы всё равно невозможна: люди с погибшего «Якуцка» шли пешком к берегу 24 версты по сплошному льду.

Заметьте: в особо тёплое лето вся навигация составила у Восточного Таймыра 24 дня, а в особо холодное — две недели.

Тем самым, о плавании мимо мыса Челюскин и речи в те годы быть не могло. Зато через 140 лет всё оказалось совсем иначе: великий шведский мореплаватель Эрик Норденшельд, плывя на корабле «Вега» с запада, уже 8 августа смог обогнуть мыс Челюскин, что на 475 км севернее устья Оленька. За двухмесячную навигацию «Вега» прошла почти всю евразийскую Арктику. Изменился климат? Да, окончился Малый ледниковый период (LIA), о нем известно уже 30 лет, но об этом в трудах по истории российской Арктики ни слова нет. Принятую у нас точку зрения не так давно изложил полярный археолог Вадим Старков. Освоение российской Арктики рассмотрено им как часть процесса поиска СВ-прохода из Атлантического океана в Тихий. Процесс начат у него с английских плаваний 1550-х годов. Берег Баренцева моря был тогда уже хорошо освоен русскими поморами, плававшими до устья Енисея, однако ни один из тех западных кораблей, что вернулись домой, не проплыл далее западного берега Ямала. С 1600-х годов интересы мореплавателей переключились на иное направление — на попытки проплыть через высокоширотную Арктику; они тоже, естественно, были безуспешны. Освоение азиатской Арктики проведено целиком силами русских первопроходцев, выходивших в море только из сибирских рек, и завершилось в середине XVII века [Старков, 1998].

Позиция Старкова довольно хорошо обоснована, но нуждается в следующих четырех дополнениях. 1) Поиск СВ-прохода начался на 60 лет раньше, в эпоху Колумба. 2) Он завершался в каждом регионе с воцарением ПА. 3) Поиск СВ-прохода имел мощный речной вектор — то были попытки достичь Китая и Индии по Волге, Оби или Енисею. 4) Берег Таймыра тогда освоен не был (даже если счесть сказанное Окладниковым правдой), он был лишь однажды, в ходе ВСЭ, пройден. К сожалению, обо всём этом у Старкова нет ни слова, и за последующие годы положение не изменилось.

Разумеется, проницательные люди видели некоторые черты LIA всегда[8], в том числе и у нас[9]. А в наше время, четверть века назад, уже писали, что

«малый ледниковый период, продолжавшийся около шести столетий (XIII–XVIII вв.)», пришёл на Русь позже, чем в Европу, и, «насколько можно судить по скудной информации, наиболее благоприятными в Русской Арктике были XIV–XV вв.»[10].

Однако в целом у наших историков освоения Арктики принято ПА игнорировать, и тему разрабатывает, в основном, Запад. Мы вернёмся к этому в Очерке 4. Там же обсудим и вопрос об особо тёплом и особо холодном лете.

Вековые поиски СВ-прохода являют собой огромный поток исследований, вполне сравнимый с открытием и обследованием других океанов, изменившим мир, а освоение Арктики, соответственно, во многом изменило саму Россию. К сожалению, связь этих процессов почти совсем не рассматривается историками, что породило, на мой взгляд, огромный провал в понимании истории культуры, если саму культуру понимать широко, как, например, понимал её историк Павел Милюков в окончательном издании его знаменитых «Очерков», завершённом в 1935 году [Милюков, 1993–1995]. Описать весь этот необозримый процесс мне, разумеется, не по силам, и предлагаю лишь отдельные очерки и одну повесть.

В. Ф. Старков напомнил, что СВ-проход как целое открыл шведский полярный мореплаватель Норденшельд. Добавлю: вскоре в Арктику проследовал норвежец Фритьоф Нансен (более лыжник, чем мореплаватель), и, хотя оба были тогда чужды всякой политики, сам собой возник вопрос: насколько азиатская Арктика является российской? Он волновал российскую власть, и когда стало известно, что Норденшельд готовит новое плавание, ей пришлось спешно (слишком спешно) послать в Арктику экспедицию. То была Русская полярная экспедиция (РПЭ, 1900–1902) под руководством Эдуарда Толля.

Хотя о ней много написано, но слишком мало известно и ещё меньше понято. Об одной её стороне (о попытке спасти Толля, и почему это пришлось делать) рассказывает Повесть, завершающая книгу. Раскопав, насколько мог, причину гибели (ушло несколько лет), я долго пытался понять, почему это не было сделано никем раньше. Итог попытки см. в Прилож. к Прологу, п. 5.

При чтении повести полезно иметь в виду, что она начата ещё при советской власти, когда имя спасателя было запретно, и написана раньше очерков (позже их, в 2014 г., написан только пункт «Мыс Надежды»). Поэтому самый метод исследования в ней лишь намечен, а развит в очерках.

О методе для любителей серьезного чтения

Полувековой опыт работы показал мне, что в самых разных науках бывает полезно сопоставить загадки — пытаться понять все непонятности данной темы вместе. То есть, допустить наличие связей там, где их обычно не видят. Именно таким путём будет дан ответ на многие из заданных выше вопросов. Это первый приём, наиболее полно проведённый в Очерке 1, где, на примере ранних карт, сопоставление загадок проделано явным образом и разобрано. То же проделано в Очерке 2 при выяснении, из кого могла состоять погибшая экспедиция. Далее в книге этот приём полагается уже известным читателям, так что их внимание обращено на иные способы поиска.

Столь же важен второй приём — уметь выявлять серийные факты. Термин ввел историк-структуралист Фернан Бродель (Франция), в концепции которого серийные факты были первичным материалом. Серийным фактом в равной мере служила ему и глобальная параллель (например, в самых разных странах происходит переход от феодализма к капитализму), и частная (например, в самых разных культурах наблюдаются сходные типы помещичьих владений) [Бродель, с. 17, 456]. Нашу тему серийные факты буквально пронизывают.

Ведь полярные путешествия, при всей неповторимой особенности каждого, всегда складывались, в основе своей, из весьма сходных событий — жестокие бури, непроходимые льды, вынужденная зимовка в малопригодных условиях, голод, цынга, оставление корабля и попытка спастись в лодках или пешком (в том числе по морскому льду). Иногда несчастных спасали местные жители, иногда они же рассказывали о следах былого несчастья, а изредка даже доставляли «на большую землю» вещи погибших. Всё это повторялось не раз.

Поэтому мы можем привлечь подходящий факт там, где не хватает реально дошедших сведений. В биологии такой метод успешно использовал замечательный ботаник Николай Вавилов, назвав его в 1920 году методом гомологических рядов; затем применяли метод и многие другие, в том числе историки (у них он именуется структурализмом). Однако, насколько знаю, среди историков Арктики этот метод неизвестен, они работают в понятиях XIX века и ранее.

Более всего он понадобится в Очерках 1 и 2, где недостаток сведений бросается в глаза, для заполнения брешей, вызванных этим недостатком. Конечно, желательно обходиться без каких-либо вставок и допущений, но всё же лучше делать их, нежели отбрасывать (как часто делают) множество очевидных фактов только потому, что между ними не хватает связей.

Однако второй приём столь же полезен и в противоположной ситуации, когда материала слишком много (в событиях, затронутых в Очерке 3, его подавляюще много), а потому встают трудности упорядочения. Выявление рядов — начало всякого обобщения. Кто не хочет обобщать то, что узнал, вынужден писать, словно средневековый хронист, громоздя сведения и не заботясь даже об их соответствии друг другу, не говоря уж о выявлении сути событий. Что мы обычно и видим в трудах по истории Арктики. Простой пример дают нам ранние карты: их источник обычно неизвестен, и никто не пробует восстановить по карте неведомое путешествие, хотя оно легко читается на языке серийных фактов. Мы увидим это тоже в Очерке 1.

Какие вставки серийных фактов делать можно, а какие нельзя? Однозначного ответа нет, и помогает лишь то обстоятельство, что реально происходившие события не могли противоречить друг другу. Иными словами, в цепь известных фактов можно вставлять лишь тот недостающий элемент из набора серийных фактов, какой даёт непротиворечивую картину событий.

Нашим третьим приёмом будет погружение исследуемого явления в его эпоху. Обычно историки Арктики если и делают это, то мимоходом, здесь же он пронизывает всё изложение, и ему целиком посвящен Очерк 3. В нём нам придётся то и дело выявлять правду в потоке лжи, а в Очерке 4 такое выявление обратится в отдельный четвёртый приём, каковой станет основным при выяснении судьбы Прончищевых. В основе его лежат два положения.

Первое: правда отлична от лжи тем, что была на самом деле, поэтому правдивые свидетельства не могут противоречить друг другу. Иными словами: истина самосогласованна, она образует единое целое, чего с ложью на деле не бывает. В терминах логики: истина когерентна. Но если в логике достаточно выявить взаимное согласие высказываний, то на деле взаимного согласия требуют не только высказывания (суждения), но и свидетельства. Мы увидим это в Очерке 2, где господствующее мнение (северный вариант плавания) было основано на одних суждениях, без обращения к материальным свидетельствам. (Ни одно из них не в пользу данного варианта.)

Второе: ложь не должна противоречить интересам лгущего, поэтому свидетельство пишущего против себя можно полагать правдой. Конечно, тут есть опасность ошибиться (он мог лгать против себя по глупости, невежеству, со страху или спасая другого), но обычно данное положение хорошо работает, если применено на основе первого. Так, заведомо не лгали С. Ваксель (Очерк 4) и С. Дежнёв (Очерк 5), живописуя истребление туземцев, запрещенное указами и наказами.

Впервые мне пришлось использовать оба положения при попытке понять ход и смысл Русской революции. Попытка была начата в 1968 году (сразу после ввода советских войск в Чехословакию), когда в изложении истории царила ложь. Попытка оказалась удачной: через 20 лет, в «эпоху гласности», когда открылось множество новой информации, мне почти не пришлось менять представлений о Революции. Это стало для меня свидетельством приемлемости обоих положений.

Вообще, опора на идею целостности лежит в основе моих построений, и не только в предлагаемой книге. Из всех пониманий истины мне ближе всего такое: истинно то, что образует согласованную целостность. Её можно видеть двумя способами. Первый прост и примитивен: части, соединяясь, подстраиваются друг к другу и тем самым образуют целое. Так образуют компанию попутчики. Второй намного труднее для понимания: «Не части (заранее существующие) складываются в целое, а, наоборот, целое создаётся путём направленного формирования своих частей» [4–12]. В природе и обществе преобладают целостности второго типа, что будет для нас особо важно в Очерках 3 и 4.

Конечно, некоторая неопределённость всегда остается, она вызывает у исследователя дискомфорт, поэтому среди учёных обычен такой обманный приём — составить себе «наиболее вероятную» картину предполагаемого события и затем отстаивать её одну. Он нам никак не подходит. Нигде не будем выбирать единственный вариант, а будем искать в качестве истины то общее, что есть во всех вариантах, согласных с фактами. И конечно, не будем пытаться оценивать «наиболее вероятное», так как нет смысла говорить о вероятности однократного события. Все допустимые варианты следует держать в голове, даже самые сомнительные. Отбрасывать можно только то, что невозможно в принципе.

Отсюда пятый приём — выявление ядра и периферии (об этой паре понятий см. 4–11). Наиболее полно и явно он проведён в Очерке 5. Ядро явления — то общее, что имеется во всех тех версиях явления, которые есть смысл рассматривать. А рассматривать можно и нужно то, что непротиворечиво внутренне. Для этого следует собрать всё, что о явлении известно, не пытаясь оценивать качество (достоверность) отдельных сведений[11]. Это трудно, поскольку всегда хочется счесть нежелательное несущественным или даже невозможным, но этому надо научиться, иначе будет поиск под фонарём. На мой взгляд, для успешного выявления ядра явления требуется следующее.

1) Не следует (как это обычно делают) полагать критику чужих мнений доказательством справедливости своей собственной теории или версии явления. Критиковать надо прежде всего себя, а в чужих мыслях искать что-то для себя полезное.

2) Надо не полагать свое мнение, пусть и прекрасно (для самого себя) обоснованное, единственно верным, а держать в поле зрения спектр мнений.

3) Особое внимание надо обращать на то, что не принято упоминать.

4) Принимать к рассмотрению надо все сведения, кроме тех, что опровергнуты надёжными данными прямо. То есть, следует научиться не выдавать сомнительное за ложное, а для этого следует отучиться смешивать свои религиозные и политико-патриотические пристрастия с фактическими доводами. Для начала нужно призвать себя смотреть на свои мысли со стороны.

Всё это трудно делать, и целиком выполнить данную программу вряд ли кому-либо удалось, зато сделанное (даже частично) упрощает работу: сама собой высвечивается совокупность фактов, общих для всех допустимых версий — ядро явления. Чтобы собрать из принятых к рассмотрению сведений ядро явления, надо выбрать все те сведения, которые друг с другом согласуются. Иные сведения, если таковых мало, составят периферию явления. Если же их много, если ядро оказалось сопоставимо с периферией (со свидетельствами, противоречащими надёжным фактам, но не опровергнутыми прямо) или даже меньше её, то следует признать, что явление не понято. Когда ядро выявлено, почти все доводы обретают объяснение, а с тем и своё место в картине явления (соответствуют ядру), а немногие оставшиеся оказываются лишними (периферией).

Бывает, однако, что ядро (масса не противоречащих друг другу сведений) не проявляет цельности, не образует само по себе связного рассказа о явлении. В таком случае требуется шестой приём, который у историков науки называется реконструкцией события. Историкам Арктики этот приём тоже чужд, а мы будем широко им пользоваться, особенно в Повести, где он составит основу изложения. (В Очерках 1 и 2 он тоже существен.) Реконструкция — творческий, то есть неформальный приём исследования, в котором для увязки деталей в целое привлекаются добавочные соображения — о возможных причинах и целях действий участников, а также об их качествах (о знаниях либо невежестве, смелости либо трусости, уме либо глупости, честности либо подлости и т. д.). Разумеется, эти соображения можно основывать только на надёжных фактах.

Наконец, седьмой приём, самый общий: сперва изучать само явление, а не мнения о нем (подробнее см. [4–11, с. 13]). Выявив его ядро, надо самому выявить спектр (или: строить реконструкцию) так, словно явление никем еще не описано. В основе понимания тут лежит акт удивления. (Это сходно с методом остраянения (отстранения), каковой предложил сто лет назад литературовед Виктор Шкловский.) Обычно пишущим чуждо удивление, потому им проще повторять старое. Но разве не удивительно, что Челюскина, героя, до конца службы зажимали? За что именно?

* * *

То, что нам откроется, будет весьма далёко от общепринятого. Порой окажется, что полярники боролись не столько со льдами и бурями, сколько друг с другом. Если, опуская это, историки Арктики полагают, что так легче раскрыть героизм полярников, они ошибаются. Не различая своих героев (вольного первопроходца, приказчика, атамана, простого казака или стрельца, беглого разбойника, строевого офицера и пр.), не вникая в их мораль, в их цели, средства и нужды, нет возможности всерьёз описать их подвиги. Точнее, никто ещё не сумел.

Полагаю, мне удалось хотя бы отчасти показать, что те жестокие и нелепые условия, в которые эпоха и власть ставили героев книги, делают их подвиги ещё удивительнее, чем принято считать. Можно ли оправдать их преступления (разумеется, с позиции тогдашних законов и морали) — отдельный вопрос. И даже если он не имеет решения, это не основание скрывать сами факты. Так, упорное замалчивание враждебной (и порою мятежной) обстановки в ВСЭ напрочь закрывает путь к пониманию того, почему географы отказались принять факт открытия Челюскина.

К сожалению, историки Арктики обычно полагают самым важным то, чем сами обладают. Одни — знание литературы, другие — архивов, третьи — устной традиции, четвёртые — вещественных находок, пятые — умение читать старинные рукописи, шестые — опыт собственных плаваний.

Всё это важно, но не даёт еще, даже всё вместе, подняться выше перечисления свидетельств (принимаемых за факты), то есть выше познавательного уровня средневековых хронистов. Их, однако, не принято называть историками. Историческая наука сделала, особенно за последние 150 лет, огромный прорыв в части методов анализа свидетельств и реконструкции явлений прошлого.

Увы, большинство полярников, в том числе учёных — отнюдь не историки в своей основе (исключения типа ЛР редки). Припомним хотя бы печальный опыт Карла Бэра и Фёдора Литке. Эти блестящие учёные, отлично работавшие в Арктике сами, положили, однако, свой опыт и авторитет на борьбу с её освоением[12], ибо были уверены в непроходимости её морей, не заметили потепления (истории природы) и не вспомнили успеха плаваний прошлого (истории исследований).

Не раз также приходилось мне видеть людей, прочитавших множество архивных дел, но имевших весьма смутное представление о проблемах и людях той эпохи, которую изучали. Поэтому в своих лекциях аспирантам (будущим историкам науки) я всегда советовал ходить в архив не раньше, чем освоишься со своей тематикой по печатным изданиям и обдумаешь, чего, собственно, хочешь от архива. Советовал, увы, без успеха: — им нужны диссертации, и поскорее.

Мне главным источником послужили как раз печатные издания. Всё остальное (архивные документы, беседы с полярниками и историками, собственные северные наблюдения в молодости) использовано редко, если само шло в руки. Цель моя — вовсе не «ввести в научный оборот» что-то неопубликованное, а показать, сколь плохо известно и ещё хуже осознано обществом наше прошлое, хотя опубликованных сведений более чем достаточно. Без такого осознания поиск новых сведений, по-моему, почти или вовсе бессмыслен.

Это, кстати, видно при чтении многочисленных рассказов про подвиг и гибель Прончищевых: хотя из архивов известна масса подробностей, в том числе интересных, но суть дела в них едва затронута. Только после написания Очерка 4 стало мне ясно, что именно надо выяснить в архиве — судьбы врача и священника «Якуцка». Там же надо читать судовой и береговой журналы за те судьбоносные дни. Читать внимательно, много раз возвращаясь ко вроде бы известному. Далее, удивительно, что никто из историков до сих пор не поинтересовался, как этих двоих звали и когда их имена исчезли из платежных ведомостей (которые, как следует из сборников ВКЭ, в значительной мере сохранились). Так что могу пожелать более молодым историкам успехов в архивах.

Что же в исследовании главное? Сказать, что главное — это видеть всё вместе, цельно, — значит, сказать банальность. Все это знают, но охватить всё вместе никому не под силу. Надо также уважать опыт и мысли друг друга, но это тоже банально. Кроме всего этого, нужно ещё ничего не принимать без понимания, на веру, а вот эта нехитрая мысль весьма далека от банальности.

Наоборот, принято отговариваться: «я в этом не специалист» или «это всем известно» и затем всему, что вне «своей» тематики, верить. Даже если это явная (для постороннего) глупость. Вот и ключевое слово: для постороннего.

Понимать суть дела в работах самых разных специалистов — особое умение, требующее особых качеств и опыта. Оно так же необходимо, как все конкретные специальности, без него наука распадается на кланы специалистов, безнадёжно спорящих или безнадёжно друг о друге не знающих. Носитель такого умения вряд ли может быть из их числа, ему лучше быть к ним посторонним.

Таких людей в каждой дисциплине и в каждом обществе нужно совсем мало, никакого общественного слоя или учреждения они не образуют, и потому в них большинство не видит серьёзных ученых. Но именно к ним мне приходится отнести себя. Дело всей моей жизни — смотреть на проблемы со стороны. И (без этого никогда не обходится) объяснять специалистам, что именно делают их коллеги и они сами. Необходимость этого мне внушил Сергей Мейен [4–11, с. 114].

Надеюсь, что данная книга поможет кому-то, кто начинает исторические поиски, включая архивные, искать осмысленно. Искать не материал к диссертации или публикации, не подтверждение удобных взглядов, а картину ушедшей эпохи и понимание давно живших людей.

Очерк 1

Мыс Скифский, или Арктический

С мыса Челюскин в ясную погоду хорошо видны на горизонте ледяные горы Северной Земли, они даже вроде как искрятся от низкого солнышка. Но люди бывают здесь столь редко, что никто так и не увидал ту землю, пока она не была в 1913 году открыта с моря. То было последнее крупное географическое открытие на планете.

Но началась Мировая война, затем революция, война Гражданская и разруха. Лишь в 1930 году сюда направилась экспедиция, описавшая новый архипелаг, где царят покрытые вечным льдом горы, а по низменным берегам и долинам лежит арктическая пустыня — это значит, что средняя температура июля не превышает 2 °C, что растения покрывают менее 20 % поверхности, оставляя остальной грунт голым. Песцы и олени (а значит, и люди, охотники) на Северную Землю в наше время не заходят.

Руководили экспедицией знаменитые полярники Георгий Ушаков и Николай Урванцев, которого мы далее не раз вспомним. Острова и их части получили советские названия, и северной оконечности архипелага дали имя «мыс Молотова». (Это — самая северная суша азиатской Арктики: 81° 14′ северной широты.) Но Вячеслав Молотов, главная опора Сталина во внешней политике, после его смерти не ужился с новым правителем (Никитой Хрущёвым), и в 1959-м году Красноярский крайсовет получил приказ убрать неугодное имя с карты. С тех пор мыс именуют Арктическим.

Северная Земля, разумеется, необитаема, и принято считать, что она никогда прежде не была посещаема, однако это не так. На юго-западном её краю, у мыса Неупокоева, есть вещественное доказательство весьма давнего посещения её промысловиками: на отлогом берегу до сих пор торчит из вечно мёрзлого грунта древний столб. Полутораметровый деревянный столб полуметровой толщины [Свердлов, Чуков, с. 254].

Уже лет 400 никто таких столбов не ставит, зато до этого их ставили во множестве. Из таёжной зоны их привозили поморы к своим стоянкам и с огромным трудом вкапывали в мерзлоту — чтобы затем с помощью блока вытягивать на берег гружёную лодку. Обыкновение плавать в азиатскую Арктику заглохло в начале XVII века, когда похолодало там настолько, что льды перестали таять и стали непроходимы — настал так называемый Малый ледниковый период, LIA (the Little ice age [Grove, 1988]), о котором речь будет далее. В местах более южных (например, на острове Вайгач) столбов таких до сих пор сохранилось довольно много — у Арктики долгая память.

1. Загадочные карты

Когда же Северная Земля впервые появилась на картах, деля евразийскую Арктику надвое? Тут нас ожидает загадка — уже на карте, изданной в Риме в 1508 году в одном из многих тогда изданий «Географии» Птолемея, мы видим на месте Таймыра узкий полуостров. Он тянется на север, в океан, до 80-ой параллели, как Северная Земля.

Будем называть его псевдо-Таймыром.

Это вовсе не первое изображение Арктики (см. Прилож. 1), но здесь удивительно то, что к западу от псевдо-Таймыра изображены впадающие в океан две огромных реки — там, где в самом деле (как мы теперь знаем) текут Обь и Енисей. Карту открыл для науки Норденшельд [Nordenskjold, 1889].

Карта 1. Контур севера Евразии на карте 1508 г.

ПК — Полярный круг 1–9 см. в тексте

Неужели самый север Азии знали уже 500 лет назад, при Иване III? Тогда, как принято писать, не то что о Таймыре, даже о Сибири ничего не ведали и на западных картах (русских еще не было) обозначали её как Scythia Extraimaum, что примерно значит «Скифия Зауральская». Правда, реку Обь знали очень давно (её называет уже новгородская летопись за 1375 год), но полагали её текущей из какого-то сибирского озера, а вовсе не с гор центра Азии. Енисей же впервые упомянут лишь через 200 лет, в документе 1584 года, при Иване Грозном, о чём речь будет далее. На картах он появился ещё много позже.

На карте как бы показан Таймыр, да ещё с Северной Землёй. Словом, это едва ли не самый загадочный документ в истории освоения Арктики.

Только карта ли это географическая или просто досужая выдумка? Ведь книга Птолемея, великого учёного древности, дошла до нас без карт, и с появлением книгопечатания каждый издатель норовил «исправить» этот изъян на свой лад, добавляя к античному тексту посторонние карты. Сами же карты делались отнюдь не заново, а путём «исправления» прежних карт, часто фантастических. Упомянутая карта тоже фантастична (взгляните хотя бы на очертание Скандинавии и Балтики), и внимания историков не привлекла, а жаль.

Довольно верное положение Оби и Енисея побуждает рассмотреть карту подробно, и легко заметить на ней цепочку реальных объектов. Удивляет верное изображение северной части Уральского хребта, тоже опережавшее науку на сто лет, — на карте он, как и надо, простёрт на северо-восток и упирается в губу Карского моря. Нанесены параллели, и мы видим, что одна широта указана верно — это правый, Гыданский, берег устья Оби (73° сев. широты).

Конечно, одна широта ничего не говорит, но на карте 1 дан ещё и контур арктического побережья, где в западной части легко узнать:

1 — Скандинавский полуостров с восточным выступом (Кольским полуостровом), 2 — Белое море, 3 — полуостров Канин, 4 — мыс Русский Заворот, 5 — Печорскую губу, 6 — Байдарацкую губу (в которую упираются Уральские горы), 7 — полуостров Ямал, 8 — полуостров Гыданский, 9 — западный берег Таймыра.

То есть, проглядывает фактическая основа. Откуда бы ей взяться?

А вот карта 2, это «Тартария» из атласа Абрахама Ортелия (1570), известнейшего картографа, и в ней мы снова видим псевдо-Таймыр, причём на том же месте, но уже с деталями. Посреди него озеро, в него втекает река с юга и вытекает на север, впадая в море, ныне носящее имя Лаптевых. Громаду полуострова венчает «мыс Скифский» (Scyticum promontorium). Замечу, что латинское promontorium означает не только мыс, но и отрог (горный выступ), что мы и видим на карте Ортелия.

Карта 2. Фрагмент карты «Тартария» из атласа Ортелия, 1570 г.

Уже по тем временам карта выглядела нелепой — как понимать хотя бы остров Вайгач, хорошо уже тогда известный, но здесь почему-то помещённый восточнее устья Оби; как понимать шатры неведомых племён, изображённые на самом дальнем Севере, или «Insula falco» (Соколиный остров) с простодушной ссылкой на Марко Поло из Венеции?

Немудрено, что первый историк Сибири Герард Фридрих Миллер, в картах весьма искушённый, в 1761 году предположил о ней: «Кажется, что оную сочинил сам Ортелий» [Миллер, 2006, с. 663]. Больше всего Миллера возмутили как раз шатры, при которых подписаны «10 колен Иудейского народа, кои Салманасаром отведены в Ассирийское пленничество» (там же, с. 664).

Однако впоследствии историк Арктики Митрофан Боднарский отметил, что на полуострове, наряду с наивными измышлениями, есть и нечто довольно верное: «озеро и протекающая через него река» [Боднарский, с. 63] — он имел в виду озеро Таймыр с рекой Таймырой. Но, замечу, река Нижняя Таймыра, вытекающая из озера Таймыр, впадает в Карское море, а не в море Лаптевых (как на карте Ортелия), так что оптимизм историка выглядит чрезмерным.

И всё же не будем спешить. Дело в том, что мыс Скифский поразительно точно, для середины XVI века, соответствует по широте мысу Арктическому — разница всего около четверти градуса. (Долгот тогда не умели мерить вовсе.) Неужели Ортелий (или его информатор) подвинул северный край полуострова по сравнению с прежней картой на нужные полтора градуса случайно?

Но главный сюрприз — фактическое очертание северного берега Северной Земли — оно удивительно похоже на очертание берега у мыса Скифского.

Здесь требуется пояснение. Реальность сведений на старинных картах принято оценивать вне всякой связи с масштабом и очертанием объектов, так что в расчёт берутся только взаимное расположение и название (если таковое имеется). И это правильно, поскольку старинная карта, даже если она с градусной сеткой, то и дело переходит в зарисовку.

А тут у нас налицо ещё и сходство очертаний. Опять-таки, нас не должно смущать то, что у Ортелия северный берег меньше уклонён к югу и более извилист — это отнюдь не результат съёмки. Важно иное — тут и там слева и справа берег замыкают два «промонтория» со сходной ориентацией мысов.

Конечно, скептик скажет, что эти совпадения тонут в массе несуразностей. Так, 1) мыс Скифский венчает весь псевдо-Таймыр, а реальный мыс Арктический расположен на острове; 2) между этим островом и островом с рекой есть пролив; 3) у Ортелия в озеро с юга река втекает, а на нынешней карте она (р. Озёрная) из него на юг вытекает; 4) далее к востоку линия берега бессмысленна; 5) некоторые надписи сказочны (две самые северные — Danorum, Nephtalitarum — это племена Дана и Нефталема, два из двенадцати колен Израилевых).

Карта 3. Северная Земля

1 — река Ледниковая; ныне она перекрыта ледником,

а 400 лет назад она вытекала из озера, обеспечивая ему низкий уровень поверхности

2 — озеро Фиордовое; ныне оно стоит высоко, и сток его происходит на юг

3 — река Озёрная; ныне она вытекает из озера, но 400 лет назад, когда оно стояло ниже, она в него втекала [Большиянов, Макеев, 1995].

4 — озеро Изменчивое

5 — вкопанное древнее бревно

Однако, сравнивая разные карты XVI века, легко заметить, что, по мере получения реальных сведений о Сибири, картографы не отказывались от древних вымыслов, а отодвигали их всё дальше в область неизведанного. Неудивительно, что и теперь картограф, оконтурив новую неизведанную землю, поместил там мыс Скифский и колена Израилевы. Со времён античных географов считалось, что некоторые колена откочевали в «Тартарию», и это мнение мы находим даже в более поздней (1625 г.) и вполне серьёзной книге Сэмюэля Пёрчеса [Purchas, т. 1, с. 326]. Так что, повторю, не будем спешить.

Карта 4. Карта Ортелия целиком

Да, мыс Скифский венчает у Ортелия огромную сушу, а не остров, но чтобы понять это, надо было пройти от него до материка, что требует особой экспедиции. Да, на деле остров с мысом и остров с озером разделены проливом, однако с моря он плохо заметен и открыт лишь в 1931 году в пешем маршруте. Да, ныне река Озёрная вытекает из озера Фиордового, но 400 лет назад, как выяснили геологи, она в него здесь втекала, а вытекала из него река на северо-восток, как у Ортелия. Ныне эта река (Ледниковая) имеет истоком ледник, но в XVI веке ей служило истоком озеро [Большиянов, Макеев, 1995]. Да, к востоку от псевдо-Таймыра карта фантастична, но не во всём: общее направление берега соответствует истинному и кончается тем, что мы именуем Чукоткой (см. карту 4). Кстати, это обычно для карт той поры, что само по себе удивительно. А к западу от псевдо-Таймыра карта содержит, среди фантазий, много верных сведений [Ч-З, с. 64], каких прежде на картах Ортелия не было.

Словом, к оценке Боднарского вполне можно добавить, что карта Ортелия содержит поразительно правильные сведения, но не о Таймыре, а о Северной Земле. Кто и как мог добыть их в середине XVI века?

Точного ответа нет, и вряд ли он когда-нибудь будет. Хотя в принципе какой-то западный архив может хранить желанный документ, но, пока он не обнаружен, разговоры о нём — фантазия. Зато вполне реальны отчёты о полярных плаваниях XVI века, и, вчитываясь в них, можно понять, что было тогда возможно, а что нет.

2. Мозаика событий и картина явления

В книгах пишут о тех первопроходцах, кто вернулся и отчитался, или кто погиб, но свидетельства о ком попали в руки географов. Однако ведь многие пропали бесследно, и о них не пишут. В книге «Полярные моря» [Блон, 1984] французский исторический писатель Жорж Блон так и заявил:

«Мы не станем перечислять одиночек (в основном англичан), которые с 1535 по 1550 год отплывали в направлении вечных льдов и никогда не возвращались».

Но нам они-то как раз и интересны.

Традиция такого умолчания, к сожалению, не нова, и стоит отметить, что при этом из внимания выпадает важная возможность — когда в Европу возвращались один или несколько неграмотных матросов, отнюдь не озабоченных приумножением знаний. Спасённые ими бумаги они вполне могли продать любому, лишь бы добыть деньги на дорогу домой. Естественно, у учёных возникла практика — использовать карты, не имеющие ясного источника. В их числе были и средневековые карты, включая даже китайские [Мензис, 2004].

Поняв всё это, можно составить достаточно реальный сценарий возможной цепи событий, приведшей к появлению каждой из названных выше карт. Сценарий не может быть однозначным (то и дело придётся допускать варианты), но это не так уж важно. Куда важнее понять, что карту, не имеющую пояснений её появления, можно и нужно использовать. И ещё полезно знать, что картограф XVI века, получив в руки новые сведения, обычно не чертил новую карту, а «уточнял» предыдущую, порой забавным образом.

Все звенья предложенных далее возможных цепей событий взяты из подлинной истории освоения Арктики, истории, каковую читатель может выяснить по сводкам М. С. Боднарского, М. П. Алексеева, В. Ю. Визе, М. И. Белова (список в конце книги) и другим. Но сперва нам надо узнать кое-что о движущей силе этой истории, о силе, породившей на картах псевдо-Таймыр и многое другое. То есть, об истории Северо-восточного прохода (СВ-прохода).

Все знают, что перед 1500 годом Европа начала осваивать пути в Индию и Америку, но мало кто может сказать, что же в связи с этим тревожило умы, особенно в тех странах, которым общеизвестные пути в указанные земли были заказаны. Ещё в 1493 году римский папа Александр VI поддержал претензии испанцев на «Вест-Индию» (открытые Колумбом острова и земли Центральной Америки), а португальцев — на «Ост-Индию» (подробнее см. [Харт, с. 15–17]). Англичане вскоре тоже попытали счастья в Новом свете: в 1497 году высадились в Сев. Америке, но драгоценностей не нашли и надолго охладели к открытым землям. Зато они воспылали черной завистью к португальцам, привезшим в 1499 году из Индии (вокруг Африки) немного пряностей и драгоценных камней, и к испанцам, привезшим в 1500 году из Америки много жемчуга.

Не меньше завидовали голландцы, а итальянцы просто негодовали, поскольку морской путь в Индию вскоре лишил их основных доходов от торговли пряностями. Прежде их доставляли в Европу арабы из Индии через Египет и Италию. Подробнее см. [Харт, с. 86–88]. С тех пор и начали в Западной Европе помышлять о других путях в Индию.

Англичане и голландцы стали искать тогда СВ-проход, то есть морской путь в Китай и Индию через Северный океан вокруг Азии. Принято уверять, что начало этим поискам положили два не очень обдуманных высказывания. Первое сделал в 1525 году русский посланник в Риме Дмитрий Герасимов: он поведал Западу о возможности нового пути в Индию — из Северной Двины на восток, Ледовитым океаном. Откуда Герасимов это взял, неизвестно; думаю, что из какой-нибудь западной карты вроде карты 1. Во всяком случае, он сам не знал об этом пути ничего определённого. Как сообщал итальянский писатель Павел Джовио (Иовий), который беседовал в Риме с Герасимовым,

«никто не доходил до Океана… достаточно хорошо известно, что Двина, увлекая бесчисленные реки, несётся в стремительном течении к Северу, и что море там имеет такое огромное протяжение, что по весьма вероятному предположению, держась правого берега, оттуда можно добраться на кораблях до страны Китая, если в промежутке не встретится какой-то другой земли» [Берг, 1949, с. 13].

Вот именно — если. (Не эта ли земля выдалась к северу на карте 1?) Но Джовио не видел тут особой трудности: по его мнению, Китай недалек от Двины по той простой причине, что из обоих мест привозят соболей.

А вот второе высказывание: английский купец Роберт Торн в 1527 году высказал ещё более смелую мысль. Он заявил, что представления о вечных льдах вообще неверны, что это — сказка, вроде той, в какую прежде верили мореходы — о кипящей воде на экваторе. Что у полюса незаходящее Солнце растапливает льды; что если от полюса повернуть на восток, легко попасть в Тартарию, а за ней якобы лежит Китай. См. [Харт, с. 27], ссылка на Hakluyt, 1589.

Считается, что именно так родилась знаменитая идея СВ-прохода. Однако тот факт, что она имела быстрый, почти мгновенный успех, говорит о том, что идеи Герасимова и Торна не были новы, что тема уже до этого обсуждалась. И в самом деле, существует документ, куда более ранний. Он-то и может помочь нам объяснить карту 1508 года.

4. Остров Груланда и СВ-проход

14 июля 1493 года немецкий врач и картограф Иероним Мюнцер послал португальскому королю Жуану II письмо от имени Максимилиана I, римского короля и императора Священной Римской империи. В нём Жуану предложено отправить экспедицию в Китай. При этом, что самое важное, сказано про огромный северный остров Груланду во владении московского государя, причём остров открыт недавно, но уже имеет огромное поселение:

«Уже славят тебя как великого правителя немцы и итальянцы, и рутены. [И] аполлоновы скифы, коим суждено быть под сухою звездой арктического полюса. И великий герцог Московии; ведь немного лет назад под сухостью той звезды стал известен впервые большой остров Груланда, чья длина берега 300 лиг. Там огромное селение людей из известного владения названного господина герцога».

Нигде, кроме этого странного письма, Груланда не упоминается. Анализ его можно найти в работах [Обручев, 1964; Чекин, 2004; Чайковский, 2006], о чём см. Прилож. 2, а здесь отметим только следующее.

Жуану (о нём см. [Харт, с. 76 и д.]) предложено отнюдь не повторение плавания Колумба, а нечто совсем новое — португальцам надо освоить северную дорогу в Китай, пока этого не сделали государства Северной Европы.

Но что же такое Груланда? Можно ли указать её на карте? До сих пор историки называли в качестве нее три объекта — Гренландию, Шпицберген (Грумант) и Новую Землю. Гренландия могла послужить прототипом для слова «Груланда», но и только: русские там не бывали. Грумант сам был открыт для Западной Европы лишь через сто лет, и его имя — тоже, как полагают историки, искажение слова «Гренландия». Данные археологии говорят о поселениях там только с середины XVI века, так что говорить о нём здесь вряд ли стоит.

Наоборот, Новая Земля и только она одна имеет длину западного побережья в 300 лиг (1500 км). Она — реальный уже в то время объект, о котором могли быть получены сведения от моряков. И они действительно были, их подробно описал Леонид Чекин. Так что примем, что Мюнцер писал о Новой Земле.

Что касается «огромного селения» на Груланде, то это явная выдумка (возможно, самого Мюнцера): такого в Арктике не было ни в природе, ни на картах, ни в текстах. Полагаю, что выдумка понадобилась её автору, дабы привлечь португальцев к идее СВ-прохода: если в середине пути в Китай есть огромное селение (притом, как намекает автор, дружественное), значит, там можно будет и пополнить запасы, и учинить ремонт.

Но союз двух королей (Максимилиана и Жуана) не состоялся, и селение на Груланде больше не поминалось, как и она сама. Жуану, по всей видимости, вполне хватало новооткрытого пути в Индию, так что Максимилиану надо было бы обратиться не к нему, а к северным приморским королям, что, подозреваю, он вскоре и сделал. О следах таких контактов, всегда секретных, чаще всего можно судить лишь косвенно — по их следствиям. В данном случае, по начавшейся вскоре же активности северных государств.

Итак, письмо Мюнцера представляется мне первым известным науке призывом искать СВ-проход. Призыв состоялся за 60 лет до первого известного нам появления англичан на русском Севере, и факт письма делает более понятными упомянутые выше загадочные карты: судя по ним, проход в Китай начали искать в Арктике намного раньше, чем принято писать.

5. Северо-восточный проход и его безвестные герои

Но вернемся к Герасимову и Торну. Среди поверивших им людей были и такие безоглядные, которые поплыли прямо на север в уверенности, что там, за льдами, встретят теплое море, согреваемое всё лето незаходящим солнцем. Именно так пропал первый известный нам корабль, ушедший около 1530 года прямо на север в расчете повернуть, миновав льды, на восток.

Карта 1508 года наводит на мысль, что так плавали и раньше. Видны две возможности: либо подобный корабль вернулся в Европу, но доклад был засекречен и забыт, либо он погиб, но кто-то с него уцелел, доставил в Европу карту плавания, и она не погибла, хоть путь её в атлас нам и неизвестен.

Но можно ли было таким путём (через высокие широты) попасть к Северной Земле? Сейчас — нет, а тогда было вполне вероятно. Ведь в начале и середине XVI века ледовая обстановка была гораздо мягче, чем впоследствии. Неведомый корабль, влекомый западным ветром и льдами, вполне мог пройти к Северной Земле, проплыв севернее Новой Земли.

Для сравнения: Виллем Баренц, великий голландский мореплаватель, зимуя на севере Новой Земли в 1596–1597 годах (когда уже вовсю шло похолодание), трижды за зиму видел чистое ото льдов море. Через несколько лет другие голландцы прошли летом оттуда еще 300 миль к востоку (т. е. почти до видимости Северной Земли) по чистому морю. Подробнее см. [Ч-З].

В 1625 году английский географ Сэмюэл Пёрчес издал огромную сводку «Пилигримы», где собрал необозримую массу сведений о путешествиях — от древних странствий, изложенных в Библии (например, исход евреев из Египта) до самых новейших, описанных к 1624 году. Её сто лет назад переиздали в Глазго в двадцати томах [Purchas, 1905–1907], и один лишь указатель занял 2/3 последнего тома. Путешествия в Северный океан составили 13-й том, и в этом томе нет ни слова о путешествиях за 1557–1575 годы — а нас как раз интересует это время. Неужели 19 лет никто не плавал на север?

Конечно плавали, и много. Между прочим, в послесловии к русскому изданию Блона читаем: «в поисках Северо-Западного и Северо-Восточного проходов, во время китобойного промысла погибли сотни кораблей». Добавлю: ветры и льды заносили их во все уголки Арктики, и кто-то вполне мог высадиться на Северной Земле. Но что стало с ними дальше? Неужели кто-то смог выйти к людям в Сибири? Это же невероятно далеко. Однако вот карта, она есть, и не одна, значит, люди там побывали, и нам следует понять, как.

Принято считать, что если нет документов, то и говорить не о чем, но так ли уж совсем их у нас нет? Прежде всего, сами карты. Обе приведенные выше карты помещены в самых известных изданиях своего времени, а карта, если она надёжно датирована, есть основной документ исторической географии. И затем — на какие, собственно, документы мы могли бы рассчитывать? Отчёт капитана или штурмана? Вахтенный журнал? Но экспедиция вполне могла быть секретной (они таковыми были часто). Рассказы участников? Да, они неизбежны, но им редко верят и вскоре забывают.

Конечно, если бы капитан или штурман вернулся в Европу и отчитался перед хозяевами корабля и грузов, современники, вернее всего, узнали бы о его путешествии, даже секретном. Но ведь карта могла быть доставлена горсткой уцелевших неграмотных матросов и продана в портовом кабачке. Могло уцелевших не быть вовсе: русские поморы могли наткнуться где-нибудь между Енисеем и Обью на последний лагерь погибших и привезти карту в Россию. Похожее бывало (см., например, [Магидович, 1967, с. 227]).

А может быть, Таймыр попал к западным картографам из морских карт Китая, до нас не дошедших? Вряд ли: как раз к востоку от Таймыра на всех названных картах очертания берегов совершенно фантастичны, то есть китайцы там, вернее всего, не плавали. Но, может быть, китайцы спустились по одной из двух рек до моря и поднялись по другой? Идея выглядит безумной, но фактически мне возразить на неё нечего — китайцы и не такие чудеса выделывали. Например, они уже 900 лет назад знали, что на севере есть пролив, отделяющий их страну от более восточного материка (см. Прилож. 1). Они же, надо полагать, доставили на Камчатку античные монеты [Марков, 1949].

Русские (точнее, новгородцы) давно проникли за Уральский хребет и вскоре же увидали низовье реки Обь. Она впервые упомянута в новгородской летописи за 1365 год. Через 134 года, в 1499 году, туда совершили набег уже двое московских воевод. Так что автор карты 1 мог вернуться в Европу по суше, пристав к русским стрельцам, купцам, охотникам или сборщикам дани. Он впервые дал верную ориентацию Полярного Урала на северо-восток, но ещё сто лет картографы располагали Уральские горы широтно (как Рифейские горы античности) или, в лучшем случае, на северо-запад. На самом деле так простёрт хребет Пай-Хой, ибо (полагаю) его видели поморы и их западные попутчики (имевшие компас), проходившие мимо него как морем, так и сушей.

Самый древний, до Ивана Грозного, известный волок через Урал по рекам (есть короче, но по ручьям) из р. Кары в р. Щучью (сторона квадрата: 4 км.)

Самый старый (ещё до основания Архангельска при Иване Грозном) морской путь на Обь проходил, вернее всего, от устья Двины до устья Кары по морю, затем вверх по Каре (кочи оставляли здесь, вверх шли в лодках) и далее в реку, впадавшую в Обь [Буцинский, с. 10].

Широты всех объектов на карте 1 сильно завышены, кроме трех: это устье Оби (широта определена точно: 73°), Байдарацкая губа, а также устье Енисея. Чем дальше от этих мест, тем более карта приобретает характер расспросной. Возможно, автор карты сам видел Байдарацкую губу и устье Енисея (их широты завышены слабо). Остальное он мог узнать только из расспросов, что вполне возможно, поскольку арктический берег был тогда заселён (опустел он позже).

О том, как шло такое общение, мы знаем от англичан, появившихся в Русской Арктике через полвека, а затем от голландцев. Последние особенно быстро находили общий язык с русскими, а с «самоедами» (ненцами) они умели общаться только через русского переводчика.

6. Первые успешные зимовщики

Сложнее вопрос с картой 2: что это за отчаянные люди, которые, увидав после долгого скитания среди льдов сушу, двинулись мимо нее дальше, на юго-восток? Иначе, не открыть бы им реку и озеро. Опять помогает историческая параллель: именно так через 30 лет поступил Баренц — обогнув север Новой Земли, он продолжал путь «в Китай», и только наступавшая зима заставила его искать гавань для зимовки.

Если неведомый корабль обогнул мыс Арктический и двинулся далее, то, надо полагать, искал место для безопасной стоянки, где была бы речка, достаточно крупная, чтобы наполнять пресной водой бочки (неважно, собирался ли он зимовать тут, возвращаться назад или же намеревался плыть дальше). Первым таким местом является залив, в который выходит фьорд Матусевича (на карте 3 он хорошо виден к западу от мыса Берга), причем ныне подходящих озёр тут даже два — река Ушакова с небольшим (12 × 3 км) озером посреди неё, а к югу от неё — озеро Фиордовое (15 × 12 км), показанное на карте 3.

Более никаких следов этого плаванья карта Ортелия не содержит — видимо, корабль вернулся назад в Европу тем же путем, каким прибыл. Но прибыл он в конце лета или осенью, следовательно, должен был здесь зимовать. О возможных подробностях открытия озера и зимовки см. [Ч-3]. Если спросят, почему восточный берег полуострова на карте 2 спустился до средних широт. Тут ответить несложно: это — дань картографа тогдашней новейшей моде, моде на СВ-проход. Все, кто верил в возможность прохода, исходили из убеждения, что за Скифией сразу следует Китай.

Такая у меня версия. Сознаюсь, в ней много додумано путем вставки серийных фактов (об этом понятии см. Пролог), но она представляется мне более разумной, чем привычный отказ от анализа или ссылка на фантазию картографов. Ведь если отрицать существование всех непонятных сведений потому лишь, что они непонятны, то никакой науки не будет.

Так или иначе, налицо факт сбора географической информации задолго до появления географических текстов, и замалчивать этот факт грешно.

7. История и климат

После сказанного неизбежен вопрос: если около 1500 года было можно пройти из Европы до Северной Земли и вернуться, то почему никто больше никогда не сделал ничего похожего? По сути, ответ уже дан — вскоре изменился климат. Баренц плавал в те последние годы, когда льды еще это позволяли. Уже ему не удалось обойти Новую Землю с юга[13], но с севера, где заметнее роль Гольфстрима, море еще было открыто. Затем и туда не мог попасть никто, хотя попытки велись еще долго, до 1676 года [Боднарский, 1926, с. 40–45]. Причина выяснилась только в наше время — это LIA, т. е. общее похолодание Севера, имевшее место с XIV до середины XIX века. Короче, средневековое потепление сменилось похолоданием.

Почти никто в то время не заметил LIA, а кто заметил (напр., англ, капитан Джон Перри, недолго служивший при Петре I — см. Прилож. к Очеркам 3 и 4), почти никем не был услышан. Неизвестный автор XVIII века приписал прекращение мореходства между Леной и Колымой появлению там лошадей:

«Около 1680-го году перешло великое множество якутов сверх Яны-реки на Индигирку, а после и на Колыму, и понеже некоторая часть оных также и лошадей и рогатого скота с собою пригнали, то […] служилые люди туда и обратно стали ходить только сухим путем» [Туголуков, с. 31].

Не изменил дела и расцвет теоретической географии в XIX веке: запустение Арктики толковали просто как следствие причин экономических. Так,

«Уже в конце XVI ст. по Мурману проходило до 30 000 русских промышленников. Мурманские рыбные промыслы особенно процветали с середины XVI ст. до середины XVII ст.; введение взимания десятины с промысла и пошлины с иностранных судов повлекло за собою быстрое их падение» (НБЕ, т. 27, с. 526).

Забавно, что наш историк объяснил упадок мореходства «дороговизной» кочей (хотя именно дешевизна их и морского пути вызвала их к жизни):

«Интенсивный хищнический промысел привел к сокращению добычи соболей. Доходы казны резко упали […] строительство новых морских судов, особенно дорогих кочей, стало свертываться и к началу 1680-х гг. было полностью прекращено» [Полевой, 1997, с. 40].

* * *

LIA, как и настоящие (геологически долгие) ледниковые периоды, начался с похолодания северо-востока Канады, которое постепенно распространялось на восток. Это явление как общепланетарное видно на приводимом графике: восток отставал от запада. Запаздывание закончилось к 1500 году, но в рамках самой восточной (евразийской) Арктики запаздывание похолодания продолжалось и позже: с Лены на Колыму регулярно плавали еще полвека после последнего плаванья с Оби на Енисей — см. следующие очерки.

Карта 5. Фрагмент картосхемы Барроу (1556).

Видны юг Новой Земли, острова Колгуев и Вайгач (отделен от Новой Земли широким проливом), а внизу устье Печоры

А именно, сперва прекратились плавания викингов через северную Атлантику, затем Англия (где прежде растили даже виноград) стала страной рискованного земледелия, потом похолодание охватило север Восточной Европы и двинулось по Арктике на восток. Похолодание легко проследить на примере ухудшения пути из Баренцева моря в Карское.

Карта 6. Пролив Югорский Шар на карте Баренца

Вайгач показан не отдельным островом, а южной частью Новой Земли

В середине XVI века русские поморы плавали из Белого моря в Обь напрямую, через Маточкин Шар (пролив, рассекающий Новую Землю) [Берг, 1949, с. 92], и тогда же англичанин Стивен Барроу показал (карта 5) остров между Новой Землёй и материком (Вайгач). Однако через 40 лет, для Баренца и его спутников, это место выглядело совсем иначе (карта 6): о Маточкином Шаре нет и упоминания, а Вайгач они сочли южным берегом Новой Земли.

Вскоре голландец Исаак Масса, исследователь любознательный и хорошо образованный, разъяснил суть дела: на его карте (см. карту 8 на отдельной странице) пролив между Новой Землей и Вайгачом (Карские Ворота) есть, но перекрыт льдами. Что касается Югорского Шара, то Масса в 1612 году писал о его непроходимости в восточной части, забитой льдом, что в том же году было, по его словам, установлено голландской экспедицией [Алексеев, 1941, с. 265].

На самом деле Югорский Шар тогда ещё пропускал суда в более тёплые годы, поскольку он невелик и его согревает пара рек, текущих с юго-востока (Бол. и Мал. Ою). А затем, через сто лет после Барроу, врач Пьер-Мартэн Ла Мартиньер показал (карта 7) на месте Вайгача и Югорского Шара лишь залив «Veigatz». Европейская Арктика уже отделена здесь от азиатской.

В азиатскую Арктику LIA пришел несколько позже, и русские плавали там несколько дольше: как мы увидим далее, в 1600-е годы они ещё попадали по Ямальскому волоку в Обь, однажды добрались до Енисея, а один енисейский мореход даже прошёл в 1611 году из Енисея в Пясину.

В восточной же Арктике, как уже сказано, русские плавали до 1660-х годов (см. Очерк 5), хотя плаванье между Леной и Колымой всё чаще требовало зимовки на Алазее. Последнее успешное плаванье к мысу Шелагскому надёжно зафиксировано в 1662 году (Иван Рубец в одно особо тёплое лето прошёл сюда от устья Лены), после чего общение между главными реками стало возможным только сухопутное с частью пути по притокам, в основном зимнее.

Не осозновая ухудшения климата, в 1730-х годах петербургская власть предписала морякам пройти по частям весь СВ-проход, о чём будет речь в Очерке 4.

Изменения среднегодовой температуры северного полушария за 2 тыс. лет (в градусах Цельсия) [Даценко, Сонечкин, 2009]. 1–4: минимумы солнечной активности. Белая линия: средние за 5 лет С конца X века по начало XIII видно потепление, с середины XIII до середины XIX века похолодание — Малый ледниковый период (LIA). До 1500 года события на севере восточного полушария (т. е. в Евразии) отстают от событий западного

Далее устья Колымы удалось пройти совсем недалеко, до мыса Бол. Баранов (Дмитрий Лаптев, 1740 г.).

Затем отчаянную попытку совершил купец Никита Шалауров уже при Екатерине II, в 1762–1764 годах, в годы краткого потепления. Отчаянному купцу удалось пройти за мыс Шелагский до устья реки Пегтымель, где корабли были затёрты льдами[14]. После него сколько-то дальние плавания в Арктике стали считать невозможными, а в те места, что он, ещё сто лет, до самого Норденшельда (1878 г.), попадали только в санях.

Карта 7. Карта Ла Мартиньера, 1691 поданным плавания 1655 г. Новая Земля показана частью Гренландии. Вайгач показан заливом Veigatz

При Николае I не удавались даже плавания от Архангельска до Печоры. Однако уже при Александре II стало заметно потепление, и именно оно позволило вновь начать морское освоение Арктики, прерванное лет на 250. Впрочем, потепление тоже заметили немногие, о чём речь будет позже.

Что касается причин LIA, то их, уже признав само явление, поначалу тоже не понимали. Например, океанолог Жан-Клод Дюплеси увидел причину в изменении циркуляции вод Мирового океана, которая по своей неустойчивости подобна погоде, только протекает гораздо более медленно. Он заключил: «Малый ледниковый период… вероятно можно приписать капризу океана» [Duplessy, 1997, с. 56]. Правдивее было бы сказать, что причина долго оставалась неизвестной, а это, несомненно, мешало признанию самого факта LIA. Ныне причин LIA видят несколько, главной же полагают изменение солнечной активности [Даценко, Сонечкин, 2009; Christiansen, Ljungqvist, 2012]. Вопрос, однако, далёк от разрешения.

В наше время твёрдо установлено сокращение ледников Альп и Арктики в течение последних сорока лет, а с тем и общее потепление северного полушария. Для него оказалось достаточно повышения среднегодовой температуры всего на полградуса. (В настоящее время превышение составляет 1 градус и более, в сравнении с периодом 1950–1970-х гг., принятым за норму. Впрочем, XXI век начался некоторым понижением температуры сев. полушария.)

Анализ донных осадков озера Изменчивое на Северной Земле (см. карту 3) подтвердил долгое похолодание именно там. Ещё 700 лет назад там было летом намного теплее, чем ныне, порою на 3,5 °C, но «около 400 лет назад вследствие похолодания увеличилась площадь оледенения», и, между прочим, «р. Озёрная стала вытекать из оз. Фиордового» [Большиянов, Макеев, 1995, с. 191]. До этого она впадала в него, что как раз соответствует карте 2.

Тем самым, неведомый картограф не лгал и не измышлял: действительно, 500 лет назад проплыть к Северной Земле было можно, и выглядела она приблизительно так, как на его карте. Другое дело, можно ли быть уверенным, что общие данные об изменении климата Арктики можно прямо относить к конкретному месту. Известно, например, что общее потепление в последние 80 лет сопровождалось заметным похолоданием на станции «Мыс Челюскин» (среднегодовая температура упала на 2 °C) [Романенко, Шиловцева, 2004].

Для нашей темы очень важно понять, в какие годы пролив между Таймыром и Северной Землёй был годен для плавания, а в какие нет. Достоверно он был впервые пройден Норденшельдом в 1878 году, однако есть мнение, что ещё за 250 лет до него тем же путём прошёл неведомый русский корабль. Естественно, что сама возможность этого отпадёт, если будет доказано, что пролив в эпоху LIA не вскрывался. Мы займёмся данным вопросом в Очерке 2, а сейчас поговорим о другом СВ-проходе, ныне почти забытом.

8. По русским рекам — в Китай

Замечательно, что первый известный нам проект пути на Восток через российские воды был не морской, а речной. Около 1520 года в Москву прибыл генуэзский купец капитан Павел с письмом от римского папы к Василию III, сыну Ивана III. Папа предлагал России принять католичество, а сам Павел имел иную цель: он страстно искал путь в Индию через Волгу и Каспий. Вот как описал это в 1525 году Джовио, писатель, упомянутый в п. 2:

«Павел, человек с безумной и ненасытной душою, искал нового и невероятного пути для добывания благовоний из Индии… Он узнал по слухам, что благовония можно провозить вверх по реке Инду»,

а затем коротким сухим путём к реке Оке, которая якобы впадает в Каспий. Оксом в древности называли Аму-Дарью, которая тогда действительно впадала в Каспий, о чём ныне свидетельствует сухое русло Узбой. (Тем самым, Павел доверился отнюдь не тогдашним слухам, а античной географии, в те годы ещё господствовавшей.) Оттуда предполагалось плыть до «торжища Цитрахи» (Астрахань), затем вверх по Волге, Оке и реке Москве, а от Москвы до Риги — ехать сухим путём.

Карта 8. Исаак Масса. 1612. Северный берег России. Получена им в Москве не позднее 1609 г. Помещена, вместе со статьями Массы о России, в «Путеводителе по Московии». Его издал купец Хессел Герриц (Н. Gerritsz. Amsterdam. 1612). Воспроизведена в сб. [Голландцы…]. На карте впервые отображена река Пясина (Peisina). Эта изумительная (как и карты Баренца) карта была кем-то из русских с риском для жизни скопирована в секретном московском архиве и передана Массе. Она стала, по всей видимости, единственной сохранившейся частью знаменитого «Большого Чертежа», вскоре сгоревшего вместе с архивом. Данная история поневоле наводит на размышления о сомнительности засекречиваний и о важной роли шпионов для сохранения культуры

Но мечтам Павла не суждено было сбыться — Василий III не пожелал открывать чужеземцам путь на Каспий, и Павлу осталось вернуться домой ни с чем. Он так и не узнал, что Каспий не принимает с юга и востока ни одной судоходной реки. Это удалось узнать через полвека английским купцам.

Зато Павел убедил Василия III послать в Рим ответное посольство, и вот в 1525 году русский посланник Дмитрий Герасимов поведал Западу о возможности другого пути в Индию — из Северной Двины на восток, Ледовитым морем (мы уже говорили об этом в п. 2). Так знаменитая идея СВ-прохода получила реальную форму. Откуда Герасимов взял эти сведения, неизвестно. Думаю, из какой-то западной карты вроде тех, о которых мы уже говорили.

Мысль о СВ-проходе постепенно овладела западными умами, однако по Двине никто плыть в океан не пробовал, все искали морской путь из Европы вокруг Норвегии. Мореплаватели полвека совершали попытки проплыть таким путем в сибирские воды, но безуспешно.

Один из английских кораблей в 1553 году нашёл вход в дельту Двины (командовал им Ричард Ченслер). Там он обнаружил два православных монастыря и отправился оттуда в Москву, к молодому царю Ивану (то был сын Василия III, ещё не ставший Грозным). Царь принял его с большой охотой, завязались торговые отношения, и англичане 6 раз плавали из Ярославля в Персию, один раз даже с небольшой прибылью (их, как и всех других, ограбили, но часть отнятого удалось вернуть) [Английские…, 1937]. Об этом можно прочесть во всех руководствах, например: [Магидович, 1967].

Английские и голландские корабли, плававшие далее Двины к острову Вайгач, учинили свои фактории не только на Двине, но и на Печоре, в Пустозёрске. Они вполне успешно обменивали там европейские товары на соболей и прочую пушнину. Это событие описано историками Арктики намного хуже, поскольку их больше занимают путешествия, чем хозяйство.

9. Западные корабли на Оби

Есть лишь два свидетельства о попадании западного корабля в устье Оби, причём оба раза корабль оказался там ещё до похода Ермака в Сибирь, и оба раза корабли погибли от рук местных жителей. Обычно пишут, что таковых кораблей никогда не было, но вот два свидетельства англичан, бывших в Москве в начале 1584 года, в последние месяцы жизни Ивана Грозного. Первому (это был купец Энтони Мерш) холмогорские мореходы сообщили:

«некогда ваши люди уже достигли названной реки Оби на корабле, который потерпел кораблекрушение, а люди ваши были убиты самоедами, которые думали, что те приехали ограбить их» [Скрынников, 1982, с. 178].

Второй автор (агент Московской компании Джереми Горсей) смог побеседовать с пленным царевичем Маметкулом (сыном или племянником сибирского хана Кучума), взятым в плен Ермаком:

«Я слышал от него, что в их земле были некие англичане или по крайней мере такие люди, как я, взятые ими с кораблём, пушками, порохом и другими богатствами за два года до того (как был пленён Маметкул — Ю. Ч.), когда они пришли по Оби, чтобы найти Китай через Северо-Восток» (там же).

Историк Руслан Скрынников верно отметил, что слова про Китай и северо-восток вряд ли мог сказать татарский царевич, что они, видимо, додуманы Горсеем (которого, вообще, историки полагают автором ненадежным). Но Скрынников ошибочно решил, что речь шла об одном и том же корабле. Он не заметил, что в первом случае корабль приходил когда-то давно и погиб, как и его экипаж, в земле северных жителей; тогда как во втором случае корабль прошёл на юг, во владения Кучума, и был взят в плен со всем его имуществом. Вот откуда, полагаю, у Кучума были пушки, которыми он не сумел воспользоваться (что известно из донесений Ермака).

Поскольку проход небольшого корабля через бар (мель в устье) Оби в принципе по полой воде возможен, и поскольку сведений об истреблении второго экипажа нет, мы получаем два важных сведения.

Во-первых, это последняя (и единственная чётко известная) дата плавания вокруг Ямала в Обь до прихода LIA в Карское море, каковое, очевидно, удалось лишь в особо тёплое лето. Царевич

Маметкул сказал, что корабль был недавно, и мы действительно видим год сильного потепления как раз в 1582 году[15]. Остальные сведения гласят о плаваниях неизвестной давности.

Во-вторых, если кто-то со второго корабля смог вернуться в Европу и рассказать своим хозяевам о случившемся, то становится понятным переключение интереса англичан Московской компании с Оби (где разбой оказался хуже волжского) на Енисей, почти безлюдный в низовье и совсем неизвестный выше. Вполне естественно отсутствие печатных сведений об этой перемене ориентации англичан: если корабль вышел в плавание секретно, что было тогда обычно, то хозяин должен был держать в секрете и рассказ спасшегося. Замечу, что ни одному из тех западных кораблей, что вернулись домой, не удалось доплыть дальше западного берега Ямала.

10. И всё же СВ-проход действовал

Но СВ-проход был тогда в самом деле купцами открыт (пусть в некоем скромном смысле) и два десятка лет действовал, принося им доход. Речь идёт о плаваниях англичан и голландцев по Северной Двине, Волге и Каспию в Персию.

Размеры такой торговли были невелики, и заменить потерянную Нарву Архангельск не мог. Если за те 20 лет, что Россия владела Нарвой (1561–1581), туда прибывало до 300 кораблей в год, то в Архангельск, когда он стал морскими воротами России, туда приходило их не многим более 20 в год (СИРИО, т. 116, с. LXIV, LXX, ХС). Для Московии и это было жизненно важно (так, в годы войны с Польшей Голландия поставляла в Россию через Архангельск порох и свинец), но никак не могло быть достаточным для западных купцов.

Со жгучим интересом расспрашивали они русских и ненцев о пути на восток, к Оби. Главным источником об этом служит сборник [Purchas], перевод нужных нам сведений из которого содержится в книге [Алексеев, 1941].

Поморы рассказывали, что не легко и не каждое лето, но доходят они морем до Ямала и, обогнув его, входят в Обь, а из неё попадают в место главного торга, Мангазею[16]. Что в холодное лето обогнуть Ямал по морю невозможно, зато туда можно попасть по рекам Ямала, через волок, но там проходят лишь малые кочи, берущие вчетверо меньше груза, нежели кочи большие.

Западных купцов данный путь не заинтересовал — им надо было входить в Обь на своих кораблях. Вскоре этот утомительный волок остался единственным морским путем в Мангазею, а лет через двадцать LIA пресёк и его.

Но вернёмся к западным мореплавателям. В 1580 году великий голландский картограф Гергард Меркатор писал, что лучший путь в Китай — через одну из рек, впадающих в море за Новой Землёй, ибо по ним можно проникнуть в Китай. Меркатор же предупреждал: «я полагаю, что великий князь московский воспротивится этому» [Алексеев, 1941, с. 174].

Однако он ошибся: Иван Грозный думал иначе, чем его отец: желая получать пошлину золотом и серебром, которых стране всегда решительно нехватало, он охотно допускал заморских гостей плавать вниз по Волге и даже снабжал охранными грамотами. Они мало помогали: во-первых, грабители грамот не спрашивали, а во-вторых, даже успешный проезд не обеспечивал успеха торгового. Дело в том, что среднеазиатские государства были заняты войнами, а не торговлей; персидские же владыки, охотно покупая английские товары и позволяя покупать свои, не пускали англичан дальше — ни в Индию, ни в Китай [Английские…, 1937].

И вскоре англичане запросились на иные реки — восточные. Как раз в 1580 году их представители в Холмогорах просили, чтобы царь разрешил торговать на Севере только им, да еще не всем, а лишь тем, у кого есть грамота от английской королевы. (Перечислили они и желательные им северные гавани, включая новое для московских дьяков название: Ызленди — СИРИО, т. 38, с. 48.) Предложение, что и говорить, наглое, но и англичан можно понять: Россия безнадежно увязла в Ливонской войне, позарез нуждается в английской помощи, а потому царю Ивану придется уступать.

Русские чиновники в Холмогорах так далеко не мыслили и даже обсуждать предложений не захотели. Они вернули письмо со словами: можете ли вы представить, чтобы Англия стала торговать с другими странами только через Россию? (там же, с. 49). Формально они были, конечно, правы, только вот Ливонскую войну Россия вскоре проиграла и выход к Балтике потеряла.

К вопросу удалось вернуться только в 1583 году, когда в Москву прибыл английский посол Джереми Боус и повторил прежние предложения (там же, с. 92). Но Россия уже проиграла войну, и царь не имел нужды в срочной помощи. Он перечислил английские пожелания, включая неведомую Ызленди, и подтвердил, что давать монополию одной стране ему невыгодно и нелепо.

Замечательно, что за этим сообщением в архиве следует справка (с. 94):

«Печора река в море впала. Мезень река в Двинском уезде в море впала. Ислендь река за Обью. Река Шум блиско Печенского монастыря а впала в море, Шарской реки, как у них написано, в переводе нет».

Как видим, в Москве уже знали, что Ислендь — не просто гавань, а река, но куда она впадает, еще не ведали. Судя по реплике: «в переводе нет», сведения получены у иностранцев, вернее всего, у тех же англичан (а они, как и голлагдцы, собирали сведения у русских поморов). Принято писать, что это — первое упоминание Енисея, однако оно с тем же успехом могло быть упоминанием общего устья рек Пур и Таз, ныне известного как Тазовская губа, поскольку первые верные сведения об устье Енисея получены в Москве лишь через три десятка лет. До тех пор словами «страна Енисея» именовалась территория бассейна рек Пур и Таз (см. Прилож. 2).

Так или иначе, о власти царя над упомянутой местностью не могло быть и речи: Ермак тогда едва держался на Иртыше и еще не дошел до Оби, которую предстояло еще долго покорять, а на севере Сибири вообще не было подчиненных Москве поселений — знаменитая Мангазея была тогда владением деловых людей Строгановых, сидевших в Сольвычегодске. В их владении продержалась она 29 лет, с 1572 по 1601 год, пока Борис Годунов не обратил ее в государеву собственность. Город стал крепостью, опорным пунктом в борьбе с местным населением, тогда еще воинственным.

Пишут, вопреки данным документов и раскопок, что Мангазея лишь в 1601 году была основана. А зря пишут, да и зря Борис ее отобрал: по всей видимости, Строгановы затаили обиду. Через 5 лет, когда царь Василий Шуйский в отчаяньи (войско без жалованья таяло) запросил у них денег, обычно щедрые Строгановы, полагая себя в безопасности, прислали царю обидную малость. И поляки легко взяли почти беззащитную Москву. То был пик Смуты, но и закат самовластия Строгановых.

Писать об изъятии Мангазеи у Строгановых не принято, как и вообще о военном характере освоения Сибири. Лишь недавно стало возможным отметить, что

«в лучшем случае вольная колонизация могла бы привести к образованию нескольких русских поселений на севере Сибири, имеющих торговое и промысловое значение» [Пузанов, с. 382].

Таким поселением как раз и была тогда первичная Мангазея Строгановых. Чего же в такой ситуации добивались англичане?

Думаю, что монополия на торговлю по реке, никому не подвластной, была нужна им не сейчас, а на будущее — если река окажется ведущей в Китай. «Космографию» (географию) в Англии знали явно лучше, чем в Москве, и англичане, полагаю, надеялись извлечь из российского акта о монополии такую же пользу, какую извлекли испанцы и португальцы из папской буллы, хотя папа не имел власти ни в Азии, ни в Африке, ни в Америке. Видно это намерение из дальнейшего поведения англичан. В начале 1584 года Боус, видимо, заметил[17], что больной Иван совсем слаб, и стал вести себя менее учтиво. Невзирая на жёсткий ответ царя: «А о реке Оби да о Изленде реке да о Печере реке о тех урочищах им отказати» (СИРИО, т. 38, с. 95), — он продолжал настаивать на монополии.

Царя, однако, занимали тогда два иных вопроса: о союзе с Англией против Швеции и Литвы (дабы вернуть выход к Балтике) и о браке с английской принцессой (до этого он безуспешно сватался к самой королеве, Елизавете). Ни то, ни другое уже не было возможно, и Боус умело уходил от обоих вопросов[18]. С завидным упорством он продолжал твердить — сперва монополия, а затем всё остальное. Переговоры зашли в тупик, царь вскоре умер, и Боус уехал ни с чем.

* * *

Зато англичане впоследствии с успехом использовали Смутное время (когда окраины жили сами по себе), основав факторию в Пустозёрске (низовье Печоры), где активно собирали сведения про Обь и Енисей. Их донесения служат нам (наряду с голландскими — см. Прилож. 3), основным источником об освоении русскими устий этих рек.

Но если русский язык английские агенты кое-как знали, то с местными жителями они могли общаться только через русских толмачей, и донесения вышли невразумительные. По-видимому, один лишь Лев Берг, наш знаменитый географ, сумел понять, что в них перемешаны верные сведения о двух различных путях на Обь (вокруг Ямала и поперек Ямала), а также о морском пути в Енисей [Берг, 1949, с. 92].

Добавлю, что в донесениях англичан сведения о нижнем Енисее перепутаны со сведениями о среднем и даже о верхнем (точнее, о Енисее предгорий южных гор), чего Берг, видимо, не заметил. Для истории полярных исследований рассказы о верхнем Енисее несущественны, но для нашей темы тоже важны: ведь англичане искали путь в Китай. И если не о самом Китае, то о китайцах, об их присутствии в Средней Сибири, им в Пустозёрске кое-что сообщали.

Анализ этих донесений — отдельная трудная работа (см. Прилож. 4), нам же здесь достаточно упомянуть то, что относится к теме СВ-прохода. Читая донесения, надо иметь в виду, что в беседе с ненцами через русских толмачей англичане не всегда могли различить существенные подробности — например, выражения вроде «она течёт с юга» и «по ней можно попасть на юг».

Наиболее интересное сообщение послал в Лондон Джосиас Логан [Алексеев, 1941, с. 216–219]. Он знал только один путь из Баренцева моря на Обь — путь вокруг Ямала. А именно, от острова Вайгач.

«пять или шесть дней плавания… держа курс все время на северо-восток до места, где с правой стороны песчаная гряда вдается в море на три мили… От этого места нужно держать курс немного более на юг и плыть еще пять или шесть дней; тогда вы придете к реке Оби».

Поясню: информатор Логана плыл от Югорского Шара к северной оконечности Ямала (мыс Скуратова на западе песчаной гряды), плыл от Югоского Шара открытым морем напрямик, что в 1600-е годы было уже невозможно, (этот путь остальные мореходы, видимо, молодые, даже не называли). Устьем Оби он полагал нынешний вход в Обскую губу. Это было заманчиво.

Далее, один русский помор говорил Логану о Енисее:

«На расстоянии пяти или шести дней плавания к востоку от Оби имеется ещё река, такая же большая, как Обь. Она очень глубока и течёт с юга, но протяжение её еще неизвестно… С восточной стороны в неё впадает другая река, называемая Тунгуской, и народ, живущий на ней, называется также тунгусами. Потому я полагаю, что она недалеко от города Тангут в Катае. Эти тунгусы говорят, что есть ещё другая огромная река, которая течёт на юг и которую полоса земли отделяет от Тунгуски. По той реке ходят большие корабли, похожие на русские, имеющие много мачт и пушек… Эти корабли принадлежат, по-видимому, китайцам, которые торгуют там летом и возвращаются до наступления зимы».

Если вспомнить, что русские малые кочи несли по одной мачте и большие — по две, а пушек не несли, тогда как китайские джонки бывали многомачтовые и многопушечные, то очевидно, что похожими на русские в самом деле названы китайские суда. Тогда неназванной рекой могла быть только Ангара, по которой китайцы (попав на неё с Селенги через Байкал) возили тогда свои товары на Енисей и далее, через волоки, на Обь[19].

Назад китайцы везли, в основном, соболей, которых сбывали как в самом Китае, так и в торговле с купцами Западной Европы. Вверх суда шли бечевой, но откуда и куда, информатор не знал [Purchas, с. 194; Алексеев, с. 239]. Это свидетельство также говорит в пользу Ангары, быстрое течение которой не даёт плыть по ней вверх ни под парусом, ни на вёслах, ни шестами.

Как видим, реальный путь в Китай был-таки указан, но, увы, никто даже не пробовал им пройти. LIA обогнал англичан как минимум лет на 70.

Просьба англичан к Ивану Грозному допустить их в устья сибирских рек была последней: при Годунове и последующих правителях иностранные агенты вели разговоры только о Волге. В годы Смутного времени иностранные купцы прочно освоили путь из Архангельска на Ярославль, по Волге и Каспию, а по окончании Смуты русское государство оказалось столь слабо и столь зависимо от иностранной помощи, что не могло запретить чужеземным купцам плавать. Они не только свободно там плавали, но и строили свои корабли.

Тем удивительнее, что в русской литературе жило и живёт уверение, будто в 1619 году царь Михаил Фёдорович запретил иноземцам плавать в Обь. И не морем, на кораблях (такой запрет ещё можно бы понять), а через Ямальский волок, где корабли не проходят. Естественно, что на «запрет» иноземцы никак не отреагировали — видимо, о нём так и не узнали. Но обо всём по порядку.

11. Ямальский волок

Итак, в конце XVI века похолодание закрыло морской путь вокруг Ямала, так что главным стал путь на Обь через Ямальский волок. Кроме него, существовал прежний сухой путь «через Камень», которым шли из Московии. Для поморов и для купцов с иностранных кораблей он был слишком долог и разорителен, однако по мере того как пролив Югорский Шар пропускал корабли всё реже, купцы были вынуждены переходить на сухой путь. От Архангельска они плыли морем только до Печоры, а затем шли по ней к «чрезкаменному» пути. Об этом пути поведал князь Пётр Горчаков [20]:

«А про Монгазейский ход (Горчаков — Ю. Ч.) сказал: как де он был в Березове, и то де от торговых людей слышал, что в Монгазею хаживали торговые люди на Пустоозеро от Архангилского города», причем про морской ход «и про Немец не ведает и ни у кого не слыхал» (РИБ, стл. 1069).

Было это в 1590-х годах. Тем самым, в то время в Берёзове (на реке Сосьве, у впадения её в Обь) знали купцов, прибывших сюда через Пустозёрск, но не знали про путь с Обской губы. В те годы Горчакову могли говорить про Мангазею только как про частное владение Строгановых[21].

В 1903 году московский зоолог Борис Михайлович Житков (не путать с Борисом Степановичем Житковым, детским писателем сталинской поры, тоже иногда писавшим о животных) заинтересовался Ямальским волоком. Он собрал о нём сведения, высказал первые суждения [Житков, 1903], и нам стоит последовать за ним.

Путь с запада шёл от моря по речке, носившей тогда имя «Мутная», вытекавшей из озера Нейто, затем посуху через песчаную перемычку «в полверсты» до озера Ямбуто, откуда по речке, носившей тогда имя «Зелёная», в Обскую губу (которую тогда называли низовьем Оби). Если путь вокруг

Ямала занимал неделю-две (смотря по погоде), то через волок 6–7 недель и был очень трудоёмок. Пройти мог только караван малых кочей (не менее четырех, поскольку каждый коч тянули все вместе), бравших по 400 пудов груза (вчетверо меньше большого коча). Волок хорошо виден на карте Массы (см. выше). Путь этот известен нам по единственному донесению о проходе в 1602 году (РИБ, стл. 1087–1091). В нём участник волока Лев Шубин рассказывал:

«река Мутная невелика, через мошно перебросить каменем, а река мелка, в грузу кочи не проходят, а дожидаются с моря прибылные воды».

Затем артельщики (40 человек на четырех кочах) «тянулись бечевою двадцать день и дошли до озер». Тут стали разгружать кочи в павозки (лодки), бравшие по 40 пудов. Кочи волокли пустыми на канатах по мелководью и «паточине» (жидкой грязи) до сухой перемычки. Посуху канаты тянули с помощью воротов, вкопанных в песок, подкладывая катки под плоское дно судна. Павозки тоже волокли пустыми, «и тем волоком запасы носили на себе на плечах», так что полверсты отняли 5 дней. Затем двинулись по речке Зелёной.

«Зелёная река меньше Мутные да и мельче; и шли они на низ Зелёною рекою, повозили запас в павозках, а кочи тянули порозжие всеми людми день с десять».

Везли муку, крупу, соль, мёд, свинец, порох, посуду и другие русские и западные товары. Между прочим, однажды провезли в Мангазею и голландские колокола для церкви. Кто вёз и каким путем, неизвестно, но полагаю, что басовый колокол везли всё-таки морем, а значит, раньше 1590 года. Обратный путь был сам по себе ещё труднее, но грузом была пушнина, а она гораздо легче.

В 1908 году Житков отправился на Ямал и нашёл волок. Река Мутная (ныне Мордыяха), впадающая в Карское море, течёт из озера Нейто, тогда как из соседнего с ним озера (ныне Нейто 1-е) вытекает река Зелёная (ныне Сёяха, что значит просто «текущая из озера»; рек с таким названием много), она впадает в Обскую губу.

«Озёра эти разделяются небольшим перешейком-волоком, узкая часть которого достигает всего 87 сажен, и посредине его лежит совершенно круглое, в 40 сажен диаметром, озеро, которое самоеды называют Луце-Хавы-то, в переводе „озеро, где умерли русские“. Самоеды считают озеро святым, но не умеют уже объяснить происхождение его названия» (АР-2, с. 596).

Название поразительно, хочется снять шапку: тут умерли те, кто, надо полагать, шёл Ямальским волоком в последний раз. Разумеется, LIA надвигался постепенно, но кто-то же должен был оказаться последним. Из донесений видно, что никто не сознавал перемены климата, все надеялись, что за необычно холодным летом последует теплое, а вышло иначе. Пришел лютый холод, какого прежде не видывали и о каком не слыхивали. LIA вступал в права в полной мере.

Кстати, посреди перемычки Житков нашёл короткий столб от древнего ворота. Он торчал тогда уже 300 лет — у Арктики долгая память.

12. Тобольский Герострат

Когда ямальский путь перестал существовать? В 1619 году он был царским указом запрещён, и потому (как пишут) вскоре погибла и Мангазея, «златокипящая государева вотчина». История запрета столь нелепа для здравого смысла, что до сих пор не получила сколько-то серьёзного объяснения. Она почти целиком известна нам из одного источника — переписки тобольского воеводы князя Ивана Куракина с царём Михаилом Федоровичем (РИБ, блок документов 254, стл. 1049–1095) и, если кратко, состоит в следующем.

В 1616 году Куракин обратился к юному царю с челобитной, где выражал испуг по поводу возможного прибытия «немцев» из Ледовитого моря в Енисей. Ямальский волок он полагал, наоборот, главным и самым желательным путём на Мангазею, тогда как енисейский путь предлагал запретить. Возникла трёхлетняя переписка, главным итогом которой оказался (трудно поверить) запрет именно Ямальского волока.

Поскольку инициатором переписки был Куракин, историки Арктики дружно приписали гибель Мангазеи ему, и кто-то даже назвал Куракина тобольским Геростратом [Скалой, 1951, с. 40].

Переписка прелюбопытна и сильно напоминает беседу Афрания с Пилатом в романе Михаила Булгакова — документы явно означают совсем не то, что в них написано. Есть, правда, важная разница: Пилат вёл беседу сам, тогда как юный безвольный царь подписывал чьи-то письма. Авторов царских писем было, как минимум, двое. Трудно, например, поверить, что автор, предлагавший, от имени царя, устроить пашни на ледовом берегу (РИБ, стл. 1057–1058), был тот же, что в остальных текстах, вполне реалистичных.

В наше время стало ясно, что Мангазея была обречена погибнуть, так как замёрзли пути к ней (не только через Ямал, но и с юга, из Оби), по которым город снабжался хлебом и всем прочим (подробнее см. [Клименко и др.]). Однако современники этого не знали.

Гибель Мангазеи интересна в двух смыслах: как факт из истории России (борьба разных бюрократий за влияние, губящая тот объект, за который чиновники борются) и как факт из истории Арктики (продвижение LIA в первой трети XVII века). Первый смысл требует большой отдельной работы. Тема была и остаётся весьма актуальной для России, и тому, кто захочет разгадать ребус с запретом Ямальского волока, могу предложить в Прилож. 5 краткий анализ переписки Тобольска с Москвой в качестве основы для поисков.

Здесь скажу лишь, что поведение тобольских властей вскоре же показало их подлинную цель, весьма далекую от прежде заявленной. А именно, в 1620 году Куракин добился запрета свободно торговать в Мангазее вином и мёдом, дабы вся выручка шла в Тобольск. Мёд был единственным в тех местах противоцынготным средством, и началась массовая цынга. А в 1622 году тот же Куракин обратился в Москву с просьбой запретить тобольским купцам закупать хлеб для Мангазеи. Безвольный царь (точнее, его волевой отец) этот экономически и человечески преступный акт тут же утвердил (РИБ, стл. 1132). Тем самым, Тобольск начал (с согласия Москвы) ликвидацию Мангазеи открыто, и она вскоре захирела, а затем, уже после смерти Куракина и Филарета, погибла. Кстати, после смерти отца царь вновь разрешил ввозить мёд в Мангазею и иные сибирские города. Подробнее см.: [Буцинский, 1999, с. 35–37].

Но, как ни относиться к «подвигу» Куракина, именно благодаря ему соболь в Мангазейском крае сохранился: он и через 300 лет числился пятым по значению меховым зверем — после белки, лисы, горностая и зайца, но впереди колонка, бурого медведя и дикого оленя (АР-2, с. 370). А в остальной Сибири соболь к тому времени исчез как объект промысла почти или вовсе.

Что касается второго смысла переписки, то она дополняет малоизвестную совокупность сведений о том, как LIA вытеснял мореходов из Арктики.

Прежде всего, следует сказать про закрытие пути вдоль западного берега Новой Земли, в зоне действия Гольфстрима. Уже через 20 лет после плаваний Баренца оказалось, что поморы не могут проплыть к её северной части и уверяют, что нет пути далее середины её северного острова «великих ради непроходимых льдов» (РИБ, стл. 1064). Вот почему в 1608 году Генри Гудзон не смог проплыть от Новой Земли к Югорскому Шару, хотя вдоль южного берега Баренцева моря поморы в это время регулярно плавали и входили в Югорский Шар. О последних (1607 г. и позже) попытках открыть СВ-проход англичанами, голландцами и датчанами см. [Purchas, том 13, с. 7 и далее].

По Карскому морю, где Гольфстрима нет, в 1600-е годы плавание удавалось лишь в удачные годы и лишь вдоль южного берега. Достичь устья реки Мутной, как правило, ещё удавалось. Вот что докладывали царю в 1617 году:

«К устью Мутные реки приходят на Успеньев день и на Семён день, а коли де Бог не даст пособных ветров и время опоздает, и тогда все коми ворочаются в Пустоозеро; а коли захватит на Мутной или на Зелёной реке позднее время, и на тех реках замерзают, а животишка свои и запасы мечут на пусте, а сами ходят на лыжах в Берёзовский уезд» (РИБ, стл. 1063).

И это до запрета. Немудрено, что через 5 лет после запрета царские посланцы не могли поставить на волоке заставу (для чего надо было доставить лес из Обской губы), а вскоре — и отыскать в снегу, всё лето лежавшем, сам волок.

О возможности плавания морем вокруг Ямала помнили (и в 1611 г. рассказали англичанам, см. выше) лишь некоторые — видимо, старики. О том, что около 1580 года можно было из Архангельска проплыть через Маточкин Шар и Карское море напрямую к северной точки Ямала [Берг, 1949, с. 90], в 1611 году уже не помнил никто. Так что «тобольский Герострат» старался явно зря. А вот из Енисея в том же самом году плавание в Пясину ещё удалось — видимо, оно было последним удачным перед воцарением LIA (см. Прилож. 6).

Что касается пропавших, то следует вспомнить Ивана Толстоухова. Он отплыл в 1686 году вниз по Енисею, прошел в Енисейский залив, оставил там крест с надписью и пропал без вести. В ходе ВСЭ было найдено зимовье в устье Пясины, которое назвали «зимовьем Толстоухова», а много дальше, ближе к устью Нижней Таймыры, нашли древние костры («стар ое огнище») без следов зимовки, которое тоже можно связать с Толстоуховым — см. карту на с. 32. Подробнее см. [Белов, 1969], гл. «По запретному пути».

13. Попытки освоить СВ-проход и открытие океанского пути

Безуспешные попытки открыть и освоить СВ-проход совершались и в середине LIA, но только государством. При Петре I они велись через реки [4–10], а при Анне Иоанновне снова через моря (Очерк 4). Затем плавания на восток из Европы совсем заглохли, но едва стало заметно потепление, возобновились. Сперва поплыли рыболовные шхуны, затем торговые корабли, уже проводившие некоторые исследования. Пионерами в этом выступили русский промышленник Михаил Сидоров, оплативший первое плавание, и английский капитан Джозеф Виггинс, его совершивший.

Михаил Константинович Сидоров

Джозеф Виггинс

В 1874 году он достиг устья Енисея.

Ныне Виггинс забыт даже в Англии (см.: [Stone, 1994]), что странно. Однако сто лет назад он был известен и удостоился биографии, где был назван новооткрывателем морского пути в Сибирь [Johnson, 1907]. Любопытно, что ещё до выхода этой биографии, в 1906 году, лейтенант Колчак писал точнее:

«такие авторитеты, как академик Бэр и адмирал Литке, признали вообще недоступным для навигации (Карское море — Ю. Ч.) и тем самым на несколько десятков лет задержали осуществление морского пути в Обь и Енисей, практическое значение которого доказал капитан Виггинс» [Колчак, 1906. Памятная записка…, с. 277].

В самом деле, рыболовы плавали и раньше, но возможность торгового судоходства доказал именно Виггинс. Он, кроме того, на обратном пути прошёл на северо-восток до широты 76°, указывая, тем самым, возможность пути к мысу Челюскин. Позже, в следующих плаваниях, он поднимался вверх по Енисею в лесную зону, что и запечатлел фотограф.

Обогнуть мыс Челюскин вскоре (1878 г.) сумел Эрик Норденшельд. Финансировал его Александр Сибиряков, тоже замечательный промышленник. Норденшельд сумел пройти, и тем самым открыть, весь СВ-проход. Этот подвиг лишь через 22 года решилась повторить РПЭ, но неудачно (см. Повесть). Второй раз СВ-проход был пройден, притом с востока на запад, в ходе ГЭСЛО, с зимовкой у зап. Таймыра, лишь в 1914–1915 годах, то есть через 37 лет.

Плавание Ивана Толстоухова. Крест, установленный Толстоуховым в 1687 году, обнаружен отрядом штурмана Ф. Минина в 1738 году. Зимовье, обнаруженное в 1740 году Мининым, приписано им же Толстоухову. «Старое огнище» обнаружил С. Челюскин в 1741 году у входа в нынешний залив Миддендорфа. (Подробнее см. главу «По запретному пути» книги [Белов, 1969].) Оно могло быть оставлено как Толстоуховым, так и иным погибшим мореходом.

Не исключено, что его оставил кто-то, пытавшийся пройти из устья Нижней Таймыры на запад, к Енисею.

Знаменитый флотоводец Степан Макаров в 1897 году, за два года до снаряжения РПЭ, писал в докладной записке, что ледоколы вскоре смогут провести военный флот через Ледовитый океан в Тихий (Семанов С. Н. Макаров. М., 1972, гл. 9). Что ж, и великие люди бывают порою наивны. Зато Михаил Бруснев (о нём см. Повесть), возвращаясь из сибирской ссылки, написал о СВ-проходе в газету «Восточное обозрение» более здраво:

«В это время (весна 1904 г. — Ю. Ч.) в Иркутске в обществе горячо обсуждался вопрос о возможности прохода военной эскадры из Балтийского моря в Тихий океан через Северный Ледовитый океан. Колчак отрицательно отнёсся к этой идее. Проезжавший в это время М. Бруснев напечатал в „Восточном обозрении“ по этому поводу обстоятельную статью, в которой доказал полную невоможность большой эскадре пройти мимо северного берега Азии» [Попов И., 1989, с. 228].

Это заключение Бруснева было итогом его работ в РПЭ и напоминает нам, что она тоже была попыткой овладеть СВ-проходом.

Трудность и длительность плавания мимо Таймыра привела в 1906 году лейтенанта Колчака, знаменитого участника РПЭ, к мысли обойти Таймыр по рекам. Рассуждая о будущих путях его освоения, он напоминал [Колчак, 1906. Памятная записка…, с. 285]:

«Несомненные трудности, которые могут встретиться при плавании у берегов Таймыра… обращают внимание на возможность обойти Таймырский полуостров с юга, пользуясь близостью и небольшой шириной водоразделов рек Енисея и Хатанги».

Среди конкретных путей он напомнил и «исторический путь с Енисея на Хатангу через Дудинку на озеро Норильское или Пясинское» (о чём поговорим в Очерке 2) и выразил надежду на его возрождение. Формально говоря, прогноз Колчака оказался начисто неверным и тоже наивным: в его время крупный пароход повсюду вытеснял лодку как торговое судно, а пути между верховьями рек осваивались в прежние века именно на лодках, которые перетаскивались посуху (волок). Однако это ясно нам, а в годы молодости Колчака рассматривалось множество проектов возрождения старинных сибирских лодочных путей. Один из них даже был реализован — Обь-Енисейский канал, вырытый на месте одного из южносибирских волоков XVI века. Проект активно обсуждался в Иркутске во время пребывания там Колчака (подробнее см. [4–4, с. 132]), и тот вполне мог увлечься им и видеть что-то похожее на севере.

За всё время плаваний на Енисей (1874–1917) рейсов не было 14 лет (каждый третий год), за остальные 30 лет состоялось 122 рейса, из них 36 были чем-либо неуспешны [Марголин, 1949]. Тем самым, нельзя было считать Северный морской путь освоенным при царе даже в его западной части.

Последняя попытка устроить водный путь от Англии до Монголии по Ледовитому океану и Енисею состоялась в 1910–1914 годах, причём были начаты работы по углублению дна верховий Енисея (Славин С. В. Плавания через Карское море и русско-монгольские отношения // Летопись Севера, 1949, № 1). Однако такой путь опоздал, он теперь не мог спорить с тихоокеанским, поскольку от океана в глубь Китая были уже построены железные дороги.

Итак, история СВ-прохода закончилась сто лет назад. За прошедший век её настолько забыли, что важнейшие её экспедиции (ВСЭ, РПЭ, ГЭСЛО) с нею связывать не принято, а жаль. Началась же она, напомню, с того, что неведомые мореплаватели эпохи Колумба открыли мыс Скифский.

Очерк 2

Мыс Фаддея, или: Сотвори себе кумира

Совсем не смотрится Таймыр полуостровом, если включить широкие устья рек не в состав морей, как делают ныне, а в состав рек, как делали первопроходцы. Ныне принято считать, что главное — уровень воды, и там, где он равен морскому, там море. Первопроходцам же важно было иное: насколько опасны тут бури, какая тут водится рыба и можно ли тут пить воду или следует искать речку. Если рассмотреть на их лад, то страну между островом Сибирякова (вход в Енисейский залив, а лучше сказать — в устье Енисея) и островом Большой Бегичев (устье Хатанги, в том же смысле), то это не полуостров, а лишь закругление материка, такое же, как, к примеру, в низовье Амура.

К чему нам это? А к тому, что природа сама выделила страну Таймыр чётко не как полуостров, а как север материка, чем мы воспользуемся.

Страну делит огромный крест озера Таймыр (оно и дало стране имя), к северу от которого протянулся с юго-запада на северо-восток невысокий горный массив Бырранга. На востоке он выходит в море упомянутым закруглением, оно оканчивается берегом Прончищева. На юге от озера гор нет, есть лишь неровная возвышенность. Она понемногу переходит в Северо-Сибирскую низменность, уходящую в глубь материка далеко на юг, до самого плато Путорана, (а его рассматривают уже как северный край Среднесибирского плоскогорья) и на восток до самой реки Оленек. «Полуостров» тут ни при чём.

По югу Северо-Сибирской низменности протекают реки, образующие «южнотаймырский водный путь» с Енисея на Хатангу. Само название этого пути довольно ясно говорит, что Южным Таймыром наши предки звали, опять-таки, не часть «полуострова», а природную область материка. Об этой области у нас и пойдёт речь — как раз она, видимо, собрала ватагу наших героев.

К югу от озера Таймыр мы видим тундру типичную (сомкнутый растительный покров преобладает), а к северу — арктическую (средняя температура июля здесь составляет 4–6 °C, а растительность занимает не больше половины поверхности). Названия рек и гор тоже поделены озером: к югу местные, к северу русские, хотя есть, как узнаем далее, важное исключение.

А селения? Селений к северу от озера нет и, вероятно, никогда не было. Это значит, что там даже никто из неприхотливых и выносливых народов Крайнего севера зимовать не может. Не было никогда селений и на закруглении.

Архипелаг Северная Земля и полуостров Челюскин — это, геологически, один и тот же невысокий горный массив, частью затопленный (там, где пролив). Это хорошо видно на самых разных геологических картах, а на климатических видно, что оба — арктическая пустыня (средняя температура июля, как сказано в начале Очерка 1, не превышает 2 °C, а растения покрывают менее 1/5 поверхности). Никто не жил здесь до 1932 года, когда на мысе Челюскин открылась полярная станция, а впоследствии и пограничная застава (действуют поныне). В южной части полуострова Челюскин пустыня переходит в арктическую тундру. Летом тут живут песцы и олени, но никто на них не охотится. Судьбы исторические этих мест тоже кое в чём сходны: ни тут, ни там нет людей — ни жителей, ни сезонных охотников, ни местных, ни русских; но и тут и там когда-то люди появлялись. Кто они были, неизвестно ни тут, ни там.

Как мы уже знаем, на крайнем юго-западе Северной Земли, на мысе Неупокоева, до сих пор торчит поморский столб, вероятно вкопанный в XVI веке. Теперь пора узнать, что на крайнем юго-востоке полуострова Челюскин есть столь же важное место — мыс Фаддея: в XVII веке около него погибли мореходы, плывшие, вероятно, на двух русских кочах.

От кочей ничего не осталось, почему же принято говорить, что на кочах? Да потому, что больше попасть сюда вроде бы не на чем. Это самая северная стоянка прошлых эпох (если не считать мыса Неупокоева, до сих пор не обследованного), на ней преобладают русские вещи, и понять, кто здесь погиб, очень важно. Разумеется, не из сображений престижа, а для понимания истории.

Поскольку находки обнаружены на острове Фаддея Северном и в заливе Симса (60 км западнее острова), будем называть всё предприятие плаванием Симса-Фаддея (ПСФ).

Сочетание найденных вещей ПСФ более чем странно, и замечательный писатель-полярник Зиновий Каневский[22] изумлялся:

«Некоторые находки, сделанные в последнем лагере неизвестных мореплавателей, поражают безмерно». Больше всего он изумился наличию женщины: «Безымянная женщина… — согласитесь, тут есть место для размышлений о неразгаданной тайне» [Каневский, 1991, с. 20].

За Каневским никто, насколько знаю, ещё не последовал, и нам предстоит это сделать.

1. Место гибели и самые разные вещи погибших

Мыс Фаддея назван в честь святого Фаддея, поскольку положен на карту в день его памяти (21 авг. ст. стиля). Было это в 1739 году, и сделал это лейтенант Харитон Лаптев[23], один из знаменитых командиров Великой северной экспедиции (ВСЭ), которой далее будет посвящен Очерк 4. Пока же замечу, что её корабль шел с юга, и что ему удалось добраться немногим севернее мыса Фаддея — дальше, к северу, простирались сплошные многолетние льды.

Что льды там не тают, Лаптев отметил вполне чётко:

«В 1739 г. до сего мыса… морем дошли, от которого простирается в летнее время лед стоячий, неломаный, а в 1740 г. и до сего места не допустил лёд: судно истерло» (ИПРАМ, с. 27),

и то же самое (с поправкой на погоду конкретного года) писали независимо Прончищев и Челюскин. Можно лишь удивляться тому, что после них 250 лет никто не обращал на это внимания, да и теперь мало кто обращает. А ведь для выяснения обстоятельств ПСФ это крайне важно.

Участники ВСЭ были уверены, что они тут первые, но через двести лет выяснилось, что это отнюдь не так. До середины XX века, почти до наших дней, на берегу островка, с которого виден мыс Фаддея, пролежали остатки лодки — видимо, с одного из тех кочей. Рядом в беспорядке валялось множество предметов XVII века. Нашла их в 1940 году, в начале Второй Мировой войны, советская гидрографическая экспедиция на судне «Норд». Островок у берегов каменист, основную же часть его занимает тундроподобная арктическая пустыня. Посещают его белые медведи, у берегов есть моржи и тюлени. Зовется он «остров Фаддея Северный».

Карта 1. Места находок и путь по рекам

На другой год та же экспедиция «Норда» работала здесь снова. Она нашла, в 60 км к западу, на материке, на берегу бухты Симса, избушку, полную вещей, очень похожих на прошлогодние находки. И ещё — остатки трёх человеческих скелетов. Кто эти люди и как попали (за сто лет до ВСЭ!), сюда, на 500 вёрст севернее ближайшего зимовья? Чего искали в полярной пустыне?

Едва кончилась война, к находкам отправило Алексей Окладников, тог а уже хорошо известный археолог. С ним, кроме двух рабочих,

был всего один археолог (Вера Запорожская, его ученица и будущий соавтор), проявившая себя там хорошими зарисовками, но ничего не написавшая. Так что Окладников стал единственным археологом, поведавшим стране и миру об удивительных находках у мыса Фаддея. И навсегда таковым остался, ибо никто из археологов туда больше не ездил, а теперь уже и искать там, вероятно, нечего.

Большинство вещей русские, в основном, мужские, но есть и местные, в том числе женские. Они принадлежат то ли энке (энцы, «немирная самоядь» — непокорное племя, жившее тогда по притокам низовья Енисея), то ли нганасанке. Нганасаны кочуют по всему югу Таймыра до сих пор (см. Прилож. 1).

Есть вещи и из Западной Европы: это кремнёвые ружья, три из шести компасов, тонкие дорогие ткани, мужской башмак на высоком каблуке, посуда с западными клеймами и счётные жетоны.

Меховой одежды и обуви нет — одна рукавица, зато есть шёлк, золотое шитьё, английское сукно, ювелирные пуговицы, шахматы, изящные перстни и серьги (русские женские), щипчики, нагрудные кресты (один золочёный, был украшен камнями, другой перламутровый) и множество русских монет XVI–XVII веков. Всё это говорит о состоятельных горожанах, включая иностранцев, возможно, с жёнами, но не о полярниках.

Многие вещи выдают людей совсем иного круга — местных жителей тундры. Костяные наконечники стрел, колчан[24]и санки, сделанные, как записал эксперт, «опытной рукой северянина», выдают коренных таймырцев, а насторожки (части от ловушек) — охотников русских. Масса собольих и песцовых шкурок указывает уже не на охотников, а либо на приказчика, вёзшего собранную (ясак) и скупленную пушнину, либо на крупного вора. А обрывок стрелецкого кафтана — на его охрану. Деревянная булава[25]говорит о казачьем атамане.

Место находок на острове Фаддея Северном

Собрана пушнина тоже в очень разных местах, ибо песец водится в тундре, а соболь в тайге. Заметьте: меха возили из Сибири в Европу, а ювелирные изделия — наоборот. Стрелы с костяными наконечниками ни туда, ни сюда не возили, их делали и применяли на месте, из того, что растет поблизости. Однако, вот удивительно: есть две стрелы из кедра, из него же выстроганы и поплавки, а он растёт не ближе зоны Урала.

Карта 2. План находок на острове Фаддея Северный.

1 — камни; 2 — граница тундры; 3 — древний плавник; 4 — граница древнего галечного вала; 5 — остатки лодки; 6 — гурий; 7 — раскоп; 8 — поплавки от сети

Остатков русской женской одежды практически нет[26] (но остатков одежды вообще здесь очень мало), зато много русских женских украшений. Все они изящны и все в одном экземпляре, чем легко отличаются от дешевых серийных украшений, предназначенных участниками ПСФ для обмена.

Наличие женщин вообще ставит в тупик. Пишут иногда, что женщина была всего одна, а потому она, видимо, была переводчицей. Допустим (хоть при наличии местных мужчин это слишком произвольно), но зачем при ней был энецкий сарафан алого шёлка? Сохранился и пояс алого шёлка с золотыми нитями. Не надо ли поставить этот богатый наряд вместе с дорогой городской одеждой мужчин? Не вернее ли, в таком случае, что люди ехали со всеми пожитками и жёнами? Тогда перед нами не экспедиция, а переселение или бегство.

Ненецкая сумочка (залив Симса, реставрирована). Складывалась втрое, подобно бумажнику. в ней обнаружено огниво. Материал — разноцветное западное сукно, а узор ненецкий. Вероятно, сшита в ходе плавания жителем (жительницей) нижнего Енисея или южного Таймыра

Самое же удивительное, что в бухте Симса нашли обрывок истлевшего документа, на котором можно приблизительно прочесть: «жалованная грамота». Обрывок был заткнут в ножны большого ножа — видимо, чтобы тот, истончившись от употребления, не выпадал из ножен. Так мог поступить только неграмотный. Нет, не просто неграмотный (любой помор, казак или стрелец знал, сколь жизненно важен всякий документ), а человек, совсем далекий от русских правовых обычаев. Такие люди (коренные жители) в ПСФ были, но как получилось, что им на растерзание досталась «жалованная грамота»?

2. Кто они и как сюда попали?

Естественно, находки породили много слухов, частью попавших в печать. Мне случилось читать когда-то, что там были стрелецкие алебарды и что собольих шкурок было 10 тыс. Тоже странно. Перегруженный мехом коч в полярной пустыне, на нем люди без теплой одежды, зато с алебардами, в западном сукне и персидском шелке, но не ведавшие, что такое документ, — побудило меня лет 20 назад попробовать разобраться, что там было на самом деле.

Вещи, оказалось, принадлежали пяти группам людей: иностранцев из Западной Европы, русских из Европейской России и из Северной Сибири, коренных жителей из тундры Таймыра и из Северного Приобья (последняя группа самая малозаметная[27]). И прежде чем строить догадки, как эти люди попали сюда, следует выяснить, как они смогли оказаться вместе.

Вопросов и ответов возможно много, не все совместимы, но не будем поддаваться соблазну спорить ради спора. Лучше применим тот же метод, что и в Очерке 1: не будем громоздить детали, допускающие различные толкования, а ограничимся выявлением ядра события (см. Пролог), то есть теми из достоверных фактов, которые необходимы для уяснения сути дела, и теми суждениями, какие не противоречат ни одному из достоверных фактов и друг другу.

Ключом для начала выявления ядра события послужит нам денежная казна, то есть 3½ тысячи серебряных монет (копейки и полукопейки — более крупных в то время в обороте не было). Первым, кто исследовал найденные на обеих стоянках монеты, был красноярский этнограф Борис Долгих. Он заметил, что накопление казны шло очень неравномерно. В его таблице ([Долгих, 1943], дана здесь с уточнениями) находим:

1105, чеканенных при Иване Грозном (21–22 монеты на год правления)

641 при Фёдоре Ивановиче (45–46 монет на год правления)

877 при Борисе Годунове (125 на год правления)

134 при Лжедмитрии I (за неполные 11 месяцев его правления)

328 при Василии Шуйском (82 на год правления)

86 при интервентах (1610–1612, около 40 на год правления)

161 при Михаиле Фёдоровиче, правившем с 1613 года (все монеты — до денежной реформы 1626 года, т. е. по 11–12 монет на год его правления).

Позже там были найдены монеты ещё, но картины это не изменило.

Как видим, владелец копил деньги — сперва мало, затем всё больше и больше, а под конец всё меньше и меньше. Значит, перед нам не торговая казна (не, так сказать, кошелёк владельца, в коем всегда преобладают монеты недавних лет), а сохранная (итог накопления и, обычно, утаивания — см. Прилож. 2). По составу такой казны можно судить лишь о самой ранней дате, когда владелец мог отплыть в Арктику, но и только. Он мог, обеднев, перестать копить, спрятать казну или жить, тратя накопленные деньги. По монетам достоверно лишь то, что наши герои отплыли не раньше 1617 года[28]. Оценку «не позже» следует искать в иных фактах, вне казны, и она будет существенно более поздней.

Зато благодаря казне финансовый портрет её владельца (если, что вернее всего, он был один) довольно ясен: небогат, из аккуратной семьи (три десятка рублей копились около 70 лет), при Годунове и Лжедмитрии был, вернее всего, на государевой службе в центральной России, но не разбогател. Пик обилия, пришедшийся на монеты Лжедмитрия I, почти однозначно указывает на присутствие владельца при тогдашних московских раздачах денег народу. Вероятно, при Шуйском выгодную службу потерял, но явно не бедствовал (немного, но копил, и есть даже 5 монет Минина и Пожарского, недолго чеканенных в Ярославле). Затем, вернее всего, тратил накопленное. Все и всегда тратят новые монеты, приберегая старые как более ценные (видимо, оттого их и мало).

Когда он попал на север Сибири, тоже довольно ясно: вскоре по воцарении Михаила копить почти перестал (монет совсем мало), а затем, быть может, даже начал их тратить (он мог быть сослан в Сибирь за то, что служил полякам, как был сослан князь Куракин — см. Очерк 1). Естественно, тратил он монеты новые — старые не только содержали больше серебра, но и могли привлечь внимание к их владельцу, к его сбережениям. Структура казны сложилась до начала ПСФ: то, что он платил после, осталось у его попутчиков, то есть в той же казне, что попала к нам.

Как владелец казны попал в Ледовитый океан? Ведь ни мореходом, ни сибиряком он явно не был. Тут-то и надо вспомнить обрывок документа — он написан скорописью на простой (правда, хорошей) бумаге, а потому не мог быть самой жалованной грамотою. Но именно этим он нам и важен. Жалованную грамоту давал царь, она предоставляла владельцу какую-то льготу (например, свободу от пошлин на таможнях) или привилегию (например, право разрабатывать некий природный ресурс). Наш герой явно был для обладания такой грамотой мелок, но мы и видим вовсе не её, а нечто, её упоминавшее. Вернее, что он был приказчиком некоего важного человека (воеводы, дьяка или крупного купца), имевшего жалованную грамоту от царя. Такую практику описал историк Арктики Михаил Белов в ИПРАМ:

«В Мангазейском архиве имелась жалованная грамота московским купцам братьям Федотовым, помеченная августом 1632 г., на право беспрепятственной торговли». «Иногда торговые люди поручают свои дела на „заморских“ реках опытным мореходам, нередко открывавшим туда дорогу».

Вероятно, что и в нашем случае обладатель жалованной грамоты дал кому-то письменное поручение, где на неё ссылался, и обрывок этого поручения впоследствии попал в ножны совсем иного человека, неграмотного и несведущего. Такая бумага была, конечно, весьма полезна для показа местным служилым в качестве «проезжей» (грамоты на право проезда в нужное место, которую выдавал обычно воевода) на заставах и в зимовьях, но заведомо не могла помочь вывезти в Россию ту массу соболей, что обнаружена на острове Фаддея.

А вывезти кто-то хотел. Не только соболей, но и несколько дорогих вещей, возможно, краденых. Таковы, например, кресты — золочёный и перламутровый. Они слишком роскошны для простого попа, да и нет среди находок других следов попа — ни утвари, ни облачения. Есть две складные иконы, но это обычные дорожные вещи состоятельных мирян.

Главное же — воровской выглядит масса мехов. Будь она законной, дешевле бы и проще уплатить пошлину, чем затевать очень дорогую и опасную поездку в Ледовитое море. И велика добыча для небольшой группы охотников: шкурок больше тысячи (см. Прилож. 2).

Кем они были

Какие же люди там были? Несколько фигур хорошо видны.

Прежде всего, это упомянутый московский служилый (он мог быть владельцем и денежной казны, и «грамоты»). Вряд ли он был тем же, кто хотел вывезти пушное богатство — слишком различны масштабы их дел: один накопил три десятка рублей в центральной России, а другой раздобыл на несколько тысяч рублей соболей в сибирской тайге и решил их вывезти.

Желавшим вывезти был, возможно, обладатель атаманской булавы. Он мог быть сам владельцем сокровищ, а мог быть всего лишь стражем некоего богача или приказчика. «Воровских казаков» тогда на севере Сибири хватало (см. Прилож. 2), но наши путники отличались от них необычным видом — прежде всего, богатой одеждой, не подходящей их делу и климату, и новейшими ружьями, кремнёвыми. Кто-то из них играл в шахматы, кто-то торговал иностранным товаром и носил иностранную обувь — вот ещё одна колоритная фигура. Возможно, иностранцев было несколько.

Если, как все признают, путники прибыли к местам наших находок морем (а не с берега в лодках), то надо признать, что среди них были опытные мореходы — иначе недалеко бы они уплыли. Однако образ морехода никак не вяжется с образами московского служилого и атамана (ни казачьего, ни разбойного). Вернее, что мореходами была ещё одна группа людей.

Сложней с коренными таймырцами — зачем им в Ледовитое море? Незачем, но их легко обмануть, наняв на якобы недолгую поездку в качестве слуг и проводников, притом за хорошую плату европейскими товарами. Такой обман мы увидим далее, в Повести. Возможно, однако, и иное.

Дело в том, что песец и соболь добыты порознь, ибо вместе они нигде не водятся. К тому же песец на порядок дешевле соболя, и охотники на них разные, как и покупатели. Либо на кочах поместились две «воровских» казны (соболья и песцовая), либо, что вернее, вторая законно принадлежала таймырцам. Это реально, так как до 1640-х годов песцов брали в ясак мало и неохотно (с жителей тундры предпочитали брать в ясак выделанные оленьи шкуры), поэтому таймырцы, если добыли гору песцов, думая их продать, могли оказаться ни с чем и стремились любым путем попасть туда, где продажа возможна.

Что касается женщины, то, как уже писали многие, она была, вернее всего, чьей-то женой и выбор имела небогатый — потерять мужа либо плыть с ним. Но могла быть и ясыркой (пленной рабыней). В Очерке 5 мы узнаем, что в Восточной Сибири предводители отрядов нередко плавали с ясырками. А самой известной ясыркой была персидская княжна (или царевна [Голландцы…, с. 55]), которую в пьяном угаре утопил Степан Разин в Астрахани.

Как в море оказались вместе атаман, мореходы, заморский торговец, московский служилый и жители тундры, примерно ясно: все они были вынуждены собраться воедино, чтобы вырваться из места, где их трудности не решались — одни (поморы, иностранцы) рвались домой, другие спасти сокровища, третьи заработать. Но кто из них владел мехами? Откуда и куда они плыли? Неясностей много, фактов мало, и остаётся попробовать метод, уже применённый в Очерке 1 — сопоставить загадки и решать их вместе. Как и там, не будем отстаивать единственный вариант, а будем искать истину в форме выявления упомянутого выше ядра явления, то есть искать то общее, что присутствует во всех вариантах, какие согласны с фактами.

* * *

Проехать незамеченной, с грузом, такая ватага не могла: путей было мало, и на каждом власть стремилась поставить острог или зимовье сразу же, как только о нём становилось известно. Но ведь ватага проехала и попала в море, так что надо пытаться понять, как именно. Точно мы этого никогда не узнаем, однако нужно и можно выяснить спектр возможностей, и он невелик.

Основных предположений о пути ПСФ было высказано до сих пор два: наши герои приплыли к местам находок по морю либо с юга, мимо мыса Фаддея (южный путь), либо с севера, мимо мыса Челюскин (северный путь). У обоих предположений есть по нескольку вариантов, но никто, кажется, не спросил себя: мог ли быть третий путь, не с моря? О нём скажу далее.

Приблизительные места возможных исходов различных участников ПСФI.

Делалось и два предположения о назначении неведомой экспедиции — поисковое (землепроходцы) и торгово-охотничье. У каждого тоже есть варианты, но ни один из них не ответил на поставленные выше вопросы, поэтому вот третье предположение, ранее никем не предлагавшееся: наши герои — беглецы. При этом многое встанет по местам, и потому оно будет у нас главным.

На мой взгляд, обе находки у мыса Фаддея оставлены людьми, которые отнюдь не собирались в Ледовитое море и ушли туда вынужденно, не видя иного способа спасти себя и свои ценности. Оттого они оказались столь неподходяще одеты и обуты, потому везли с собою женщин, потому у них было столь странное обилие предметов. Другого способа объяснить весь набор загадок мне не видно, однако возможно, что кто-то его ещё предложит.

Вернее всего, беглецы везли краденое и потому бежали от властей, но возможен иной вариант: груз, стража и предполагавшийся путь наших героев были законными, а стать беглецами им пришлось, уходя от опасности — например, от разбойников. Пропажа отряда с соболиной казной должна была попасть в донесения, однако переписка могла до нас не дойти, да никто её и не искал. Итак, все наши путники, чистые и нечистые, сбились в плывущую горстку, словно на Ноевом ковчеге. Теперь познакомимся с тем, что они везли, ближе.

3. Охота на соболей и на людей

Известно, что русские шли в северную Сибирь прежде всего за соболем («соболь — это алмаз в короне лесного царя» [АР-2, с. 161]) и что моря Арктики были им нужны прежде всего как дорога к устьям сибирских рек. В начале XVII века устья стали труднодоступны, но современники так и не смогли усвоить причины этого — см. Очерк 1. Столь же известно, что соболей русские добывали тремя путями — либо охотились сами, либо меняли их у местных жителей на европейские товары, либо отбирали у них соболей как ясак.

Менее известно, что соболь — зверёк весьма уязвимый, ибо размножается медленно. Если белку столетиями вывозили из Сибири ежегодно миллионами шкурок, а она как водилась по всему лесному Северу, так и водится, то соболь почти вымер, хотя его вывозили, самое большее, по двести с небольшим тысяч шкурок в год, да и то очень недолго [АР-2, с. 161–162].

И уж совсем редко прочтёшь, что с собою русские принесли и свой приём охоты — посредством западни. Он гораздо более истребителей, нежели приёмы туземные (лук и сетка) [Бахрушин Л., 1928].

Соболь был главным предметом российской внешней торговли, и московские власти требовали его всё больше и больше, тогда как в тайге его становилось всё меньше и меньше. Обычно уже лет через 10–15 после «объясачения» данной местности приказчики писали воеводам, что собрать прежний ясак невозможно, так как «соболь опромышлялся». Но Москве был нужен соболь, а не отговорки, так что нормы ясака менялись гораздо позже, чем требовала природа, менялись тогда, когда собирать уже было нечего; более того, когда население, неспособное выполнить норму, бунтовало, а подавить бунт не было сил. Сама же охота вообще никак не ограничивалась.

В итоге шла сущая война российской власти с природой и местным населением. Главным приемом было взятие в аманаты (заложники) «лутших мужиков» и их сыновей, то есть туземной верхушки. Арабские слова ясак, аманат и ясырь (пленник, ставший рабом), принесенные в Сибирь иртышскими татарами (русские покорили их вскоре после похода Ермака), стали общим ужасом от Урала до Чукотки. Больше всего брали в рабство женщин (отнимая их у мужей) и девушек, но забирали и девочек (см. Прилож. 1).

Оправданья государству не вижу, а вот некое оправдание казакам и стрельцам, когда они зверствовали, могу всё-таки высказать. Их собственное положение было не всегда лучше, чем туземцев, сами они порой бежали в укромные места, чтобы сколько-то спокойно пожить, пока их внуков не найдёт вездесущая власть. Многие уходили воевать новые земли, пока те ещё были.

Особенно знамениты казаки Семён Дежнёв и Ерофей Хабаров. Последний, прежде чем прославиться походом на Амур, стал известен туруханским властям, успешно объясачив жителей Южного Таймыра. В 1628 году молодой Хабаров собрал ясак на реке Хетё, главном водном пути Южного Таймыра, причём не только с коренных народов, но и с русских, которые (запомним это!) уже тогда укрывались там от российских властей [Белов, 1977, с. 62–63].

Вот в какой обстановке оказалась добыта тысяча с лишним (а вероятнее, несколько тысяч) соболей наших беглецов. Для всего Туруханского края это было не так уж много, так как из него в Россию доставлялось гораздо больше: в 1630 году 44 тыс. шкурок, а в 1638 даже 48 тыс. [Бахрушин С. // ИПРАМ, с. 85]. В этой добыче доля дальнего угла, бассейна Хеты, была ничтожна: вся Хетская округа, где тайга переходит в лесотундру, сдала в ясак за 1632 год всего лишь 219 шкурок соболей [Троицкий, 1987, с. 15]. Следовательно, там добыть тысячу соболей было невозможно — не нашлось бы ни людей, ни лесов. Значит, соболей везли из более южных мест — вернее всего, с Котуя. Легко представить, сколь желанной добычей был отряд, везущий столь огромное богатство.

Хета и Котуй, сливаясь, образуют Хатангу, а та впадает в Ледовитое море. Её бассейн стал известен русским уже в первые годы XVII века (см. далее), а стало быть, его знали и наши герои.

4. С краденым богатством — в ледяной ад

Что и говорить, 34 рубля — не те деньги, какими обычно ворочает русский торговец в Сибири XVII века, но и на них можно купить в России дом и обустроиться. Лишь бы снова попасть туда. Только как попасть? Для возврата в Россию служилый должен был пристроиться к какой-то группе, и вариантов было всего три: торговцы, служилые и разбойники. Видимо, владелец казны выбрал последних. Почему, можно лишь гадать, чего мы делать не будем.

По-моему, для понимания сути происшедшего достаточно учесть тот известный факт, что уехать в европейскую Россию законным образом можно было только с проезжей грамотой, выданной именно туда, в Россию, а её получить мог только законно отпущенный. Если же он уезжал по своей воле, то ему оставалось одно — примкнуть к разбойникам.

Мореходы тоже, надо полагать, выбрали в попутчики разбойников, и причину этого понять как раз довольно просто. Как мы уже знаем из очерка 1, к 1620 году «морской ход» в Сибирь и обратно перестал существовать, как юридически, так и физически. В Мангазею стало весьма трудно попасть и ещё труднее из неё вернуться.

О том, как выбирались назад те, кто застрял в Мангазее, мне неизвестно, но имелись лишь два возможных пути — либо «через Камень», либо через Тобольск. Первый путь был в то время заброшен, и его ещё предстояло обустроить (РИБ, стл. 1076), а значит, транспорта для большой группы там было не найти. Второй же путь означал, в лучшем случае, полное разорение на дальней дороге и множестве застав, а в худшем — дыбу и плаху.

Конечно, взгляды многих застрявших устремились на восток, и освоение Пясиды (Северо-Сибирской низменности) ускорилось. В итоге «к концу 1620-х гг. русские прочно осели по всему течению р. Хеты» [Белов // ИПРАМ, с. 46]. Там, полагаю, наши путники соединились, и польза очевидна: один, небогатый служилый, показывает на заставах казённую грамоту, разрешавшую проезд по Сибири, и называет разнородную ватагу своими «товарищами» (работниками) и стражей; другой, владелец товаров, за всё платит; третий, богатый разбойник, избегая показываться государевым людям, командует всеми и везёт краденое, куда ему надо (к морю). А там уж главными окажутся четвёртые, мореходы.

Поскольку в Сибири потратить огромное богатство невозможно, а везти его в Россию через низовья Енисея или Оби и, тем более, «через Камень» бессмысленно (поимка почти неизбежна), беглецам остается выход в океан через бассейны Пясины или Хатанги. Но первый целиком лежит в тундре, и коч там построить не из чего. Совсем иное дело бассейн Хатанги: там есть лиственницы (главное, есть они на Хете), и кочи там действительно строили. На Хету владельцы соболей могли прибыть, вернее всего, по реке Котуй, а остальные — южнотаймырским водным путём, через реку Волочанку.

Стоит заметить, что в XVII веке расстояние по морю между устьем Хатанги и устьем Пясины вовсе не считали огромным, поскольку про огромный Таймыр не знал тогда никто — см. фрагмент составленной Семёном Ремезовым карты Сибири (карта 3). Точно так же, как никто не догадывался и о глобальном похолодании, делавшем старые сведения о проходимости Ледовитого моря ложными.

Зато всем было известно, что каждая река, от Онеги до Пясины, рано или поздно приведёт к Студёному морю, берег которого весь направлен с запада на восток, к тому морю, где Пустозёрск и Архангельск, где соболей можно тайком продать «немцам» и где есть пути в Россию. Туда же, можно полагать, стремились и охотники-таймырцы с горой своих песцов.

Но Хатанга тоже течёт в Студёное море — тут и должен был видеться беглецам способ обойти все остроги, заставы и таможни. Пройти от Хатанги до Пясины им, вероятно, казалось не сложнее, чем от Пясины до Енисея, а это, как они должны были слышать от старых людей, было когда-то выполнимо.

Карта 3. Фрагмент карты Ремезова, около 1670 г. Север снизу.

Нанесены реки: Лена с Жиганском и Якутском, Елец (Оленёк), Анабар, Хатанга, Пясина, Енисей с Туруханском и Таз с Мангазеей. Однако страна Таймыр отсутствует: изгиб берега между Пясиной м Хатангой намного уступает изгибу между Енисеем и Пясиной (тому выступу, где ныне посёлок Диксон). Слова Немина замоие — сокращение: на других экземплярах читается: Немирная самоедь [Миддендорф, с. 35], т. е. энцы.

Похолодание вынудило промысловиков и торговцев обратить свою активность к рекам Южного Таймыра, и мы видим очень быстрое проникновение их к морю Лаптевых. Среди причин этого историки справедливо называли желание обойти произвол приказчиков. Верно, но нельзя забывать и основного: все эти места были давно известны, но в документы попали лишь после запрета Ямальского волока в 1619 году (см. Очерк 1), когда таможенная служба сместилась из Мангазеи на восток.

Никто не знает, когда эти места были достигнуты русскими, но уже Исаак Масса, покинувший Россию в 1609 г., называл «огнедышащую гору» к востоку от Енисея, и она, в самом деле, есть — на речке Огнёвке, впадающей в Хатангскую губу [Скалой, 1951, с. 32]. Первое упоминание Хатанги в ясачной книге относится к 1611 году [Белов, 1956, с. 128].

В наши дни норильский издатель и краевед Станислав Стрючков пишет:

«Много веков назад на пясинских берегах начали селиться люди — русские переселенцы из западных районов страны, стремившиеся найти здесь долгожданную вольницу. […] к десяткам русских поселений на реке Пясине потянулись кочевники, тунгусы и самоеды в надежде на выгодный товарообмен. В результате ассимиляции (кровосмешения) этих народов с русскими образовался новый субэтнос — затундренные крестьяне, первое документальное упоминание о которых относится ещё к 1610 году. Кстати, затундрой в те времена называли всю территорию как Пясинской, так и Хатангской водной системы». (Стрючков С. А. Затундра. Путевые заметки // Заполярный вестник (газета, Норильск), 2.09.2011).

Добавлю, что затундренные крестьяне вложили свой генофонд в формирование некоторых народов Таймыра [Народы России, с. 149, 285], а для этого они к 1600 году уже должны были расселиться по Южному Таймыру, включая Хатангу. И действительно, недавно в её низовье найдено бревно в русском срубе, росшее до 1585 года. Видимо, полагают авторы, это самая ранняя дата появления русских в низовье Хатанги [Мыглан, Ваганов, с 181]. Она могла послужить и местом отплытия ПСФ. Мысленно проследуем по ней.

* * *

Имея деньги, меха и обменный фонд, на Хете можно обзавестись товарами из Туруханска (мука, соль, порох, свинец) и кочами, построенными здесь же. На них можно сплыть вниз, в зимовье — оно первоначально называлось Пясинское и, вероятно, располагалось на месте нынешнего поселка Хатанга [Белов // ИПРАМ, с. 44]. Там, щедро заплатив приказчику (якобы из почтения, а на самом деле, дабы не проверял груз), можно пройти вниз. Приказчик вряд ли посмеет возражать ватаге с ружьями, а чтобы не послал он тайком гонца с доносом, нужно показать ему «грамоту». Но зимовать там нельзя — за зиму так или иначе содержимое кочей станет всем известно.

Зимовать можно только в совсем безлюдном месте, и таковое нашлось — это остров Большой Бегичев. На его юго-восточном берегу сто лет назад (1908 г.) Никифор Бегичев (о нем пойдёт речь в Повести) обнаружил избу с предметами XVII века (см. Прилож. 3). Отсюда до мыса Фаддея при удаче можно пройти в одно лето, а можно и застрять во льдах, что показала ВСЭ через сто лет после ПСФ, показала при почти тех же условиях.

За мысом Фаддея кочи, как видно, потеряли друг друга во льдах и тумане. Один, видимо, затонул у бухты Симса. Судя по отсутствию здесь массы соболей, спасти удалось немногое. Вернее всего, часть людей здесь погибла, включая атамана и служилого — брошены оказались и булава, и грамота. Точнее, булава осталась лежать на вершине холмика — не на могиле ли?

Заведомо спаслось трое, но их могло быть больше. Они построили избушку, в каковой трое оставшихся умерли, но кто-то из спасшихся мог уйти по суше, пытаясь выйти к людям. Судя по малому количеству остатков пищи (за печкой лишь горка песцовых костей, в ней 10 песцовых черепов), оставшиеся умерли ещё до Рождества, голодные и замёрзшие.

По всей видимости, двое съели третьего: крышку одного из черепов Окладников нашел наполненной «культурным слоем» избушки, а кости — по всей избе. (В печи он обнаружил обгорелую кость, похожую на теменную кость человека, но никакой догадки не высказал. Четвёртый череп?) Словом, в тот ад, который, как они верили, уготован грешникам, страстотерпцы отправились из жутко реального ада, ада ледяного, худшего, чем описан у Данте.

Сложнее понять, что стало со второй группой. На острове Фаддея лежали остатки небольшой шлюпки и огромная сгнившая масса пушнины, вряд ли на ней (вместе с людьми) уместившаяся. Монет здесь найдено меньше, чем у избушки, а ценностей больше, и это наводит на мысль, что приплывшие выложили (в одежде, разложенной для просушки) далеко не все монеты.

Ныне на островах Фаддея много дичи, и похоже, что люди решили устроить на северном острове стоянку. Они начали раскладывать вещи для устроения лагеря (в том числе топоры и шкуры) и охоты (ружья и припасы к ним, луки и стрелы). Вероятно, они собирались чинить разбитую лодку. Но ни очага, ни людских костей нет. Все вдруг спешно покинули остров (о возможных причинах см. Прилож. 4). Они либо сразу погибли, либо остались на зиму без самых нужных вещей. Словом, и тут был ледяной ад.

5. Спасение по-нганасански

Принято считать, что север Таймыра всегда был необитаем и коренное население не кочевало севернее оз. Таймыр. Однако реки, впадающие в озеро Таймыр с северо-востока, носят местные названия[29], а Б. О. Долгих привел рассказы нганасан, которые в 1927 году сообщали ему, что где-то западнее реки Таймыр (Нижней Таймыры?) стоят древние нарты и лежат кости людей.

«Рассказывают нганасаны также о каких-то старых избах[30] на берегу Харитона Лаптева… Таким образом, у людей, отправившихся из залива Симса на запад, было не так уж мало шансов добраться до каких-либо населенных пунктов на северо-западном побережье Таймыра, которое в XVII и даже XVIII в. представляло не такую безлюдную пустыню, как в XIX в.» [Долгих, 1943, с. 225].

Действительно, по мере развития похолодания Крайний Север всё более пустел, но климатические даты мы знаем теперь иные: как раз в XVII веке был один из пиков похолодания. Да и путь спасения едва ли мог быть избран нашими героями на запад, ибо ничто на него не указывало: там нет речной долины, единственной возможности для передвижения. А вот идя на юг, кто-то мог надеяться спастись и даже в самом деле спастись.

Борис Осипович Долгих. 1948 г., Подкаменная Тунгуска

На эту мысль наводит упоминание некой русской артели, которая когда-то прошла отсюда на юг (видимо, к населённой части Хатанги) посуху. Версию такого возвращения рассматривал энтузиаст истории Арктики полярник Владилен Троицкий. Он напомнил сообщения двух авторов (Н. Витсен, Ф. Страленберг), писавших около 1700 года о том, что некие люди с дальнего севера Таймыра сумели пройти на юг до населённых мест. Один автор сообщил, что возвращавшиеся видели море слева и море справа (это могло быть, по Троицкому, только озеро Таймыр). Троицкий заключил, что речь могла идти о наших героях, и лихо провёл (чего делать не следовало) по карте дугу от бухты Симса на Хатангу как предполагаемый путь. Он писал [Троицкий, 1991, с. 165]:

«можем заключить, что… на двух кочах была сделана попытка пройти морем от Хатангского залива к Енисею, вывезти много пушнины. В районе островов Фаддея льды преградили путь; один коч был раздавлен льдом у северного острова Фаддея, имущество с него было вынесено на остров, люди, выбираясь на материк, погибли. Второму кочу удалось пройти до залива Симса, где команда высадилась, построила для ослабевших избушку и ушла на юг через горы Бырранга».

Допущение «через горы Бырранга» слишком смело, и Леонид Свердлов, полярник и историк Арктики, возразил: люди, потерпевшие крушение, если они в здравом уме, должны были держаться берега, где есть топливо (плавник) и двигаться на восток, где могли надеяться встретить людей [Свердлов, 2001]. Возражение верно, но лишь в отношении тех, кто мог идти с севера (от мыса Челюскин). Но если путь их был южный, то наши герои уже плыли там и теперь, возвращаясь, знали, что назад идти смысла нет: берег приведёт их, еле живых, в безлюдное низовье Хатанги, притом в лучшем случае к следующей зиме. Иными словами, они знали, что спастись (выйти к людям) можно только по диаметру полукруга, то есть, если идти на юго-юго-запад, по суше.

Свердлов прав здесь в том, что русские полярники привыкли ходить по берегам и обогреваться дровами. Но жители дальней тундры, где дров нет, издревле обогревались животным жиром. Так же через 250 лет обогревался Фритьоф Нансен, зимуя на Земле Франца-Иосифа. И, кстати, среди предметов ПСФ есть два таза, закопчёные изнутри, но чистые снаружи — в них горел жир. В отличие от громоздких дров, бочонок с топлёным жиром вполне мог улечься в одной нарте рядом с сушеными мясом и рыбой, под сложенным чумом.

«В горах же Бырранга выжить в те времена было просто невозможно», пишет Свердлов. Да, по этим нагромождениям голых холмов пройти они, плохо снабжённые, не могли никак. Дичи там зимой нет, а морозы злей, чем на берегу. Но и отбрасывать версию только потому, что нам она немыслима, не следует: ведь пеший переход Нансена к Полюсу, а затем (не достигнув его) к Земле Франца-Иосифа и через неё тоже выглядел и выглядит безумным, но удался.

А вдруг в самом деле прошли? Разумеется, не «через горы Барранга», как простодушно записал покойный Троицкий. Это невозможно, да и ненужно, коли есть реки. Река сама находит путь к морю, а люди, таща вверх по её льду нарту, могут дойти до истока. Истоки же рек, текущих в разные стороны, бывают очень близки и доступны для волока, то есть для перетаскивания лодки по суше (в данном случае, нарты по снегу).

И стоит нам глянуть на карту 1, как путь их возможного спасения проступает с достаточной очевидностью. Из бухты Симса, как верно заметил Троицкий, идти следует к заливу Фаддея, который уже известен нашим героям (напомню, Троицкий рассматривал южный путь). В большом заливе естественно ожидать найти устье большой реки (как через сто лет надеялись участники ВСЭ). Её там нет, но по пути ушедшим встретится небольшая река Фаддея, и тут нужно не искать большую, а значит, заведомо длинную, реку, но идти вверх по замёрзшему руслу данной речки. Выбрать её нетрудно, но в одном лишь случае: если путники (или кто-то из них) до этого по ней сюда и пришли с юга. О такой возможности будет сказано далее, в п. 9.

Выбор русла надо сделать до начала полярной ночи, а дальше, по руслу, можно идти и в темноте, звёздными и лунными днями, в лютый мороз. Когда же бушует пурга, отлёживаться, сгрудившись, в чуме (так делали многие). Русло речки вскоре (вёрст через 40) повернет прямо на юг, и начнется долина, которая через 15 вёрст выйдет к реке Жданова, и надо идти по ней вверх, до реки Горной, текущей с юга[31]. Она приведёт к вытянутому озеру (в сухое лето это цепь озёр, именуемых Перевалочными), лежащему в долине, из которой течёт река Сочавы в бассейн озера Таймыр.

Есть и другие пути с волоками (например, по реке Рыбной), так что спастись могли и люди с острова Фаддея, если не погибли там, а достигли материка. Поняв, что на север во льдах им пути нет (через сто лет участникам ВСЭ льды здесь предстали как вечные), наши страстотерпцы имели всего две возможности: либо сразу бросить коч и уходить по суше, либо плыть на юго-восток и бросить его весной, ибо льды не могли бы выпустить его раньше июля, а тогда до зимы людей не достичь. За полвека до них так же бросил весной корабль великий Баренц, бросил на Новой Земле, у мыса Желания.

Фёдор Александрович Романенко

Сложнее понять, как уцелевшие странники могли двигаться летом на юг, через озеро Таймыр, не имея лодки. Понять помогает упомянутое в начале очерка обстоятельство: хотя к северу от озера Таймыр почти все названия русские, но как раз та река, текущая в озеро Таймыр, куда впадает река Сочавы, носит местное имя. Для нас оно труднопроизносимо: Нюнькаракутари.

Это название значит, что низовья Нюнькаракутари, а с тем и СВ берег озера Таймыр, были известны таймырцам еще до прихода русских и что, следовательно, наши путники могли летом найти там помощь и быть переправлены на южный берег озера. Если они, идя по этому пути ранее на север, не обидели таймырцев, то теперь, возвращаясь, помощь могли получить легко.

Это значит, что её низовья известны были до прихода русских и что, следовательно, наши путники могли летом найти там помощь и быть переправлены на южный берег озера Таймыр. Если они по этому пути уже прошли ранее на север и теперь возвращались, то среди них почти наверняка были в качестве проводников местные жители, и помощь они могли получить легко.

Оттуда путники или сами добрались до «Большой земли», или остались жить в южной части Таймыра. Им, смею полагать, было бы самоубийственно нести назад краденые ценности (откуда взяли?), да и не на чем. Но несколько монеток, перстень и связку шкурок мог припрятать у себя каждый.

6. Куда они могли деться?

На этот вопрос Долгих нашёл остроумный ответ, но не среди найденных вещей, а в северных мифах. В статье [Долгих, 1943] изложена легенда, которую привожу почти дословно.

Среди северных народов, от Енисея до Индигирки, бытует в разных вариантах следующая легенда. Охотник (эвенк или якут) около берега моря встречает заросшего волосами человека. Тот знаками показывает охотнику не следовать за ним. Но охотник идёт по следу волосатого человека, доходит до его избы и входит. В сенях он видит много медведей разного цвета, а также клыки мамонта, сложенные, как поленица дров. В самой избе на нарах спит несколько волосатых мужчин большого роста и белолицая красивая женщина. Она дарит ему драгоценную пушнину и просит скорее уйти: если её братья проснутся и застанут его здесь, то убьют, так как они здесь живут, скрываясь от остальных людей.

Довольно-таки ясно, что волосатые люди — это русские, для которых ещё нет у тогдашних жителей севера Сибири названия, а разноцветные медведи — незнакомые ещё оленеводам ездовые собаки. То есть, легенда очень стара, что Долгих и отметил. Она гласит, что некоторые из первых русских подолгу жили, избегая выходить к своим соплеменникам. А что таких отшельников сборщики ясака действительно искали, мы знаем из ясачных записей. Долгих справедливо отметил, что здесь переплетены древний и более поздний сюжеты.

Важно, что эта легенда есть и у нганасан. Она, в отличие от приведённого выше обобщённого скучноватого конспекта, дана в книге [Долгих, 1976] целиком, и в этом замечательном рассказе мы можем видеть как побудительные мотивы наших героев, так и способ их спасения. Звучит она так.

Охотник (эвенк) женат, но бездетен, и совсем беден. При встрече с ним «волосатый» издалека машет ему куском красного сукна и оказывается люто голоден и тут же поедает брошенную ему охотником мёрзлую тушку зайца [Долгих, 1976, с. 152]. Далее, войдя в избу «волосатых», охотник обнаруживает спящих — трёх мужчин и девушку, «лицо белое, красивое, сама большая».

Охотник очень захотел её, и далее следует замечательная беседа.

«Парку сбросил и рядом с ней лёг. Немного толкнул её. Она спит, не слышит.

— Эй, что буду делать?

Тут она проснулась.

— Ты что за человек?.. Однако, тебе что-то надо от меня?

— Как не надо. Маленько-то тоже надо.

— Это, по-моему, худо. Почему ты так делал? Разве так делают? Ты меня знал?

— Нет, не знаю.

— Конечно, не знаешь… Тебя учить надо, другой раз тогда не будешь так делать. Ты кто? Бедный?

— Бедный.

— Что надо?

— Жизнь надо. Совсем я беден.

— Если жизнь надо, тогда помогу. Если бы ты ко мне не лез, хорошенько бы я помогла. Теперь только немного помогу. Без чего-нибудь всё-таки не отпущу.

Близко от себя достала девка чёрную мягкую шкуру. Шерсть как серебро.

— Это унесёшь с собой. Грамотные люди посмотрят и цену скажут. Она очень дорогая. Это дам. У меня три брата. Как ты выйдешь, я им скажу про тебя, потому что твою дорогу они все равно увидят… На улицу выйдешь, скорее уезжай. Дойдёшь до своих, про нас не говори. Может быть, много гостей к нам будет. Это худо, неладно будет. Сохрани тайну».

Охотник ушёл домой, они с женой «куда-то далеко к русским ушли», те подивились, но дали целый мешок денег, на что он купил 20 нарт товара.

Нам здесь важно следующее. Какие-то русские («волосатые»), живя в дальней тундре, владеют драгоценной пушниной, которая в тундре неизвестна. Они боятся других русских (тех, из тайги, где знают цену пушнине). Далее, русская девушка в дальней тундре являет охотнику столь высокий нравственный уровень, что рассказчик с трудом находит в своём лексиконе нужные слова. Она сообщает охотнику, что свободна («волосатые» ей всего лишь братья) и могла бы подарить ему больше, чем богатство, если бы он вёл себя приличнее. Но даже и такого негодника она всё же делает богатым, ничего не требуя взамен и ничего не прося, кроме сохранения тайны.

Если учесть, что «волосатый», чтобы его заметили, машет сукном и люто голоден, то историческая канва легенды проясняется. Какие-то русские, включая девушку, именно так вышли к таймырцам, владея огромными ценностями и в то же время умирая от голода. Эти русские уже боялись соплеменников (и, в самом деле, как мы знаем, Хабаров объясачил всех, включая русских).

Когда это могло быть? Долгих заключил, что всё в избе «очень похоже на быт русских промышленных людей XVII в.» [Долгих, 1976, с. 325], но возможны более точные оценки. Незнание русских людей туземцами вряд ли реально позже 1640-х годов даже для самых северных племён. Наоборот, регулярная торговля с местным населением сложилась позже.

7. Русская старина и советские полярники

Об открытии стоянок у мыса Фаддея все авторы пишут приблизительно одинаково. Вот пример:

«Осенью 1940 года отряд с научного судна „Норд“ в составе топографа Н. И. Линника, гидрографа А. С. Касьяненко, матроса П. Я. Кирина и моториста Е. В. Истомина производил работы на северном острове архипелага Фаддея. 14 сентября… Кирин неожиданно натолкнулся на медные котлы, торчавшие между разрушенными каменными глыбами. Сначала его сообщению не придали большого значения, в отряде предположили, что котлы эти остались от экспедиции Руала Амундсена 1919 года… Потом всё-таки решили осмотреть находку. Между камнями возле котлов, были обнаружены топор, ножницы, сковородки, колокольчик, медная гребёнка и несколько голубых бусин. Примитивный характер этих предметов, а также отсутствие консервных банок… заинтересовали гидрографов… и они решили более детально обследовать участок» [Свердлов, 2001, с. 11].

Как видим, все участники сознательны, картина благостная. Но вот что сообщил в своё время писатель-полярник Сергей Попов.

«Таймырская находка

О ней рассказал мне… Леонид Иванович Сеньковский. Шла осень сорокового, последнего предвоенного года. Зимовочный гидрографический отряд на судне „Норд“ под его руководством[32] завершал картосоставительские работы в заливе Фаддея… Его внимание привлекла необыкновенной формы расчёска, которой матрос П. Я. Кирин прихорашивал свои непослушные кудри. Сразу чувствовалось, что вещь старая, если не сказать древняя.

— Откуда это у тебя? — спросил Сеньковский.

— Да вчера на острове Фаддея, где рекогносцировку делали, подобрал… Там этого барахла навалом. Наш начальник Линник говорит, что, наверное, от зимовки Амундсена осталось.

Сеньковский сразу почувствовал необычность находки… Наутро, как только улеглась непогода, он отправился с группой гидрографов на остров Фаддея» [Попов, 1981, с. 116].

Выходит, что если бы не Сеньковский, находка, вернее всего, пропала бы. Это оказалось правдой, и досадно, что о нём и его роли никто не вспоминает.

На самом деле всё было не так просто, что легко увидать из рапортов участников [Долгих, 1943]. Вот первый:

Заместителю начальника Восточно-Таймырской экспедиции т. Сеньковскому Л. И.

От ст. топографа Линника Н. И. и гидрографа Касьяненко А. С.

РАПОРТ

14 сентября 1940 г. нами с двумя рабочими (следует описание места находки и найденных предметов — Ю. Ч.)… медную гребенку. Детальному обследованию найденные вещи не подвергали […]

25 сент. 40. г/с «Норд»

Как видим, рапорт составлен поздно (через 11 дней после находки, которая состоялась, тем самым, отнюдь не «вчера»), и никто сообщать о ней не стал.

Л. И. Сеньковский

Не попадись расчёска на глаза Сеньковскому, вряд ли мир узнал бы о загадочном плавании XVII века, о ПСФ. Мы должны быть бесконечно признательны его любопытству и вмешательству, вот кому надо ставить памятник.

Но мы должны и с удивлением признать, что, вопреки его рассказу, сам Сеньковский на остров не поехал (хотя нерадивые сотрудники явно нуждались в жёстком контроле) — это видно из второго рапорта. Вот он:

Сеньковскому Леониду Ивановичу

От гидрографа Касьяненко А. С. и ст. топографа Линника Н. И.

РАПОРТ

1940 г., сентября месяца, 26 дня.

Сего числа по Вашему распоряжению вторично пошли на обследование исторической находки на северном острове Фаддея. (Следует перечень присутствовавших, Сеньковскогого в нём нет — Ю. Ч.) Придя на место и внимательно осмотрев его, приступили к обследованию.

Далее описано обследование, поневоле поверхностное, и сказано, что «всё найденное было упаковано в ящики и доставлено в Красноярск». Хорошо бы поверить, но почему-то ни медная расческа, ни 4 топора (из пяти, вписанных в акт) до Красноярска не доехали. Налицо обширная кража одних находок и бессмысленное уничтожение других (описание последнего опускаю). И где при упаковке был начальник, А. И. Косой? Его нет ни в одном опубликованном документе.

Куда ушла медная расчёска (есть в рапорте и акте, но нет в музее), легко догадаться, но кому могли приглянуться простые перержавевшие топоры? Ответ, увы, ясен: простым был только тот топор, что попал в музей (его снимок опубликован среди найденных позже), а о тех, что пропали, дошел слух, что они напоминали стрелецкие алебарды. Но ведь топоры «на подобие алебард» раньше нашёл Бегичев (см. Прилож. 3), на что обратил внимание и Попов. Если бы сравнить эти топоры, многое встало бы по местам, но насколько они были сходны, мы никогда не узнаем.

Через полгода Линник был послан с матросами на берег за дровами (плавником) и пустил на дрова избушку в бухте Симса, найденную одним из его подчинённых. «В результате этой поспешности была изрублена хорошо сохранившаяся одежда» [Косой, 1944, с. 128] и, добавлю, многое другое. Сама избушка, как видим, столь же мало привлекла внимание Линника и Косого, как и вещи с острова Фаддея[33]. К счастью, три нижних её венца оказались гнилыми, на дрова негодными, и археологам хоть что-то осталось. Но какой она была высоты (и многого другого), мы не знаем.

Кража с мест обеих находок шла бойко, все это знали, но Косой никого не наказал. Его легко понять: шла война, и страстное желание помочь стране, а не плодить дрязги, было общим. Однако безнаказанность принесла свои скверные плоды. Люди с другого судна («Якутия», весна 1944), попавшего в бухту Симса, уже знавшие об избушке, учинили здесь откровенный погром, и верховодил ими старпом «Якутии» (имени не привожу, оно не должно жить в истории).

Описывать погром не хочется, скажу только, что бесследно исчезли остатки древнего судна[34], что грабители в поисках ценностей рубили мёрзлый земляной пол топорами. Утверждали потом, что ничего ценного не нашли, и было это прямой ложью: кое-что со страху вернули Окладникову.

Он прибыл из Ленинграда через год, предъявил «Открытый лист» (документ на право вести раскопки), и старпом, судя по всему, перепугался. (Поясню: мой небольшой опыт показал, что мелкое местное начальство склонно видеть в любой экспедиции проверяющую комиссию.) Он стал во всём помогать археологам, вернул четыре из дюжины похищенных предметов и рассказал, что помнил. Окладников не поверил ничему, что не мог проверить, однако кое-что пересказал, чем оказал историкам большую услугу, например, у избушки явно оставалась лодка.

К чему я это? К тому, что после исчезновения старой гвардии полярников в сталинских застенках и лагерях, падение культуры стало общим и стремительным. Прежде промысловые избушки стояли веками, в них оставляли еду и дрова погибающим, а теперь они сами пошли на дрова. Даже такой внешне культурный начальник, как Косой, справедливо писавший, что

«многочисленные развалины весьма древних избушек на северном побережье свидетельствуют о присутствии в этих местах русских людей задолго до путешествий, от которых остались рукописные отчёты и памятники» [Косой, с. 133],

не подумал обследовать увиденную его экспедицией старинную избушку в бухте Петровской. Она могла быть той самой, где зимовали наши герои, и мы бы сейчас избежали многих споров.

Самый ценный из тех утраченных предметов, о которых мы хоть что-то знаем, это полуметровый жезл с тяжёлым дециметровым шаром и декоративными кольцевыми вырезами. По описанию, это в точности атаманская булава, только изготовленная из северного материала. Достаточно глянуть на казачьи булавы в музеях, на портреты с булавами (один приведен здесь), на фотоснимки столетней давности, где казачьи атаманы восседают с булавами (напр., АР-1, с. 377).

Окладников вполне мог, услыхав от старпома «Якутии» про неё, обсудить, что это такое, но не сделал этого, а написал лишь, что это был, видимо, томар, то есть стрела с тупым наконечником для охоты на пушных зверьков. Это неправда. Свердлов, описав жезл, тоже заключил, что

«это была не стрела-томар, как посчитал А. П. Окладников, ибо ни вес, ни размер, ни материал шара этому не соответствуют. Возможно, что в данном случае учёные потеряли весьма значительную находку» [Свердлов, 2001, с. 39].

Это верно, и обладателя булавы легко увязать с богатыми вещами:

«Если же к названным предметам добавить… ремень из тонкой кожи и серебряные с позолотой пуговицы, то можно предположить, что в заливе Симса находилось лицо довольно знатное.

Маловероятно, чтобы обычные торговцы и промысловики носили такие наперсные кресты и имели столь изысканные вещи» (там же, с. 44).

Более на данную тему у Свердлова речи нет. Его и Окладникова легко понять: казачий атам н не вписывается в их версию ПСФ (северный путь.) В личной беседе со мно Свердлов отказался видеть в этом жезле булаву, так как известные музейные булавы — не деревянные и не сибирские. Но сам никакой мысли о жезле не предложил, а какая-то нужна. Попробую ее обозначить.

Иван Выговский (гетман в 1657–1659 гг.) с булавой

В те годы на севере Сибири служили стрельцы и казаки, они были во всём равны, но лишь у казаков имелся чин атамана, причем «атаман… мог ведать подразделением всего в несколько десятков человек» (.Никитин Н. И. Первый век казачества Сибири // Военно-историч. ж., 1991, № 1). Однако звался он так, как у казаков юга Сибири и собственно России звался большой начальник, и чтобы отличить себя от сотника (как стрелецкого, так и казачьего), наш герой мог обзавестись самодельной булавой. Это могло быть важно ему для укрепления положения среди окружавших.

8. Безумные идеи и разумные вопросы

Интересно, как наши герои всё же приплыли к местам таймырских находок — южным путем или северным? Ведь в начале в XVII века никому уже не удавалось обогнуть Ямал (что в XVI веке удавалось многим), так что едва ли можно допустить, что в это время или чуть позже некий коч мог обогнуть огромный Таймыр. Тот, кто заявляет, что возможность обогнуть мыс Челюскин в самом деле была, должен её хоть как-то обосновать, чего никто не делает.

Первый исследователь

Первый же учёный, описавший находки (то был уже известный нам этнограф Борис Долгих), прямо поставил, пусть в иных терминах, вопрос о пути:

«путешественники огибали Таймыр, плывя или с запада на восток или с востока на запад. При первом предположении они могли плыть прямо из Белого моря, Холмогор или Пустозерска, или даже Колы, и могли плыть из устья Енисея. Второе направление допускает возможность плавания либо из устья Лены, либо из устья Хатанги, куда путешественники могли попасть с того же Енисея южнотаймырским водным путём» [Долгих, 1943, с. 220].

Простим автору, далёкому от морского дела, безумную идею прямого плаванья в коче (назначенном плавать близ берега) из Колы в море Лаптевых. Лучше давайте запомним, что южный путь мыслим двумя способами — из Енисея реками Южного Таймыра и из Лены прямо морем. Читаем дальше:

«Наличие значительного количества нереализованных товаров, по нашему мнению, исключает предположение о плавании из устья Лены» «На восточное побережье Таймыра легче всего было попасть из устья Хатанги. Но торговым людям, уже находящимся в устье Хатанги, совершенно незачем было плыть в пустынный район у мыса Челюскина…. Район устья Хатанги скорее мог быть целью для судна, огибавшего Таймыр с запада, но никак не исходной точкой для торговой экспедиции, отправившейся в направлении к мысу Челюскина». «Целью этого плавания, повидимому, был район устьев Хатанги и Анабара, где можно было рассчитывать сбыть товар местному населению (в том числе и многочисленным на севере Сибири XVII столетия русским промышленным людям)».

Да, так писать было можно, поскольку тогда, до раскопок Окладникова, не было ещё ясно, что главным товаром на кочах был мех (см. Прилож. 2). Остальные вещи: несколько новых медных котлов и оловянных тарелок, дешёвых перстней и бус — всего лишь обменный фонд, потребный для нужд самого плавания. Кроме пушнины, в мелком товарном количестве найдены только железные швейные иглы и дешёвые бусы. Сбыть русским было по сути нечего.

Но посмотрим, что у Долгих дальше.

«Плавание вокруг Таймыра, по сравнению с южнотаймырским водным путем, имело для торговых людей… то преимущество, что избавляло их от вымогательства служилых людей на таможенных заставах. Но для того, чтобы попасть на Енисей, торговые люди всё равно должны были пройти мангазейскую заставу».

Из этого странного суждения (будто, заплатив на одной заставе, можно пройти остальные бесплатно) Долгих сделал свой решающий вывод:

«у лиц, вышедших на Енисей из Мангазеи, этого стимула для обхода Таймыра с севера быть не могло, Но зато этот стимул был весьма существенным для судна, отправившегося из… Европейской России. Наиболее вероятным кажется предположение, что торговые люди, потерпевшие аварию около о. Фаддея, плыли прямо из… Европейской России в обход всяких застав».

Но ничего, даже отдаленно похожего на это плавание, никто никогда не совершал, так что нужно было привести хоть какое-то суждение в пользу его возможности. Вот и оно:

«Есть много свидетельств, что русские поморы XVII столетия были прекрасными мореходами, для которых, например, морское путешествие в устье Оби было обычным делом. Весьма вероятно, что наиболее смелые из них плавали и дальше на восток — в Енисейский залив. Находки на о. Фаддея и на берегу залива Симса говорят о том, что отдельные морские путешествия русских мореходов XVII столетия простирались даже дальше Енисея — в обход Таймыра — к устьям Хатанги и, возможно, других якутских рек» (с. 220–222).

В учебниках логики эта ошибка рассуждения называется подменой основания: при доказательстве использовано как факт то, что надо доказать. И очевидный автору факт (к мысу Фаддея легче попасть через Хатангу) отвергнут им тоже путём подмены понятия: Хатанга названа местом назначения.

Тем более, нельзя принимать один вариант потому лишь, что отвергнут другой. (А если есть иные, неучтенные автором, варианты? А если оба невозможны?) И даже не поставлен вопрос: возможно ли в то время было такое плаванье в принципе? (Где, к примеру, пополняли запасы?) Вместо этого заявлено, что поскольку одни поморы достигали Енисея, значит, другие поморы могли огибать мыс Челюскин, а потому третьи в самом деле его обогнули.

Как можно было такую бессмыслицу напечатать? Почему никто не указал на неё автору? Оказывается, всё можно и никто не возразит, если ответ на всё вопросы заранее задан политически. И Долгих прямо его сформулировал:

«После находок на о. Фаддея и на берегу залива Симса приоритет русских мореплавателей в открытии и использовании Северного морского пути можно считать окончательно установленным». Надо изменить и представление о развитии коренных народов, которые, оказывается, «ещё до официального присоединения их территорий к Российскому государству были в сфере влияния передовой русской культуры и экономики» (с. 226).

Словом, раз так нужно нам, значит, так и было у них.

Снова простим автору, этнографу, незнание морской истории: без захода в порты такое плавание никогда не было возможно, а в те годы никто из европейской России давно не мог даже обогнуть Ямал (поморам пришлось освоить очень трудный и маломощный Ямальский волок — см. Очерк 1).

Но как он мог забыть им же описанные сибирские вещи и жительницу Сибири? Очень просто: там Долгих доказывал одно (вот они, наши сибиряки!), а тут другое (вот она, великая Россия!) Каждый довод призван работать здесь и сейчас, а затем о нём можно и нужно забыть. Это — логика мифа, а не науки, что давно и основательно описано мифологами.

Миф оказался кстати

Увы, такой уровень обсуждения таймырских находок стал нормой. Впрочем, не следует во всем винить этнографа — другие, даже историки флота, писали в те годы ничуть не лучше. Его текст, полный противоречий и прямых ошибок, как историко-географических, так и логических, казалось бы, можно только забыть, однако он сразу же был востребован и принят.

Надо понять: шла война, патриотический настрой был общим, а того главного довода, который прямо опроверг идею северного пути (на кочах везли много пушнины), еще не было. Довод появился только в 1945 году, и оба (Долгих и Косой), к их чести, никогда больше на данную тему не выступали (хотя оба, бывший ссыльный Долгих и «безродный космополит», нуждались в укреплении своего шаткого положения). Их, однако, никто и не спрашивал.

Вскоре вышла книжка о Семёне Дежнёве [Белов, 1948], где в обстоятельной вводной главе версия северного пути ПСФ приведена как факт и, что хуже, начисто опущена вся история освоения бассейна Хатанги, поскольку она несовместима с данной версией. А ведь сам Белов эту историю и разрабатывал.

Но то, что мы видим у Долгих, Белова и других ранних авторов, были всего лишь детские игры, всерьёз за дело взялся Окладников. Хатангу как место отправки он отверг, причём опускал факты ещё более откровенно, чем до него: не могло ПСФ прийти ни с Хатанги, ни с Оленька, ибо «первые русские появились на Лене только в тридцатых годах XVII в.» [ИПРАМ, с. 32]. Вот так.

На самом деле таймырские находки не слишком занимали Окладникова: всю жизнь он изучал иные регионы Сибири и Среднюю Азию (став их большим знатоком), так что в лето 1945 года он успел побывать и на других раскопках. В бухте Симса он провёл меньше двух недель, а на острове Фаддея вообще работал пять суток. Тем удивительней дальнейшее.

В ноябре он уже выступает с докладом в Арктическом институте, а до конца года успевает выпустить на эту тему брошюру в издательстве Главсевморпути и статью в «Проблемах Арктики». Статья лишь начинает тему (кратко описаны лишь находки на о. Фаддея), причем автор выражает удивление:

«Так могло случиться лишь вследствие какой-то катастрофы, не позволившей владельцам временно разложенного на камнях имущества взять его с собой или сколько-нибудь надёжно предохранить… Этот общий вывод целиком подтверждается и обстановкой, с которой связаны были находки в заливе Симса: и те и другие одинаково отмечены печатью какой-то трагедии» [Окладников, 1945].

Других статей не появилось, что для научного описания странно. Зато в 1948-м вышла небольшая книга [Окладников, 1948], а в апреле 1949-го в печати уже было объявлено, что готов, отредактирован и сдан в издательство весь сборник итогов поездки Окладникова к мысу Фаддея [Пинхенсон, 1949].

Другого такого оповещения не припомню. Чья-то весьма сильная рука влекла Окладникова и его тему, нужную в год начала «борьбы с космополитизмом», к большой известности. Но готовый сборник был подписан к печати лишь через 2 года, в мае 1951. Что произошло?

А вот что: основной редактор сборника, член-кор Владислав Равдоникас, известный археолог, ярый марксист и поклонник учения востоковеда Николая Марра (каковое незадолго до этого осудил сам Сталин), был ещё в марте 1949 года снят со всех постов, и второго редактора, Окладникова, тоже обвинили в симпатии к Марру. Неудивительно, что сборник столько пролежал, удивительно другое — Окладников не только не последовал за шефом, но ненадолго занял его пост (зав. Ленинградским отделением Института истории материальной культуры) и не пожалел сил, хуля прежнего шефа и единомышленника — есть стенограммы Алымов С. С. Космополитизм, марризм… и археологи на рубеже 1940–1950-х годов // Новое литературное обозрение, 2009, № 97).

В 1950-м Окладников получил Сталинскую премию (за работу по палеолиту Узбекистана), а ещё через год издал-таки сборник ИПРАМ, где стал основным редактором. О поверженном Равдоникасе, разумеется, там ни слова. Вторым редактором стал Дмитрий Пинхенсон, историк Арктики, а бравурное предисловие подписано: «Арктический институт», но кто его писал, не знаю.

Алексей Павлович Окладников

Конечно, хорошо бы узнать, кто спас Окладникова и весь сборник (что мог сделать только кто-то из ближайшего окружения Сталина или он сам), но эту работу оставим изучающим сталинизм. Замечу лишь, что сборник никак нельзя считать обычным научным трудом, где описано всё, что найдено, и где авторы пишут именно то, что думают. Был жесткий заказ, и многие статьи выглядят спешными набросками, к которым спешно добавлены далеко идущие выводы, подчас слабо обоснованные материалом, а то и прямо ему противоречащие. Многое просто изъято.

Прежде всего, нет Описи. О ее существовании мы знаем лишь из незаметной реплики:

«В описи перечисляются древки (стрел Ю. Ч.) тростяные, камышевые, березовые, яблоневые, кедровые, кипарисовые» [ИПРАМ, с. 99].

Но в «Описании остатков древесины» есть (на с. 202) всего две стрелы (кедр) из 60, названных на с. 218. Ближайший к пути ПСФ кипарис рос в Персии, откуда, кстати, через Среднюю Азию возили и шёлк. Не в Мезень, конечно, а на Иртыш и Обь. Сколького из Описи мы еще не знаем?

К таймырским находкам Окладников никогда не вернулся, хотя после той поездки прожил 36 лет. Туда никогда не попал и никто из археологов, несмотря на многие призывы, так что ИПРАМ остался единственным трудом на нашу тему. В заключении его читаем: «бесспорно — и к этому приходят все авторы — что её участники, следуя с запада на восток… обогнули мыс Челюскина».

Это неправда: многие авторы не коснулись той темы, а один, как увидим, даже выступил против. Но после такого безоговорочного заключения «открытие русскими XVII века Северного морского пути» стало догмой, которую долго повторяли все. Вот что писало известное (и в целом добротное) руководство, притом в более позднее время, сравнительно неопасное [Магидович, 1967, с. 250]:

«Найденный… материал не оставляет никакого сомнения в том, что это остатки именно русской экспедиции первой четверти XVII в. Шла она, безусловно, с запада, так как в это время русские ещё не достигли… моря Лаптевых».

Но с запада можно попасть к мысу Фаддея и через Хатангу, а ее бассейн открыт и освоен раньше ПСФ (см. п. 4). И вот, в угоду мифу, у Иосифа Магидовича (а от него и у других) зияет провал: отсутствует весь процесс освоения огромного бассейна Хатанги.

Лишь с крушением советской цензуры стало можно сказать, что

«выводы эти (о северном пути — Ю. Ч.) делались в конце 40-х годов, в печальной памяти период „антикосмополитизма“, когда главный вывод… был весьма созвучен приметам времени усиленного „восстановления“ чаще всего дутых приоритетов отечественных открытий» [Троицкий, 1991, с. 155].

До этого кумир, сотворённый при позднем Сталине, «дутый приоритет», продолжал царить, хотя все давно забыли породивший его заказ. Чем же он после смерти вождя держался?

В его пользу (заметил Троицкий) нет доводов, однако оказалось, что его сторонникам хватало, даже не так давно (см.: [Свердлов, 2001]), трех пололожений. Во-первых, это ссылка на датировку монет, уже нам известную, хотя она не позволяет выбрать между северным и южным путями. Во-вторых, ложное утверждение, что Хатанга тогда не была еще освоена (не был освоен как раз арктический берег Таймыра). И в-третьих, указание на изъяны иных вариантов. То есть: достаточно, следуя «методу» Долгих (напомню, что сам он никогда более им не пользовался), указать на какой-то изъян какого-то допущения о южном пути, чтобы счесть северный путь действительно в XVII веке пройденным. Так, Сергей Обручев [1973, с. 35], географ и историк географии, писал:

«…экспедиция не могла добраться сюда (к мысу Фаддея — Ю. Ч.) ни волоком через южный Таймыр, ни водным путём из Лены. В эти годы (1617–1619) плавания с Лены ещё не производились», они начались в 1630-х годах.

Да, они начались в 1630-х годах, но почему ПСФ не могло пройти южным Таймыром? Об этом не сказано; путь отвергнут просто так, заодно с ленским вариантом, поскольку тот вроде бы опровергнут — такова логика мифа. На этой основе автор заключил, что экспедиция на самом деле прошла северным путём. И, более того, найдя в архиве целое купеческое семейство — Пахомовых-Глотовых, ведших дела в Енисей-Пясинском крае, он назвал их организаторами ПСФ, хотя сам отверг путь через этот край. Выводы Обручева забавны, однако в двух отношениях любопытны.

Во-первых, его подход побуждает искать объяснения таймырской загадки не только в анализе находок и в спорах пишущих ныне, но и в письменных источниках прошлого. Пусть до сих пор в них ничего о наших героях не нашли, но после работы Обручева стало видно, что не там искали. Кому, например, приходило в голову выяснять, пропал ли в то время без вести какой-либо казачий атаман? А может быть, кого-то тогда письменно упрекали в том, что он держит булаву незаконно, не будучи повёрстан в атаманы? Ведь упрёки в поведении «не по чину» в тогдашних документах довольно обычны. А во-вторых, Обручев (как и многие) показал, что знает больше, чем пишет. Что значит «волок через южный Таймыр»? Объяснения нет, и придётся, через полвека, попробовать это объяснить, используя имеющиеся надежные факты.

9. Третий путь

В своё время Окладников справедливо удивлялся [ИПРАМ, с. 39]:

«Самое замечательное… в том, что они следовали к своей цели не сушей и не реками, а морем».

Но так ли это? Ведь никаких следов корабля нет. Вспомним, что все первопроходцы Сибири выходили в Ледовитое море реками, откуда совершали свои открытия.

Если путь вниз по Хатанге оказался нашим героям закрыт непреодолимой силой (неважно, царёвой или разбойной), то уходить им оставалось только на север, в надежде таким путем выйти в Студёное море. Попади они в западную часть озера Таймыр, туземцы указали бы им Нижнюю Таймыру (этот путь в качестве возможного упомянул Белов [ИПРАМ, с. 46]), и путники никак не оказались бы у мыса Фаддея. Напомню, они вывозили мех и, попав в море, повернули бы на запад.

А вот в восточной части озера беглецам могли указать на одну из рек, текущих в озеро с северо-востока, и о них мы уже говорили в п. 5 как о возможных путях возвращения. Теперь пора подумать, можно ли было таким путем (по рекам восточного Таймыра) попасть к мысу Фаддея изначально. Вариант этот (юго-западный путь) выглядит несколько вычурным, но нам следует, хотим мы того или нет, его рассмотреть, коль скоро его нельзя счесть невозможным в принципе.

Движение по рекам, почти весь год замёрзшим, примерно одинаково что вниз, что вверх, беглецы же были достаточно богаты, чтобы оплатить проводников, оленей, собак, нарты и всё прочее. Замечу, что часто зимний путь был предпочтительным — если река была слишком порожистой или её течение слишком быстрым. Например, именно зимой предпочитали подыматься по Малому Анюю первопроходцы, чтобы затем перейти на Анадырь (см. Очерк 5).

Вопрос в том, что было тогда известно коренным таймырцам. А им, как уверял Долгих, страна была известна до самого северного берега. Добавлю: в те годы LIA должен был вытеснять их на юг, южнее озера Таймыр, и старики ещё могли помнить, например, что с притока реки Нюнькаракутари есть волок на реку, текущую на северо-восток, в море. Как помнили прежние пути те информаторы английских агентов в Пустозёрске, о которых шла речь в Очерке 1.

Известно, что впоследствии полярники такие походы совершали — питаясь оленями и кормя ими собак, а затем, питаясь собаками и отсылая назад уже ненужных туземцев (см. Повесть). Замечу, что среди находок ПСФ описана шкура собаки, явно последней. Но были ли тогда там домашние олени, не знаю.

Словом, отряд в залив Фаддея попасть по рекам мог. Не зная про полуостров Челюскин и про LIA, не зная своей истинной широты и, разумеется, долготы, путники могли рассчитывать сравнительно легко пройти отсюда к устью Пясины, а затем Енисея (снова глянем на карту Ремезова; о лодках см. Прилож. 5). Но тут их ждал удар: берег уходил далеко на север, а море севернее островов Фаддея не таяло, и плыть было некуда. Дальнейшее известно.

Чем не версия? Пусть она и сомнительна (сочетает трудновыполнимые задачи), но она возможна (не противоречит ни одному известному факту), тогда как северный путь невозможен (противоречит надёжным фактам). И главное: если какие-то люди в XVII веке действительно возвратились с северного Таймыра на южный (см. п. 5), то это почти наверняка значит, что они знали путь. Ведь волоки бывают найдены летом знатоками местности в ходе многолетних поисков, а не погибающими, притом зимой и в полярную ночь.

Но если версия возможна, то порождает и вопросы.

Был ли вообще у наших героев коч? Никаких сведений о нём мы не имеем (небольшой чугунный шкив, через который, видимо, подымали парус, годился и для лодки, а иных остатков снастей нет). Были ли среди них опытные мореходы? Ведь так принято считать лишь потому, что путники там оказались и у них были компасы.

Собирались ли они, попав в море Лаптевых, плыть дальше (на север либо на запад) или, увидав безнадёжную ледовую обстановку, сразу решили возвращаться? Избушка построена явно летняя: стены тонкие и шатучие (Окладниковым найдены две подпорки), без конопатки и, видимо, без навесной двери.

Место её удачно выбрано для разведки будущего пути, но и только. Вернее всего, построив избушку, люди совершили в лодке разведку к западу (увидели там залив, а не пролив), сплавали на север (обнаружили вечные льды) и решили уходить на юг. Где-то в стороне от избушки заготовили мясо и жир (разделка туш на месте добычи довольно обычна) и ушли, забрав припасы и оружие. Оставили троих на людоедство и голодную смерть.

Всё это легко читается по находкам, но людоеды нам не нужны, это непатриотично. А политический заказ 1948 года был исконно патриотическим, причём патриотизм быстро перерастал в шовинизм.

10. История как шовинизм, опрокинутый в прошлое

«История — это политика, опрокинутая в прошлое» (В. И. Ленин). В 1948 году началась «борьба с космополитизмом», то есть возвеличение русского народа в ущерб иным (прежде всего — евреям, которых гнали отовсюду и громили как «безродных космополитов»; многих, уже отсидевших по приговорам 1930-х годов, отправляли в тюрьмы и лагеря снова). Начальство всех мастей и уровней спешило подтвердить свою верность правителю, пресса и литература наполнились «артамоновскими велосипедами»[35], поэтому «открытие мыса Челюскин русскими поморами» оказалось как нельзя кстати. Естественно, что сверху Окладникова торопили и даже карать за марризм не стали.

Сборник ИПРАМ, где Окладников был основным редактором и автором, вышел в свет в 1951 году, в самый разгар кампании. Тема русского превосходства развёрнута там открыто: предисловие прямо связало таймырскую находку с известной речью Сталина о превосходстве русского народа (1945 г.), с которой волна официального шовинизма началась. Ограничусь одной цитатой — в предисловии к сборнику сказано (с. 4), что таймырские находки

«подчёркивают то глубокое прогрессивное влияние, которое оказывали русские, проникавшие в глубь Севера, на коренное местное население».

Разумеется, из того факта, что горстка русских (о туземцах ПСФ принято молчать) погибла вдали от «коренного местного населения», ещё не следует ничего о «прогрессивном влиянии», однако призыв Окладникова писавшими об Арктике был подхвачен. Возьмем хотя бы книгу Василия Скалона, о которой уже была речь в Очерке 1. Книжку Окладникова 1948 года он упоминал.

Труд Скалона хоть и циничен, но всё-таки весьма полезен — списком литературы, которая притом вся или почти вся просмотрена автором. Говоря о мореходах близ Таймыра, Скалой смело развил идею превосходства русских, для чего взялся унизить великого Норденшельда, а затем даже восславил политику самоизоляции, известную ныне как «железный занавес».

Это не стоило бы теперь упоминания, если бы касалось только находок у мыса Фаддея, но Скалой, покончив с Норденшельдом, сформулировал свою главную посылку, ради которой написано остальное:

«в Арктику русские люди шли менее всего как завоеватели», так как «на этом пути не встречалось населения, в борьбе с которым необходимо было применение организованной воинской силы» [Скалой, 1951, с. 35].

Не стану описывать жестокую двухсотлетнюю войну России с населением Арктики, породившую самые разные формы рабства, местами доходившую до истребления местного населения. Желающим узнать реальную обстановку могу предложить, среди прочего, две недавно переизданные книги историка Сибири Петра Буцинского, одна из которых цитирована выше (п. 3) и в Очерке 1. Сам Пётр Никитич сочувствовал русскому завоеванию и отнюдь не подбирал данных о русских зверствах, но приводимый им материал страшен и заставляет вспомнить зверства испанских конкистадоров. Подробнее см. статью «Характер освоения Сибири русскими» [4–11].

К счастью, и там, и тут зверства ушли в прошлое, однако тот факт, что об этом у нас не пишут (а «у них» пишут), ведёт к процветанию патриотической лжи, она же базируется, в основном, на «исследованиях» в духе Окладникова — Скалона, хотя сами те публикации давно забыты едва ли не всеми. О сути таймырской эпопеи Скалой сказал мало, но внушительно:

«Опубликованные результаты исследований на восточном побережье Таймыра с несомненностью показали, что в XVII веке русские суда огибали Таймыр». И далее: «Теперь мы знаем, что… с древнейших времён Таймыр перестал быть преградой для русского землепроходца-моряка» [Скалой, 1951, с. 30, 32].

Как видим, пропавший коч (или два) породил фантазию не только о нём, но и о привычных плаваниях поморов. И она тут же была усвоена, уже как факт. В частности, один из патриотов вспомнил, как лейтенант Дмитрий Овцын, герой ВСЭ, писал в середине XVIII века, что он в устье Енисея

«узнал от тамошних обывателей и подле моря зимовщиков, что много-де удобнее устье Лены достигать от устья Енисея, нежель от Лены к Енисею».

Разумеется, Овцыну в его время могли рассказывать только о речных плаваниях южнотаймырским путём (ведь та пара кочей, что пропала у мыса Фаддея, уплыла на сто лет раньше и, главное, не вернулась), но это мало кого занимало. Теперь свидетельство Овцына указанный патриот читал так (РМ, с. 73):

«среди поморов ещё жива была память о плаваниях русских вокруг Таймыра».

Словом, сотворённый кумир начал самостоятельную жизнь и даже стал размножаться. Жив он и поныне [Ковалев, 2011; Клименко и др., 2012].

11. Но не будем слишком строги

Впрочем, никого не следует рисовать одною чёрною краской. Никто иной, как Скалой, заявил, притом в самое опасное для своемыслия время, что бассейн Хатанги был ко времени ПСФ довольно хорошо освоен. Этого, как мы видели, и позже старались не писать, боясь повредить патриотическому мифу. Точно так же, именно старпому «Якутии», громившему остатки загадочной избушки, мы обязаны известием о булаве, без которого не удалось бы в погибшей ватаге разглядеть вероятного атамана.

Тем более нельзя забывать, что Долгих, автор «патриотических» идей (прямой путь из Архангельска до мыса Фаддея, превосходство поморов перед Норденшельдом), сделал для понимания таймырских находок очень много. А в последующей шовинистической свистопляске он участвовать не стал и даже в своей статье в ИПРАМ не коснулся прежних своих идей.

Ещё больше сделал Окладников. Пусть политический заказ и подавил его при оглашении выводов, но не смог убить в нем учёного. Он мог бы умолчать про булаву, оставшуюся в тундре, про следы людоедства в избушке и про отнюдь не русские вещи путешественников. Тем более, не требовалось ему вставлять в доклад упоминания о массах меха [ИПРАМ, с. 14, 15][36].

Удивительно, но один из авторов сборника, историк Арктики Михаил Белов, лишь недавно (1947 г.) ставший кандидатом наук, заявил о южном пути прямо. Он посвятил статью опровержению того тезиса Долгих, что по Хатанге и Анабару в годы ПСФ ещё не плавали. Он писал:

«Как далеко за р. Анабар… проходил торговый путь, показывают в частности находки на о. Фаддея».

А закончил он свою статью так [ИПРАМ, с. 52]:

«В 30-х годах XVII века мангазейцы, казаки и промышленники, плавая по р. Анабар, открыли о. Бегичева… Промыслы и новые отношения с нганасанскими племенами оживили этот отдалённый угол мангазейской земли… и способствовали плаванию не только по Хатангскому заливу, но и вдоль берегов Таймыра. Одной из первых таких промышленных экспедиций, вероятно, 20-х годов, и является та, остатки которой найдены на о. Фаддея и на берегу залива Симса».

Строки эти весьма поучительны: даже в самое опасное время находятся люди, которые говорят и пишут то, что полагают правдой. Остаётся тайной, как редакторы это пропустили. Не заметили (статья обширна и название её [Белов, 1951] столь отстранённо от темы, что они могли не читать её внимательно) или уступили кому-то властному, кто отрицал северный путь? Оба варианта для тех дней сомнительны. Вернее, что Окладников оставил себе путь к смене позиции на случай смены политической обстановки. Ведь и в собственных статьях (их в сборнике три) он оставил намёки на то, что южная версия приемлема[37].

Да и Белов был не вполне одинок. Окладникову дали кое-какой отпор ещё в упомянутом заседании Арктического института в 1945-м. Протокола заседания не сохранилось, и всё, что мы имеем, это скупая журнальная аннотация [В Учёном совете]. Выступили 8 человек, из которых пятеро мягко раскритиковали доклад, а остальные трое призвали продолжить археологические исследования. Была принята резолюция (что надо, мол, продолжить), так что перед нами как бы девятое выступление — от институтского начальства.

Следы ножниц в резолюции ясно заметны — она призывает продолжить раскопки вообще, а не у мыса Фаддея, хотя обсуждались именно они, и докладчики призывали раскапывать именно там. Кто-то очень не хотел, чтобы учёные увидели лишнее, и в результате никто никогда не увидал того, что способно было похоронить весь северный вариант, а с ним и карьеру его приверженцев. Например, никому не следовало видеть гору пушнины, и размеров её так никто и не узнал[38]. Да мало ли что ещё осталось тайной?

Но вернёмся к обсуждению в Арктическом институте. Полярный гидролог Константин Гомоюнов отметил иную возможность, «южнотаймырский водный путь». То, чего Окладников старался избегать, всё же было сказано.

Статей он больше не печатал, в его книге [Окладников, 1948] ни о какой дискуссии речи нет, и без оговорок принят северный путь. Ни он, ни его спутница к теме ПСФ так и не вернулись, хотя материал этого требовал. Ну, хотя бы: булава (о ней Окладников узнал от старпома «Якутии», уже покинув бухту Симса) осталась лежать близ геодезического знака, на возвышении. Не была ли она в своё время положена на могилу атамана? Всё это следовало копать.

Северный путь надолго попал в учебники и справочники как великий подвиг русских, без упоминания южного, что продолжается и до сих пор. Это досадно, однако именно идея северного пути породила заказ властей. Там, где такого заказа не было, пропадали самые изумительные находки[39].

Лишь в 1973 году Троицкий вновь заявил в печати, что северный путь был невозможен. К сожалению, собственный вариант Троицкого (он уверял, что неведомые мореходы плыли из устья Лены) построен тем же «методом», что и критикуемый им, т. е. по законам мифа, и так же поражает равнодушие Троицкого к противоречиям. Этот вариант не мог тогда иметь успеха (не было заказа), однако следует признать, что именно Троицким был введён в оборот восточный вариант южного пути, каковой тоже должен быть рассмотрен.

Резьба на ноже из зал. Симса

«С большей или меньшей вероятностью можно прочитать начало надписи как Акакиа» [ИПРАМ. с. 141]. Второе слово начинается, ещё более гадательно. буквами М. У и Р

Троицкий никак не объяснял ни вещей и женщины с северо-запада Сибири, ни способа возможного ухода выживших на юг. Четверть века его не слушали, но вот, уже после его кончины, «Полярная энциклопедия школьника» (изд. «Северные просторы») вновь направила наших злосчастных путников к мысу Фаддея из устья Лены. И не как-нибудь, а под началом некоего Акакия Муромца, о котором ничего, кроме возможного имени на рукояти ножа[40], неизвестно. В лучших традициях хорошо забытого 1948 года по страницам учебной и справочной литературы покатил новый «артамоновский велосипед»:

«Муромец Акакий… русский арктический мореход, промышленник, первооткрыватель западной части моря Лаптевых…

В 1630-х годах вместе с братом Иваном занимался пушной торговлей в бассейне Лены. В 1640-х гг. с грузом мехов отправился на двух кочах из дельты Лены на запад» (Поляр, энцикл. школьника. Биография, том трёхтомника.

Сост. В. И. Магидович. М., 2000, с. 34).

И так далее. Здесь всё неправда, а неправда всегда выдаёт себя тем, что не может образовать ядра явления (см. п. 2 и Пролог) в силу отсутствия самосогласованности. В самом деле, имя установлено по ножу и не говорит о статусе владельца (даже если действительно прочтено имя), каковой измышлен без обращения к фактам, а потому всё распадается. В бассейне Лены в 1630-х ещё не было торговли (едва устанавливался сбор ясака)[41]. Составителю эти годы нужны только потому, что в то время в совсем другом регионе (в низовьях Енисея) действовало семейство купцов-муромцев [Обручев, 1973, с. 49–51].

Зачем вся эта глупая ложь с Акакием, и надо ли о ней вспоминать? Увы, надо, ибо её готово слушать якутское общество, и надо понять, почему. Акакий стал основой разных сюжетов, и родился миф. А родился он потому, что на него возник заказ: по всей видимости, новым якутским властям нужна та история, в которой открытия велись из Якутии, и они согласны платить.

Тут надо вспомнить, что миф — явление во все времена общественное. Если есть заказ от общества или начальства, миф укореняется, если нет — нет. Соответствие известным достоверным фактам при этом не требуется, так что напрасно Леонид Свердлов раскрывал (притом весьма убедительно) нелепости «биографии» Акакия [Свердлов, 2002] — его не слышат, как 70 лет назад не слышали доводов против догмы Долгих-Окладникова.

Похожий «артамоновский велосипед» мы увидим в Очерке 4 у могилы Прончищевых. С этим сегодня ничего нельзя поделать, но за науку обидно.

Разумеется, усердие Магидовича-младшего очень навредило выяснению истины, ибо нелепость выдумки выглядит для многих как нелепость восточного варианта. Но этот вариант южного пути совсем отвергать нельзя. Люди с Запада могли быть взяты на борт где-то близ Хатанги судном, плывшим с востока, а таковое судно в свете новых данных видится возможным. Дело в том, что раскопки в поселке Усть-Оленёк обнаружили некоторые вещи, сходные с вещами ПСФ [Старков, 2013], а зимовье тут основано в 1633 г. (см. с. 369). Так что ПСФ могло отправиться отсюда[42], если оно произошло после этой даты. К возможной дате отплытия ПСФ и следует теперь обратиться.

12. Как же было на самом деле?

Мы уже выяснили, что идею северного пути надо отвергнуть как противоречащую фактам. Наоборот, южный путь возможен, и у него есть варианты. Более правдоподобным выглядит движение с Хатанги к мысу Фаддея морем, но и юго-западный (речной), и юго-восточный (с Оленька) варианты ничему не противоречат. Все варианты (как и другие непротиворечивые, если они появятся) лучше всего оставить как возможные. То, что окажется в них общего (ядро), и есть нынешний ответ на вопрос, как же было на самом деле.

На сегодня ответ примерно таков. То была разнородная ватага людей из разных слоёв общества — пришлых из Европы (с Запада и с русского Поморья) и Сибири (как русских, так и коренных жителей севера Западной Сибири), а также, вероятно, местных таймырцев. Она везла обширную добычу (с юга Таймыра и/или из устья Оленька) в Европейскую Россию, была вынуждена уйти с привычных путей (бегство) и оказалась в море к северу от мыса Фаддея (прибыв по морю или по рекам). Здесь она разделилась на две группы, причём многие путники, видимо, тогда же погибли. Западная группа построила летнюю избушку, в которой трое остались зимовать без всякой надежды выжить, а остальные, вероятно, ушли и, возможно, достигли юга Таймыра, где могли остаться жить. Восточная группа, видимо, погибла вся, однако некоторые тоже могли спастись как по суше (можно указать возможные пути их возвращения по рекам), так и по морю, если встретили промысловиков.

Изменение толщины годовых колец деревьев на юге Арктики в XVII веке

(данные О. В. Сидоровой и др.) указывают также даты извержений вулканов, возможно, вызвавших краткие похолодания в ходе LIA

1 —Таймыр, западнее устья Хатанги;

2 — район нижней Индигирки, западнее Русского Устья

Здесь много допущений, зато время нашей экспедиции можно указать довольно точно: 1640 плюс-минус один год.

Для этого достаточно вспомнить, что в XVII веке LIA был в полном развитии, а это видно из графика векового хода температур Субарктики, приведённого в Прилож. 2 к Очерку 1. В таких условиях достижение столь высоких широт было, вернее всего, возможно лишь в короткие периоды потепления.

В начале века было так же холодно, как через сто лет, когда в тех же местах плавал «Якуцк» (см. Пролог). Удобно

сравнить оба плавания, поскольку для «Якуцка» известны летние температуры, и обеим экспедициям удалось достичь островов Фаддея. «Якуцк» не смог сделать этого в холодное лето 1740 года, но смог в тёплое, поэтому и беглецы тоже могли суметь это только в достаточно тёплое лето, бывшее много теплее среднего многолетнего.

Для нахождения такой возможности следует взять более подробный график для XVII века. Из него видно, что после 1617 года существенное превышение температуры лета над средней многолетней наблюдалось у Восточного Таймыра только в 1637–1641 годах [Christiansen, Ljungqvist, 2012, график 4]. Выше приведён нужный фрагмент графика с указанием извержений вулканов, возможно, вызвавших соответствующие краткие похолодания в ходе LIA.

Конечно, беглецы не выбирали год для бегства, однако только в эти 5 лет (а вернее, в 1640 или 1641, после ослабления льдов в предыдущие годы) и была у них довольно реальная возможность достичь тех же широт, что позже достиг «Якуцк». Подробнее см. Прилож. 7.

Остальное остается пока предметом догадок и безнадёжных споров. Прояснить историю сверх сказанного в принципе может обследование островов Фаддея и бухты Симса[43], а также острова Большой Бегичев. Возможен и поиск в письменных источниках. Но надежды на это мало.

Сказанное о судьбе ПСФ отнюдь не означает, что «всё так и было». Нет, изложенное ядро события показывает лишь возможность непротиворечиво его объяснить. В принципе возможны и другие объяснения.

(Таковы же по своей сути схемы событий, приведённые в Очерке 1.)

А объяснить надо: столь раннее достижение столь высоких широт важно для понимания истории освоения нового вообще и в Арктике особенно. Неведомые люди дошли как раз до тех мест, каких смогла достичь ВСЭ спустя сто лет при мощной поддержке государства и крайнем напряжении сил. Она нашла здесь многолетние льды (их даже сочли вечными — см. Очерк 4).

Оборот бронзового зеркала с крылатым кентавром (остров Фаддея). В центре налай с проушиной для шнурка

Вернее всего, ПСФ прошло мыс Фаддея морем с юга, из устья Хатанги. Сделав это за сто лет до ВСЭ, оно рассказало своим подвигом очень многое. Быть не может, чтобы кочи, выходившие из Хатангского залива Восточным проливом, все до единого поворачивали только направо, к Анабару. Путь налево, на север, тоже был пройден: свидетельством тому, как минимум, две избы XVII века (на острове Большой Бегичев и в Петровской бухте). И вот мы видим, что путь был пройден до самого предела, до сплошных льдов, притом пройден весьма рано. Белое пятно истории Арктики перестаёт быть белым.

Возможно и другое — что наши герои достигли залива Фаддея в нартах по льду рек. Если так, то налицо другое удивительное достижение, и тоже за сто лет до ВСЭ, а упомянутые береговые избы поставлены другими первопроходцами, другими безвестными героями.

Основные результаты исследования находок ПСФ не зависят от того, каким путём прибыли наши герои к мысу Фаддея. Вот один из таких результатов: Долгих, первый исследователь ПСФ, изучив остатки одежды и украшений, пришёл к выводу, что нынешний (для середины XX века) нганасанский женский костюм за триста лет не изменился по существу [ИПРАМ, с. 188]. Все такие находки служат основным (а иногда и единственным) источником по самым различным вопросам культурной истории Севера.

Так, бронзовое зеркало с крылатым кентавром на фоне звёзд было привезено к мысу Фаддея из Средней Азии. Оно признано «древнейшим представителем» таких зеркал, а местом скопления находок таких зеркал является низовье Оби [Окладников // ИПРАМ, с. 160–166]. Значит, культурное влияние шло на сибирский Север не только из России, но и из Средней Азии (прежде всего из Бухары), по Иртышу, на нижнюю Обь. Известно, что «с проникновением в Сибирь русских, торговцами с юга оказались там именно бухарцы» [Бычков, с. 106]. Следовательно, культуру туда несли и прежде, до русских.

Другая женская вещь — обрывок сарафана-зырянки, каковой носили тоже на нижней Оби. Там же, на нижней Оби, — ближайшее к мысу Фаддея место, где растёт кедр, из которого вытесаны поплавки, колчан, основа иконы складня и две стрелы [ИПРАМ, с. 20, 199]. Очевидно, кто-то был оттуда, возможно, муж и жена.

* * *

Есть много свидетельств того, что русские землепроходцы и мореходы совершали открытия, о которых молчат летописи. Столб у мыса Неупокоева — одно из них. Откуда поморы пришли туда — с Таймыра, с Гыдана, с Ямала, с Новой Земли? В любом случае это было блестящим достижением, но осталось никем не исследованным.

Единственное известное мне изображение северной версии ПСФ [Свердлов. 2001]

Реальное плавание из бассейна Енисея по рекам и волокам на Хатангу и далее, за мыс Фаддея, более значимо, чем убогая выдумка (выгодная в годы разгула шовинизма) про путь вокруг мыса Челюскин, ибо оно укладывается в историю и тем самым говорит о реальном подвиге. Оно может быть прослежено по этапам — либо реально зафиксированным там и тогда (сбор ясака на Южном Таймыре, плавания из устья Хатанги в море, избы на его берегу и др.), либо иллюстрировано серийными фактами (реальными параллелями из других путешествий): уход Баренца в лодках с зимовки, зимовка Нансена без дров и др. Есть и подтверждения в народных сказаниях. Наоборот, выдуманный северный путь удаётся показать лишь обобщённой линией (см. картосхему), и она нереалистична: путь через Карские ворота был в те годы уже лет 30 как закрыт, прямого пути из Баренцева моря в Енисей не называл никогда никто. Тем более ПСФ: даже при самых удачных условиях оно потребовало бы двух страшных зимовок у северного берега Таймыра.

Они были бы за почти 400 лет обнаружены, но мы знаем лишь одно в устье Пясины, а далее лишь следы костров к востоку от мыса Лемана, без следа зимовки — см. карты перед титулом и на с. 32. Хотя люди могли прибыть туда лишь осенью (единственный известный поход из Енисея в Пясину (К. Курочкин, 1610, см. далее) занял всё лето), но очевидно, что зимовка оказалась невозможной.

* * *

И не вижу оснований замалчивать подвиг, даже если наши герои в самом деле везли краденое или награбленное (ведь и Северо-западный проход в Америке исследовали пираты Её величества). То были реальные люди, а не вымышленные идеальные первопроходцы из учебников. Словом, находки были достойны более подробного изучения, чем проведённое. Почему так?

Потому, что напечатанного было вполне достаточно, чтобы заявить о «глубоком прогрессивном влиянии». На самом деле все знают, что оно привело к разорению природы, катастрофическому сокращению численности (а то и полному истреблению) некоторых племён[44], к позорному упадку хозяйства и культуры оставшихся. В наше время об этом начинают вспоминать:

«Мы считаем себя самыми умными, красивыми, культурными. Поэтому столетиями старались навязать наши веру и культуру племенам и народам, населявшим восточные земли нынешней России, искренне веря в то, что несём им счастье и цивилизацию. Только они по-другому понимали своё счастье и старались обойтись без нас» [Бычков, 2006, с. 2].

Правда, мы можем почти уверенно сказать, что те русские, что приплыли к мысу Фаддея, вольно или невольно учили туземцев — масштабно воровать и уходить от русской стражи (вариант: от русских разбойников). Тема актуальна и в наши дни, но вряд ли этим можно гордиться.

Кстати, тему пагубного влияния русских прояснил как раз Долгих. (Насчет ПСФ он сказал много лишнего, но эту его статью этнографы даже не упоминают. Она, видимо, была вызвана обстоятельствами.) Как этнограф он был весьма талантлив, аккуратен и честен. В частности, в 1954 году он направил властям отчаянное послание о вымирании малых народов Крайнего севера. Он отверг ходячее убеждение о склонности их к вымиранию: за те полтора века, что российская власть не истребляла их, численность их утроилась, а за 25 лет вовлечения в «советское строительство» сократилась в полтора-три раза, причём особо пострадали совсем малые (сотни человек) народы (Долгих Б. О. Население… крайнего Севера Красноярского края // Ин-т этнологии и антропологии РАН, Полевые исследования. Новая серия. М., 1993, т. 1, вып. 2, с. 125–129).

А ведь было хорошее, было. Вспомним русскую девушку из нганасанского мифа, щедрую и великодушную, простившую непутёвого эвенка, словно младшего брата. Вспомним и «волосатых людей», то есть русских, которые среди угодий туземцев успешно прятались от русских же. Далее, в Очерке 4, мы узнаём и слова Харитона Лаптева, героя ВСЭ, о том, что тавги (нганасаны) «с охотой помощь чинят Камчатской экспедиции». Для сравнения см. сноску 1 на с. 110.

Обиды пришли на Таймыр никак не от мыса Фаддея.

Очерк 3

Мыс Петра, или Меж инквизицией и чрезвычайкой

Мыс Петра на берегу Прончищева; расстояние между меридианами 4 км

Таймыр простёрт в Северный океан полукруглым выступом — берегом Прончищева. Об этом полярнике, в тех местах погибшем, речь пойдёт в Очерке 4, а пока рассмотрим берег его имени, полукруглый выступ.

Собственно, только этот выступ и дает основание называть страну Таймыр полуостровом. Основание, по-моему, весьма слабое — не зовут же полуостровом Патагонию, хоть она ушла в Южный океан куда дальше и притом острым клином. Александр Миддендорф, первый ученый, побывавший на Таймыре в середине XIX века и пустивший в оборот само слово «Таймыр», избегал называть его полуостровом, предпочитая говорить про Таймырский край.

1. О царе Петре, святом Петре и островах Петра

У самой серёдки полукруглого выступа на северо-востоке Таймыра лежат острова Петра (на западных картах — Святого Петра, см. след, стр.), полукольцом окружив безымянную бухту. Об этих местах в «Северной энциклопедии» читаем:

«Петра острова, группа низменных островов в м. Лаптевых… Пл. ок. 300 км^2. Открыты и назв. в честь Петра I русским мореплавателем В. В. Прончищевым в плаваниях 1735–1736».

Это не вполне так. Да, лейтенант Василий Прончищев в августе 1736 года первым увидал и острова, и бухту, о чем сделал запись в судовом журнале. Но названий островов там нет — их дал, через три года после его смерти, его преемник, лейтенант Харитон Лаптев. А он записал в журнале:

«Пришли к губе, которая поименована Петровскою, а в ней остров, который именован Святого Петра».

Почти то же, но подробнее, он сделал затем в Петербурге, в описании плавания, так что описки тут быть не может: остров назван не в честь царя, а в честь святого. Что касается самой губы Петровской, то на нынешних картах её нет, но попробуем найти её.

Лаптев писал, что к западу от нее лежит узкий длинный проход (он счёл его устьем реки). Проход был забит льдом и слишком мелок; его пришлось, не дожидаясь отлива, срочно покинуть. Очевидно, что это был нынешний пролив Петра — другого подходящего объекта нет. Тогда залив, обозначенный ныне как пролив Мод, и есть губа Петровская, а остров, «который именован Святого Петра» — вернее всего, нынешний остров Пётр Южный. С юго-запада в губу Петровскую вдался мыс, южнее которого простирается залив Вездеходный (см. карту на с. 35)[45]. Берег тут низкий и сырой, покрыт редкими клочьями жёсткого моха средь голых камней. Но южный берег мыса сухой (не болотистый) и не отмелый, здесь мог пристать коч, а в полуверсте к западу есть источник пресной воды — ручей, и он доступен лодке. Здесь естественно было поставить избу, и она тут была. Здесь, видимо, отдыхал ещё Челюскин:

«В путевом журнале штурмана С. Челюскина во время описи восточного берега Таймыра зимой 1742 г. отмечено, что он со своими спутниками обнаружил у восточного мыса Петровской губы (76°29′ с.ш.)[46] старинное пустое зимовье, построенное хатангскими промышленниками. Оно послужило им местом отдыха» (ИПРАМ, с. 209).

«Старинное» означало для Челюскина XVII век, и это для нас главное.

Если на мысе хотя бы недолго жили, то его как-то называли. Вряд ли Челюскин и спутники применяли что-либо громоздкое вроде: «мыс при зюйд-ост-выходе из пролива Петра» или: «мыс в середине западного берега Петровской губы». Проще было называть его мысом Петра или Петровским. Во всяком случае, иного мы никогда не узнаем и будем называть его так.

Мыс получил имя на карте лишь в XX веке: назвали его «мыс Избовой» [Троицкий, 1975, с 125], но называли и иначе — здесь это не редкость, ибо микротопонимика Арктики весьма неустойчива, поскольку мало используется.

Имя бухте в самом деле дал Прончищев и притом, очевидно, дал в честь императора (у которого служил в юности, в Персидском походе), но островов он толком в тумане не разглядел, названий им не дал, а лишь отметил в журнале, что они тут есть. (Сам Прончищев вскоре погиб, о чем см. Очерк 4.)

Не странно ли? Прончищев решил Петра увековечить, Лаптев знал об этом[47] и нарушить волю покойного не посмел, но сам чтить недавнего правителя отказался, предпочтя святого. Затем имя св. Петра было присвоено всей дуге островов, окаймляющих бухту, а при советской власти святость с карт тихо исчезла. Ничем не почтили в Арктике царя Петра и позднейшие полярники.

Да, удивительным образом, ничто, кроме мелкого узкого пролива, обсыхающего при отливе, в Арктике именем Петра I не называется. (Острова Петра, как мы видели, не в его честь названы.) Почему так вышло, сказать не берусь. Напомню только, что это мы привыкли жить в благоговении к «великому преобразователю», но ведь его неумеренное возвеличение начала его дочь Елизавета Петровна, а она взошла на престол позже плаваний X. Лаптева. Зато в его памяти могли вставать воспоминания отнюдь не благостные.

Прончищев, Челюскин и братья Лаптевы сперва учились в Навигацкой школе в Москве, а затем в Морской академии в Петербурге с самого её основания в 1716 году [Глушанков, 1980].

«Сначала все эти учебные заведения влачили жалкое существование, вследствие недостатка денежных средств, отсутствия надлежащих помещений, плохого состава преподавателей, жестокого обращения с учениками» —

писал профессор военного права Александр Лыкошин (НБЕ, т. 11, с. 227). Из Академии, несмотря на её громкое имя, ученики вовсю бежали — знали, что их ждут плети, а то и каторга, но всё равно бежали.

(Первым «благоустроенным» военным училищем Лыкошин назвал Кадетский корпус, основанный в Петербурге в 1732 году, когда наши герои уже давно служили и уже подали прошения о зачислении в экспедицию, их увековечившую. А благоустроенность Лыкошин преувеличил: кадеты, т. е. дворянские сыновья, тоже в массе бежали; в качестве наказания пойманных отправляли в гарнизонные школы [Тимофеев, с. 84], где из солдат готовили писарей.)

Все четверо проявили большие способности к учению, но Челюскин вскоре был исключён, ибо его мать по смерти мужа владела тремя крестьянскими дворами, а ученику Академии полагалось иметь хотя бы десять. Как видим, вполне правы те, кто уверяет, что «великий преобразователь» очень заботился о составе будущего офицерского корпуса. Жаль только, что не пишут они, как он именно заботился: гнал нещадно «бедняков», даже самых способных.

Прончищев числа своих дворов не указал (кажется, их не было вовсе), поэтому остался в Академии, но зато едва не умер с голоду, поскольку, не указав оных, не мог получать пособие от казны. Заработать можно было только в стенах самой Академии (за краткую отлучку полагалась порка, за долгую — каторга), а тут возможностей было меньше, чем нуждающихся. Спас Прончищева от голодной смерти учитель арифметики, знаменитый Леонтий Магницкий, тот самый, по учебнику которого позже учился Ломоносов.

Ученики не раз могли видеть императора — к примеру, на торжествах при спуске каждого корабля. Кроме того, они, порою голодные, вдоволь навидались чудовищно разорительных[48] (и порой жестоких) царских увеселений вперемешку с чудовищно жестокими казнями (о них далее), где старшие из них (гардемарины) охраняли порядок. Как именно мальчишки ко всему этому относились, не знаю, но история с островами Петра заставляет задуматься.

Зато точно знаю, что, став гардемаринами, они люто возненавидели своего директора. Первым директором был граф Андрей Матвеев, прежде неудачливый дипломат, близкий Петру. Он был человек образованный, но совершенно чуждый как флоту, так и делу обучения. Чего стоит, хотя бы, его приказ успешным гардемаринам обучать остальных (1718). Вызван он был тем, что в Академии на тысячу с лишним учеников было всего 4 учителя и, видимо, 4 помощника (кроме тех, что сами были учениками) [Глушанков, 1980, с. 16].

Через год Матвеев был пожалован в сенаторы, и Академию возглавил другой близкий сподвижник Петра, гвардии майор Григорий Скорняков-Писарев, жестокий деспот. До этого он, кроме прочего, руководил созданием «цифирных школ» (начального образования), и, как пишут, дело провалил, ибо школьники массами из школ бежали, а школы распадались. Из Академии тоже бежали[49].

После смерти Петра Писарев был сослан на север Якутии, в Жиганское зимовье. И надо же так случиться, что Великая Северная экспедиция больше всего натерпелась в Сибири именно от этого ссыльного. Он стал в Сибири снова большим начальником, ненавидел экспедицию люто и писал в Петербург длиннейшие доносы на неё и лично на Беринга, её начальника.

Оба, Матвеев и Писарев, хорошо уясняют тот факт, что Петру, как и другим российским правителелям, прежним и нынешним, личная преданность часто бывает важнее деловой пригодности. Странно: неужели царь не мог выбрать среди преданных ему лиц людей способных — хотя бы на самые ответственные посты? Оказывается, не мог: таковые были наперечёт, да и те часто кончали карьеру «в опале» (в тюрьме, ссылке или на эшафоте), ибо Пётр всюду видел реальное расхищение казны и подозреваемую измену.

Должен оговориться, что вовсе не собираюсь писать ещё один очерк о Петре I. О нём и так уже написаны их тысячи, причём все точки зрения давно высказаны, и изменить соотношение сил в спорах о Петре невозможно — оно от фактов не зависит, а зависит исключительно от политической моды. Цель моя лишь в том, чтобы хоть немного показать, что и как изменилось в России за те сто лет, что прошли между событиями очерков 2 и 4, а что осталось прежним. Для этого мне как раз удобно оказалось начать с мыса Петра, мыса, где была избушка, в которой вероятно побывали первопроходцы из обоих очерков.

Если же не погружать знаменитые плавания в гущу событий их эпохи, то сами плавания останутся чем-то вроде модного ныне экстрим-туризма (тяготы пути, пройденные вёрсты, достигнутые широты — и только). Такими они выглядят в нынешних описаниях, мне же хочется показать, что они действительно были событиями героическими, куда более героическими, чем пишут.

2. «Воровская цифирь»

Помнится, когда мне было 14 лет, к нам в школу пришла мода на шифрованные письма. То был первый год, когда мальчики стали вновь (после смерти Сталина) обучаться вместе с девочками, и вот как-то на уроке девочка прислала мне записку, состоявшую сплошь из цифр. Цифры стояли поодиночке и парами (двузначными числами), они были собраны в группы, то есть, это явно были слова. Вспомнив недавний фильм, где герой уверял, будто самая частая русская буква — «а», тут же принимаюсь за работу. Ничего не вышло, и девочка тихо торжествует за своей партой.

Придя домой, подсчитываю в первой попавшейся книге буквы одного абзаца и убеждаюсь, что самая частая буква — «о». В другом абзаце то же. Узнав этот факт, ищу самую частую цифру (точнее, однозначное число) в записке и тут же выявляю содержащие «о» предлоги, а с тем и еще несколько букв. Вскоре, прочтя записку, бегу на улицу к телефону-автомату (в нашем доме, бывшем до революции ночлежкой при рынке, телефонов, разумеется, не было), чтобы с гордостью ответить девочке на заданный в её записке вопрос.

Много позже, став историком науки, я узнал, что лет триста назад тем же увлекались в парижских салонах, что даже светские дамы быстро поняли полную негодность простого шифра для целей секретной переписки; и что есть мнение, будто математики, пытаясь улучшить принцип военных шифров, открыли тогда основы теории вероятностей[50]. Узнал, что через полвека мода докатилась до Москвы и что ею увлекся заброшенный юный царевич Алексей, сын Петра I от первой жены, опальной Евдокии. Отец не любил его, никогда толком не следил, учат ли его чему-либо (рассказ о себе как заботливом отце он сочинил позже), но кое-как окружающие его учили.

Царевич Алексей

Алексею тогда тоже было 14 лет, он недавно получил ненадолго толкового учителя и тоже стал слать шифрованные записки тем немногим, кто вокруг него умел читать. Мог ли несчастный мальчик предполагать, что ещё через 14 лет он будет висеть на вывернутых руках, по его истерзанной спине будет гулять кнут палача, а бездушный гвардеец будет, среди прочих, вновь и вновь задавать ему вопрос: каково «воровство», скрытое в «цифирных письмах»?

Царевич покорно отвечал на все другие вопросы, соглашаясь с самыми нелепыми обвинения и и отправляя, тем самым, на дыбу и эшафот своих друзей, но о «цифири» не смог указать ничего — письма были бытовые, никакого «воровства» в них помину не было. И хотя листок с шифром лежал рядом, но гвардеец и палач не милосердствовали, ибо в углу, в полумраке застенка, закинув ботфорт за ботфорт, топорщил усы сам царь-отец.

А безжалостным гвардейцем был, что нам крайне важно, капитан-поручик Преображенского полка Григорий Скорняков-Писарев, тот самый, что позже вынуждал учеников Академии к побегам. (Майора он вскоре получил как раз за дело царевича.) В русской справочной литературе его обычно описывают как ближайшего (а значит, весьма дельного) сподвижника Петра, но вот как аттестуют его двое нынешних историков из Дании:

«Взлётом своей карьеры Скорняков-Писарев обязан участию в двух весьма грязных поручениях: сначала Пётр поручил ему „розыск“ над опальной царицей Евдокией, „вины“ которой несмотря на все старания так и не сумели найти, кроме того „греха“, что она была нелюбимой женой…. Вслед за этим Скорнякову-Писареву, как человеку надёжному и проверенному, доверяется участие в розыске над царевичем Алексеем, его подпись стоит под смертным приговором царевичу, он участвовал в допросах — миссия, вызывающая отвращение у потомков, но вызвавшая благорасположение царя.

В отличие от политического сыска, на гражданском поприще Писарев полностью провалил порученные ему важные поручения по устройству школ, Морской академии, навигационной школы и т. п., а также строительство Ладожского канала, за что навлёк на себя немилость императора. Таланты Писарева явно лежали не в той области, где надо было создавать что-то конкретное, зато его умение вести хитроумные интриги, перекидываться… с одной стороны на другую, сталкивать своих противников лбами кажется выдающимся даже на фоне окружения сановников… В конце концов Писарев пал жертвой политических интриг между „птенцами гнезда Петрова“» (его убрал Меншиков и вскоре пал сам — Ю. Ч.). «Если говорить о моральных качествах Скорнякова-Писарева, то основным из них, пожалуй, была полная беспринципность». По сравнению с ним «моряки были как малые дети, и, видимо, его любимым развлечением в ссылке было не только ругаться с ними, но и постоянно ссорить их между собой» [ВКЭ-1, с. 44–45].

Характеристика предвзята, но авторами приведено несколько его доносов, и они её, увы, подтверждают. От себя могу добавить, что впоследствии Писарев полностью завалил также и все работы, порученные ему в Охотске (Восточная Сибирь) — см. Очерк 4 и статью о Писареве в книге 4–11.

В розыске Писарев не добился ничего вразумительного (что не помешало ему получить чин и имения), и за дело взялся его начальник Пётр Андреевич Толстой. Он привлёк к следствию служанку Ефросинью, гражданскую жену царевича (его законная жена умерла ранее), в те дни беременную.

Царь не брезговал пытать беременных, и участь родить на дыбе (такое случалось, и ребёнок при этом, разумеется, не имел шансов выжить) не привлекала Ефросинью. Она, понятно, согласилась признать всё. Однако историк-писатель Казимир Валишевский, умный и добросовестный, но порою наивный, счёл Ефросинью едва ли не главной виновницей гибели царевича. В наше время более рациональный историк заметил [Рыженков, с. 33], что рассказы её слишком литературны и сложны для служанки, так что их, вероятно, наговорил ей сам Толстой. Он, кстати, получил за дело царевича в дар от царя не только тысячу с лишним крестьянских семей, но и графский титул.

Через полтораста лет Лев Толстой задумал было писать роман об эпохе Петра I, но узнав, откуда у него самого графский титул, отказался.

Можно ли извлечь из показаний Ефросиньи в застенке что-либо правдивое о действительных помыслах царевича? Мне представляется, что можно — там, где видна её собственная простая речь, а сказанное выходит за рамки требуемых признательных показаний. Например:

«Да он же, царевич, говаривал: когда он будет государем и тогда будет жить в Москве, а Питербурх оставит простой город[51]; также и корабли оставит и держать их не будет, а войска-де станет держать только для обороны, а войны ни с кем иметь не хотел» [Анисимов, 2009, с. 405–406].

Последнюю мысль надо бы, на мой взгляд, помнить всем пишущим. Вот, пожалуй, первый царевич, прямо сказавший, что назначение армии — оборона. Это, думаю, и было главной причиной его гибели, ибо отец его в войнах (которые вёл чудовищно жестоко) видел смысл и радость жизни, и ни одна его война не была оборонительной. Подробнее см. далее, п. «Войны». Лишь через 235 лет после гибели Алексея, со смертью Сталина, мысль царевича была формально признана: Военное министерство было названо Министерством обороны.

3. Устрялов приоткрывает Петра

Историк Николай Устрялов, профессор и академик, был лицом проверенным. В самые мрачные годы «Николаевской реакции» ему и только ему было доверено писать учебники истории России, причём учебники всех уровней — и малышам, и студентам. Он никогда не подводил, и вот что написал он о деле царевича Алексея в своём самом подробном учебнике: Алексей

«до совершеннолетия пользовался нежной любовью и доверенностью родителя. Бедствие матери, сосланной в монастырь за излишнюю привязанность к старине, не имело, кажется, никакого влияния на отношение отца к сыну».

Слова «бедствие матери» — единственный легкий как бы упрёк Петру (который, как позже было выяснено, не дал на её содержание ни разу ничего, зато впоследствии жестоко покарал тех, кто кормил и одевал её). Затем, что значит «кажется»? Что Устрялову было известно иное? Как сосланная царица Евдокия единый раз за 18 лет тайком увидала сына и как безмерна была ярость отца?[52] Можно лишь гадать, чего делать не будем. Но читаем Устрялова дальше:

«Пётр смотрел на Алексея как на своего преемника и принял все меры к его воспитанию. Когда царевичу исполнилось 10 лет, государь начертал план учения, выбрал умных наставников, в числе коих был барон Гизен, поручил главный надзор над воспитанием князю Меншикову как лучшему исполнителю своих планов, заботился и сам».

Сразу видна ложь: детей учат раньше, что мать и делала, а без учителей царевич остался, когда мать была сослана[53]. На самом деле дипломат Гизен (Генрих Гиюссен) стал учителем Алексея 13-летнего, т. е. много позже, стал ненадолго (1703–1705) и то с перерывами. Верно же здесь другое: Меншиков хорошо знал желания царя и, не уча подростка ничему (сам был безграмотным) и приучая его к пьянству [Терновский, с. 15], верной рукой вёл его к гибели.

Эту гибель множество раз описали с самых разных позиций — и как героический шаг отца во имя Родины, и как преступление жестокого безумца, и с множества позиций типа «истина лежит посередине». Героическая версия господствует, но давно показано, что основана она на заявлениях самого Петра, и даже Православная энциклопедия, во всём следующая линии церкви, покорной властям, признала (статью о царевиче писал Е. В. Анисимов), что

«следствие стремилось завести дело о заговоре…. но ничего, кроме общих и случайных разговоров…. даже с помощью пыток узнать не удалось».

Вернёмся, однако, к Устрялову. Он писал:

«…и всё было тщетно: доброе семя, по словам Петра, падало на камень». Царевич «возненавидел всё то, чем дорожил Пётр, замыслил уничтожить его величественное творение и погиб как преступник» (Устрялов Н. Г. Русская история. Изд. 4. Часть 2. Новая история. СПб., 1849, с. 77).

Здесь тоже одна деталь верна: характеристика петровского воспитания как «доброго семени» взята у самого «воспитателя». Вообще, всё изложение официальной версии дела царевича целиком взято со слов Петра. И вот итог:

«Пётр заглушил чувства отца пред гласом отечества и предал Алексея верховному суду, составленному из 144 лиц, в том числе из всех сенаторов и высшего духовенства». «Алексей с ужасом услышал [смертный] приговор, пал без чувств и в тот же день скончался» (там же, с. 79).

Здесь тоже нужно замечание: кроме лжи, легко заметной (приговор оглашён 24 июня, а смерть наступила 26-го) есть следующая, менее заметная.

Поскольку юристов при Петре не существовало (если не считать таковыми инквизиторов — так Пётр, на католический манер, именовал православных церковных следователей), то суд составлен был царем из 127 чинов гражданских и военных, а как раз духовных в нём не было, их приписал Устрялов. С духовными у Петра вышла осечка: царь в самом деле привлёк их, но среди них поначалу был ростовский епископ Досифей, он пытался встать на сторону царевича, но сам был лишен сана и попал на дыбу (затем он был колесован — см. 4–11).

Это, разумеется, лишило остальных иерархов желания (да и возможности) защищать царевича, но и смертный приговор подписать они не решались — ведь они в Бога верили, ада боялись, а грех их (если бы они поддержали приговор) был бы куда большим, чем лиц светских. Они ответили царю невразумительными ссылками на Писание и к суду допущены не были.

Словом, Устрялов показал себя столь надёжным чиновником, что в 1842 году Николай I допустил его работать в архив Петра I (куда после Пушкина не пускал, насколько знаю, никого), а позже — работать в розыскном деле царевича Алексея, где, насколько можно судить по публикациям, ещё не бывал до Устрялова вообще никто из историков. И лишь после смерти Николая (1855 г.) выяснилось, сколь просчитался старый и весьма опытный император.

* * *

Если в Англии 1859 год вошёл в историю как год волнений вокруг теории Дарвина, то русское общество, ещё далёкое от идей эволюции, в ожидании реформ в изумлении читало и обсуждало новую книгу Устрялова, которая появилась на прилавках Петербурга в марте 1859 года. Можно сказать, что эпоха Великих реформ началась тогда, за два года до отмены крепостного права.

Неожиданно для всех, Устрялов собщил то, что век с четвертью успешно скрывалось — о несчастном, ни в чём не виновном царевиче Алексее, которого отец обвинил в заговоре, пытал и забил до смерти, о его несчастной матери Евдокии и её необыкновенной любви с несгибаемым героем Степаном Глебовым [Устрялов, 1859]. О них впоследствии много писали, приходилось это и мне [4–11], так что здесь стоит сказать немногое (остальное см. в Прилож. 1).

Причиной трагедии были, вернее всего, не столько реальные действия Евдокии, Алексея, Досифея, Глебова или ещё кого-то, сколько намерения самого Петра и его сподвижников. После прутской трагедии 1711 года (см. стр. 82) Екатерина обрела огромную власть над мужем, а кто уж совсем ненужен был ей, так этот прежний наследник. Родив сына сама, она весьма способствовала (вместе с Меншиковым) мучительной и унизительной смерти Алексея, что не раз описано в их биографиях. И вот Пётр избавлялся от первой жены и их сына[54], ненавистных и ему, и новой жене, и фавориту.

Николай Герасимович Устрялов

Казалось бы, Пётр, самый неограниченный из русских правителей, не зависел от близких. Оказывается, не всегда и не во всём. Западный дипломат как раз в 1711 году доносил, что «Меншиков управляет всеми делами, однакож оставляет и Царю некоторое участие в них» [Тургенев, 1844, с. 20].

Убив сына, царь решил показать себе и другим, что во всём прав, и объявил, что займется, наконец, казнокрадами. Главным из них был как раз Меншиков, и многие ожидали его падения. Он действительно был осуждён «судом», но только на лишение имущества, каковое частично и состоялось, что, по всей видимости, было целью процесса. Однако он тут же был оправдан царём, наделён новыми поместьями и даже повышен в чине [Тургенев, 1843, с. 11–12].

В те годы нарастало общественное движение, видевшее в Петре самого Антихриста, и оно побудило Петра выдумать для его вождей неслыханную казнь (копчение). В суздальском деле таких вождей не оказалось, но Евдокия и Алексей помимо своей воли служили символами движения. Сам царевич видел причину ненависти к нему в том, что народ его любит, а отца ненавидит за его злодеяния, так что отец боится как быть убитым, так и гнева божия [Устрялов, с. 73].

Евдокия спасла себя от пыток, официально отрекшись весной 1718 года от прав царской жены, чего прежде избегала. Алексея отец тоже склонил угрозами к отречению и тут же объявил наследником младенца (Петра Петровича). Но вскоре он, как видно, испугался, и вполне обоснованно, что после смерти его, царя, отречение Алексея ничего не будет значить. Тем самым, гибель Алексея была неминуема, однако ее нелепая жестокость (см. Прилож. 2.) не находит иного объяснения, кроме как в очередной вспышке болезненного садизма.

В виновность царевича поверили очень и очень многие современники, но отнюдь не все: слухи об отце, забившем сына насмерть в застенке Петропавловской крепости, пошли по столице сразу же и распространялись по стране тем вернее, чем злее царь карал их носителей.

Что касается московских казней (Глебов, Досифей и многие другие), то состав жертв их и свирепость не были обоснованы ничем, в том числе не следовали и из царских манифестов, так что царю осталось только скрывать суть дела. Меры к этому он принимал странные, явно в растерянности, и эффект тоже был противоположен желаемому.

Так, его запрет весной 1718 года, во время московского процесса над Глебовым и другими, на всякое сообщение Петербурга с Москвой побудил западных дипломатов счесть московские события главными и тщательно собирать сведения, благодаря чему мы о них многое знаем. Через сто лет французскую часть их собрал известный либерал Александр Тургенев, от которого мы узнаём, что Пётр был в полной растерянности (добавлю: от им же содеянного), требовал от иностранцев «не давать много воли языкам в настоящих обстоятельствах» и даже арестовал двух посланников [Тургенев, 1843, с. 8].

Это, как и насилие над царскими особами, вызвало огромный политический скандал, самым тяжёлым для России итогом которого был разрыв отношений с Англией (1719), главным тогда торговым партнёром. Они были восстановлены лишь через 12 лет (при Анне Иоанновне) после долгих переговоров при посредстве Франции и Швеции, которые вёл президент Коллегии иностранных дел вице-канцлер Андрей Остерман, о чём будет речь далее, в Очерке 4.

4. Школа ненависти

Едва ли наши будущие герои, пока ещё ученики Морской Академии, могли хоть сколько-то разобраться в деле погибшего царевича. Куда вернее, что они вместе с большинством простодушно верили царским негодующим манифестам, однако дальнейшие события заставили размышлять даже многих тугодумов. Дело в том, что царь, убив одного наследника и потеряв другого от болезни (малолетний Пётр Петрович, сын Екатерины, не прожил и десяти месяцев после гибели Алексея), стал вовсе не подыскивать преемника среди соратников, а истреблять самих соратников. Делал он это и раньше, но теперь жертвы выстраивались в зловещие цепочки.

Например, как подробно сказано в 4–10 (статья помещена в качестве Приложения к Очеркам 3 и 4), через полгода после гибели Алексея царь приказал арестовать московского и сибирского губернатора Матвея Гагарина, лучшего из своих губернаторов[55]. Год сидел тот под караулом без всяких допросов, просто в силу доноса. Затем, после пыток и «суда», он был повешен, причём царь долго огорчался поспешности и лёгкости казни, так что распадавшийся труп князя перевешивали в Петербурге с места на место более года, а когда он был, наконец, похоронен, неизвестно [Корсакова, 1913].

Памятная доска Матвею Гагарину

Тобольск, 2012 год

Его обвиняли в огромном казнокрадстве[56], но этим занимались тогда едва ли не все сановники, так что казнь этим обвинением, вопреки учебникам, не объясняется. Важнее, что из его денег было начато финансирование Низового (Астраханского) похода (СИРИО, т. 11, с. 474), который позже вылился в знаменитый Персидский поход.

И Гагарину ещё повезло. Так, обер-фискал Алексей Нестеров, на чьих обвинениях строилось дело Гагарина, через 3 года тоже был, после чудовищных (даже по тем временам) пыток, колесован. (Как любил Пётр, колесо останавливали для «допроса» казнимого, уже неспособного говорить.) Был обезглавлен и фискал Савва Попцов, который под пыткой донёс на Нестерова; затем Скорняков-Писарев, ведший уголовные дела фискалов, был приговорён к смерти, замененной у эшафота на службу рядовым, с конфискацией имений. Та же участь (помилование у эшафота и конфискация имений) ждала и Петра Шафирова, вице-канцлера, посмевшего обвинить Писарева в лихоимстве. Все они, кроме Попцова, были ближайшими сподвижниками Петра, причём Шафиров в 1711 году спас царя от турецкого плена, а Нестеров был одним из главных советников царя. (Именно он убедил царя перейти от явно негодных подворных переписей к подушным, чем заложил основу российской демографии.)

Этот страшный ряд изумляет, но он по-своему логичен. Стареющий диктатор часто устраняет слишком ярких деятелей, боясь заговора, а Пётр из-за болезни считал себя стариком, о чём не раз писал. Но была ещё и особая нужда: в конце жизни он не мог, несмотря на самые жестокие меры, обеспечить казну сбором налогов и стал пополнять её разорением богатых. Целью пыток при этом было выяснить, сколько и где спрятано ценностей. Обычно это легко удавалось, но вот Нестерову назвать было нечего, отчего, полагаю, и пытали его чудовищно. Так Пётр добывал миллионы рублей и терял соратников. Был ли среди казнённых его возможный преемник, никто сказать не может, зато всем известно, что перед смертью царь преемника себе назвать не смог.

Неужели вопрос не волновал его? Волновал, и даже очень. Едва в 1721 году старшей дочке Петра, любимой Аннушке, исполнилось 13 лет, Пётр объявил её совершеннолетней и стал подыскивать ей мужа. Жених быстро сыскался (герцог голштинский Карл Фридрих) и приехал в Россию, но дело не двигалось целых три года. Мешала Екатерина, царица, желавшая стать наследницей сама [Анисимов, 1998, с. 39], и весной 1724 года ей это удалось: Пётр составил завещание, делавшее её наследницей, обойдя тем самым своего внука Петра Алексеевича, сына замученного царевича. Брак дочери потерял актуальность, но через полгода это шаткое благополучие рухнуло.

* * *

Последние годы правления Петра у историков особо искажены. Историки умалчивают как о нарастании пыток и казней (см. Прилож. 3), так и о провале его налоговой политики. Писали когда-то (опуская прожитые после процесса Алексея шесть с лишним лет), будто он умер от отцовских мук. Много писали и о подвиге, якобы приведшем его к мучительной смерти. Даже Валишевский верил этому дворцовому вымыслу и наивно уверял, что император бросился в ледяную воду, дабы спасти севшую на мель лодку с солдатами: [Валишевский, с. 585]

«Судно было спасено, но сам он вернулся в столицу в жесточайшей лихорадке и слёг, чтобы больше уже не вставать».

Не странно ли? Пётр всю жизнь был к солдатским жизням, мягко говоря, равнодушен. Не очень веря здесь Валишевскому, читаю без удивления [Хьюз, с. 392, 395]:

«Штелин[57] оказался единственным из свидетелей, подробно описавшим поступок Царя. Ни дворцовые журналы, ни другие летописцы» не коснулись столь выгодного для них случая, зато «вне зависимости от того, спас ли Петр на самом деле хоть одного солдата, он вернулся в Санкт-Петербург в достаточно добром здравии, чтобы 5 ноября получить „необычайное удовольствие“ на свадьбе немецкого пекаря». Затем, на обручении царевны Анны Петровны, «22 ноября 1724 года… сидели в палатах в зале до 12-го часу при Их Величествах и Высочествах все господа».

Жестокая болезнь свалила Петра много позже, после водосвятия 6 января на Неве, где он, командуя Преображенским полком, видимо, застудил на пронизывающем ветру с залива больные почки. Слёг он 17 января. Но, согласно Евгению Анисимову, причиной обострения недуга был шок не холодовой, а династический: император понял, что даже жена ему не наследник.

Царю донесли, что камергер императрицы Виллим Моне берёт огромные взятки, улаживая преступные дела через императрицу. Поняв, что исполняет просьбы не самой жены, а очередного взяточника, Пётр впал в необычную даже для него ярость. Моне был 8 ноября арестован, пытан самим Петром и уже 16 ноября обезглавлен. Лёгкость казни разительно не соответствовала силе гнева, так что главным виновником, на мой взгляд, для Петра был не Моне.

Евгений Викторович Анисимов

Молва, естественно, объявила причиной гнева любовную связь Монса с Екатериной, но ни Хьюз, ни Анисимов не видят тому доводов. Если Хьюз не поверила чисто по-женски, то Анисимов, прежде веривший в любовную измену [Анисимов, 1998, с. 36], теперь допустил совсем иное:

«Намереваясь передать престол жене, царь, неожиданно столкнувшись с делом Монса, может быть, впервые подумал о том, не окажется ли в конечном счёте судьба великого наследия в руках какого-нибудь ловкого прощелыги вроде Виллима Монса» [Анисимов, 2009а, с. 430].

Добавлю: Пётр сам был виноват, окружив себя уголовниками и погубив как сподвижников, так и династию. Вернёмся к этому в п. 8.

Радовались ли бедам Писарева его бывшие питомцы-жертвы по Академии, или нет, не знаю. Однако вспомнилось мне, как мой отчим, историк географии Яков Михайлович Свет, увидав меня, подростка, за разглядыванием букета портретов в первой Большой Советской энциклопедии (то были члены ленинского ЦК партии большевиков), стал водить пальцем по ликам и приговаривать: «враг народа, враг народа, враг народа…». Это сразило меня — как же так? Неужто народ мог победить в революции, ведомый сплошь своими врагами? С этого, можно сказать, и началось моё прозрение по части советской истории.

Не думал ли нечто похожее юный Харитон Лаптев, стоя в оцеплении у очередного эшафота? Ведь то был ум первоклассный — почитайте его Записки.

Закончу тему царского террора цитатой из Валишевского:

«Он убил своего сына. Нет этому оправдания. Мы отвергли и отвергаем необходимость политическую, вызванную предосторожностью. Факты говорят сами за себя; но кому же, не пожелав иметь такого сына наследником, Пётр оставил свое наследие? Неизвестно. Екатерина овладела им благодаря придворной интриге. В продолжение полустолетия Россия предоставлена на волю случая и авантюристов. Вот ради какого результата Пётр заставил работать своих палачей. Но он был велик и создал величие России. В том его единственное оправдание» [Валишевский, с. 582].

Так есть оправдание или нет? Обычная позиция прежних честных историков не дала ничего, и нам осталось понять (отстранясь от вопроса, оправдывает ли цель средства), чем же Петр был велик в действительности. Вновь повторю: речь идет не о его цельной характеристике как такового, но о том лишь, что нужно для увязки очерков 2 и 4. Начнем с того, что

«Видеть в Петре, как видели… почти все писатели XVIII века, вспышку архаической России, до тех пор чахнувшей в средневековом невежестве и безнадежном застое, это большая ошибка. Задолго до него уже явились силы, ведшие к переменам и давшие возможность нового роста. Да, он укрепил эти силы и в некотором смысле направил их течение в новые русла, но неон их создал» —

так окончил вводную главу о Петре крупный английский историк [Anderson].

5. Тезис Милюкова: реформа без реформатора

Древний принцип «истина лежит посередине» (уже Платон назвал его в «Законах» хорошо известным) не видится мне столь уж полезным, ибо так может располагаться лишь истина плоская, а глубокая проблема всегда объёмна. Тем более, если речь идет о вековом споре (о роли Петра I спорят уже 300 лет), следует не ставить свое мнение между восхвалениями и проклятиями, но, для начала, очертить для себя тот объём, в котором проблема помещается.

Прочтя множество суждений о Петре, прихожу к печальному выводу, что авторы редко ставят целью рассказать суть дела, а чаще выражают своё убеждение, лишь иллюстрируя его — нет, не фактами, даже удобными, а их удобными толкованиями. Само же убеждение берётся вовсе не из чтения трудов по истории, а из окружающей жизни, как ее кто видит. Данное обстоятельство известно как «тезис Кроче»[58] и приводит в растерянность: зачем мы вообще пишем? Чем любой из нас лучше других, пишущих о том же, но наоборот?

Ответ, правда, не слишком утешительный, дает теория развития науки. А именно, подавляющее большинство учёных принадлежит так называемой нормальной науке, которая работает сама на себя и на общественный заказ, активно подавляя те течения мысли, которые полагает опасными (подробнее см. [4–7]). Тем самым, для поиска истины необходимо (но никак не достаточно) осознать границы нормальной науки, ее пользу и вред, и уметь выйти за их рамки.

Обычным инструментом нормальной науки является обратная эвристика — утверждение, которое требовалось доказать, но которое в данной культуре стало аксиомой (подробнее см. [4–11]).

Тем самым, чтобы начать понимать суть темы, следует сперва выявить все бытующие в ней обратные эвристики и полностью исключить их из перечня «доказанных» утверждений.

Яркий пример обратной эвристики как раз и дает история с Петром I. Учебник истории (неважно, какого года, уровня и места издания) делит историю России на допетровскую и более позднюю. Если пишут о Петре специально, то делят историю на три части — до Петра, при Петре и после. Эпохальная роль Петра тем самым задана и не обсуждается, даже если обсуждение заявлено.

Первым известным мне историком, поступившим иначе, был Павел Милюков: в магистерской диссертации о финансах и администрации России двух веков (XVII и XVIII) он выявил два периода — до Полтавской битвы (1709) и после нее. То был, по Милюкову, переломный момент в управлении, к которому государство шло весь XVII век и след которого виден историку еще полвека.

Но не следует думать, что в том году Петр задумал и начал осуществлять какой-то план финансовой реформы. Нет, некий план обнаружится лишь через 10 лет, будет вчерне реализован через 15 лет, а еще через пару месяцев Петра уже не станет, и система его начнет разваливаться.

Тридцатилетний Милюков представил к защите огромный обобщающий труд (обычно же крупный ученый защищал на степень магистра работу небольшую и частную, зато раньше), вскоре вышедший книгой почти в девятьсот страниц. И спорят о той диссертации вот уже век с четвертью.

Павел Николаевич Милюков — депутат Гос. думы

Милюков отстранился от темы петровских зверств, что отнюдь не ослабило эффекта, а, наоборот, его усилило. Назвав в начале книги Петра «молодым реформатором», показав в середине вымирание населения России (особенно северного), в конце автор попросту отказал царю в звании реформатора:

«За исключением мер, принятых в последние годы (жизни — Ю. Ч.) под влиянием идей меркантилизма в пользу городского класса, Пётр не был социальным реформатором» [Милюков, 1905, с. 545].

Поскольку, однако, изменения государства налицо, то нам приходится

«наблюдать реформу без реформатора» (там же, с. 542)[59].

Жестокий тезис Милюкова «реформа без реформатора» редко упоминают и еще реже анализируют. Упоминая, обычно его именуют ошибочным, указывая на ошибки в книге Милюкова. Они там действительно есть, да и сама формулировка вряд ли удачна (называл же он на других страницах Петра реформатором), однако указание ошибок не заменяет анализа сути дела. Суть же состоит в том, что анализ реформы нельзя смешивать с анализом деяний Петра. Вот оно, измерение иное, нежели пресловутое «истина лежит посередине».

Начал Милюков с очерка финансов и администрации XVII века, показав, что и потребность в их реформе, и ее попытки были задолго до Петра. То же можно сказать о войске. Так, набор в рекруты для полков нового строя, обычный для петровской эпохи, практиковался давно, но именно Петр придал явлению огромный размах. Это повело (в отличие от времен прежних правителей) к массовому разорению и запустению крестьянских дворов. Особенно значительно и мучительно было опустошение при Петре земель европейского Севера [Колесников, с. 248–250; Швейковская, с 88].

Для Петра единственной причиной заняться реформой финансов и администрации была, по Милюкову, нужда в деньгах для содержания армии и флота. Царь нуждался в знании числа подданных именно для этого, но использовал его не для соразмерения желаний с возможностями, а лишь для исчисления, сколько следует брать с одного плательщика для покрытия требуемых расходов. Расходы же задавала, по Милюкову, планируемая им очередная война. Мне остается лишь добавить, что для Севера европейской России еще худшую беду являло строительство Петербурга и, затем, Ладожского канала.

Мысль о том, что для роста доходов надо помочь крестьянину расширить запашку, в голову Петра так и не пришла. Если налог собрать не удалось, надо его увеличить, вот и всё. Безмерно росшие налоги и угоны людей вели к падению производства и сокращению населения, однако царь вновь и вновь наращивал поборы, угонял новых людей (он писал, что его солдаты и работники бессмертны, ибо на место погибшего та же община обязана выставить новую «персону») и умножал роскошь двора. Дошло до курьёза: в 1707 году доходы казны упали, несмотря на удвоение налогов [Милюков, 1905, с. 142].

В 1700 году Петр ввел Россию в Северную войну, финансируя ее за счет четырех млн. рублей, накопленных при прежних царях и царевне Софье. Ко времени Полтавской битвы тех денег уже не было, приходилось брать их из различных мест для каждой отдельной нужды, вплоть до «отнятия половины жалованья у служащих». Тут Милюков подошел к основной теме:

«Но так или иначе, расходы удовлетворяются, и не зная какими средствами правительство покрывает этот постоянный рост расходов, мы не можем себе представить всей серьезности положения» (там же).

В 1710 году Петр учинил подворную перепись, думая узнать, насколько больше стало число дворов со времени прежней (1678 г.) переписи, но «результаты переписи готовили ему жестокое разочарование» (там же, с. 185): число дворов катастрофически уменьшилось.

Наши казенные историки, царские, советские и нынешние, обходились и обходятся с данными петровских переписей точно так же, как сам Петр: пользуются теми данными, где видят рост населения, и не пользуются остальными — либо объявляя их недостоверными, либо, что чаще, умалчивая о них. То, что Василий Ключевский назвал на лекции «статистическим дурачеством» петровских канцелярий [Ключевский, с. 124], наши историки кладут в основу своих умственных построений, притом успешно. Подробнее см. Прилож. 4.

Главное — исследовать плотность населения

Милюков вскоре радикально прояснил свою позицию самым понятным методом: непрерывное убывание числа жителей выясняется из анализа плотности населения. Во-первых, общий рост населения страны обманчив, если вызван завоеванием новых территорий. А во-вторых, для анализа плотности вовсе не требуется сплошных данных по стране. Достаточно представительных выборок, то есть в каждой губернии надо знать несколько волостей в разных уездах, для которых надёжно известны площади и население. Отпадает при этом и то возражение, что запустение одних дворов восполнялось укрупнением других дворов тех же селений. Итог такого анализа он вскоре выразил в своих дореволюционных «Очерках»[60] приводимой ниже диаграммой. Эта

«попытка определить движение населения в допетровское время сделана специально для настоящих „Очерков“, так же, как и попытка определить прирост населения за последние два века» [Милюков, 1900, с. 52].

Опубликовал ли он самый анализ, не знаю, но, видимо, какое-то обоснование вывода существовало, так как Ключевский, учитель Милюкова, не просто принял выводы из диаграммы ученика, но и положил их в основу пересмотра собственных взглядов на роль Петра (см. далее). Чьих-либо ссылок на саму диаграмму не знаю; во всяком случае, критики её откровенно избегают.

Согласно Милюкову, относительно своевременности петровских реформ

«могут быть, к сожалению, два ответа… По отношению к внешнему положению России своевременность постановки этих целей доказывается уже их успешным достижением». «По отношению к внутреннему положению ответ на вопрос о своевременности должен быть отрицательным. Новые задачи внешней политики свалились на русское население в такой момент, когда оно не обладало ещё достаточными средствами для их выполнения. Политический рост государства опять опередил его экономическое развитие. Утроение податных тягостей… и одновременная убыль населения, по крайней мере, на 20 % — это такие факты, которые, сами по себе, доказывают выставленное положение красноречивее всяких деталей. Ценой разорения страны Россия возведена была в ранг европейской державы» [Милюков, 1905, с. 546].

Плотность населения по петровским губерниям (человек на кв. версту) [Милюков, 1900, с. 32]. Под Сибирской губернией имеются в виду её приуральские уезды. Как видим, Центру потребовалось около 130 лет, чтобы восстановить допетровскую численность населения

Конечно, не следует принимать итог Милюкова на веру, его надо подтвердить или опровергнуть. Сделать это (без обратной эвристики) никто за 125 лет не взялся, что досадно. Однако важнее, что Милюков установил общую закономерность развития России XVIII века: оно шло за Западной Европой как до, так и после Петра (запомним это для Очерка 4). Причём роль самого Петра была, по Милюкову, отрицательной: он неоправданно необдуманно ускорил процесс, тем ужесточил его, поэтому добился малого, а затоптал многое.

Его наследникам пришлось сразу отыгрывать назад (например, смягчить и сами налоги, и зверские приёмы их сбора), причём были то его ближайшие соратники (Меншиков, Ягужинский и др.), а отнюдь не только противники.

«Теперь больше не подрываются финансы этого государства ненужными постройками…, плохо устроенными мануфактурами и заводами, слишком обширными и неудобоисполнимыми затеями или пиршествами» —

доносил прусский посол (см. [Нефёдов, с. 122]). Вскоре

«после смерти Петра Великого к всеобщей радости налоги были уменьшены, Петербург был оставлен, флот сгнил, петровская администрация была распущена, армейские офицеры вернулись в свои деревни, а ближайшие соратники царя оказались в ссылке» (там же).

Пусть это и преувеличено, и отнюдь не всё было к радости (масса мелкопоместных офицеров и чиновников не могла жить без жалованья, а служить им теперь было негде), но суть дела верна. Она состоит не в том, что «птенцы гнезда петрова» поумнели, а в тупике петровской политики. Так случается при смерти диктатора нередко (то же самое совершили через 218 лет наследники Сталина). «Птенцы» сделали как раз то, чего боялся Петр, и, тем самым, ясно, что

«Необходимо отдать должное послепетровским лидерам. Они заметили ряд существенных недостатков, точнее пороков, новой податной системы […], увеличение налогового бремени» от «подушной подати» [Анисимов, 1982, с. 286].

К сожалению, при Анне Иоанновне подати вновь стала собирать армия, которая вновь встала на постой по деревням (там же, с. 284). Замечу: в этом отношении герои Очерка 4 действовали как бы при Петре.

6. Пётр как реформатор

Итак, по подсчётам Милюкова, за время правления Петра сбор податей вырос (в пудах чистого серебра) втрое, притом, что население сократилось процентов на двадцать с лишним. Вымирание подтвердил, но без аргументации, ещё Ключевский (см. Прилож. 4), а утроение налогов обосновано было много позже: «С учетом падения курса рубля в 2 раза, налоги возросли в среднем на душу в 3 раза» [Анисимов, 1982, с. 278]. Отсюда и двинемся в нашу тематику.

Милюков под гос. хозяйством имел в виду только администрацию и сбор налогов, он не коснулся собственно хозяйства — промышленности, сельского хозяйства и транспорта. Так что его вывод служил лишь отправной точкой для исследований народного хозяйства России в общепринятом ныне смысле.

В этом смысле особый интерес являет глава «Крепостническая экономика» книги [Анисимов, 2009а]. Там читаем о «пагубных последствиях победы подневольного труда в промышленности», повлекших «отставание страны от развитых стран Европы» (с. 268). Эти последствия не раз описаны с разных сторон. Наиболее интересно их описание теми, кто всё прощал Петру, веря в его величие. Таким был, например, историк Николай Костомаров (см. Прилож. 5). Однако рьяные поклонники Петра напрочь не видят в его делах ничего пагубного для страны (см., напр., Прилож. 6), так что две истории Петра живут, друг о друге как бы не зная. Притом истина никак не желает лечь посередине.

Зверства и нелепости деяний Петра настолько заслоняют известным мне критикам Петра (да и мне самому) горизонт познания (о нём см. Прилож. 7), что встаёт вопрос: возможна ли вообще здравая оценка его дел? К счастью, тезис Милюкова задаёт выход из затруднения. Он видится мне вот каким. Следует выяснить, что было в тот век сделано, что из этого сделано при правлении Петра, что развилось далее, а что, наоборот, заглохло. Затем уже надо пробовать определить роль в этом Петра лично — где она была содействием развитию страны, а где наоборот. Задача огромна и требует усилия многих, однако наша цель существенно скромнее: нужно понять, как правление Петра отразилось на будущих экспедициях, а они — на способах освоения Арктики.

После раннего увлечения Поморьем (1693–1702) Пётр невзлюбил его, а затем, как и первую жену Евдокию, возненавидел — видимо, за обычный северянам, как и Евдокии, вольный дух, каковой преследовался Петром чем дальше, тем злее. Поздними указами он прямо-таки добил Север, о чём см. далее.

В понятиях привычной истории флота и науки ход событий петровской эпохи нельзя не только всерьёз осознать, но и просто описать (так, упомянутые в Приложении к Очеркам 3 и 4 жестокие петровские экспедиции выходят у наших историков Арктики чем-то вроде экстрим-туризма), а привычная политическая и хозяйственная история, наоборот, вовсе не касается экспедиций. Поэтому всё величие участников Великой Северной экспедиции (ВСЭ), о чём будет речь в Очерке 4, вот уже почти 300 лет остаётся в тени. Чтобы оценить это величие, необходимо погрузить деяния наших героев в тяготы и ужасы эпохи.

* * *

Любопытно, как Ключевский, будучи уже знаменитым историком, переходил от бездумного восхваления Петра (в чём повторял своего учителя, сановного Сергея Соловьёва[61]) к позиции Милюкова, своего ученика. Желающему проследить это, предложу Комментарии к его Курсу [Ключевский, т. 4], здесь же замечу, что Ключевский видится мне в вопросах Новой истории (где не был специалистом) более мастером афоризма, нежели анализа. Вот некоторые его афоризмы.

Петровская реформа «это было скорее потрясение, чем переворот»; петровские «благотворные деяния совершались с отталкивающим насилием»; при Петре «молодёжь приучалась смотреть на школу как на тюрьму или каторгу, с которой бежать всегда приятно»; «ближайшие к Петру люди были не деятели реформы, а его личные дворовые слуги»[62]; «промышленность после Петра не сделала заметных успехов, внешняя торговля как была, так и осталась пассивной в руках иноземцев; внутренняя падала» [Ключевский, т. 4, с. 202, 203, 224, 232, 310]. Все они прямо касаются нашей темы.

7. Итоги петровского правления

С позиции «истина посередине» можно обсуждать, например, военную деятельность Петра. С одной стороны, завоевания налицо, а это считалось в те времена благом. С другой — неясно, нужны ли были стране они, кроме выхода к Балтике, и оправдывают ли они весьма жестокое (даже по тем временам) разорение Петром как завоёванных стран, так и собственной родины. Можно оценить подобным образом и управленческие способности Петра: с одной стороны, они велики и несомненны, с другой — столь же явен конфуз с Морской академией и многими прочими начинаниями. Можно спорить также о роли петровских реформ для развития хозяйства [63] и искать желанную середину.

Но главные итоги правления Петра, с которыми нам придётся столкнуться в Очерке 4, были совсем иные, и в них середины не видно, ибо всё свидетельства гласят одно. Назову пять таких итогов — 1) возрождение рабовладения[64] как основы государства, 2) утверждение бюрократии как единственной социально активной силы и разгром всей иной общественной жизни, 3) насаждение небывалой жестокости как нормы[65], 4) введение доноса как формы успеха и просто выживания в обществе[66] и 5) самопоедание как основа экономики.

Из них как следствие вытек упадок страны, отчасти преодолённый в следующие триста лет, но во многом оставшийся невосполнимым, что прискорбным образом видно в наши дни. Добавим к этому сокращение населения при Петре на четверть, если не больше.

Флот военный

Но флот? Разве не бесспорное достижение Петра? Да, военный флот создан при нём, и, в частности, ВСЭ состоялась на судах военных. Попытка идти на кочах (из Архангельска) провалилась.

Для нашей темы это важно, ибо ВСЭ шла на судах военных.

До Петра у России, по сути, не было морского флота — ни военного, ни торгового, хотя был промысловый. Правда, был обширный речной флот, как промысловый, так и торговый, причём последний всегда был вооружён для защиты от речных пиратов. При первых Романовых на Дону и Волге строилось много мелких военно-транспортных судов, но собственно военный корабль — «Орёл», был один [Тушин, гл. 2]. Он построен голландцами на Оке при Алексее Михайловиче для охраны волжских купеческих судов. «Орёл» предназначался и для выхода в Каспийское море, но лишь спустился в 1669 году по Волге до Астрахани, где оказался не у дел. Город был взят полчищами Степана Разина, имевшего большой флот — знаменитые струги. Один «Орёл» выступить против них никак не мог, в обороне не участвовал (пушки с него были сняты для обороны крепости) и, вероятно, не был Разиным даже замечен как военный корабль.

Винить голландских офицеров и мастеров вряд ли стоит, однако сами они, по всей видимости, свою вину чувствовали: один из них, Йоганн Стрюйс, парусный мастер, в своей книге писал, что «Орёл» был сожжён повстанцами[67]. Так с тех пор и принято считать, хотя историк флота Юрий Тушин давно уже нашёл два документа, согласно коим «Орёл» так и сгнил, не использованный. Любопытно, что находка никак на пишущих не повлияла, кроме недавней заметки Татьяны Жадновой, журналиста (Морской сборник, 2012, № 11).

От Петра же остался на Балтике огромный военный флот: 36 линейных кораблей, 16 фрегатов, 70 галер и более 200 иных судов (НБЕ, т. 4, стл. 884). Он изгнал Швецию из числа тогдашних великих держав, но для блага России требовалось иное — только выход на Балтику. Он состоялся бы в те годы при любом активном правителе (например, при Софье), и для удержания позиции флот был нужен, но лишь тот, что достаточен для обороны и торговли. Пётр, однако, думал иначе:

«Новый флот уже мог сражаться с противником, но царя охватил кораблестроительный азарт — ведь он был корабельным плотником. Была развёрнута огромная программа по строительству парусных гигантов… но они строились в спешке, с нарушением технологии, из сырого леса. К 1720 году Россия имела 31 линейный корабль, а Швеция только 11 […] Через несколько лет после смерти Петра… корабли вышли из строя — попросту сгнили» [Нефёдов, с. 112].

К тому же флот был заперт в тесной Балтике и основная его часть сгнила, как и «Орёл», без употребления. Так, при Анне Иоанновне в 1733 году числилось 37 линейных кораблей, но воевать со Швецией смогло из них 16 (см. Очерк 4). Галер было очень много, но 3 наличных галерных роты могли обеспечить гребцами всего 3 галеры [П-2, с. 335] (при Петре же преобладали гребцы-каторжане, быстро погибавшие; их поставляли непрестанные уголовные и политические процессы — это похоже на сталинские великие стройки). А ведь для строительства этого флота Пётр оставил Россию без строевого леса. Подробнее см. [Длуголенский; Казаков; Петрухинцев].

Что касается черноморского флота, то для его постройки были начисто вырублены миллионы десятин леса — во сто раз больше, чем требовалось. Южные леса вообще исчезли, уступив рукотворной степи, в каковой юг России с тех пор и живёт, а реки Воронеж и Дон были забиты гниющими брёвнами, мешавшими судоходству ещё и через 250 лет [Казаков]. Сам же черноморский флот и его базы Петру пришлось в 1711 году приказать уничтожить, чтобы спасти самого себя от плена в ходе Прутской катастрофы.

Когда мне эти сведения попали в руки, поначалу не верилось: слишком велика нелепость, слишком велика Россия — так быстро леса не изведёшь. Но занятия историей ВСЭ (о ней см. Очерк 4), убедили, что всё, увы, верно. Так, например, через семь лет после смерти Петра I, в Петербурге собралась Воинская Морская комиссия и пришла к выводу:

«А самых больших кораблей нам строить трудно, понеже лесу для строения больших кораблей в здешнем государстве не слишком довольно» [П-1].

И сформулировал этот вывод (русским стыдно слушать) англичанин — вице-адмирал Томас Сандерс. То есть: в маленькой Англии леса для огромного флота хватает, а в огромной России нет. Действительно, корабельного леса в северо-западной, средней и южной России почти не осталось, и флот пришлось ограничить средними и малыми кораблями, а само строительство перенести в Архангельск, заброшенный, кстати, тоже по указу Петра [П-1, с 19]. Там можно было использовать лиственницы вместо дубов, почти нацело уничтоженных в Эстонии и средней России действиями царя-реформатора. Дубовые рощи остались за Волгой, в Казанской губернии, а наладить перевозку брёвен на Балтику в должном количестве, к счастью, так и не удалось.

Флот гражданский

Кроме военных, появилось при Петре множество увеселительных судов для знати (одним из них позже командовал Челюскин в чине мичмана), зато торговый и промысловый флоты пришли в упадок. Трудно сказать, что нанесло им больше зла — повальная мобилизация моряков в военный флот, принудительное соединение судовладельцев в «кумпанства» или запрет плавать на обычных русских судах[68]. Особой бедой Севера был запрет внешней торговли через Архангельск. Хотя многие свои нелепые указы Пётр вынужден был отменять, хотя продолжали их отменять и его преемники, но разгром гражданского флота состоялся и преодолён был лишь через полвека, при Екатерине II.

Торгового флота Пётр не создал вовсе. Прочесть об этом нелегко, поскольку приходится вычитывать факты реальной истории в потоке восхвалений, какие поют Петру за создание им торгового флота. Еще 140 лет назад историк северного флота Степан Огородников начал с восхищения:

«всеобъемлющему уму Петра Великого предоставлено было дать России и русской торговле направление блистательно прочное» [Огородников, с. 15–16],

за которым изложил ход дел, отнюдь не блистательный и совсем непрочный. Увы, служилый историк может писать правду только так.

Степан Фёдорович Огородников

В третий и последний раз Пётр был в Архангельске в 1702 году, после чего увлёкся созданием Петербурга, а с Архангельском поступил примерно так же, как с первой женою, с Евдокией. В итоге в год появления Петра в Архангельске (1693) туда пришло 49 торговых судов, затем их бывало до 233 (но число русских среди них ни разу не превысило тринадцати), а в год его смерти (1725) пришло всего 19 [Огородников, с. 15]. Жаль, что об этом не пишут.

Постепенно Пётр вообще запретил торговать через Архангельск, город зачах, а архангельская верфь (Соломбала), до того процветавшая, еле выживала, строя купцам «новоманерные» промысловые суда вместо запрещённых привычных (лодьи, кочи и т. п.). Еле выживала потому, что после запрета рубить крупный лес (кроме как для флота военного) верфь должна была получать дозволение на каждую партию леса (притом только некрупного) от царя лично, а тот, воюя, отвечал не всегда и не сразу. Другим отраслям было ещё хуже.

Недавно архангельская аспирантка Мария Павшинская проследила чехарду петровских указов о Севере, последний из которых (апрель 1722 г.) требовал от купцов возить в Архангельск продовольствие и всё остальное «токмо для нужд местных жителей, а не для отпуска за море» [Павшинская, с. 118], словно жители могут удовлетворять свои нужды, не работая.

Историк торгового флота Николай Репин в своё время писал:

«Торговое судостроение в Соломбале продолжалось до начала 20-х годов XVIII в…. и в XVIII в. не возобновлялось. За это время на казённой верфи было построено полтора десятка торговых кораблей. В новой столице правительство не предпринимало попыток строить коммерческие суда». Таким образом, русская торговля «не была реализована ни на Севере, ни на Балтике» [Репин, с. 45].

Словом, Пётр не только убил всё, что создал в молодости на Севере, но и разорил то, что было до него. После смерти реформатора всё пришлось начинать заново — запомним это для Очерка 4. Подробнее о гражданском флоте при Петре I см. [Овсянников и Ясински; Огородников; Павшинская; Репин].

К сожалению, из недавних руководств по истории гражданского флота России взять практически нечего. Что же касается иных руководств, то их авторы доходят и до прямой лжи о петровском гражданском флоте. Например:

«Партикулярная верфь, где строились небольшие суда для жителей Петербурга. Необходимость в речном флоте существовала из-за того, что в строящемся городе мостов ещё не было» (Голомолзин Е. В. Неизвестный Петербург. СПб., 2014, с. 105).

На самом деле было наоборот: казённая Партикулярная верфь была построена в 1716 году (для снабжения речными судами центральных учреждений и нескольких представителей петербургской знати) вовсе не потому, что в городе «ещё не было мостов». Наоборот, Пётр запретил строить постоянные мосты для того, чтобы заставить жителей заводить лодки, причём требовал только парусные суда западных образцов. На партикулярной верфи

«„оныя суда… были деланы по образцу европейскому. Его величество повелел довольно таких судов наделать и всем знатным господам безденежно раздать“, „а для лучшего обучения определил ездить местным жителям в воскресные дни для гуляний… всем вместе, т. е. целым флотом“» [Пыляев, с. 236].

Полезное в принципе начинание быстро обратилось, как водилось у Петра, в репрессивное учреждение, выдававшее лицензии лишь «новоманерным» судам, на коих устраивались принудительные «гуляния», порою опасные. Наоборот, на Севере, где такие верфи были остро необходимы, их не строили.

«Все флаги в гости будут к нам» — восторженно писал Пушкин ещё до того, как занялся Петром по документам, и был, сам того не зная, прав: внешняя торговля шла почти целиком силами чужих флотов, с огромными убытками для России. Редкие российские торговые вояжи велись на военных судах, коим иногда случалось продавать на чужбине пушки, чтобы вернуться домой.

Наконец, без гражданского флота нет возможности всерьёз развивать и военный: в других странах при начале войны матросов мобилизовали в военный флот из гражданского, а в России было неоткуда [П-2, с 268]. Вот вам и петровский капитализм, и петровская модернизация.

Северо-восточный проход

В описанных условиях можно бы ожидать полного отсутствия всяких действий России по разведанию СВ-прохода, по крайней мере, в конце правления Петра, но это не так. Последние 11 лет жизни данный вопрос его занимал, и порою весьма. Вопрос освещён в Приложении к Очеркам 3 и 4, а здесь скажу только вот что. Началось с того, что в мае 1713 года он получил от своего лондонского морского агента Фёдора Салтыкова совет (см. [Берг, с. 24]):

«Велеть построить корабли на Инисейском устье и на иных реках, понеже оной реки устие позади Ледовитого моря, и в Сибири от Енисеского устия до Китаи все надлежит Вашему владению оной морской берег. И теми кораблями, где возможно, кругом Сибирского берега велеть проведать, не возможно ли наити никаких островов, которыми б мочно овладеть под Ваше владение. А ежели таковых и не сыщется, мочно на таких кораблях там купечествовать в Китаи и в другие островы, такожде и в Европу мочно отпускать оттуды леса, машты и доски, смолу и тар [дёготь], понеже там изобилство великое, а здесь в Европе зело в том великая нужда и дороговизна, и в том будет в государстве прибыль великая».

Уже здесь мы видим основную идею будущей ВСЭ — исследовать арктическое побережье не одним кораблём из европейского порта, а серией кораблей, одновременно идущих из разных российских рек. Позже Салтыков предлагал также искать торговые пути в Индию и Китай по верховьям сибирских рек от Иртыша до Амура, для чего послать и туда экспедиции. Предложения Салтыкова подробно рассмотрены в 4–10, здесь же нам интересна реакция Петра.

В его кругу идеи Салтыкова сразу же стали живо обсуждать. Английский капитан Джон Перри, покинувший Россию в 1715 году, успел отметить:

«Я сам не раз слышал, как Царь выражал своё намерение послать людей с целью снять верную карту страны, как только наступит мир и он будет иметь досуг заняться этим исследованием, чтоб определить, есть ли возможность кораблям проходить мимо Новой Земли (Nova Zembla) в Татарское море (Tartarian Sea) на восток от реки Оби, где можно было бы строить корабли для отправления к берегам Китая, Японии и проч.». И далее: «Царь предполагал посылать разных лиц с поручением исследовать, нет ли чрез него какого-либо пути сообщения, хотя сам он был такого мнения, что путь этот не существует, и говорил, что, по его соображениям, эта страна, вероятно, в этом месте соединяется с Америкой, и что эта часть света была населена в те времена, когда не было ещё тут такого множества льда и холод не так сильно свирепствовал около полюсов» [Перри, с. 41, 46].

Есть и другие свидетельства обсуждения полярной темы в кругу Петра (напр.: СИРИО, т. 40, с. 17–18), но нет никаких данных о реальной посылке экспедиции на Север. По-видимому, царь действительно «был такого мнения, что путь этот не существует». Совсем иначе откликнулся он на южные и восточные замыслы Салтыкова. Пётр вполне воспринял его идею о поиске пути в Индию через верховья сибирских рек. Он неоднократно отдавал приказы сибирскому губернатору Матвею Гагарину относительно обследования Сибири и её рек, и Гагарин превосходно их исполнял. Но он ещё и присваивал казённые суммы. Делали это в петровском аппарате едва ли не все (историки делают исключение для генерал-прокурора Павла Ягужинского, о ком мы вспомним в Очерке 4), однако именно Гагарин, как уже сказано в п. 4, попал в застенок, а затем на виселицу.

Став в 1711 году сибирским губернатором, Гагарин ещё до пожеланий Салтыкова весьма дельно и деятельно включился в задачу поиска новых земель. Он направил на северное, восточное и охотское побережья Сибири несколько поисковых групп, включавших пленных шведских специалистов.

В 4–10 рассказано то немногое, что известно о вдохновителе этой огромной работы — то был казачий полковник Яков Агеевич Ельчин, возглавивший в 1716 году по распоряжению царя Большой Камчатский наряд [Сгибнев, 1868]. Наряд собрал ряд географических сведений и обеспечил первое плавание из Охотска на Камчатку (до этого туда ехали из Якутска сухим путём через Анадырский острог, очень долгим, дорогим и опасным), о чём тоже см. 4–10.

Увы, после исчезновения Ельчина и Гагарина в застенках, почти все их достижения были утрачены. Чуть ли не единственное, что осталось, это речной путь из Якутска в Охотск и за ним морской путь из Охотска на Камчатку, которым с тех пор пользовались все, включая героев Очерка 4.

Забавно, что ключевая часть этого пути — нартовая дорога от Юдомского Креста до реки Урак, давно заброшенная, изображена на ныне используемой карте как действующая (воспроизведена в Прилож. 11 к Очерку 4).

Войны

В завоеваниях Петра принято видеть его важный, если не главный, успех. Не раз писали (в том числе Милюков), что войны были целью жизни Петра в большей мере, нежели средством. Ведение войн было единственной политической страстью Петра, ради которой он, по Милюкову, затеял (и лишь отчасти провёл) свои реформы. Кончив очередную войну, он не сокращал войско, как в других странах, а расселял его по деревням, ещё более утяжеляя жизнь крестьян. Главное же, он начинал этим войну со своим народом, обращая солдат в оккупантов, обязанных помогать властям в сборе непосильных налогов.

У нас любят вспоминать петровские победы, никогда не касаясь подробностей. Вот совсем небольшая победа — взятие крепости Ниеншанц, что была на месте Охты, пригорода Петербурга. С этого началась история Петербурга, и странно вроде, почему Ниеншанц не показывают туристам. Оказывается, Пётр уничтожил его, а население обратил, словно хан кочевой, в рабство. И

«строительные материалы из разрушенных домов пошли на постройку петербургских зданий. После взятия Ниеншанца большая часть жителей уведена в плен. Незамужние женщины, по словам Вебера, поступили в услужение к царице и придворным дамам и впоследствии времени выданы замуж. В 1714 году поселились в Ниеншанце новые жители, высланные по указу Петра из других городов». (До этого место 11 лет пустовало, а рядом строилась новая крепость.) «Земляными работами занимальсь пленные шведы», которые «получали только пищу а вольные (согнанные со всей России русские, татары и прочие — Ю. Ч.) и плату по три копейки в сутки. По недостатку землекопных орудий и других инструментов, большая часть работ производилась голыми руками, и вырытую землю люди носисли на себе в мешках или даже в полах платья» [Пыляев, с. 9–10].

Как и в деле царевича, тут больше желания унизить, чем добиться какой-то пользы. Как видим, Сталин, повинный в чудовищных депортациях, лишь повторял Петра (и Ивана Грозного).

Стоит добавить, что все петровские войны были захватническими, в отличие от войн его предшественников, которые бывали также и оборонительными. Даже Полтавское сражение (отражение вторжения шведов) было следствием вторжения Петра в шведскую Прибалтику. Часть её он в самом деле завоевал (и чудовищно разорил — см., например, Прилож. 5), зато принято молчать о том, что все его южные войны, наоборот, оказались неуспешны.

Они повели к гибели миллиона, если не больше, людей, разорили несколько миллионов, и всё это оказалось зря: в 1711 году Пётр, в итоге Прутского похода, отдал и южные земли, и флот туркам (см., напр., [Казаков, 2007]).

Любят вспоминать Полтавскую победу (где, кстати, на сотню с лишним русских пушек пришлось всего четыре шведских), но не любят — применённые в ней заградительные отряды, заимствованные из Пруссии и составленные Петром из казаков и инородцев [Казаков, 2007]. Не вспоминают также о тысячах шведских пленных, отправленных в Сибирь.

Кстати, о них вспомнил сам Пётр — когда предлагал Витусу Берингу искать моряков и корабелов в Сибири, а не возить из европейской России. Но к тому времени, после долгой каторжной жизни, из огромной массы «сылочных» шведов осталось уже совсем мало годных к службе, и поиск не дал желаемого.

Не любят вспоминать и Прутский провал. А ведь в 1711 году на реке Прут в Бессарабии Пётр I поступил так же, как до этого Карл XII под Полтавой — оторвался от тылов и снабжения, чем погубил всю кампанию. Даже хуже — Карл сумел бежать, а Пётр попал в окружение и, спасая себя лично, отдал всё остальное. Да и это удалось только благодаря твёрдости духа его новой жены, Екатерины и успеху дипломатии Петра Шафирова, вице-канцлера (впоследствии царь отправил своего прежнего спасителя на эшафот). Вырвавшись из плена, Пётр отправился в Германию — женить сына, несчастного Алексея.

Не принято вспоминать и Персидский поход 1722–1723 годов, хоть и был он победоносным (Персия потеряла всё Каспийское побережье). Пётр полагал поправить им финансы страны, но вышло иначе: поход привёл их к ещё большему разорению, поскольку доходы от захваченного оказались ниже расходов на поход. Да и сама война с Персией, традиционным союзником в борьбе с Турцией, была недальновидной. Последний год жизни Пётр провёл (страдая почками) в унынии и озлоблении (см. далее, с. 310, сноску 4).

Завоёванное разоряло казну, и персидские земли пришлось через 10 лет отдать персам. Сколько народу, включая детей, погибло в мучениях при тамошней смене власти мусульман на власть христиан и обратно, Богу известно.

Вестернизация

Люди либерального направления мысли главной заслугой Петра I дружно называют вестернизацию России, то есть её приобщение к западной цивилизации. Вот самый свежий образец:

«Если бы Пётр I не сделал Россию частью европейского мира, то не было бы не только Толстого и Тургенева. Не было бы и столь любимой нашими патриотами Российской империи. Её бы просто не существовало.

Московская Русь… заняла бы на геополитической карте мира примерно то же положение, что древняя и отсталая Персия… Украина была бы частью Большой Польши или Великой Литвы. Нашим патриотам не пришлось бы страдать по Крыму: в Крыму бы жили татары; Смоленск бы принадлежал полякам; газовые месторождения в Уренгое разрабатывала бы

Великая Швеция, а граница с индустриальной сверхдержавой Японией, в начале XX века ударившейся в поисках природных ресурсов в бурную колонизацию, проходила бы где-нибудь по Уралу.

Именно Пётр Великий привил на русский дичок европейский культурный сорт, точнее — перепривил, потому что первая прививка была сделана викингами, но потом татары срубили дерево почти под корень. Так бы и росло оно после татар — с пьянством, с опричниной, с невежеством…, если бы не Пётр.

После него мы стали носить европейское платье, после него женщины вышли из теремов, после него поэты стали сочинять „оды“ и „эпитафии“…, учёные поехали учиться в западные университеты, и после него родилось в российском дворянстве совершенно неведомое дотоле и центральное для Европы слово „честь“. Дворянское слово „честь“, в результате которой новые Иваны Грозные — Пётр III и Павел I — получили не опричнину, а табакерку в висок» (Латынина Ю. Л. Если мы не Запад, то кто мы? // Новая газета, 2014, № 101, 10 сент., с. 19).

Этот набор необдуманных фраз не стоил бы цитирования, если бы не его источник — наша последняя свободная газета, в общем, достаточно культурная, и её самый смелый и, казалось бы, достаточно культурный автор. И ещё: если бы этот странный (мягко говоря) набор фраз не был анонсирован самой редакцией на первой полосе газеты как гвоздь её 101-го номера.

Об этом тексте подробнее см. Прилож. 6, а здесь нужно, коль скоро редакторы подобное анонсируют, сказать об источниках российских реформ. О них написано много, не только о западных источниках, но о и восточных.

Джеймс Биллингтон

Американский историк Джеймс Биллингтон в 1966 году кратко и содержательно напомнил западному обществу, что реформы начались в России задолго до Петра, что они были в культурном отношении глубже у его отца и сестры (окружавшие их писатели и художники исчезли при Петре), а у него сугубо практичны и даже примитивны: «Как и Пётр, Анна с подозрением относилась к любой интеллектуальной деятельности, которая не имела непосредственной практической ценности». Они, по Биллингтону, продолжали линию Ивана Грозного и дальнейших царей («Беспощадное усиление контроля государства над традиционными интересами церковников и феодалов»), а Тайная канцелярия Петра «по духу сходна с опричниной». Из писателей процветал лишь Феофан Прокопович, «первый в длинном ряду русских церковников, готовых служить идеологом государственной власти, использующей христианство как своё орудие». А «культуру» своих буйных пиров Пётр брал не столько у передового Запада, сколько у отсталой Польши [Биллингтон, гл. 2].

Историк-новатор Сергей Нефёдов подробно пишет в первом томе своего двухтомника о турецком характере русских административных реформ Ивана III и Ивана Грозного. Он напоминает, что Османская империя была тогда страной-лидером, что она первая ввела в широкую практику огнестрельное оружие и рациональную администрацию, служившую примером для многих стран, включая европейские. Что именно Турция, а не Европа, была для русских царей образцом для первой модернизации России.

Сергей Александрович Нефёдов

Примерно ту же картину, что в России при Петре, мы видим до него в османской Турции. Сулейман Великолепный (правил в 1520–1566 гг.) сходен с Петром I не только тем, что могущества империи достиг за счёт рокового перенапряжения сил страны, но и тем, что в то время в Турции религиозно-сословная власть уступала место военно-бюрократической (см., напр.: Иванов Н. А. Организация шариатской власти… [Феномен… 1993]).

Характерно, что 90 лет после Сулеймана в Турции длилась нелепая «власть гарема»: султаны были, в основном, слабы и за них правили их матери, боровшиеся за власть с главными наложницами. Параллель с «Бабьим царством» в послепетровской России напрашиватся. Но вернёмся к Нефёдову.

Во втором томе он отмечает главное для нашей темы — что Пётр I полагал реформы Ивана Грозного образцом для собственных действий [Нефёдов, с. 101]. Однако о реформах Петра Нефёдов пишет уже без турецких параллелей. Оно и понятно: Турция стала отставать, она больше не была лидером (с нашей нынешней позиции, но не обязательно для Петра), обращаясь в обычную восточную деспотию. И Нефёдов в своих выводах формулирует:

«регламентация деятельности сословий является достаточно обычным явлением в этатистских монархиях — в частности, в государствах Востока. В этом контексте „закрепощение“ (всех сословий при Петре I, включая дворянство и духовенство, — Ю. Ч.) не представляет собой чего-то уникального, отличающего Россию от других стран Востока, хотя, конечно, отличало её от стран Запада» [Нефёдов, с. 110].

Добавлю: в самом деле, гвардия как государство в государстве, полное подчинение священников и церковных учреждений царю, замена власти землевладельца властью чиновника (и дворянской чести — чванством начальника) — всё это неотъемлемые черты восточных империй. Если выписать свойства западных чиновников-дворян и китайских чиновников, что сделал китаист Сергей Владимирович Волков в сб. [Феномен…, 1993], то петровское дворянство, в то время сплошь чиновное, больше похоже на китайское, чем на западное. Об этом см. также другие работы С. В. Волкова по истории Востока и России.

Замечу, что сходство российских реформ с турецкими было во многом сознательным заимствованием, тогда как российско-китайские параллели прямо говорят о сходстве исторических процессов самих по себе, чего наши западники не видят.

Школы

Петра считают великим просветителем, потому не грех напомнить место в Курсе Ключевского, где тот подводит по этой части итог: да, ко дню смерти Петра по губерниям числилось до 50 школ, но неизвестно никого, кто бы их окончил; в Москве же тогда была всего одна школа выше начальной, и основали её братья Лихуды ещё до рождения Петра (позже она стала Славяно-греко-латинской академией, в ней учился Ломоносов). Пусть Ключевский и не был точен (кое-кто школы кончал), но в целом, пожалуй, прав. Добавлю, что

«в Сибири не было установленных училищ или семинарий до 1743 г., несмотря на желания, повеления, напоминания Петра Великого и на духовный регламент, требовавший установления семинарий. Мы не хотели бы грешить против памяти архипастырей, но нельзя не указать на причину холодности их к заведению семинарий; она скрывалась в статье самого регламента, требовавшего, чтобы учащихся содержать на счёт монастырей и церквей достаточных, а учителей содержать самим архиереям, на счёт своих доходов» [Словцов, с. 193].

Что и говорить, удивительно, как могли архиереи, распевая о просвещении, несомом Церковью, не нанять ни одного по всей Сибири учителя, но для нашей темы важнее другое: распоряжения Петра о сибирских (и не только) школах не были им поддержаны там ни одним рублём финансирования. Вспомнив, что так же он сгонял людей на свои любимые стройки, можно понять, в чём состоял дух Петра, двигавший, как говорили, Великой экспедицией, о которой будет речь в Очерке 4. Её, как мы там увидим, тоже «финансировали» словами — призывами и угрозами.

Школьным делом командовал после Прутской катастрофы тот же Скорняков-Писарев, и школьники разбегались. Ему же Пётр поручил создать, а впоследствии и возглавить Морскую академию в Петербурге, но и там ученики разбегались. Однако царь, вообще-то прекрасно умевший подбирать руководителей, в данном случае жестоко ошибся дважды подряд (с Матвеевым и Писаревым). Второго он ставил, тем не менее, во главе всё новых затей: то — Сената (грандиозный скандал с Шафировым), то — Ладожского канала (десятки, если не сотня, тысяч погибших, а дело завалено). Наконец, терпение монарха лопнуло, и любимец был наказан (в частности, исключён из гвардии), но вскоре царь остыл, так что Писарев получил чин армейского генерала и был возвращён ко двору. Он даже нёс гроб с телом Петра, о чём не уставал напоминать в ссылке, где отчаянно враждовал с моряками — героями Очерка 4.

Выводы

Век всякой империи недолог (несколько веков), а иногда совсем краток (несколько десятилетий), причем её распад нередко ведёт к смене цивилизации. Тут от теории исторических факторов, изложенной Нефёдовым (и служащей обоснованием идеи вестернизации России), надо бы перейти к теории смены цивилизаций (их по-разному высказали Арнольд Тойнби, Фернан Бродель и Лев Гумилев). Такой экскурс может избавить Ю. Л. Латынину от опасений, что Швеция могла бы ныне хозяйничать в Сибири, но это лежит в стороне от нашей темы.

Замечу лишь, что, копируя черты стареющей Турции, Пётр реально вёл Россию в исторический тупик, но он же, давая им формы и названия молодых западных учреждений, указывал возможные пути в будущее. В частности, Великая Северная экспедиция, о которой будет речь в Очерке 4, хоть и являет ясную параллель с Великой Западной экспедицией китайцев, едва ли была бы возможна, если бы военный флот России не был по форме и технике западным.

Как мне представляется, молодая Россия убедилась (вне зависимости от того, насколько убедился Пётр), что стареющая Турция ей пока не по зубам, а вестернизация дала уже всё, что можно взять при данном правителе, и обратилась на Дальний Восток. Если бы не страшный ущерб, нанесённый восточной политике безумной ликвидацией Гагарина и Ельчина, если бы не безумный поход на стареющую Персию, то Россия могла бы выйти в Тихий океан ещё при Петре I, а так впервые вышла при Петре II, всерьёз же при Анне Иоанновне, что мы узнаем в Очерке 4. И здесь опять верен вывод Милюкова: страна развивалась сама по себе, а действия Петра I её тормозили.

Взгляд на деятельность Петра приводит к печальной мысли о нашем положении нынешнем. Ведь основная масса восхвалений Петра построена на благостном пересказе его указов и манифестов, а не на фактическом анализе документов о ходе и итогах его правления. Столь же легкомысленное отношение общества к истории мы увидим при описании ВСЭ (Очерк 4) и экспедиции Семёна Дежнёва (Очерк 5). Согласитесь: если даже насчёт столь давних и довольно-таки частных событий, как экспедиции, страсти и пристрастия подавляют желание исследовать суть дела, то нечего ожидать такого желания касательно событий эпохальных и, тем более, недавних.

Но вот что странно и поначалу необъяснимо: если империя Петра в самом деле создана больным сумасбродом без всякого плана и зачастую вопреки логике исторического развития, то почему она не распалась с его смертью? Ведь распались же сразу по смерти основателей, куда более здоровых душевно, империи Александра Македонского и Карла Великого. Почему?

Да именно потому, что не в Петре суть петровских реформ (это становится ясно, хоть и не сразу, по прочтении Милюкова). Российская империя складывалась веками, проходя положенные империям стадии развития, и Пётр всего лишь резко усилил одни её стороны (администрацию, флот, военную промышленность), грубо подавив другие (культуру, торговлю, крестьянское хозяйство). Этот перекос развития бытует поныне и уже начал губить Россию, ибо эпоха господства военной силы прошла.

В отличие от Александра Македонского и Карла Великого, Пётр очень мало завоевал (см. Прилож. 6), и в этом, вопреки его желаниям, оказалось спасение России, так как областей, открыто желавших отделиться, почти не было.

Основная часть империи (как географически, так и управлечески) была чем-то целостным ещё до Петра, притом в глубоком смысле термина целостность. В том смысле, что «не части (заранее существующие) складываются в целое, а, наоборот, целое создаётся путём направленного формирования своих частей» [4–12]. В подтверждение сказанного, в Очерке 4 мы увидим нечто, казалось бы, невозможное: сильные люди совершают подвиги в условиях, когда надо бы разбежаться и более слабые разбегаются. Очевидно, что герои ощущают себя частями целого (и являются таковыми), и это целое — государство.

Что уже имелось в нём до Петра, что создано в нём волей Петра, что помимо неё, а что вопреки ей — это другой вопрос. На мой взгляд, Россия переживала тогда исторический взлёт сама по себе, а Пётр ощутил его, возглавил и, думая, что направляет, мешал ему, как мог (поздний особенно). Похожее видится мне при Сталине (при нём взлёт завершался, а завершился выходом в космос при Хрущёве), при позднем Сталине особенно.

8. Разрушитель династии

Наконец, заметим, что героям Очерка 4 пришлось покорять льды при трёх правительницах (Анна Иоанновна, Анна Леопольдовна и Елизавета), приспосабливая свои дела и помыслы к частым и странным колыханиям большой политики. А подарил России «женское царство» с колыханиями тот же Пётр, оставив Россию без законного правителя и даже без пути его законного поиска[69]. Оставил не потому, что умер неожиданно (умирая долго и мучительно, он делал распоряжения — в частности, приказал освободить всех заключённых, думая, очевидно, загладить свои грехи перед Богом), а потому, что не озаботился ранее о младшем соратнике. Такового надо было не только найти (это он, пожалуй, мог бы), но и воспитать, о чём Пётр не имел никакого представления.

Сверстников подбирал он себе лишь в качестве инструментов (что и отметил Ключевский), да и тех не берёг. В последние месяцы жизни, он, как шептали придворные и доносили дипломаты, хотел уничтожить самых близких:

«Французский посланник Кампредон писал в своем донесении, что Пётр… „сильно взволнован тем, что среди его домашних и слуг есть изменники. Поговаривают о полной немилости князя Меншикова и генерал-майора Мамонова, которому царь доверял почти безусловно. Говорят даже о царском секретаре Макарове, да и царица тоже побаивается. Её отношения к Монсу были известны всем… Всё общество напряжённо ждёт, что с ней будет“» [Анисимов, 1998, с. 39].

Что и говорить, один лишь слух о возможной опале Алексея Макарова, вот уже пятнадцатый год самого близкого к царю чиновника, говорил о гниении основ власти. Очень похоже на предсмертную попытку Сталина погубить Молотова, но Сталину было уже 73, Петру же всего 52 года.

А Иван Дмитриев-Мамонов был любимцем Петра вот уже 25-й год. Деловитый и храбрый, в политику он не лез настолько, что царь год назад позволил ему неслыханное — жениться на царевне Прасковье, младшей дочери давно умершего царя Ивана V, красивой, умной и обаятельной — взгляните на изумительный её портрет кисти злосчастного Ивана Никитина.

Теперь, в октябре 1724 года, она родила сына, ставшего, тем самым, вторым (после будущего Петра II) живым царевичем. Брак был морганатический, то есть без наследования прав, но царя это, как видим, не успокаивало. Тут он был даже прав — не в своей болезненной подозрительности, а в том, что при отсутствии законного наследника любой наследник становится приемлемым. Это самым трагическим образом показала до Петра I Великая Смута и после него — чехарда сомнительных цариц и царевичей.

Напомню всем известное: отец Петра II, несчастный Алексей, от прав на престол отрёкся, однако себя этим не спас, зато его сын, по сути лишённый прав отказом отца, стал императором Петром II. Почти излишне напоминать и то, что исконно бесправный сын Анны стал российским императором Петром III.

Петру I, в его аховом положении, надо бы как раз ухватиться за Дмитриева-Мамонова как за верного преемника, коего, надо полагать, Пётр для того и женил на царевне. Теперь тот выступал ещё с наследником-царевичем, то есть с надеждой спасти династию. (Кто мог знать, что и над этим малышом как бы висит проклятие Марины Мнишек[70], что он не доживёт до шести лет?)

Ан нет, даже умирая, Пётр больше пугался получить соперника, нежели погрузить страну в череду дворцовых переворотов. Она, кстати, продолжалась сто лет, с января 1725 до декабря 1825 года, и вела её неизменно гвардия, созданная Петром. Только Николай I, отстранив её от дел охраны (он, православный царь, предпочёл доверить свою безопасность мусульманскому конвою, не имевшему связей с придворной элитой), прекратил дворцовые перевороты.

Нет, Пётр снова заспешил с браком Анны (ей уже шестнадцать): 8 ноября Моне арестован, 9-го допрошен царём, 10-го к Карлу Фридриху послан Остерман [Анисимов, 1998, с. 38], а 22 ноября уже подписан брачный контракт. В нём супруги и их дети лишались права на российский престол, однако Пётр оставил за собой (секретным актом) право призвать их будущего сына на царство. Странное действо со стороны тяжело больного царя, уже 10 лет именовавшего себя стариком, но Пётр ничего лучшего уже придумать не смог.

И вновь испугался, зачем-то стал тянуть с их свадьбой. Её сыграли уже после его смерти, наступившей 28 января 1725 года, а царевич, будущий Пётр III, родился нескоро, лишь в 1728 году, после чего Анна, милая и умная, проявила чисто русскую безалаберность (стала смотреть фейерверк, устроенный в честь рождения ею наследника, причём простудилась) и вскоре же умерла.

Некоторые историки полагали, что правила бы Анна Петровна лучше, чем Елизавета Петровна. Кто знает? Впрочем, до царства Елизаветы стране предстояло вытерпеть трёх правительниц и ещё больше претенденток. И самой Елизавете предстояло претерпеть долгие бесплодные брачные хороводы. Впоследствии она, не имея выбора, сделала безвольного племянника императором Петром III, что добило династию.

Всё это будет нескоро. Пока же отец имел на Елизавету странные виды: начал сватать её, 1 Клетнюю, французскому королю-мальчику Людовику XV. Уже не для спасения династии (для чего надобен супруг, коего можно оставить в России), а для утверждения России в качестве европейской державы. Поначалу переговоры шли вроде бы успешно, и вот, за 70 дней до её 12-летия,

«9 сентября 1721 г. в торжественной обстановке Пётр обрезал ножницами с платья Елизаветы маленькие белые крылышки, и „государыня цесаревна Елизавет Петровна“ была признана совершеннолетней» [Анисимов, 1986, с. 14].

Но зря царь-отец спешил: французский двор отказался признать её законной царевной — рождена-де до брака, да и мать её остзейская крестьянка.

В 4–11 говорилось, что династия Романовых начала агонизировать — именно как династия — с гибелью царевича Алексея и фактически была прекращена Екатериной II, когда она, по всей видимости, зачала наследника (Павла) вне законного брака (см. Прилож. 8). Суть дела не в физическом родстве, его смена лишь маркировала смену Екатериной II способа править (смена описана пунктирно тоже в 4–11). Смена повела к той известной из учебников и романов конструкции Российской империи, где правили помещики. Тот самый принцип, который едва проглянул в акте изгнания Челюскина из Морской академии, стал теперь одним из главных: мало служить, надо ещё «душами» владеть.

Что же касается влияния Петра I на династическую идею, то оно тоже было восточным в своей основе. Главной видится мне его попытка утвердить в России ту известную восточную практику, по которой царь был волен и жениться на наложницах, и казнить сыновей. Данная практика не прижилась в России, но акт убийства царевича всё же расколол общество: приверженцы Петра сочли акт разумным, утверждая, что царь спасал Россию, а противники, отвергая (ничего-де он не спасал, а тешил свой клинический садизм), волей-неволей утверждали сомнение в Петре как великом преобразователе. Сомневался, как полагаю, уже тот, кто положил на карту кочковатое стылое болото, мыс Петра.

Очерк 4

Мыс Челюскин, или Конец надеждам

Мыс Челюскин делит российскую Арктику на восточный и западный секторы, и в обоих плавать куда проще, чем перейти из одного в другой. Мало того, что мыс этот выдался далеко на север, но ещё на 60 километров дальше к северу лежит огромная Северная Земля. Вместе они перегородили океан, и пролив не в силах пропустить массы плавучих льдов, никогда толком не тающих. Куда бы ни гнал их ветер, пролив ими полон — совсем или почти. И это в наше время, при потеплении. А при Челюскине был в полной силе уже известный нам LIA — Малый ледниковый период.

Если с мыса Челюскин при ясной погоде горы Северной Земли бывают видны, то обратного нет — с Северной Земли мыса Челюскин не разглядеть, поскольку никакого там мыса на самом деле нет. Крайняя северная точка материка лежит на ровном заледенелом галечном пляже, изогнутом столь слабо, что её, точку, пришлось находить измерением. Сделано это было в 1919 году норвежской экспедицией Руала Амундсена, а в советское время эту точку украсили столб в память Челюскина и его корабля, а также пограничный столб.

Правда, и мыс неподалеку тоже есть: в двенадцати км к востоку и на 3 км южнее высится обрывистый мыс, тот самый, где когда-то Челюскин водрузил бревно. Ныне это мыс Чекина. Никифор Чекин был у Челюскина геодезистом, во всех делах помощником, да и сам путешествовал весьма успешно.

1. Челюскин, те, кто был с ним, и их дело

Ко временам Челюскина весь север Евразии, кроме Таймыра, был известен, но о размерах Таймыра никто не знал (см. Очерк 2). И прошло ещё 136 лет после Челюскина, пока к мысу снова (в 1878 г.) проникли люди. Они теперь добрались сюда морем, ибо началось потепление — то самое, от которого страдаем мы теперь. А тогда его не замечали и успех приписали умению капитана да новой технике, пароходу. То была экспедиция Норденшельда, уже нам известного, на парусном пароходе «Вега». Тем самым, швед Норденшельд стал предпоследним великим мореплавателем Земли (последним стал норвежец Амундсен, он в 1906 году[71] открыл Северо-западный проход). Именно он, швед, поместил имя Челюскина, российского героя, забытого в России, на карту.

Памятный столб на мысе Челюскин

Надежных дат рождения и смерти Челюскина нет[72], а из Пролога мы знаем, что наград он не имел никаких (не получил их никто за ту экспедицию, но он не получил и позже) и даже чина лейтенанта ждал после своего подвига 9 лет.

Вообще, обычные справки типа «Челюскин, полярный исследователь, капитан 3-го ранга» по существу обманывают читателя. На самом деле Челюскин в качестве полярного исследователя был только штурманом, т. е. старшим унтер-офицером. Прослужив им 9 лет и успешно исполнив даже обязанности командира после смерти Прончищева, он должен был, как по правилам, так и по традиции, получить чин лейтенанта. А он получил, и очень нескоро, чин мичмана, а лейтенантом стал только в 1751 году, хотя давно занимал лейтенантскую должность (командовал одной из придворных яхт). Уже будучи немолодым капитан-лейтенантом, он подал прошение об отставке по болезни, но ещё 4 года служил, больной. Лишь при увольнении (1760 г.) получил чин капитана 3-го ранга, в каковом не служил ни дня [Соколов И., 1905][73].

Странностей, как мы видели в Прологе и как ещё увидим, у той экспедиции невпроворот, и обо всем нужно рассказывать по порядку. Прежде всего, что значит «той экспедиции»? У неё что, названия не было? Да, представьте, не было. Пока она готовилась, её не называли никак (просто писали, что надо обследовать не только Камчатку, но и северный берег Сибири[74]), а когда она происходила (1734–1742), её ради секретности именовали «северными отрядами» Второй Камчатской экспедиции (ВКЭ), хотя Камчатка, как известно, совсем не там. Никак не названа она и в первых о ней документах — см., например, Прилож. 1, 2, 3.

Первый труд о самой северной экспедиции, а не о тихоокеанской её части, использовавший архивы, был анонимным, он появился лишь через 78 лет после её окончания, в 1820 году [О плавании…], и тоже никак экспедицию не назвал. Аноним впервые упорядочил её события и как-то описал их, за что ему огромное спасибо — ведь он имел дело с горами неразобранных папок. Однако он же, к сожалению, задал и прискорбную традицию бравурного умиления героями, в духе «Библии для детей». Местами оно доходит до лжи, о чём сказано дальше. Но не будем чересчур строги — аноним был первым, кто всерьез напомнил о забытой экспедиции, а время было малопригодно для беспристрастных изысканий: шел разгул аракчеевщины. Хуже, что последующие авторы так или иначе следовали этому примеру. Не стану повторять их, а тем, кто совсем не знает канвы событий или подзабыл её, предлагаю прочесть её в Прилож. 4.

Александр Петрович Соколов, первый историк ВСЭ

Впервые дал экспедиции имя, которое пошло в дело, её первый серьезный исследователь, историк флота и гидрограф Александр Соколов, рано умерший. Он назвал её «Северная экспедиция», использовав пару слов, мельком упомянутую ранее [Бэр, 1847, с. 249]. К его труду [Соколов, 1851] мы не раз обратимся. Многого он ещё не знал, да и время было столь же мало годное для изысканий (застой конца Николаевской эпохи), но именно он впервые задал главные вопросы, и ответов на некоторые нет поныне, о чём тоже речь будет далее.

Всю экспедицию называли и называют до сих пор также «экспедицией Беринга». Капитан-командор[75] Витус Беринг, родом из Дании, был великим мореплавателем, хотя, если не считать раннего участия в индийском плавании, проплыл он меньше миль, чем другие великие. Он с горечью писал, что предпочел бы 3 года самого тяжелого плаванья одному году сиденья в Якутске [Покровский, 1940, с. 34], среди избытка ленивых своекорыстных чиновников и отчаянной нехватки всего остального. Однако он сумел, просидев 3 года, построить и устроить всё, что было нужно, затем отплыл на Камчатку и далее, пересёк огромное море, открыл на обратном пути остров, где и погиб. И море, и остров носят его имя.

Когда иностранцы были у нас не в чести, в ходу был термин «экспедиция Беринга-Чирикова». Действительно, капитан Алексей Чириков был, по многим отзывам, лучшим офицером экспедиции[76], однако был у Беринга ещё один столь же важный помощник — капитан Мартин Шпанберг, датчанин. В отличие от первых двоих, он был груб, склочен и жесток. Тем не менее все трое проявили неимоверные и героические усилия, чтобы экспедиция состоялась. Но все трое действовали в бассейне Тихого океана и здесь будут упоминаться мало.

Нас же будет занимать полярная экспедиция — четыре «северных отряда». Еще её именуют «лейтенантскими отрядами». Фактический внешний ход дел данных отрядов много раз описан (см. Прилож. 4), а нам придётся заняться внутренними связями экспедиции и её связями с историей нашей страны, о чём пишут мало.

Алексей Алексеевич Покровский. историк-архивист

В начале XX века появилось название, верное по сути, — Великая Северная экспедиция (ВСЭ). Впервые его, насколько знаю, привел в печати зоолог Борис Житков (о нём см. Очерк 1, п. 9): «в отчетах Великой северной экспедиции… название рек Мутной и Зеленой не встречается» [Житков, 1903, с. 11].

После Гражданской войны термин ВСЭ стал общим. Так, его использовал в печати полярник Николай Евгенов (см. Прилож. 5). Затем настало время, совсем негодное для изучения истории, и можно лишь поражаться, что несколько серьезных работ о ВСЭ всё же тогда (в годы сталинского террора) появилось. Одно из них (сборник документов) порадовало меня такими словами составителя, архивиста ещё царских времен, Алексея Покровского:

«внимание [прежних] исследователей было обращено на вопросы: каких широт достигали отдельные части этой экспедиции, какие препятствия встречались, как участники экспедиции героически их преодолевали, какие страны и народы они видели и как они самоотверженно гибли… Необходимо однако оговорить, что экспедиция Беринга представляет интерес и с других точек зрения. Прежде всего эта экспедиция важна сама по себе, как крупное историческое явление» [Покровский, с. 9].

Продолжая ту же мысль, замечу, что нигде не попалось мне рассказа о том, как ВСЭ возникла, почему состояла из плохо увязанных частей, и кто всю её обеспечил людьми, вещами и деньгами. Она выглядит родившейся, словно Афродита из пены морской, а опыт давно мне подсказывает, что «синдром Афродиты» всегда скрывает самое важное и интересное[77].

В наши дни ВСЭ именуют: «Великая Северная (Вторая Камчатская) экспедиция», хотя это две различных экспедиции, причём исследование Камчатки было тогда на заднем плане. Исследование это было не вторым, а уже пятым, снаряженным в сторону Камчатки российской властью [4–10]. Все они весьма интересны и поучительны, но здесь нашей темой будет только судьба упомянутых выше «северных отрядов». Чтобы не путаться, следует дать, наконец, этим отрядам удобное общее название. На мой взгляд, подойдет название: Двинско-Колымская опись (ДКО). Наглядно можно записать дело так:

ВКЭ + ДКО + научные (сибирские) отряды = ВСЭ.

2. Великая и непонятая

Экспедиция в самом деле была великой: достаточно сказать, что по её пути никто затем не мог пройти целых 136 лет. Она самая крупная в истории по многим статьям. Прежде всего — по длине сплошной береговой линии, описанной и положенной на карту (от острова Вайгач у Новой Земли до мыса Баранов Камень, восточнее устья Колымы) и по непрерывной длительности: 1733–1743 годы плюс примерно столько же на возврат уцелевших по домам и казармам. Числа её участников никто даже примерно не знает, но явно их было, включая временно привлеченных, больше 10 тыс. человек и ещё больше лошадей, оленей и собак. (Подробнее см. Прилож. 4, п. 5.) Это поразительно много, но далеко не рекорд: за триста лет до того китайская Великая экспедиция Западного океана под командованием адмирала Чжэн Хэ насчитывала при своем отправлении 27 тыс. 800 человек на 62 огромных кораблях, а затем и больше [Мензис, 2004, с. 104; Свет, 2011, с. 68].

Китайский адмирал Чжэн Хэ.

Памятник в Малайзии

Обе великие экспедиции ставили целью утвердиться на одних землях и морях, чтобы проникнуть в другие, то есть носили военный характер, но обе можно назвать и научными. Сделанные ими описания природы, народов и их культуры тоже поразительны — особенно, если учесть, что позже многого уже просто не существовало, так как исчезли или изменились сами народы [78].

Снабжение трех из четырех отрядов ДКО шло из Якутска (откуда снабжалась и ВКЭ), и поначалу (до лета 1737 г.) ими руководил начальник всей ВСЭ Витус Беринг. Но в остальном ДКО была отдельным предприятием, и странно, что, не было никого, ответственного именно за нее. А когда Беринг отбыл из Якутска в Охотск, ДКО осталась во многом бесхозной.

Точнее, её хозяйкой, строгой и порою капризной, была Адмиралтейств-коллегия (АК) в Петербурге, одна из двенадцати коллегий Петра I, зародыш будущего Морского министерства. Без её разрешения не делалось ничего (и, конечно, по её указанию отнюдь не всё), а попробуй получи разрешение, нужное сейчас, если ответ на просьбу приходит через год. Например, если надо давать на морозе чарку вина ежедневно, а не трижды в неделю, как требует инструкция.

Даже курьер, которому всякая местная власть обязана обеспечить средства передвижения сразу и лучшие, скачет и плывет от Петербурга до Якутска пять месяцев в одну сторону; грузы же едут туда более двух лет (на Камчатку, соответственно, 8 месяцев и 4 года). Правда, следует признать, что АК обычно отвечала быстро и, как правило, дельно. Но всё же, в ожидании указаний, однажды работы двух отрядов прекратились на два года. А на отчаянную просьбу Беринга сменить негодного командира Охотского порта согласие пришло через три года (СИРИО, т. 126, с. 361–362), хотя никто, вроде бы, и не возражал.

Забегая вперед, дам пробный ответ на вопрос об одной из главных причин большинства бед ДКО — она не была востребована обществом. Она лет на 120 обогнала свою эпоху, и современники попросту не поняли сделанного.

Этот ответ приводит к вопросу, затронутому ещё в прологе: как могла крупнейшая в евроамериканской истории экспедиция состояться здесь, в весьма отсталой России, и тогда, при Анне Иоанновне, императрице, никак не проявившей себя в любви к исследованиям? Что побудило её саму и её негласного соправителя, печально знаменитого Эрнста Бирона (вхожего в кабинет и спальню императрицы), раскошелиться на чудовищно дорогую и непонятную им обоим затею — опись арктического побережья?

И ещё: почему, как мы вскоре узнаем, при следующей императрице, Елизавете Петровне, вся экспедиция (ВСЭ) была круто прекращена? (То же случилось с последней экспедицией Чжэн Хэ.) Причём не сразу (это было бы все-таки понятнее — смена вельмож и приоритетов, как было в Китае), а через год с лишним? Прекращена она, кстати, без всяких попыток воспользоваться её достижениями и хотя бы её героев отблагодарить. (Еще хуже было с этим в Китае.)

Словом, нам надо ответить на следующие вопросы:

1. Кто предложил провести ДКО, и почему эта затея осуществилась.

2. Какая идея им (или ими) двигала.

3. Почему ДКО была устроена в рамках ВСЭ, весьма обременительных, а не отдельно, и почему вся ВСЭ названа Камчатской.

4. Какова была планируемая стоимость ВСЭ, и из каких источников предлагалось её расходы покрыть. Короче, кто за неё должен был заплатить.

5. Во сколько ВСЭ обошлась на самом деле, и кто это на самом деле оплатил.

6. В чем состояла роль местного населения.

7. Почему все забыли ДКО и её героев. Чем это было вызвано — неверным замыслом, невыполнимостью задач, неудачным ходом дел, просто сменой интересов людей у власти или ещё чем-то.

8. Что можем мы извлечь для понимания российской истории (отнюдь не только полярной) из того давнего, жестокого и почти забытого опыта.

3. Кто её затеял, кто добился и кто добил

Первым о ней заговорил Беринг, едва вернувшись в 1730 году из Первой Камчатской экспедиции.[79] Достойно восхищения, что он, в свои 50 лет (тогда это было очень много, и его в экспедиции считали стариком), зная уже сибирскую жизнь по первой экспедиции, не получив за неё серьезной награды[80], предложил новую экспедицию и стал её добиваться, чтобы возглавить.

В конце года он послал в АК описание Камчатского края и свои предложения по его освоению. Ни о предстоящих расходах, ни, тем более, о северных отрядах в этой записке речи нет. Вскоре, не позже февраля 1731 года, он подал вторую записку, в конце которой [ВКЭ-1, с. 25] читаем:

«Иждивение на сию экспедицию, окроме жалованья и правианта, також окроме материалов, на обои суда, которых там достать неможно… может обойтися и транспортом в десять или в двенатцать тысящ рублев».

«Оценка» стоимости дана грубо заниженная, по сути — только для путевых расходов (в расчете на использование одного-двух кораблей, да и то без учета цены их постройки[81]), причём о северных отрядах опять речи при этой «оценке» нет. И лишь после неё Беринг добавляет:

«Ежели за благо рассуждено будет [обследовать] северные земли или берег от Сибири, а именно от реки Оби до Енисея, а оттуда до реки Лены [то следует знать, что] к устьям оных рек можно свободно и на ботах или сухим путем выведывать, понеже оные земли под высокою державою Российской империи суть».

Витус Беринг

(скульптурный портрет, восстановлен по черепу)

Так впервые помянуты «северные земли», причём лишь до Лены и без оценки увеличения стоимости экспедиции. Отсюда и началась официальная история ДКО. Поразительно, но факт: далее в документах Сената витает всё та же оценка (10–12 тыс. руб.), причём уже в качестве полной стоимости всей экспедиции, а не путевых расходов; и даже включение северной темы не побудило никого её изменить. Встречается эта наивная «оценка» и поныне.

Как видим, Беринга вполне можно назвать инициатором ВСЭ, но о денежной стороне он не размышлял. Относительно ДКО выразился он, заметьте, не сразу, высказался походя, смутно и притом видел её не всю, а лишь до Лены.

Двинемся далее. Беринг не мог выступить организатором экспедиции, поскольку не имел ни должного чина, ни нужных связей при дворе. Он мог выступать лишь как проситель. Отсюда ясно, что её продвигали в кабинетах власти люди другие, и нам важно знать не только их имена, но и их мотивы — ведь они были не путешественники, а политики.

Вопрос, почему ВСЭ вообще могла состояться, первым поднял Соколов. Он назвал «стечение многих счастливых обстоятельств» и перечислил их.

1) Царствование началось мирное, особых военных расходов не было, а офицеры желали дела.

2) Во властных структурах огромное влияние имел вице-канцлер граф Андрей Иванович (Генрих Фридрих) Остерман, а он заботился о флоте.

3) В Сенате предложения Беринга активно продвигал обер-секретарь Сената Иван Кириллович Кирилов, известный государствовед и географ.

4) В АК в нужное время властвовал «умный и деятельный» граф Николай Федорович Головин.

5) Прокурор АК Фёдор Иванович Соймонов играл там ту же роль, что Кирилов в Сенате.

6) «Иноземцы-академики» желали показать делом свою полезность государству.

7) Был ещё довольно силён «дух Великого Петра» [Соколов, 1851, с. 203].

Рассмотрим перечень, причём пункт 6 придётся оставить другим авторам — сразу всего не расскажешь. Замечу только: 1) АН включилась в подготовку экспедиции, когда план ВСЭ был уже определен, да и своих денег не имела. 2) К обычным описаниям научных отрядов ВСЭ (напр. [Магидович, 1967, гл. 44 и 47]) ныне следует добавить сведения об анонимном докладе 1733 года, описанном в п. 9 Приложения к Очеркам 3 и 4. Доклад (ссыльного?) более чем любопытен.

В перечне Соколова огорчает отсутствие темы финансирования, но сам перечень годится для начала обсуждения. Да, при разработке плана ВСЭ войны в России не было (началась она вскоре же), и офицеры в самом деле желали дела, что и показал весь ход ВСЭ. Однако Соколов упустил важное обстоятельство: флот находился в состоянии давнего жестокого недофинансирования [П-1], и сильным стимулом было для офицеров желание заработать.

Перечнем задан список главных возможных деятелей, но в нём недостаёт ряда важных лиц, о чём речь будет далее. И нам надо выяснить — кто и когда мог определять ход дел, а кто и когда не мог. Дольше всех и больше всех у власти был Остерман, определявший при обеих Аннах (Иоанновне и Леопольдовне) основы внешней и внутренней политики России. Тот факт, что он был весьма деятелен и заботился о флоте, пришедшем после смерти Петра в упадок, конечно, важен, но тут ещё нет оснований видеть в Остермане устроителя экспедиции — это ещё надо доказать, а прямых доказательств пока нет.

Составители сборника ВКЭ назвали его и Кирилова мотором экспедиции (так назвао Кирилова и историк Николай Петрухинцев [П-4]; добавлю: мотором был и Головин), «проталкивавшим идею снаряжения и отправки грандиознейшей экспедиции через извилистые коридоры государственной власти» [ВКЭ-2, с. 53], но сослались при этом только на работу Евгения Рычаловского [Under Vitus, с. 63–82], где существенных доводов тоже нет. Можно лишь отметить, что Остерман был лично знаком с Берингом (ходили в один лютеранский приход, а письма к нему Беринга носят довольно личный характер) был воодушевлен идеей новой экспедиции, и вхож к императрице (его жена была знакома с ней с девичьих пор). Но вот и всё.

До самого конца экспедиции был при власти адмирал Головин. Он действительно направлял ход дел в АК, однако много позже. Он появился в АК в конце января 1732 года (до этого служил министром, т. е. послом, в Швеции), когда указ об экспедиции уже готовился, а возглавил АК лишь 2 апреля 1733 года (СИРИО, т. 104, с. 171; т. 106, № 45), т. е. уже после отъезда первых отрядов ВСЭ из Петербурга. Начали работу явно другие.

Головин был удален от дел[82] в августе-октябре 1743 года, и ВСЭ сразу же погибла. Губитель её хорошо известен: им выступил уже знакомый нам из Очерка 3 Скорняков-Писарев. Его донос, послуживший первым формальным основанием для прекращения ВСЭ (вторым был голод в Сибири), опубликован в сборнике [Покровский]. Там Писарев обвинял Беринга, уже покойного, и экспедицию в «разорении лутшаго края» (что, увы, было верно) и в ее ненужности для государства (в чем вторил тогдашней моде). Официально ВСЭ была прекращена (указ Сената от 26 сентября 1743 г.) ввиду голода в Центральной и Восточной Сибири [Покровский, с. 372], что понятно и справедливо, однако нельзя забывать, что работы северных отрядов были прекращены на год раньше, летом 1742 года, без ссылок на голод и прямо в разгар навигации, что явно нелепо. Причину этого нам тоже придётся искать.

Что касается роли Кирилова, то Соколов был прав, называя его главным поборником ВСЭ в Сенате, однако должность его была слишком мала для принятия решений. Поэтому нам нужно Соколова дополнить: с октября 1730 года по ноябрь 1731 генерал-прокурором Сената был граф Павел Иванович Ягужинский[83]. Как раз он предложил Сенату обсудить предложения Беринга и Кирилова, причём выступил не от себя лично, а как начальник Сибирского приказа [ВКЭ-1]. Ягужинский был не менее ярок, чем Остерман и, видимо, именно он направил Кирилова с проектом экспедиции к Бирону, а тот обеспечил подпись императрицей. Но и Ягужинский потерял пост задолго до отъезда ВСЭ.

Роль Кирилова в ВСЭ тоже была недолгой. В 1733 году он увлекся идеей освоения степей Заволжья, отбыл туда и там умер в 1737 году. Никакого участия в работе ВСЭ после её отправки он не принимал, и далее в Сенате ей должен был содействовать кто-то иной. Кто это был, не знаю.

Иначе с Соймоновым. Он сам в молодости предлагал Петру нечто похожее на Камчатскую экспедицию (что, видимо, и привлекло к нему внимание Соколова), но никаких упоминаний Соймонова в связи с ВСЭ не видно вплоть до 1738 года, когда он, наоборот, выступил её врагом. Об этом поговорим позже.

Итак, главные лица названы, но главные вопросы остались. Прежде всего — зачем власть имущим понадобилась ДКО, кто добился её, кто оплатил и кто снарядил. Затем уже, если на все данные вопросы ответить, во весь рост встанет вопрос, почему она, несмотря на огромные трудности и смену лиц, не развалилась и не заглохла сама собой, как это, увы, обычно для России, а свершилась.

Начнем же мы с того, почему об этом (насколько знаю) нет ничего ни в тогдашних документах, ни в работах историков, то есть с её секретности.

4. Борьба под ковром

Секретность была чрезвычайная, и в этом ВСЭ вторила трем предыдущим «камчатским» экспедициям (о них см. [4–10]). Историки писали и пишут, что все они были снаряжены с целью исследовать, «сошлась ли Азия с Америкой». Но если так, то почему лишь две их из пяти действительно плавали в ту сторону?

Дело в том, что каждая экспедиция получала как открытую инструкцию (её многие авторы принимают всерьез; о ложной инструкции Шпанбергу см. [ВКЭ-1, с. 11]), так и секретную. Она бывала и устной — тогда смысл её мы узнаём только по действиям исполнителей. Например, главными в ВСЭ оказались ДКО, посещение Америки и попытка проникнуть в Японию, а исследование Камчатки как раз в те годы осталось на заднем плане. Причина в том, что Россия, не имея на Дальнем Востоке ни войск, ни флота, скрывала от остальных стран свои шаги к Тихому океану. Это надо понимать, дабы избегать наивностей.

Что касается ДКО, то её секретность была особой: власти постарались скрыть её цель и ход и от остальных участников ВСЭ. Это удалось вполне — даже оба академика, руководители научного отряда ВСЭ, никогда не узнали про главный подвиг ДКО — открытие Таймыра как огромной страны, выдающейся далеко на север и венчаемой мысом Челюскин. Так, академик Герард Миллер, описывая экспедицию через 10 лет по её окончании, смог сообщить лишь одно: «берег между Пязидою и Таймурою остался бы незнаемым, ежели бы неприложено было старания описать оной с Сухова пути». И через 75 лет английский историк флота контр-адмирал Джеймс Барни, автор обстоятельного руководства [Burney], не знал даже о походах Дмитрия Лаптева, прямо относящихся к теме его книги.

Что и от кого скрывали?

Для Миллера вся эпопея Челюскина (вряд ли он знал это имя) шла между реками Пясина и Нижняя Таймыра (т. е. на западном, карском, берегу Таймыра), а не там, где она шла на самом деле — между реками Нижняя Таймыра и Хатанга (т. е. на восточном его берегу, ныне — моря Лаптевых). Хотя Миллер что-то слыхал про описание «с Сухова пути», но в чём оно состояло, так и не узнал. Он остался в рамках тех знаний, что бытовали до начала экспедиции (будто река «Таймура» впадает в море недалеко от устья Хатанги). Подробнее см. Прилож. 3.

Герард Фридрих Миллер.

историк и путешественник

При такой секретности трудно искать сведения даже о проектах XX века, когда всё или почти всё документировано. А в то время царило убеждение, что подлинные секреты надо хранить в памяти и передавать устно (от начальника исполнителю). Поэтому исток и осмысление идеи ДКО придётся искать не в документах ВСЭ, а в тогдашней переписке, среди молвы и недомолвок.

Как мы уже знаем, идея ДКО официально появилась во второй записке Беринга (на самом деле она высказана ещё в 1713 г. [4–10]), где была едва обозначена. В почти том же виде она прошла по всем ранним документам Сената, включая время отправления экспедиции (февраль-апрель 1733 г.). Разумеется, должны существовать более существенные тексты.

Хотя в указе императрицы от 17 аир. 1732 года (Прилож. 1), служившем основным документом о создании ВСЭ, северная и финансовая темы отсутствуют, однако уже в решении Сената от 2 мая 1732 года они упомянуты, причём теперь в 10–12 тыс. рублей оценена стоимость всей экспедиции, что совсем странно.

Столь неясное дело не могло идти через кабинеты гладко, и в решении Сената от 15 мая 1732 года, всего за 9 месяцев до отправки, северная часть вычеркнута, хоть она и содержалась в его черновике [ВКЭ-1, с. 103]. В последующих документах Сената она упоминается вновь, что говорит о скрытой борьбе.

Впервые один северный отряд, а именно Архангельский (Двинско-Обский), упомянут в Решении Сената, утвержденном Анной совсем поздно, 28 декабря 1732 года, и там же предложено выяснить возможность плаванья от Оби до Лены [ВКЭ-1, с. 174–188]. А в феврале экспедиция уже двинулась в путь, что и вовсе непостижимо: ведь одной из ее целей было уже плаванье к востоку от Лены. Когда эта цель была заявлена и кем? Каким указом она была узаконена и была ли? Где вся денежная и техническая сторона дела? Нам надо причину этих метаний понять, чтобы вся ВСЭ и особенно ДКО не выглядели ни «Афродитой из пены морской», ни слащавой сказкой о чудесном содружестве чиновников, моряков и сибирских тружеников.

Суть дела состояла в том, что в январе 1732 года Остерман возглавил Воинскую морскую комиссию, призванную возродить флот. Комиссия пришла к выводу, что созданный при Петре огромный (уже наполовину сгнивший без дела) Балтийский флот бессмыслен — для обороны он чрезмерен, для завоеваний на Балтике недостаточен (мал в сравнении с совокупным флотом враждебных государств), а для решения более широких задач непригоден, ибо заперт в Балтийском море. (То же самое, кстати, было в XX веке в обеих Мировых войнах.) Комиссия приняла, совместно с Сенатом, решение строить в Архангельске вторую базу флота (при Петре I Архангельск был заброшен), что и было сделано [П-1]. Уже за одно это Остерман достоин памяти у историков флота, но они его почти не упоминают, а иногда даже пишут, что он делами флота не занимался.

В верности решения Комиссии осталось убедить Бирона, что было весьма трудно, ибо он наивно полагал, что боевые корабли вообще России не нужны (достаточно-де иметь галеры — для перевозки военных грузов и высадки десантов, как убеждал его и других фельдмаршал Бурхард Миних [П-1, с. 14]), а деньги, идущие на флот, лучше потратить на ещё большую пышность двора, столь милую его милой Анне. Зачем тогда строить что-то очень дорогое на севере?

Остерману нужен был в споре с Бироном веский довод, причём идущий не от самого Остермана, а от кого-то постороннего и авторитетного. Довод пришел от «царицы морей». Тут нам следует перейти к дипломатической переписке.

5. Подал надежды труп, или Кто же убедил Бирона

В конце 1731 года Россия, после 12-летнего разрыва, возобновила дипломатические отношения с Англией[84], что было большим успехом как Остермана, так и Бирона. Послом стал молодой князь Антиох Кантемир, впоследствии известный писатель. Он прибыл в Лондон 30 марта 1732 года и сразу же стал писать подробные донесения императрице, а их, разумеется, читал Бирон. И вот в конце 1732 года Кантемир сообщает (секретная реляция от 29 дек. 1732 г.), что сразу по прибытии, то есть ещё весной, получил письмо от некоего англичанина, имени которого не хочет называть ради его безопасности, и излагает суть письма.

Англичанин хотел, ни много, ни мало, оживить труп — возродить идею СВ-прохода. (В прежних очерках мы видели, что практики отказались от неё ещё в 1600-х годах. Причиной был LIA, но никто этого тогда не знал, и в разговорах идея прохода продолжала обсуждаться.) По словам Кантемира, англичанин обещает «сыскать безопасную морскую дорогу в Япон, в Хину и в Америку иждивением только 12 тысяч фун. стер.» Автор письма делает выводы и перечисляет выгоды: Архангельск станет центром восточной торговли, а Северный океан — центром китобойного промысла. И якобы нужен для всего этого один лишь русский корабль [Александренко, 1892, с. 62].

Итак, письмо неизвестного англичанина написано примерно в конце марта 1732 года, то есть как раз тогда, когда в Петербурге готовился указ об экспедиции. Согласно англичанину, Архангельск станет источником новых денег для казны, и уже одно это заставляет подозревать в письме руку российского политика, а ещё больше в данном подозрении укрепляет чисто российский интерес автора письма к сокрытию будущей экспедиции от правительств Запада:

«сие может учинено быть таким образом, что никоторая морская держава о том не сведает, и когда такая экспедиция отправлена будет, то никакая держава не может препятствовать учинению там поселения».

Возможно, что письмо «англичанина» было составлено в Комиссии Остермана. Если так, то ДКО следует рассматривать как существенную часть планов Остермана по укреплению положения России и себя в ней[85]. Безусловно, Бирон прочел письмо, на что и был расчет, кто бы ни был его автором.

Упомянутое выше Решение Сената о задачах ВКЭ было утверждено Анной 28 декабря 1732 года, то есть решение состоялось без письма «англичанина». Однако для фактического начала работ Остерману и Головину нужен был ещё указ императрицы непосредственно о северной экспедиции. Теперь письмо «англичанина» дошло до Анны по дипломатическому каналу и, судя по всему, сработало блестяще: в феврале 1733 года Сенат впервые упомянул северные отряды от имени не своего, но самой императрицы. А именно, Анна приказала (устно или в неизвестном нам документе) искать, «имеется ли проход Северным морем» [ВКЭ-1, с. 288]. Что конкретно изволила разрешить Анна, неизвестно, но именно после этих её слов ДКО действительно стала стратегическим деянием империи.

Конечно, весьма желательно найти другие свидетельства решения Анны, однако и сейчас ясно: если этого англичанина не было, Остерману следовало его выдумать. Но что двигало им самим и Головиным?

Оказывается, и он, и Головин, и Кирилов в самом деле верили в СВ-проход, что видно из их последующих писем из Сената в Сибирь, где они ставили в пример лейтенантам тех поморов и казаков прошлого, что свободно плавали по Ледовитому морю. (Плавали они, напомню, лишь там, куда ещё не пришел LIA.)

Оставалось найти для экспедиции деньги, притом весьма серьезные, а не те, что были названы прежде (видимо, лишь в расчете на обман доверчивых царедворцев). Если автор письма вымышлен, то его 12 тыс. фунтов выглядят просто калькой с тех 12 тыс. рублей, о которых до этого писал Беринг. Небольшой корабль (такой, какими позже пользовалась ВСЭ) стоил в Архангельске около 6 тыс. рублей, и если предположить, что остальное будет стоить примерно столько же (о конкретных ценах и расходах см. далее), то предлагаемая сумма выглядела реальной. Но это — в допущении, что достаточно одного корабля.

На деле же, получив от Анны согласие на северное плавание, АК постановила строить 5 кораблей для северной части экспедиции и 3 для тихоокеанской. Уже одно это делало оценку в 12 тыс. несерьезной, однако наивность вообще была основной чертой планов экспедиции. Чего стоит хотя бы предписание местным властям ставить по всему северному берегу маяки, зажигать в них огонь во время навигации, создавать в устьях рек магазины и посылать геодезистов описывать берега [Соколов, 1851, с. 225]. Всё это было невыполнимо.

Но основная часть расходов нами ещё не упомянута, её пора выяснить.

6. Сколько она стоила — в планах и на деле

Итак, Анна согласилась (вероятно, устно), что северный берег империи тоже надо обследовать, и притом весь, но о деньгах никто при этом не говорил. Кто же сумел добыть из почти пустой казны огромные деньги и кто от этого пострадал? Точнее, у кого, из какой части бюджета деньги были взяты? Может быть, власть учредила особый налог, как было сделано в Китае для экспедиций Чжэн Хэ? Нет, ни статьи в бюджете, ни налога не появилось.

Вопрос о финансировании ВСЭ поначалу был замолчан, а затем средства извлекались принудительно — просто ссылкой на Указ. В отношении снаряжения это означало опустошение казённых складов, а в отношении денег это принимало две основные формы — невыплату жалованья одним и принудительный труд других, почти или вовсе не оплаченный. Первая применялась к своим, а вторая к чужим. Формально всем платили, однако архивы полны прошений о выплате положенных, но не выплаченных денег. Их подавали офицеры (за себя и подчиненных), подавали и жители тайги и тундры, а они целиком зависели от милости офицеров и чиновников, тех самых, кто угонял как их самих, так и их скот. Судьба прошений мне неизвестна, но её легко представить, зная судьбу прошений более высоких просителей[86].

В нищей стране всё это означало чью-то массовую гибель и ещё большее число обездоленных. Нынче об этом ничего не пишут, да и прежде никогда толком не писали, но все-таки вот пять реплик.

Генрих Фик, президент петровской Коммерц-коллегии, сосланный Анной Иоанновной в Сибирь (1732 г.) за высказывание в пользу царевны Елизаветы Петровны, вернувшись через 12 лет в Петербург, заявлял:

«Благодаря Камчатской экспедиции основная часть якутов, а также многие русские подданные или земледельцы, живущие на великой реке Лене… в Иркутском и Илимском округах, были разорены (ruinirt worden)» [Мартынов, 1958, с. 37].

И если до 1738 года жить ещё было как-то можно благодаря сносным урожаям, то с 1739 года пошла полоса неурожаев, приведшая даже к смертям от голода [Мыглан, с. 42]. Связь оных с экспедицией никем, кажется, не изучалась.

Знаменитый ученый-универсал Карл Бэр[87] через сто лет писал:

«Витуса Беринга упрекали „в жестокости, с какою он упорствовал в продолжении северной экспедиции, и отягощал туземцев транспортами до такой степени, что целые племена пришли в упадок на долгое время… Но печатные известия молчат об этом предмете совершенно“» [Бэр, 1847, с. 249].

Бэр намекал здесь, что пользуется устными «известиями»; их, в частности, сообщал ему его ученик Александр Миддендорф, работавший в архивах. А вот слова самого Миддендорфа:

«правительство усиливало строгость своих предписаний касательно содействия морякам на месте их подвигов. Под влиянием этих строжайших предписаний, моряки удвоивали свои требования от туземцев… Скот падал, его владельцы терпели страшный голод, так что самим морякам внушали жалость», поскольку те «теряли короткий срок для заготовления себе продовольствия на год». «Преувеличим ли мы гибельныя следствия этих чрезмерных напряжений, если им особенно припишем начало запустения Таймырскаго края?..[88] С тех пор страна решительно опустела. При устье Енисея, по берегам моря до Пясины, при устье этой реки и Хатанги тогда было много поселений: теперь эти места необитаемы[89]; внутри страны, может быть, половина прежних жилых мест лежит в запустении» [Миддендорф, 1860, с. 73].

Марк Косвен, советский этнограф, дополнил:

«Великая Северная экспедиция стоила жизни многим её участникам, но надо вспомнить и о том, что она в значительной части своей была совершена буквально на спинах местного населения, обратившись для него в тягчайшее бедствие. Все передвижения экспедиции, вся перевозка её грузов, всё это совершалось местным населением и его собаками и было сопряжено с громадной смертностью людей и массовой гибелью собак» [Косвен, 1934, с. 57].

Добавлю: и лошадей, и оленей. Кроме того, экспедиция широко пользовалась прямым изъятием продовольствия у населения в форме как бы сбора налогов.

Наконец, Леонид Свердлов, полярник и историк Арктики, привел цитату:

«Едва „Якуцк“ приблизился к селению, его жители… скрылись… В рапорте Адмиралтейств-коллегии он[90] написал, что жители покинули селение, так как „от нападения или разорения страх имели“» [Свердлов, Чуков, 2009, с. 59].

И неспроста покинули: голодные моряки, долго сидевшие на воде и сухарях (каша была им редкой радостью), норовили съесть у местных жителей всё подряд, да ещё «нанять» сани с мужиками и собаками. За гибель тех и других не платили ничего — не предусмотрено сметой (которая поначалу определяла только сам наём; позже добавили плату за гибель скота). К тому же арктический морозный ветер продувал флотские суконные шинели и кафтаны, словно марлю, и их обладатели пытались отнять у местных жителей всё, что сделано из войлока или меха (позже Беринг организовал закупку оленьих шкур и войлоков).

И ещё: участники экспедиции имели обыкновение всей толпой зимовать в избушках, юртах и чумах, и без того очень тесных [91]. Словом, уже ясно, кто больше всех пострадал — жители Сибири и, особенно, её арктического и охотского побережий. Но чтобы выявить главную их беду, вернемся к бюджету ВСЭ.

Пишут, что содержание экспедиции было возложено на местные средства. Это верно, но только в том смысле, что приказы из Петербурга следовало выполнять — были на то даны деньги или нет. Поэтому органы местного управления (канцелярии) сами вводили экспедиционный налог. (Один из них, для Илимского уезда, приведен в ВКЭ-1, на с. 505.) Собрать такой налог с уже обобранного населения властям не удавалось, и сбор предоставили самой экспедиции.

До недавних пор можно было думать, что серьезная финансовая отчетность где-то имеется, но публикации ВКЭ-1 таких надежд не оставляют. Есть несколько подробных реестров вещей, взятых экспедицией с казенных складов, и в них никаких цен. Составители ВКЭ поясняют: «именно в это время Адмиралтейств-коллегия разрабатывала смету Камчатской экспедиции для представления в Сенат», и даже привели справку о факте разработки [ВКЭ-1, с. 233, 243]. Но о самой смете ничего не сказано (существует ли она?), а в действительности «именно в это время» обозы экспедиции уже начали покидать Петербург, взяв на складах то, что удалось, без сметы и оплаты, ибо не имели денег сами.

Примерно та же картина с выплатой жалованья. 21 февраля 1733 года АК приказала выдать его всем отъезжающим «ис канторы генерала-крикскамисара» [ВКЭ-1, с. 286] — без указания суммы и статьи расхода. Один лишь передовой отряд Шпанберга получил при этом 1500 рублей в Петербурге и, за первый год пути, 2370 рублей в Тобольске [ВКЭ-1, с. 577]. Выплата могла состояться только за счет недоплаты остающимся, которая и без того была огромной [П-1, с. 17].

Очевидно, что правительство пренебрегло денежным обеспечением экспедиции. Зато (вот удивительно) она дотошно расписала всякие мелкие выплаты (например, было предусмотрено 2 тыс. руб. на закупку подарков местным князькам). Вскоре, как увидим, этот прием был усвоен в отчетах ВСЭ.

Счет расходам вскоре же пошел на сотни тысяч рублей, и про беринговы 12 тыс. руб. (на всю затею!) никто уже не вспоминал. А в сборнике [Покровский, 1941] приведена оценка всей экспедиции в полтора миллиона рублей.

Эту единственную известную мне сколько-то реальную оценку дал в рапорте 1743 года Писарев — изверг, клеветник и склочник, дал почти без расчетов. Можно ли принимать её всерьез, даже если иных оценок нет?

Составитель сборника не возразил против неё (хотя резко осудил иные позиции рапорта Писарева), да и что возразить? Если небольшой корабль стоил около 6 тыс. руб. в Архангельске, то в безлюдном и без строевого леса Охотске он должен был обойтись как минимум втрое дороже — ведь лес волокли за сотни вёрст без дорог и крупных рек,[92] хлеб и крупу везли с Ангары и Илима, а мастеров и снасти с Урала, Волги и даже Балтики.

Одна мелочь: доставка в суд и обратно примерно 1/3 из числа судившихся участников ВСЭ — обошлась, как будет дальше сказано, почти в 15 тыс. руб. (больше, чем Беринг отводил на весь транспорт экспедиции). Ясно, что вся экспедиция стоила во сто раз дороже как минимум.

Вернее говорить даже о двух миллионах рублей. (См. Прилож. 4, п. 4.) Для сравнения: Программа возрождения флота, принятая Кабинетом министров почти одновременно с решением послать экспедицию на Камчатку, оценена была им в 2 млн. 674 тыс. рублей [П-1, с. 19]. Она была далеко не вся исполнена, так что морская война велась вяло, и причины этого толком до сих пор не раскрыты (это видно при чтении книги П-2 и других)[93]. Смею указать на три из них — финансирование ВСЭ шло из флотских денег, снабжение её шло из флотских складов, она и гражданские службы изымали лучших людей из состава флота.

В неё ушло не менее 13 лейтенантов, что составило 10 % от числа лейтенантов и унтер-лейтенантов, фактически служивших тогда во флоте [П-2, с. 326], и ушли, в основном, лучшие — так показал весь ход ВСЭ. При этом, в силу недофинансирования, должности их долго оставались незанятыми, о чём АК, ввиду войны, била тревогу, но без успеха [ВКЭ-2, с. 701]. Видимо, не ниже была доля ушедших в экспедицию штурманов. Ушли с флота и другие высоко активные офицеры, например, Соймонов (до этого воевал у Гданьска). Изъяты они были из плавсостава и (немногие) из береговых служб, а не из штабов и канцелярий.

На деле было так

Неужели никто не подсчитывал тогда расходов ВСЭ? Подсчитывали и, вне сомнения, ужасались. Видно это из того, как жестоко урезались расходы по мере развертывания экспедиции. Вот один пример.

Планируя всю экспедицию на одном корабле (его следовало строить в Охотске), Беринг расписал ему вполне приличный штат. В частности, число вахтенных начальников было приемлемо: кроме него самого, предусмотрено было 2 лейтенанта, 2 штурмана и подшкипер. То есть, четырехчасовые вахты в норме.

Но вскоре, в штате ДКО, планировалось уже иначе: на каждом его судне предполагался командир, 2 подштурмана, 2 геодезиста и 1 боцманмат[94] — так что четырехчасовые вахты были там возможны лишь по привлечении в качестве вахтенных начальников обоих геодезистов и боцманмата; да и штурманы заменены (для экономии жалованья) на подштурманов.

На самом же деле в ДКО (в реально плывших экипажах) оказались повсюду лишь командир, штурман (или подштурман), геодезист и боцманмат. Вообще, при чтении документов ВСЭ поражает (помимо постепенного сокращения штатов и жалований) повальная замена специалистов помощниками — даже стройку целого корабля (дубель-шлюпки Дмитрия Овцына «Тобол») правил не мастер, а подмастерье, и Беринг был им недоволен. Но, судя по успешности большинства работ, их вели настоящие мастера, получавшие жалованья помощников лишь ради экономии. Таким, например, был боцманмат Василий Медведев: он в 1737 году привел «Якуцк» из Усть-Оленька в Якутск — без командира и штурмана. Служа, по сути, мичманом, он только в 1740 году получил чин боцмана.

Нельзя не назвать ещё матроса Алексея Лошкина (отряд Дм. Лаптева): он, словно офицер, сам вёл в 1739 году исследовательскую группу и описывал арктическое побережье. Лаптев все материалы «послал с А. Лошкиным в Петербург; тот быстро доставил их, но на обратном пути сошел с ума» [Магидович, с. 353]. (А участь сумасшедшего была тогда хуже, чем любого каторжника.)

Ни к чему путному запредельная экономия привести не могла, что мы ещё увидим.

Далее, Беринг записал в штат своего корабля 18 матросов (плюс 6 морских солдат, дабы отправка шлюпки не снижала дееспособность команды), а для кораблей ДКО — лишь по 6 матросов, что означало их 8-часовые вахты как норму. Получил же Беринг лишь трёх матросов на каждый корабль ДКО. Наличие на вахте всего одного матроса, даже если он марсовый [95], само собой означало отказ от прямых парусов, то есть главного движителя (см. Прилож. 8). Остальных матросов предложили нанять в Сибири — так, мол, дешевле. Но обучение матроса занимало тогда 5 лет [П-2, с. 268], и где было взять в Сибири обученных?

Не догадаетесь. Петербургское начальство предлагало (повторяя покойного императора Петра I) набрать их из массы «сылочных» (ссыльных). Сделать этого тоже не удалось, и в реальном списке личного состава «Якуцка» мы видим всего двух матросов в течение всех лет плавания, зато более двадцати солдат.

Как же он мог плавать, да ещё среди льдов? Плохой романист пишет, что матросское дело может из-под палки делать вчерашний каторжник, но плавать надо было не в романе. Палка была, конечно, важным средством обучения, но требовалось ещё время, и чтобы ученики не сбежали. А они бежали отчаянно.

На самом деле, как нетрудно понять, матросы исполняли роль боцманматов (отправляя, вместе со штатным боцманматом, 8-часовые вахты в норме), а роль матросов — мастера[96] и «обученные» солдаты. Это означало примерно двукратную недоплату каждому в среднем[97], а по экспедиции в целом ещё больше — из-за недокомплекта. Стоит сравнить и сами жалованья, в столице и в экспедиции.

Волынский (глава Кабинета министров) получал в год 6 тыс. руб., Головин (глава АК) 3 тыс. 500 р. плюс 600 р. на 11 денщиков и множество иных выплат, Кирилов (обер-секретарь Сената) 2100 р., контр-адмирал (чин, которого Беринг так и не получил) 1000 р. — это петербургские данные из биографий.

В Сибири Беринг (глава ВСЭ) получал двойного жалованья 800 руб. с чем-то. А вот и двойные жалованья из платежных ведомостей ВСЭ.

В Тобольске, на весь 1734 год (для отряда капитана Шпанберга):

капитану 600 р. (плюс 36 р. на трех денщиков), шлюпочному мастеру 360 р., подмастерью 240 р., подлекарю (судовому врачу) 168 р., писарю 72 р.; сержанту 21–60., капралу 14–40, матросу 1-й статьи 21–60, матросу 2-й статьи 14–40, солдатам 26 р. 77 коп. на двоих [ВКЭ-1, док. 148].

В Обдорске, на весь 1735 год (для отряда лейтенанта Овцына):

лейтенанту 362 р. (плюс 6 р. на денщика), иеромонаху 238 р., подлекарю 166, боцманмату 71, писарю столько же, матросу 2-й статьи 24, ученику геодезии 13, конопатчику 12, а солдат получал 6 р. 26 коп. в год [ВКЭ-2, док. 80].

Как видим, двойное жалованье (а оно доставалось отнюдь не всем) оказалось для солдата вдвое меньше во льдах, чем в «столице Сибири». Отъехав от неё, Шпанберг также поневоле уполовинил выплату своим солдатам (которых было теперь у него не два, а 96): за первую треть 1734 года им выдано по 2 р. 14 к. «сполна» [ВКЭ-2, док. 79, с. 202]. Тоже бывало и с рабочими, даже умельцами[98].

Это одиноким. Но многие «нижние чины» ехали (притом принудительно [99]) с семьями, ибо оставить их было не на что и негде. Семейному выдавалась половина, а другая половина полагалась к выдаче семье. Если таковая осталась у него дома, то о смерти кормильца она узнавала примерно через год, когда в местную кассу не приходила очередная ничтожная выплата (пенсии существовали только для старшего командного состава, и те назначались по указу).

Теперь про двойное жалованье. Его обещали всем участникам, а выплачено оно было при отъезде в Сибирь только штаб- и обер-офицерам — они получили двойное жалованье за год вперед, а все прочие — за полгода [ВКЭ-1, с. 286]. Остальное предлагалось требовать с сибирского губернатора, каковой при всем желании оплатить столичную недоплату не мог (о чем и писал). В Двинском отряде было хуже: всем выдали полугодовую плату [Огородников, с. 107], а зимой все оказались на Карском берегу, и требовать вторую половину было не у кого.

Штурманам С. Вакселю и М. Плаутину был дан лейтенантский чин, однако из справки 1737 года видим, что жалованье им было назначено прежнее, штурманское [ВКЭ-2, с. 701]. Узнали они об этом, когда отказ уже был невозможен.

Кстати, деньги «нижних чинов» вручались командиру, что позволяло нещадно их обирать, поскольку ему официально разрешалось недоплачивать им до 2/3 жалованья, если он находил работу недостаточной.

Известны и кое-какие цены на ледовом берегу [ВКЭ-2, док. 237]:

фунт сахара 30 коп., рубаха холщевая ношеная 12 коп. (купил подлекарь, т. е. «богатый»), новая 50 коп.; башмаки ношеные 10–25 коп., новые 66 коп.; сапоги новые 1 руб. 20 коп.[100]; суконная пара (кафтан и штаны) ветхая 1–2 руб.

В Якутске пуд хлеба стоил 20 коп., в Охотске около рубля [Покровский, 1941, с. 32], а на Камчатке 2 руб. на складе экспедиции и 4 руб. у торговцев [Ваксель, 1940, с. 134]. Притом как раз хлеб был на рынке сравнительно дёшев, так как полагался, если был в наличии, «в дачю», то есть в виде пайка, бесплатно. Но есть одну «дачю» (хлеб, кашу, постное масло, солонину и сушёную рыбу), означало умереть от цынги. Тем, кто был включён в штат уже в Сибири, двойное жалованье платили не всем; обмундирование полагалось одно на 3 года, да и его стоимость вычиталась из жалованья[101]. Как тут не грабить население?

А плата задерживалась, иногда на год, так что «дачю», довольно скудную, многим приходилось ещё делить с семьями. Так что реплика составителей: «Хотя все участники экспедиции получали двойное жалованье и многие имели с собой жён и детей, но многие все-таки упали духом» [ВКЭ-2, с. 10] звучит наивно.

Словом, беды были устроены самой властью. Листая массу жалоб, доносов и приговоров, видя массу имён сбежавших, погибших, осуждённых на каторгу и сошедших с ума, не устаю удивляться: как всё-таки обманутым людям, ежечасно избиваемым и пытаемым, унижаемым и обираемым, удалось так много свершить? Неужели можно всё списать на «дух Петра»?

Если и можно, то, полагаю, только в том смысле, что приказы из Петербурга следовало выполнять, независимо от того, были на их выполнение выделены местным властям деньги и средства или не были — как это было при Петре I.

7. Как она двигалась

В феврале 1733 года около сотни подвод выехало из Петербурга в Тверь. То был передовой отряд Шпанберга. Начался неимоверно долгий путь к различным местам назначения — от Тобольска до Охотска. Ещё полсотни подвод пристало к обозу на Волге и Урале, где были закуплены провиант и иные припасы (парусина, канаты, якоря, пушки, множество скоб и прочих железных частей). Общую картину передвижения частично обрисовал через 120 лет Соколов:

«Надобно было разчищать дороги, накидывать мосты, устраивать пристани, ставить магазины (склады — Ю. Ч.), делать суда и… перегружать с вьюков на суда и с судов на вьюки. Суда часто разбивались, лошади падали (гибли — Ю. Ч.), проводники разбегались, многие люди заболевали и даже умирали в дороге. „И не мало мы на себе важивали“, говорил впоследствии Чириков» [Соколов, 1851, с. 238].

Итогом были как выдача «нижним чинам» подмокших плесневелых продуктов, а потому массовые желудочные болезни и ропот, иногда переходивший в бунт, так и задержка начала строительства Охотского порта и кораблей в нём.

Основная часть экспедиции потребовала при отъезде в Сибирь ещё несколько сотен подвод. Для их передвижения требовались сотни крестьян и ссыльных на каждом участке пути, а для перевалки ещё больше. Она добиралась до Якутска почти два с половиной года, там её камчатская часть застряла ещё на три года, поскольку в Охотске жить было негде, есть нечего, плыть дальше не на чем, а строить корабли почти не из чего. Все эти беды должны были преодолеть (и, в основном, преодолели) Беринг и его помощники, не получив за это наград, а большинство — и благодарностей. Наоборот, однажды АК лишила Беринга половины жалования «за нерадение», и он писал в недоумении: как же продолжать работы, если до сих пор он половину жалованья тратил на нужды экспедиции?

Вот одна подробность путешествия. В начале 1734 года Беринг приказал троим лейтенантам (в их числе был Прончищев) покинуть среди зимы Тобольск и следовать в Якутск, где строились корабли — для ускорения их постройки. В Илимской канцелярии сохранилась «скаска (здесь: запись устного заявления — Ю. Ч.) Кежемской слободы всех крестьян» с жалобой на лейтенантов, забравших из слободы 120 подвод с людьми, причём «от тяжелого последнего пути (перед весенней распутицей — Ю. Ч.) от Кежмы до устья Илимского многия кони и пали» [Богданов, 2001, с. 73]. Причём это — один вспомогательный отряд на одном участке длиной всего 180 вёрст, сравнительно простом.

Итогом массы таких жалоб было распоряжение Сената платить за павших коней их рыночную стоимость. Как оно исполнялось, данных нет, но ясно, что массу взрослых коней взять было просто негде. В мирное время можно бы пригнать в Енисейск табуны коней, закупив их в степях юга Западной Сибири, но сейчас шла война, и лошадей там забрали для нужд армии. Так что деньги, в основном, шли на уплату податей (каковые заплатить, лишившись рабочего скота, было невозможно), то есть, возвращались обратно в казну.

Карта ВСЭ из Советской Военной энциклопедии

Плывя по Лене, где была администрация, экспедиция была вынуждена что-то платить, зато на гужевом пути Якутск- Охотск, где никого от властей не было, она использовала рабочий скот и его хозяев бесплатно [Мартынов, 1958, с. 38].

Жалобами полны архивы. Справедливости ради замечу, что в них изнурение транспортной повинностью выступает бедой давней и общей. Например:

«А от Анадырска мы же, якуты, обратно в Среднеколымск в подводах же посылаемся со отправленными в Якутск сказками и делами… без всякого платежа», и «от проводников многие от голоду безвремянно помирают» [Алексеев А. Н., с. 66].

Любопытно, что историк Анатолий Алексеев в самое свободное от цензуры время комментировал эту безнадежную жалобу кратко и трогательно:

«Таким образом, в процессе хозяйственного освоения Колымско-Индигирского края с русскими участвовали и коренные жители Якутии».

А вот жуткая зарисовка будней нашей экспедиции:

«Так как наши люди, в особенности из числа ссыльных, стали толпами убегать, то пришлось поставить крепкие караулы, а вдоль берегов Лены через каждые 20 верст поставить виселицы. Это произвело прекрасное действие, так как с этого времени убегало уже весьма немного людей» [Ваксель, 1940, с. 25].

Кое-кто из моих первых читателей подумал, что виселицы стояли пустые, и мне следует их огорчить: Лена широка, со стрежня веревку не видно, а столбами с перекладиной пугать глупо. Проще, и с тем же успехом, сказать рабочему: «сбежишь — поймают и повесят». Другое дело, если висят сами сбежавшие. Мера была новой для шведа Вакселя, а русские авторы даже не удостоили её упоминания. С давних пор военные действия побуждали крестьян и посадских к массовым побегам; ответной мерой были массовый сыск и массовые казни, а виселицы ставились на перекрестках дорог [Новосельский, 1946].

Сбегали и от Прончищева. В мае 1734 года от него сбежали двое иркутских жителей, а вскоре сбежал и его слуга, крепостной. Он забрал ценные вещи супругов, их деньги и даже обручальные кольца. После этого

«в поведении Василия, как свидетельствуют некоторые документы, стали появляться не свойственные ему до этого качества — резкость и подозрительность», что позже, вероятно, и стоило ему жизни [Богданов, 2001, с. 73].

О гибели Прончищевых речь пойдет далее, а пока замечу: когда узнаёшь, сколь долог был путь экспедиции (см. Прилож. 2), сколь дорог он был для казны, мучителен для участников и губителен для местных жителей, невольно спрашиваешь — почему не пошли морем? Что мешало доставить всё нужное на нескольких кораблях (одинокий мог быть захвачен пиратами), единожды загрузив их в Кронштадте и разгрузив на Камчатке? Разумеется, вопрос задавали и тогда.

В сентябре-октябре 1732 года в Сенат поступило из АК два предложения. Первое прислал вице-адмирал Томас Сандерс: он предлагал отправить на Камчатку 4 корабля вокруг мыса Горн. Но данная здравая идея была начисто испорчена его уверением, что пришедшие на Камчатку военные корабли будут затем полезны России против господства голландцев в торговле с Японией. Безумная эта мысль стала известна в Голландии (вот вам и вся секретность), вызвала неприятности, и предложение Сандерса пришлось срочно похоронить.

Вскоре с океанским предложением выступил Головин, едва ли не главный мотор экспедиции. У него оно лишено пиратских фантазий и выглядит весьма убедительно: группа из двух фрегатов и двух пакетботов[102] обойдет мыс Горн и доставит экспедицию на Камчатку за 11 месяцев, а доставка сухопутной экспедиции займет, вместе со строительством кораблей в Охотске, предположительно 5 лет 8 месяцев. Моряки, до сих пор не выходившие из Балтики, получат прекрасный океанский опыт, а Россия — реальное присутствие на Дальнем Востоке.

Соколов, не видав этих предложений и зная о них только из устной традиции, писал, что они были отвергнуты Сенатом, а почему, неизвестно, «хотя и нетрудно угадать причину» [Соколов, 1851, с. 206]. Не знаю, как ему, а по мне, угадать её нельзя, так как вариантов много. Гадать, к счастью, нет нужды. Как недавно установлено [ВКЭ-1, с. 159], в Сенате чья-то равнодушная или коварная рука (см. Прилож. 9) подшила письмо Головина в папку предложений по улучшению флота, где оно и пролежало 250 лет. То есть, его идею не обсуждали. Хорошо это или плохо, но ВСЭ двинулась через Сибирь, и именно поэтому смогла состояться не только её камчатская часть, но и ДКО, предмет нашего рассказа.

8. Ее три раза пытались закрыть, на четвертый закрыли

Узнав в Якутске о гибели обоих лейтенантов (Ласениуса и Прончищева, об этом узнаем далее), посланных в Ледовитое море из устья Лены, Беринг, по всей видимости, решил, что туда плавать не следует, однако сам прекратить этот круг работ не имел права. Весной 1737 года он собрал консилиум из старших офицеров и двух академиков, и все дружно постановили воздержаться от повторения этих плаваний. То была первая попытка прекратить основную часть ДКО.

Постановление отправилось в Петербург, и две навигации (1737 и 1738 годы) моряки «Якуцка» и «Иркуцка» провели в Якутске. Лишь весной 1739 года туда прибыли лейтенанты братья Лаптевы с предписанием продолжить дело погибших. В этом они оба прославились, и их фамилия вполне справедливо увековечена в названии моря Лаптевых.

Но запрет едва не состоялся ещё дважды. Исходный план предусматривал окончание всей экспедиции в конце 1737 года, но ни одна из её задач не была к тому времени выполнена. В июле 1738 года Кабинет приказал Сенату и АК, на основе доноса Писарева (их за годы экспедиции было 25), «рассмотреть, возможно ль оную Камчатскую экспедицию в действо произвесть, дабы от того, хотя б впредь, напрасных казне убытков не было» (подробнее см. Прилож. 10).

Но, как заметил впоследствии Миддендорф, «предприятие держалось теперь само собою, именно самою огромностью издержек». (Нечто подобное мы видим и ныне: в СССР и России часты весьма дорогие затеи в расчете, что затраты можно будет наращивать далеко за пределами проектной стоимости.) Поэтому естественно, что в ответ АК рапортовала Сенату (20 дек. 1738 г.), ссылаясь на завершение некоторых работ, что экспедицию следует продолжить, «дабы издержанная… сумма не могла остаться втуне». При этом АК представила записку, в которой стоимость экспедиции на конец 1737 года оценена в довольно скромную сумму 300 тысяч рублей [Покровский, с. 82–84]. Однако записка эта весьма странная: она явно не рассчитана на внимательное чтение, ибо пестрит перечнями мелких выплат, крупных же не указывает вовсе.

Так, сказано, что выплачено на два морских судна 1648 руб. На самом деле, на эти деньги можно было построить лишь 5 шлюпок, тогда как небольшой корабль (немногим крупнее дубель-шлюпки) стоил тогда 6 тыс. руб. [Покровский, с. 119, 382], а кораблей было семь, не считая строившихся. Однако нигде более в записке судостротельные затраты не значатся. О провианте всего одна запись: «На покупку служителям правианта 298 р. 12 к.». То есть около 6 копеек в год на постоянного участника, а на временных ни копейки. (На самом деле даже на арестанта полагалось 2 коп. в день.)

Или, ещё выразительнее: указано, что со шкипером Воейковым[103] было послано множество припасов, причём ему выдано 254 рубля на проезд. «А посланным припасом с тем шхипером цен не показано». На самом деле не показан даже перечень самих припасов, а значит, они не включены в расходы никак. Прошу прощения, но это напомнило мне справки «Уплочено», выданные чертями в романе Булгакова «Мастер и Маргарита». И странно, что Н. Н. Петрухинцев мог привести 318 тыс. руб. в качестве верной оценки [П-5, с. 402].

Даже беглого взгляда на записку достаточно, чтобы понять, что подлинные затраты намного более велики и должны приближаться к миллиону рублей, если не больше. Почему Головин так сделал и на что мог рассчитывать?

Думаю, что ничего лучшего он подать просто не мог — иначе подал бы. Нет сомнения, что надеялся он только на всеобщее разгильдяйство, но просчитался: как раз в это время в Сенате появился новый обер-прокурор, дотошный Соймонов, уже известный тем, что выгнал с поста прежнего президента АК, Питера Сиверса, выгнал позорно и как раз за финансовые вины.

Сенат потребовал дать серьезный отчет (и, что странно, отстранить Беринга от командования как неспособного, хотя виноват был никак не он). Но никакого отчёта из АК больше не последовало. Неужто Головин не боялся за себя лично? Не мог же он забыть, что сам живет в доме, отнятом у Сиверса. Будучи, как и Остерман, человеком осторожным, Головин сейчас прямо-таки играл с огнём.

В чём же дело? Винить его вряд ли стоит: ВСЭ никогда не была включена в бюджет империи (см. Прилож. 4, п. 4), и Головину приходилось все годы исполнять голые приказы, им же и Остерманом до этого порожденные.

Оба рассчитывали отчитаться не финансовым отчетом, а открытием СВ-прохода в Ледовитом океане и богатых дичью островов в Тихом, потому и не скупились на траты — победителей не судят. Но ДКО увязла во льдах, Охотск увяз в нехватке всего, открытий нет, а отчет теперь Сенат требует от АК именно финансовый — на что ушли деньги и сколько именно? Остерман, конечно, вывернется (при Петре I и не такое пережил), а вот Головин вполне может потерять все свои имения и даже, как того хочет Соймонов, в Сибирь угодить.

Не имея сколько-то серьезной отчетности, Головину оставалось, уповая на будущий успех и ловкость Остермана, играть с огнем и тянуть время. Кончался 1738 год, власти Соймонова оставалось полтора года, и Остерман, по всей видимости, всё, что мог, хорошо просчитал. Будучи вице-канцлером, то есть, формально, вторым человеком в правительстве, он пересидел нескольких канцлеров и, как пишут историки, расставил западню очередному канцлеру, Артемию Волынскому[104], а именно тот был покровителем Соймонова.

Федор Иванович Соймонов

Волынский, чиновник способный и даже яркий, был известным (можно сказать, знаменитым) казнокрадом, а потому любил уличать в казнокрадстве противников. Однако Остерман, при всех своих пороках, как раз казнокрадом не был, и удар Волынского был нанесен по Головину [105], а с тем по экспедиции.

Еще в 1737 году, до прихода Волынского и Соймонова во власть, Головин был уличен в растрате, а отчасти и в присвоении, казенных сумм, так что нашему адмиралу пришлось на коленях (в прямом, а не переносном, смысле) молить государыню о прощении. Став канцлером, Волынский сделал Соймонова обер-прокурором Сената (эта должность, как и должность канцлера, 2 года пустовала, чем и можно объяснить безнаказанность АК в отчетности) и поручил ему ревизию Адмиралтейства. По её итогам он заготовил указ императрицы об отрешении Головина от должности и предании его воинскому суду (август 1738 г.).

Экспедиция в проекте не упоминалась, и историки, описывая падение Волынского, тоже не упоминают её (исключение: П-4, но и там на деле нет темы финансов), а зря: в этом самом слабом для Остермана пункте Волынский легче всего мог зарваться, что, на мой взгляд, и произошло. Желая избавиться от опеки более опытного Остермана, он ошибся в расчетах — неверно оценил возможную роль Бирона, покровителя Головина, и благосклонность императрицы к нему, Волынскому.

Бирон затаил на Волынского зло за его независимую политику (это общеизвестно) и теперь не дал Анне утвердить указ об отставке Головина. В ответ Соймонов как раз и потребовал от Головина отчета [Долгоруков, 1909, с. 160; П-3, с. 32], а получил упомянутую записку. Казалось, Головин вот-вот будет с позором изгнан или даже осужден, а экспедиция прекращена. Но вышло совсем иначе.

Весь 1739 год Волынский доказывал Анне, что он незаменим, и преуспел настолько, что стал единственным у неё докладчиком от Кабинета, оттеснив Остермана. Это было удивительной победой, и он осмелел настолько, что решил оттеснить самого Бирона от дел, пользуясь, как говорили, тем, что государыня к тому на время охладела. Волынский расстроил брак Петра Бирона (сына фаворита) с наследницей престола Анной Леопольдовной. Это было роковой ошибкой канцлера, и Остерман ею ловко воспользовался.

Бирон задумал и в январе 1740 года построил между Зимним дворцом и Адмиралтейством знаменитый «Ледяной дом», а Волынский осмелился именно там учинить шуточную свадьбу шута и шутихи. Свадьбу сыграли в феврале, развеселив государыню несказанно (новобрачные едва не замерзли насмерть).

Бирон как бы отходил на задний план дворцовой жизни, и это само вышло за рамки, но Волынский совершил ещё две наглости — избил поэта Василия Тредиаковского во дворце императрицы (притом в помещении, где Бирон принимал просителей); что ещё хуже, в письме Анне он упрекнул её саму в плохом управлении. В марте она запретила Волынскому приезжать ко двору.

Как раз в последние дни службы во главе Кабинета, уже без права ехать ко двору, но ещё на что-то надеясь, Волынский готовил проект указа о прекращении работ «северных отрядов» [П-3, с. 42]. Эта, третья, попытка запрета была пресечена его арестом. Для Бирона настал момент действовать решительно.

В апреле Волынский был арестован — сперва за «мелочи» (избиение просителя, мелкие растраты). Когда после допросов он потерял свою обычную самоуверенность, Бирон и Остерман предъявили ему дело о государственной измене и даже заговоре, совершенно ложное, но имевшее успех. Анна противилась, но слабо (ей оставалось жить 4 месяца, и она быстро слабела), а когда Бирон сказал «либо он, либо я», сдалась. Участь Волынского была решена окончательно, когда Анна узнала от его близких, сказавших под пыткой, что тот говорил: «государыня у нас дура». После этого она разрешила пытать его самого, и, хотя «пытки не дали никаких реальных доказательств государственного заговора» [П-3, с. 44], в июле Волынский, после «суда» (среди «судей» был и Головин, явно ненавидевший подсудимого), был очень жестоко (даже по тем временам) казнён.

Участие Соймонова в «измене» сочли малым, казнить не стали, но кнутом выпороли и сослали в тот же самый Охотск. Туда, однако, он не доехал, ибо в октябре Анна Иоанновна умерла, и к власти пришла отнюдь не злая (но, увы, тоже неумная) Анна Леопольдовна и вернула многих сосланных. Бирон был без пыток и порки сослан в Березов, а Остерман, наоборот, достиг вершины власти (стал генерал-адмиралом, на корабле не побывав), а экспедиция достигла своих главных свершений: то были плавания в Тихом океане, описание внутренней Чукотки и открытие мыса Челюскин[106]. Требовать отчета в тратах было некому.

Но беспечную Анну Леопольдовну через год низверг очередной переворот (о нём Остерман тщетно её предупреждал). С приходом Елизаветы её давний противник Остерман оказался в тюрьме, а без него и Бирона экспедиция была обречена. Она ещё продолжалась, но лишь пока властям было не до нее.

Елизавета вернула из ссылки всех сподвижников её отца, и один из них, Писарев, едва доехав до Петербурга, подал ей новый рапорт, где ВСЭ выставлена как преступная затея [Покровский, 1941, с. 367–371]. Головин сразу подал в отставку по болезни, и АК поспешила экспедицию закрыть. Тут-то только и вспомнили о голоде в Сибири, хотя он свирепствовал с 1739 года [Мыглан, с. 42].

Естественно, о выдаче наград, положенных героям, в те дни никто даже не заикнулся. Лишь через 6 лет, когда страсти улеглись, некоторые из тихоокеанских участников получили внеочередные чины и денежные премии «за претерпение многих и неслыханных нужд» (слова из указа Елизаветы) [Ваксель, 1940, с. 137]. Участники ДКО не получили и этого, что всё же странно.

9. Участь местного населения

Когда «Якуцк» погиб, а «Иркуцк» был покинут во льдах (см. Прилож. 4), их командиры (братья Лаптевы) продолжили опись посредством береговых поездок в нартах — так требовала инструкция Адмиралтейства. Написать инструкцию было легко, а вот выполнить — крайне трудно. Моряки не имели ни нарт, ни собак, ни опыта езды. Нарты (а поначалу и каюров) приходилось нанимать, но возникали трудности, не всегда преодолимые. Часто приводят случай с Челюскиным.

В начале 1737 года он составил отчет о событиях прошлого года, нанял собачью упряжку с каюром и отправил в ней солдата с отчетом в Якутск, к Берингу. Затем решил (вполне справедливо) ехать в Якутск сам, но русский служилый, сборщик ясака, запретил местным жителям давать ему нарты и собак. Челюскин ждал лета, чтобы плыть в лодке, и Беринга в Якутске уже не застал.

Принято поносить сборщика как самодура, и мне это казалось убедительным, пока не выяснилось, сколь прав был Бэр, говоря о чрезмерном «отягощении туземцев транспортами». Так что сборщик, если он радел о сохранении платежеспособности населения, поступил самым разумным образом — позволил Челюскину взять одну упряжку для доставки срочного донесения, но и только.

Там же, где сбор ясака не был ещё налажен, участь местного населения была куда как хуже. Так, лейтенант Ваксель, сменивший Беринга после его гибели, известен как командир разумный и заботливый, но беречь местных жителей ему, видимо, просто не приходило в голову — скорее, он рассматривал их как бесхозный рабочий скот, который следует или использовать, или забивать. Мы уже видели это в случае с виселицами на Лене, но ещё страшнее его зарисовка отношения русских к камчадалам (ительменам).

Ныне ительмены сохранились лишь по самым глухим углам Камчатки, а тогда были её основным населением. В конце 1741 года их согнали вместе с собаками в Болыиерецк для доставки провианта по суше из порта Болынерецк в порт Петропавловск. Такого дела они не знали, никогда далее пяти миль не отъезжали, а платить им стали деньгами, хотя они не знали, что это такое[107].

«Поэтому они взбунтовались, убили нескольких посланных к ним людей и бежали затем из своих становищ». Для их поимки был послан «пехотный лейтенант» (поручик) Павел Левашов и 50 солдат. Найдя их, солдаты «бросили в их лагерь несколько ручных гранат, которые и произвели хорошее действие, так как немалое число самих камчадалов, а также их жен и детей было ими убито» и ещё больше покалечено. Камчадалы сдались. Их «сильно пытали кошками [108], с целью узнать виновных в убийстве, что и удалось».

Судьба уличенных осталась Вакселю неизвестна и не очень-то была ему интересна, зато он знал другое: провиант возили 5 тыс. собак всю зиму, причём его радовало, что камчадалы привыкли к деньгам и больше не противились. Однако всё перевезти не удалось, так что оставшееся перевезли весной одним судном из Болынерецка в Петропавловск по морю. И Ваксель счел всю операцию удачной [Ваксель, 1940, с. 52–54]. Ему не захотелось спросить себя: зачем же понадобилась вся эта зимняя бойня? Ответ очевиден: для того лишь, чтобы между двумя портами Камчатки плыть не двум имевшимся судам, а одному.

Итог известен: ительмены, прежде основное население Камчатки, почти вымерли[109]. В наши дни компактная тысяча ительменов осталась на ней лишь в удалённом ото всех медвежьем углу, на краю бывшей Корякской автономии.

Трудно поверить, но Сенат обязал власти Якутского и Охотского округов и экспедицию учреждать хлебопашество. Десятки крестьянских семей свозили в те места, где их нехватало для нужд транспорта, и предлагали распахать землю, на которой ничто съестное, кроме грибов и ягод, не растет. Лошадей тут же отнимали для перевозок (много жалоб в ВКЭ-2), но это уже мало влияло на ход дел — все были обречены вымереть. Оседлого населения в тех местах нет и теперь.

Ближайшее место, где удавалось вырастить самый неприхотливый злак — ячмень, находилось на 760 верст к юго-западу от Охотска, это был Удский острог. Там его выращивали еще с 1718 года (см. п.4 Приложения 11), и Писарев сообщил в Сибирский приказ (в Москву), что ячмень там посеян по его требованию, в 1735 г., и что он дал приемлемый урожай. К письму он приложил конвертик с семенами [ВКЭ 2, док. 228 и фото 28]. Не берусь решать, воспользовался ли он готовым опытом или там ячмень действительно освоили заново.

Документ не имел хода (ни резолюции, ни надписи о пересылке по назначению нет, конвертик не распечатан), но в самом Удском остроге ячмень прижился, став важным подспорьем окрестному населению. К сожалению, Охотск остался на прежних средствах пропитания — рыба, немного мяса, дикий лук и «сладкая трава» (борщевик Heracleum dulce). Лет через сто тут появились огороды, а в них картофель. Зерновые близ Охотска не вызревают, что выяснил еще Писарев.

О нелепых жестокостях русских историки Арктики охотно говорят за чаем и в курилках, но не пишут. Если спросишь, почему, обычно отвечают невнятно в том духе, что никто не виноват, ибо само время было такое, жестокое. Не соглашусь: если ни первопроходцы, ни моряки, ни чиновники не виноваты, то почему о жестокостях принято столь упорно умалчивать? При всех властях? И зачем умалчивают о роли местных жителей как проводников и учителей? Потому, думаю, что публичный рассказ об этом может обрушить миф о благости русской колонизации, а с ним и саму «русскую идею». Но об этом поговорим позже.

Истребление населения бывало и до экспедиции, что Писарев отметил (от доносчика тоже бывает польза). Власть вняла его (и подобным) призывам, и появился «Высочайше утвержденный доклад Сената против разорения ясашных камчатских инородцев сборщиками и управителями». К сожалению, положения он не изменил, да и не мог (см. Прилож. 4, п. 5). Судя по массе документов (например, в ВКЭ-2), ограбление продолжалось в тех же размерах и формах.

Забытый подвиг жителей Сибири

Огромную услугу местное население оказывало не только своим каторжным трудом, но и знанием местности. Почему-то и об этой роли писать не принято — скорее наоборот. Открытие пути на Охотск через Юдомский Крест (см. Прилож. 11) «по расспросам кочевников» иногда упоминают (кто из них открыл русским этот важнейший путь, неизвестно), но и это редкость. Чаще бывает иначе. Даже серьезный историк мог написать, что Василий Медведев (боцманмат с погибшего «Якуцка») «прошел на запад по открытой им реке Дудыпте» [Магидович, 1967, с. 350]. Как это ему удалось открыть то, что уже имело местное название?

Дудыпта — одна из главных водных дорог Таймыра, хорошо известная русским ещё с 1610-х годов, поскольку именно по ней и её притоку Авам они ходили на реку Волочанку, притоку Хеты (о ней шла речь в Очерке 2), а оттуда на Хатангу и в Ледовитое море. Вот Волочанку русские действительно могли открыть, хотя и тут вернее, что они лишь дали ей название.[110] Дали потому, что в средней части реки есть несколько притоков с волоками, кратчайший короче версты.

На карте Таймыра легко видеть, что границу между областью кочевий и безлюдной зоной (лежащей севернее) маркирует именно смена языка названий рек и гор: в северной части они почти все русские. Почти все они даны в XX веке, а удивительно смелые и верные маршруты отряда Харитона Лаптева сплошь идут по рекам с местными названиями и сворачивают с них там, где надо.

Не принято обращать внимание даже на то, что реку «Таймуру», которую русские долго и безуспешно искали с моря, им указал крещёный якут Никифор Фомин, владелец зимовья близ устья Нижней Таймыры. Он проехал с Лаптевым на озеро Таймыр, спустился с ним в нартах по реке до устья, а сам направился дальше, на промысел. Его зимовье в советское время обнаружено на морском берегу [Троицкий, 1975]. Это — самое северное поселение[111] в Азии досоветского времени, и, вероятно, построено оно местными жителями, а не русскими.

«Тем обязательнее впредь должны быть для нас уроки истории» -

заключил Миддендорф разговор о подвиге и трагической судьбе местных жителей. Его призыв никем, кажется, не был услышан — ни тогда, ни позже.

10. Непонятная смерть и её легко понятные следы

Итак, из документов видно, к каким насилиям приходилось прибегать командирам при добывании транспорта. Легко понять, что местные жители таили ненависть, но таила и команда. Порой ненависть выплёскивалась — вот пример.

Как пишут, в августе 1735 года Василий Прончищев, отправляясь в плавание из Якутска в Ледовитое море, взял на борт «Якуцка», вопреки Морскому уставу, жену Татьяну. Так это было или нет, мы не знаем (никаких сведений о её плавании на «Якуцке» нет), но доподлинно известно, что через год, в трагический момент смерти мужа, она оказалась рядом с ним. Как это могло случиться? Биограф Прончищевых Валерий Богданов поясняет:

«К лету 1735 г. среди офицерского состава экспедиции сложилась атмосфера вражды, взаимных обвинений и доносов.

Поэтому Василий Прончищев опасался оставить жену среди недоброжелателей» [Богданов].

Другие семейные оставили жён и детей в Якутске и иных местах, где могли снять «квартиру», т. е. комнатку или угол в избе. В основном, конечно, селились в углах — в Якутске было тогда всего 250 дворов, в основном бедных и очень бедных, а число приезжих быстро перевалило за пять сотен. Прончищев по своему положению командира должен был снять для жены именно комнату, а не койку, но вряд ли смог это сделать, будучи обокраден. Возможно, что он оставил жену в общей курной избе (для помещицы это вряд ли было выносимо), которую она в таком случае покинула сама, когда узнала, где именно зимует муж.

В то лето «Якуцк» смог пройти из Лены по морю немного, до устья реки Оленёк. Зато следующее лето было необычно тёплое, и он, пытаясь пройти в Енисей, сумел уплыть на север дальше, чем кто-либо до него (и почти полтора века после). Но на обратном пути к материку Прончищев умер, и команду принял штурман «Якуцка», наш герой Челюскин. Вскоре умерла и жена Прончищева.

Доклады Челюскина об их смерти противоречивы и странны (см. Пролог и Прилож. 5), однако учёные и писатели дружно верили, что супруги умерли от цынги, пока в 1999 году не была вскрыта их общая могила.

Версия цынги отпала сразу, ибо у скелетов оказались целы зубы (у мужского — все, притом идеально), зато у мужчины был перелом ноги. Поскольку после перелома крупной кости смерть в первые день-два иногда наступает от жировой эмболии (капелька жира по кровотоку попадает в мозг или в сердечный нерв), то было официально заявлено, будто Прончищев на самом деле от неё и умер.

И это, замечу, несмотря на то, что ведущий судебно-медицинский эксперт Виктор Звягин эмболию отверг — после перелома Василий прожил не меньше девяти дней, и кость начала срастаться. Причиной Звягин назвал гангрену, но без доводов, просто как антитезу эмболии. Словом, нам всё надо понимать самим.

Сняли слепки черепов, взяли химические пробы костей, но об изотопном (абсолютном) анализе их возраста сообщений нет. Отслужив пышную панихиду, закопали скелеты снова — в присутствии высокого начальства, прессы и обильного угощения. О смерти Прончищевых продолжают писать, как и прежде, торжественно и благостно, а «Северная энциклопедия» повторила даже прежнюю версию цынги (упомянув тут же и эксгумацию!). Нелепо, но так проще.

И это ещё не предел. Поскольку версия цынги отпала, Сергей Ковалёв, капитан I ранга и журналист, поведал совсем оригинальную версию: Василий, оказывается, умер просто от усталости, Татьяна — от неназванной им болезни, а

«остальных членов экипажа начала косить неведомая болезнь… немногим из них удалось вернуться в Якутск» [Ковалёв, 2011, с. 57].

В документах ничего этого нет. На самом деле в Якутск вернулась вся команда, кроме тех, кто умер вместе с Прончищевым (о чём ниже), но чего только не скажешь, чтобы не думать о правде. Попробуем её хотя бы частично выявить.

Пишут, что перелом ноги вызван ударом граненого предмета (вероятно, пешни, какой дробят лёд), но что причина смерти не перелом, а удар в грудь [Свердлов, Чуков, 2009, с. 65]. Обратили внимание и на то, что в его могиле нет пуговиц (т. е. офицер похоронен без мундира, хотя хоронившие были, по отчету Челюскина, «в амуниции»), и даже без нательного креста, что уж вовсе немыслимо.

Раскрытая могила Прончищевых.

1999 год. Крест установлен в 1986 г. экипажем ледокола «Василий Прончищев»

На сломанной ноге сохранился бинт, и он не сгнил, так как был пропитан мазью. Повязка была наложена столь искусно, что кость быстро начала срастаться. Это значит, что врач (о котором у Челюскина ни слова), действительно был, но где тогда заключение о смерти? Ведь погиб командир!

Далее, Челюскин написал в донесении, что были вынос тела, погребение, салют и поминки. А где ж панихида? Ведь на «Якуцке» был священник (см. Прилож. 5). Он что, ушёл в тундру, словно Христос в пустыню? И насовсем?

Но главное — супруги похоронены в общей могиле одновременно: скелеты лежат на общих досках в единожды выкопанной мелкой плоской яме. (А Челюскин писал, что Татьяна умерла после похорон мужа.) Лежат, как отметил эксперт, непотревоженные, то есть ограбления могилы не было. Значит, мундир и нательный крест сняты с трупа до похорон. Скелеты лежат без гробов, а Челюскин писал, что командира «свезли на берег, положивши в гроб».

Эту запись из судового журнала стоит привести целиком, она вопиюща:

«Сентября 4 дня пополудни свезли на берег бывшего лейтенанта Прончищева жену. В исходе 2-го часа лейтенанта Прончищева положили в гроб и свезли на берег» [Богданов, 2001, с. 75]; [Историч. памятники, 2002, с. 44].

То есть, для писавшего и командир, и его жена — всего лишь два тела. Разве что одно указано в гробу, но это оказалось неправдой. Выходит, что смерть жены после похорон, отмеченная в журнале далее, могла быть выдумана тоже. Когда выдумана, мы не знаем (в первом донесении Челюскина, отправленном Берингу 24 сент. 1736 г., ни о цынге, ни о жене нет ни слова [ВКЭ-2, с. 634–636]), но выдумана странно: согласно журналу, Татьяну похоронили в день смерти [Богданов, 2001, с. 75], что слишком спешно даже для старообрядцев (ее нательный крестик — старообрядческий). А у синодальных православных принято хоронить на третий день. Противоречий столько, что неизбежен вопрос —

Журнал и могила — чему верить?

Если бы судовой журнал «Якуцка» был подлинным, можно бы пытаться выяснить, насколько доброкачественны записи (что чьим почерком написано, не вписано ли про гроб позже, и многое другое), но все судовые и береговые журналы ВСЭ — копии, выполненные безвестными гардемаринами, а подлинники утрачены [Соколов, 1851, с. 196]. Нам остаётся только гадать, чего делать не хочется. Одно могу сказать определенно: после записей Прончищева все или почти все путевые записи сделаны Челюскиным либо позже, на берегу (по памяти и с учётом дальнейших событий), либо на корабле, но другим человеком.

Судите сами: едва командир выбыл из строя, штурман оказался единственным законным вахтенным начальником. (Вот он, итог безумной экономии.) Конечно, его наверняка подменяли боцманмат Медведев и геодезист Чекин, вероятно, подменяли и другие, но тяжелейшая ледовая и погодная обстановка заставляла его быть на мостике всё время, кроме минут неизбежного сна. О регулярном ведении записей самим Челюскиным речи быть не могло. Он мог поручить вести журнал ещё кому-то (например, писарю Матвею Прудникову[112]) а это значит, что последующие вписывния были неизбежы, так как записаны были не его мысли, не его точка зрения. Но тогда почти неизбежным был учет происшедшего позже. (Ситуация довольно обычна: похожую мы увидим при описании гибели «Якуцка» — см. Прилож. 8.) Прежде всего, это касается фраз о болезни командира.

Если так, то неизбежен вопрос: впрямь ли вскрыта именно могила Прончищевых? Об этом подробно рассказано в Прилож. 5, а здесь приведу выводы.

Вопрос о подлинности могилы тщательно описан Сергеем Епишкиным [Историч. памятники, 2002; Епишкин 1], и вывод мой, по прочтении, таков: по письменным свидетельствам принадлежность её Прончищевым возможна, но не более того. А вещественное свидетельство её подлинности приведено только одно — нательный крестик с женского скелета. Он, как и Татьяна, исходит из Калужской земли и отлит в годы ее жизни. Он почти не ношен, а значит, вроде бы, не мог принадлежать женщине, похороненной намного позже.

Свидетельство важное, но нельзя же строить вывод на нем одном, поскольку он мог принадлежать еще кому-то. А если принадлежал и ей, то мог быть и не с нею похоронен. Например, если был запасным. Поскольку контакт моряков с селением был, то туда мог попасть и запасной крестик Татьяны — при краже, дарении или в виде платы за важную услугу. Естественно, если эту реликвию редко носили. Словом, он мог быть захоронен и не с Татьяной, и тогда сразу же горой встают свидетельства против подлинности могилы.

Так, Звягин заключил, что Василию, судя по зубам и швам черепа, было около 48–49 лет (а по документам 34, и это сильно превосходит приемлемую у экспертов разницу, каковая составляет 1/6 возраста), и что кости обоих супругов выглядят как захороненные совсем недавно (см. Прилож. 5). Если добавить, что найденные в могиле женские туфли принадлежат, скорее всего, началу XX века (см. там же), то подлинность могилы нужно оценить как весьма сомнительную. Требовался анализ абсолютного возраста костей, а вместо этого могилу спешно объявили подлинной, что и отметили тут же поминальной трапезой.

Почему его не сделали позже, довольно ясно — сомнений в подлинности могилы было и так слишком много, а признавать, что епископ кадил не над павшим героем, но невесть над кем, никому не хотелось. Вскоре, в 2005 году, Звягин, наш главный эксперт по костям, «опознал» и череп Ивана Сусанина, причем картина весьма сходна: сама экспертиза весьма слаба, зато вывод, что это Сусанин, вполне крепок (Широкорад А. Б. Михаил Федорович. М., 2011, с. 246–247).

Но не будем чересчур строги к экспертам (попробуйте сами отложить ответ на будущее, когда le vin est tire[113]), но и наивными быть нам тоже ни к чему. Лучше вчитаемся внимательно в их отчёты. Оказывается, подлинные мысли экспертов, не высказанные прямо, достаточно хорошо видны. Отчёты так же внутренне противоречивы, как донесения Челюскина, но здесь противоречия как бы выставлены напоказ, о чём тоже сказано в Прилож. 5. Так что нам следует не ждать от экспертов разъяснений (их не будет), а самим сопоставлять наличные данные.

Удивительно, что понадобилось вскрыть могилу, чтобы о противоречиях хоть кто-то начал писать. Говорили о них, по всей видимости, и прежде, и следы тех давних разговоров до нас дошли, но только следы. Вот, например, слова геолога Александра Чекановского: «Это могила злополучного Прончищева и его неустрашимой жены» [Чекановский, с. 167]. Эти слова всегда полагали непонятными, но теперь, с новыми данными, их можно немного прояснить.

Так, за два дня до смерти командира в журнале значится такая запись:

«В 3 часа 30 минут пополудни поехал на ялботе Прончищев на берег в реку Аленек для того, что был обдержим жестокою цинготною болезнью» [Богданов, 2001].

Если могила подлинна, то эта запись ложна (цынги нет, а есть рана). Но пока поверим ей. Тогда почему назавтра командир или его труп оказался опять на корабле? Тут следует вспомнить, что «Якуцк» долго не мог пройти к берегу из-за льдов, а ялик, как видим, смог. Пристал он там, где удалось, и, видимо, далеко от жилья, поскольку назавтра супругов (или их трупы) повезли не в Усть-Оленёк, а обратно на корабль. Если так, то кое-что становится понятно: фразу Чекановского можно понять так, что муж попал в беду, а жена пыталась его спасти.

Беспомощный лейтенант должен был ждать на берегу, пока спутники (двое — если он был с женой, ялик больше вместить не мог) привезут из Усть-Оленька сани. Видимо, в это время он получил смертельную рану («Вероятно на Прончищева из-за его жестокости и напали в удобный момент» [Богданов, с. 75]; примечательно: при перепечатке в журнале «Природа» эта фраза опущена). Разумеется, это догадка биографа, но, замечу, от подлинности могилы она не зависит — её можно сделать, исходя из одних лишь записей журнала. Напасть на беззащитного могли независимо от того, была у него цынга или перелом ноги.

Кто напал, свои или чужие, неизвестно, но, по всей видимости, жена пыталась его защитить. Судя по скелету (если могила та самая), сильных ударов ей не нанесли — вернее всего, просто задушили. Тут снова к месту слова Чекановского, где Прончищев назван злополучным, а Татьяна — неустрашимой. Возможно, Чекановский слыхал устные предания о том, что Прончищев дважды попал в беду и что жена его отнюдь не убежала, но отдала за него жизнь. Вряд ли виновники были с «Якуцка» или Усть-Оленька (слишком очевидна была бы им жестокая расплата), зато ими вполне могли стать охотники, пришедшие на морской промысел с юга, из тундры. Ибо экспедиция, как уже не раз сказано выше, учиняла огромные беды населению повсеместно[114].

Если могила подлинна, то следует признать, что рваная окровавленная «амуниция» Прончищева была уничтожена, что стянули её с трупа вместе с бельём и крестом, а завернули мёртвого в то, что было под рукой, в его тёплую одежду (вероятно, в шубу). Видно это из того, что у скелета сгнил позвоночник (шуба под трупом никогда не просыхала), тогда как женский скелет целёхонек.

Неужто в безумии страха моряки забыли даже обуть покойника? Не верится. При нехватке обуви разуть убитого — дело обычное, однако труп командира должны были хоть во что-то совсем изношенное, но обуть. Вернее, что супруги Прончищевы покоятся где-то рядом (вернее всего, в ногах у обследованной парной могилы), и лейтенант, надо думать, лежит там в мундире и башмаках (точнее, скелет лежит с остатками пуговиц и подмёток). А те, что похоронены рядом, тоже злополучные, так навсегда и останутся неизвестными.

Тем самым, даже отказав могиле в подлинности, о цынге говорить теперь несерьёзно. Могила вряд ли подлинна, но сам разговор о ней заставил историков думать о причинах смерти супругов, причём вовсе не о цынге, а о насилии.

Вспомним о методе

Как сказано в Прологе, наша цель — не описание приключений, а выяснение сути событий, каковой едва ли не все нынче пренебрегают. И если с экспедицией самого Беринга дело кое-как сдвинулось с мертвой точки, поскольку за него взялись датчане (ВКЭ-1; ВКЭ-2), то понимание ДКО почти не продвинулось вперёд со времен блестящих книг А. П. Соколова (1851) и А. А. Покровского (1941).

Трагедия Прончищевых не была исключением, она проистекла из неимоверно жестоких условий экспедиции. Хоть и нельзя сказать, как именно погибли супруги (например, А. С. Павлов допустил, что жена покончила с собой после гибели мужа), но ясно, что Челюскин решил это скрыть, и команда, смолчав, поддержала его. Людям было чего бояться, и пора об этом рассказать.

В 1740 году Якутская воеводская канцелярия потребовала у руководства ВСЭ оплатить расходы на доставку в Иркутск и обратно арестантов и свидетелей — солидную сумму: 14 589 рублей с копейками. Представила и перечень дел, из которого публикатор выбрал 4 случая как типичные.

Они сходны: рядовой участник объявил «Слово и дело»[115] на своего начальника, был отправлен под конвоем (со свидетелями и с самим обвиненным, если тот был достаточно мелок) в Иркутск, где и осужден как лжец. Двое объявивших «Слово и дело» казнены, один отправлен навечно в работу на железный завод, а один возвращен, с вырванными ноздрями, в экспедицию [Покровский, 1941, с. 283]. Еще лучшая, согласитесь, мера воспитания остальных, чем виселицы на берегу.

Вряд ли стоит пояснять, что люди совершали этот самоубийственный шаг («Слово и дело») не из расчета, а от отчаяния, но на что они надеялись? Мы вернемся к этому вопросу далее, в п. 13, а пока вернемся к команде «Якуцка».

Относительно возможности убийств Л. М. Свердлов как-то выразил мне уверенность, что это исключено, поскольку-де в экспедиции скрыть было ничего нельзя, ибо там все на всех доносили. Да, аргумент важный (архивы действительно полны доносов, и ещё Соколов писал, что Прончищев и Ласениус доносили друг на друга тоже), но ведь факт сокрытия правды Челюскиным налицо, и его надо не отрицать и не замалчивать, а понять. Да, общее молчание команды удивляет, но ведь возможный доносчик из «нижних чинов» должен был на четвертый год экспедиции знать, что, вернее всего, следствие поддержит не его, а «господ», сам же он попадет при этом на дыбу, а то и на плаху, как лжец. Другое дело «господа» (помещица, врач и поп): их выслушают внимательно и в Якутске, и в Тобольске, и в Петербурге.

Это вовсе не значит, что Челюскин сам причастен к ликвидации опасных свидетелей. Возможно, его вина была лишь в нежелании сообщать о чужих преступлениях. Нежелание понятно, особенно, если в преступлениях замешан кто-то из команды — ведь отвечать за них ему, как старшему, придётся наверняка.

Осуждать его историк вряд ли может. И вообще: историк должен не осуждать и не восхвалять, а стараться понять. Пока понятно лишь, что Прончищевы не просто умерли, а погибли. А как пропали остальные двое, следует в будущем выяснить. Для начала — когда врач и поп исчезли из платежных ведомостей.

Мог быть бунт, как у Ласениуса (о чем см. далее), и ранение Прончищева, вынудившее его отбыть с корабля. По-разному можно думать как о позиции Челюскина, так и о смерти Татьяны и прочих, но если вообще о загадках ВСЭ не думать, останется слащавый рассказ в упомянутом духе «Библии для детей», что мы и видим почти двести лет, начиная с публикации анонима.

Как было на самом деле, мы никогда не узнаем, однако (как говорилось в очерках 1 и 2) у нас есть возможность рассмотреть все реально допустимые версии, выявить их ядро (то общее в версиях, что непротиворечиво в целом) и на его основе строить реконструкцию (модель) единой картины событий. Реконструкция будет неполной (без деталей), зато максимально близкой к истине.

Вот ядро сведений о походе Прончищева: общая для всей экспедиции обстановка нищенства, унижений и взаимной вражды, ледовый подвиг людей «Якуцка», загадочное появление Татьяны в Усть-Оленьке, неестественная смерть обоих Прончищевых, исчезновение врача и священника, затем ложь в отчетах.

11. Снова о первой полярнице

В Приложении 1 к Очерку 2 мы уже говорили о первой полярнице.

Полярник — отнюдь не всякий, кто попал за Полярный круг, но лишь тот, кто делал там дело. Часто первой полярницей аттестуют Татьяну Прончищеву, но о её делах никем до сих пор ничего рассказано не было. Мы даже не знаем, ступала ли она при жизни на борт «Якуцка»: о её нахождении на судне нет никаких записей в судовом журнале, а в донесении Челюскина есть лишь приведенная выше запись о вывозе с судна то ли её, то ли её тела. Есть, правда, одно позднее упоминание о её путешествии с мужем на Север, но весьма смутное, и о плавании там тоже не сказано (см. Прилож. 5).

Историк судоходства Александр Павлов ещё до вскрытия могилы Прончищевых высказал вполне обоснованную уверенность, что главного о супругах мы не знаем и что Прончищевы вовсе не плыли вместе из Якутска [Павлов, 1990]. Однако он добавил лишнее и совершенно произвольное допущение (что Татьяна ещё до этого умерла и что Прончищев вторично женился в Усть-Оленьке), и вот никто его заметку не цитирует. А зря — в ней поставлены важные вопросы.

Татьяна действительно могла не плыть с мужем, а ждать его в Усть-Оленьке. Если она добралась туда сама, как возили ссыльных (это делалось лишь зимой, 6 недель в нартах от Жиганска «пустотою» [ВКЭ-2, с. 269], т. е. по местности без населения, а значит, без теплых ночевок), то вот ещё одно понимание слова «неустрашимая» у Чекановского. Вероятно, она примчалась к раненому на берег в санях и здесь погибла, но это всего лишь догадка.

Известны и более ранние женщины на русских полярных судах, они заведомо участвовали в плаваниях и заведомо вели хозяйство мореходов (чего о Татьяне, помещице, мы сказать не можем), но имена почти никого из них до нас не дошли. Первой из безымянных полярниц можно назвать ту энку, что оказалась, за сто лет до путешествия Татьяны, у мыса Фаддея (см. Очерк 2). От середины XVII века документы донесли до нас сведения ещё о нескольких спутницах мореходов. Один из них (Иван Рубец) плавал сразу с двумя женщинами, чем вызвал недовольство товарищей, каковое и попало в донесение [Полевой, 1981, с. 137].

Чаще всего эти спутницы упоминаются как ясырки (пленницы-рабыни), но были и законные жёны — такова крещеная якутка Кантемина, жена Семена Дежнева, уже атамана (см. конец Очерка 5). Можно ли назвать ли её полярницей, не знаю — то был не поход, а рядовое плавание Дежнева к месту службы, и вела ли атаманша судовое хозяйство, неизвестно. Однако нельзя не отметить, что она добровольно отправилась из Якутска в Усть-Оленёк за 70 лет до Татьяны.

Много раз упоминая ясырок (рабынь), плывших в кочах, мореходы не удосуживались называть их имена. Редчайшим исключением оказалась

«„жонка погромная (взятая в плен при погроме становища — Ю. Ч.) колымская именем Калиба“». Она «рассказала Михаилу Стадухину столько интереснейших подробностей из описания мест на морском побережье к востоку от устья Колымы и столько подробностей из этнографии чукчей» [Бурыкин, 2013, с. 91–92].

Вот, пожалуй, первая полярница, известная нам по имени — Калиба, служившая несколько лет Стадухину за 90 лет до гибели Татьяны Прончищевой.

Однако первой из русских была всё же, на сегодня, Татьяна. Если бы она просто сидела в Усть-Оленьке и просто взошла на борт прибывшего туда судна, чтобы проститься с умершим мужем, была бы бессмысленна запись «свезли на берег бывшего лейтенанта Прончищева жену». По всей видимости, она, пытаясь защитить мужа, свершила смертный подвиг, и потому её действительно можно и нужно счесть первой полярницей из русских, известной нам по имени. Причем, опять-таки, независимо от подлинности вскрытой могилы.

12. Судьба открытия Челюскина

Какой-то тёмный слух обо всём этом явно тянулся за Челюскиным — иначе не могу объяснить ни его девятилетнее (1742–1751) унизительное мичманство (почему его не произвёл в мичманы ещё Беринг?), ни то, как о нём писали учёные. Миллер, как мы знаем, даже не упомянул его, а позже вышло ещё хуже: оказалось, что отчётам Челюскина географы не верят.

Челюскин писал в отчёте, что проехал без пополнения припасов 500 вёрст, из них 400 со съёмкой. Легко понять: основное задание выполнено, припасы и силы на исходе, а мысли направлены вперёд, туда, где свежая горячая пища, баня и отдых. Можно и нужно дать себе и двум своим солдатам послабление. И легко видеть, что в неотснятые 100 вёрст попал огромный залив, в который впадает река «Таймура» (см. ниже, карты 1763 и 1793 гг.) и которого в природе нет.

Понять можно, но тогдашних географов это послабление поставило в тупик — куда же всё-таки течет «Таймура» из озера — к западному берегу, как указал Челюскин в 1742 году, или на восток, как он же писал прежде? (см. Прилож. 7). Харитон Лаптев составил полную карту вновь отснятого арктического побережья и указал там, что «Таймура» течёт из озера (ныне оз. Таймыр) на северо-запад и впадает в клиновидный залив. Однако одни географы это приняли, а другие нет, и на ряде карт эта река просто не показана. Огромный залив есть, а реки, текущей в него из озера, нет — см. три карты.

Знаменитый полярный моряк Фердинанд Петрович Врангель пошёл, через сто лет после ДКО, ещё дальше — исключил вообще опись половины Таймыра из списка достижений экспедиции. Вот его слова [Врангель, 1841, с. 84]:

«Карты Овцына, Минина, Челюскина, Прончищева и обоих Лаптевых представляют немало гидрографических подробностей… от Обской губы до устья реки Таймуры, и от реки Оленека до Баранова камня».

Далее Врангель пояснил:

«От устья Таймуры до мыса св. Фаддея берег не мог быть обойден на судах и весьма поверхностно осмотрен зимою по льду, на собаках, штурманом Челюскиным, так, что положение северо-восточного иначе Таймурского, т. е. самого северного мыса Азии, остается неопределенным».

Бэр, знакомый с Врангелем лично (оба были основателями учреждённого вскоре Русского Географического общества), пошёл совсем уж далеко: он прямо заявил, что карта X. Лаптева противоречит его же тексту, что Челюскин не бывал на крайней точке Евразии[116] и что

«именно Челюскин, чтобы, так сказать, развязаться с отвратительным предприятием, решился на необоснованное утверждение (sondern Tscheljuskin, um dieser, man kann wohl sagen, grasslichen Versuche endlich uberhoben zu seyn, sich zu der ungegrundeten Behauptung entschloss)» [Baer, 1841, S. 275].

Историков Арктики, когда они ещё читали Бэра, эта грубость коробила, и данные слова Бэра давно никем не цитируются, однако для историка биологии она довольно привычна — Бэр всегда писал хлёстко, не щадя авторитетов. Так что, отвлёкшись от недостойно грубой формы, примем всё же его слова во внимание — ведь они в какой-то мере отражают мнение тогдашнего учёного мира. И ещё замечу, что Бэр многих упрекнул в ошибках описи, однако к одному лишь Челюскину выразил явную человеческую неприязнь.

Миддендорф, вскоре ставший столь же крупным ученым, как и Бэр, собирался тогда в экспедицию на Таймыр и отправился в архив Адмиралтейства, где вскоре же установил, что Бэр был глубоко неправ в отношении данного мыса: тот описан Челюскиным тщательно. Широту мыса легко по его описанию вычислить [117], что вскоре Соколов подтвердил конкретным счислением.

Фрагменты трех карт севера Таймыра 1) у М. В. Ломоносова. 1763: река Таймура есть: 2) Карта Российской империи. 1793: реки нет. хотя есть озеро Таймыр; 3) франц. карта России. 1771: озера нет. а река Таймура впадает в (нынешнее) море Лаптевых

В экспедиции Миддендорф смог убедиться на местности (он, как и X. Лаптев, спустился по Нижней Таймыре до устья) в верности записей Лаптева и Челюскина, о чём и сообщил в АН в 1843 году. Узнав это, Бэр «выразил великую радость тому, что… вполне возстановлялась честь этих достойных мореходов» [Миддендорф, 1860, с. 67]. Нельзя, писал Миддендорф в своей книге, ставить в вину Бэру его упрек Челюскину, ибо так же считали тогда специалисты-географы.

Отрадно, но далее, к юго-западу от самого северного мыса, карта Харитона Лаптева действительно не соответствует сама себе (Миддендорф: «не могу вполне объяснить себе этих маршрутов»), и географы XVIII века сумели заметить это, хоть и не знали подлинных очертаний побережья Таймыра (см. Прилож. 7). Вероятно, они сделали это прямо по лаптевскому тексту описания, основанному в этом месте на журнале Челюскина и не очень внятному. Но невнятны и многие другие места журналов экспедиции, а географы стали именно тут особо въедливы и подозрительны. Полагаю, из-за предубеждения к Челюскину — в силу тайны гибели Прончищева.

13. В чем злосчастные командиры не виноваты

Обстановку в экспедиции ярко обрисовал в свое время историк-публицист Борис Островский, но его книгу редко поминают и никогда не цитируют. Замечу, что он мало касался жестокостей, едва упоминал о побегах (солдат, матросов, крестьян и кочевников) и вовсе умолчал о бунтах [Островский, 1937]. И всё же его книга сильно отличается от мертвенных лубков того времени.

Описывать дрязги не хочется, так что ограничусь напоминанием одного уже известного нам числа: только на доставку в суд и обратно арестантов, свидетелей и доносчиков (они часто сами становились арестантами) только одно Якутское воеводство и только за пять лет экспедиции потратило почти 15 тысяч рублей [Покровский, 1941, с. 36]. По-моему, в этой обстановке, отражавшей обстановку в стране, и состояла суть дела. Так что вряд ли стоит укорять Челюскина — он не мог рассчитывать на объективное следствие, зато мог ожидать пытки и казни.

Не верите? Тогда скажу немного о других злосчастиях той экспедиции.

Бунт у Ласениуса и другие беды

Осенью 1735 года лейтенант Петер Ласениус, датчанин, совсем не знавший и не чувствовавший Севера, однако назначенный командовать ботом «Иркуцк» в полярном море, был вынужден зазимовать в бухте Хараулах, почти не отойдя от дельты Лены. Зимуя со своим отрядом на арктическом берегу, он неудачно распорядился о постройке зимовья, затем сократил выдачу продуктов вдвое (надеясь тем самым обеспечить плавание к Чукотке на следующий год), и возник голодный бунт[118]. Четверо из семи лиц командного состава [119] объявили на командира «Слово и дело», и, сменив его, поручили команду подштурману Ртищеву. Один из них (Росселиус) был послан с донесением в Якутск[120].

Вскоре Петер Ласениус умер — от отчаянья и болезни почек, но никак не от цынги. И, хотя Ртищев немедля вернул питание к полной норме, умерло ещё 36 человек, а в живых к лету осталось девять[121]. Так много не умирало нигде за всю ВСЭ, и подозреваю, что некоторые пострадали в ходе бунта.

Был ли тот случай исключительным? Отнюдь. В сходном положении оказался лейтенант Ваксель. Приняв после смерти Беринга командование над голодным коллективом пакетбота «Святой Петр», он тоже припрятал запас хлеба для возвращения. Однако он оказался более гибок и отзывчив, так что до бунта дело не дошло, и всё же офицерам (и унтер-, и обер-) пришлось отбросить господскую гордость и перестать командовать. Вместо положенного «консилиума» офицеров, положенного в случаях, когда невозможно действовать по инструкции, все такие вопросы пришлось решать общим собранием, что для военного флота, тем более, тех времён, казалось бы, невозможно.

Между прочим, в русском тексте донесения Вакселя в АК читаем:

«И офицеры и господа лиж бы на ногах шатались, также по дрова и на промысел для пищи туда-ж бродили и лямкою на себе таскал и-ж и с салдатами и с слугами в одних артелях был и» [Ваксель, 1940, с. 134].

Уже эта вольность сама по себе необычна, но в подлинном немецком тексте есть поразительное продолжение:

«и ещё рады были, что матросы принимают их в свою артель» [там же, с.173].

Словом, и здесь было недалеко до бунта. Напомню, что в команде «Св. Петра» был и Росселиус, активист успешного бунта команды «Иркуцка», он вполне мог сообщить о бунте на «Иркуцке».

Традицию общих собраний, начатую ещё умиравшим Берингом, Ваксель сохранил и после возвращения на Камчатку [там же, с.150]. Никто этому офицеров не учил (а несчастный Ласениус сам не додумался). Но если остров, где зимовал Ваксель, лежит южнее широты Москвы, так что уже в апреле уцелевшие смогли жевать травку с южных склонов пригорков и тем самым оживать, то устье Хараулаха, где зимовал Ласениус, лежит выше широты Колы, и первую травку немногие уцелевшие смогли щипать только в июне. Если, конечно, могли ещё выползать из лодок, в которых спасатели везли их в Якутск.

Бунт команды «Иркуцка» уникален, но кое в чём и типичен. Краевед Прокопий Явловский сто лет назад напоминал о зиме 1736–37 годов в Якутске:

«По свидетельству Гмелина, в течение минувшей зимы более чем 100 человек объявляли за собою „слово и дело“ на разных лиц»; один из слуг спьяну объявил таковое на двух академических художников. «К счастью, вытрезвившись, он не подтвердил того», иначе их всех отправили бы «к розыску в Москву в Контору розыскных дел» [Явловский, 2002, с.128].

В сущности, о том же пишет более общо архивист Татьяна Федорова:

«При процветавшей тогда в России системе доносов аналогичная практика существовала и в городах Сибири, и в Охотске» [Under Vitus, 2003, с. 34]

Словом, донос, пусть подлый и нелепый — это всё, что оставалость отчаявшимся. И было так в самых разных местах по России [Анисимов, 1999]. Вот в чём действительно продолжал жить «дух Петра», сделавшего нормой жизни как сам донос, так и непомерную, не знающую границ подозрительность и жестокость (см. Очерк 3). Разумеется «дух Петра» жил не только в этом (о чем поговорим в конце очерка). Но вернемся к вопросу: на что заявители надеялись?

Ясно, что в первый год работало вечное русское «авось мне повезет», но ведь «слово и дело» продолжало звучать, когда уже все в экспедиции знали о судьбе доносчиков. Это удивительно, но факт, и его следует понять, а не замалчивать. Для этого приведу пример, слегка поясняющий суть дела, ибо академический архив оказался разговорчивей флотского.

Профессор Иоганн Эбергард Фишер, историк и языковед, в октябре 1742 года застрял у Юдомского Креста (об этой местности см. Прилож. 11) с грузом в 300 пудов. Он послал вперед, в Охотск, солдата Григория Ларихина с письмом, в котором требовал себе лошадей. Их нужно было 60, стольких лошадей в Охотске не было, Фишеру предложили ехать с самым необходимым (чтобы остальное доставить зимой в санях), и письмо с этим ответом вручили Ларихину.

Но тот ехать назад отказался, обвинив Фишера «в разных учиненных ясашным инородцам и протчим людям обидах… указам противных». Он описал злодеяния Фишера (избивал людей палкой с шипом, отнимал, с помощью солдат, еду и войлоки). Видимо, успеха Ларихин не имел, и тогда другой солдат (Коркин) крикнул в адрес Фишера: «Слово и дело!».

Тут уж реакция охотского начальства была неизбежна, и Фишер, вместе с Ларихиным и Коркиным, был под конвоем отправлен обратно в Якутск. Там профессора освободили (Фишер вспоминал: «злодеи сознались, что налгали на меня»). В итоге Фишер так и не попал далее Юдомского Креста и был вынужден вернуться в Европейскую Россию [Андреев, 1965, с. 295–299].

Невозможно, пользуясь лишь сказанным, понять, где тут правда, а где ложь, но историк-архивист Александр Игнатьевич Андреев, просмотрев все нужные документы Архива АН, решил, что выступление солдат «было вызвано желанием поскорее освободиться от весьма неприятного человека». Могу добавить: по прочтении множества таких дел приходишь к выводу, что Коркин и другие кричали не из расчета, а от отчаянья. О том же писал и Евгений Анисимов [1999].

Следует ещё пояснить, что солдат не могли в Якутске ни казнить, ни изувечить (суд был в Иркутске, куда их не повезли — на то и была, думаю, надежда, русское «авось»), а «чистосердечное признание» в якутском застенке они явно предпочли службе у профессора. Он оказался вдали от властей совсем не так культурен, как под их присмотром. Досадно, что в насилиях упражнялись не только моряки и чиновники (их так обучили), но и учёный, притом западный.

Жестокость как норма

Обо всем этом вспоминать не принято — как и о том, что, при всей неустроенности быта ВСЭ, пыточные застенки имелись в ней повсюду. Завёл его и Писарев в Охотске, так что Берингу приходилось освобождать истязуемых военной силой. Он заступался и за осужденных, а однажды не дал пороть кнутом женщину (уже поротую плетьми), за что Писарев тоже послал донос (и всё же отправил её, не смея теперь пороть сам, на порку в Иркутск). К сожалению, Беринг, используя рабочую силу местных жителей, тоже бывал весьма жесток.

Но Беринг вскоре отплыл, а затем погиб, не получив ни при жизни, ни позже, никаких наград, а Писарева Елизавета вернула в Петербург, возвратила ему все чины и награды, включая имение с крестьянами, полученное за «Суздальское дело» и за истязания царевича (см. Очерк 3). Радует лишь то, что Антон Девиер (о нём см. примеч. 3 к Прилож. 1) тоже был возвращён и обласкан.

Не пишут и о том, что матросов и солдат экспедиции, изможденных и полуживых, часто пороли кошками, пуская плеть в ход в самых, казалось бы, невозможных условиях. Так, Харитон Лаптев, сразу после гибели «Якуцка», приказал жестоко выпороть (прямо на льду) тех, кто роптал (кому было всё равно, где и как погибнуть)[122]. Полагаю, он понимал, что рискует повторить судьбу Ласениуса или Прончищева, но он смог положиться на горстку послушных исполнителей и победил. Надолго ли? Поначалу обошлось.

В начале 1740 года зимовка шла гладко. «Случался однакоже ропот в команде — слышались от некоторых нижних чинов „нерегулярный и неистовыя слова“, смирявшиеся кошками» [Соколов, 1851, с. 302]. На льду Лаптев лютовал от безвыходности, и в этом его легко понять, но жестокость, как видим, перешла у него в норму. Измученных людей надо было поддержать душевно, но он их порол, притом лишь за слова. Слова, кстати, должны были содержать долю горькой правды (см. Прилож. 8), а он не нашел, чем, ответить, кроме порки.

«Лаптев отлично умел пользоваться своими подчиненными: он добился всего, чего можно было требовать, без пощады христианам и нехристям» —

писал Миддендорф в 1843 году, почитав его ежедневные записи[123]. Данные слова смогли увидеть свет только в 1860 году, при Александре II, причём слова: «без пощады христианам и нехристям» наводят на размышления (см. Прилож. 9).

Позже Миддендорф добавил, что «все чины каждой части этой многосложной экспедиции поступали так же», и вот пример. Лейтенант Степан Малыгин был прекрасным моряком, он сумел пройти из Баренцева моря в Обь, чего прежние лейтенанты не смогли, но был столь жесток, что унтер-офицеры написали на него в 1738 году рапорт. Зная нравы наверху, они обвинили его сразу как в жестокости к ним и команде, так и в притеснении местных жителей и присвоении казённых сумм. Но и Малыгин знал нравы не хуже. При разбирательстве жалобы он отрицал лихоимство и притеснения, а свою жестокость признал, притом весьма цинично [Соколов, 1851, с. 273]:

«И оные штрафы не чрезвычайны и не безвинны, и не на всякий час к смерти».

Наказан не был, получил в командование фрегат, умер капитан-командором.

Так что основания для ссор и прямой вражды были у многих, тогда как веры в сочувствие и, тем более, в честный суд не было, надо полагать, ни у кого. И если мне скажут, что виновата петровская эпоха с её нравами, что в писаревской Академии иному не учили, отвечу: да, но брать пример можно было в то время не только с Писарева и Шпанберга, но также и с Чирикова, и Овцына.

Дмитрий Овцын: герой экспедиции на дыбе

Многие из командиров ДКО вызывают изумление силой своего духа (особенно братья Лаптевы и Челюскин), но лишь один из командиров вызвал у меня как изумление, так и большую симпатию — это лейтенант Дмитрий Овцын (кстати, любимец Беринга). Дело своё он тоже делал блестяще, но не был ни жесток, ни равнодушен к чужим бедам. И надо же было именно ему тяжко и безвинно пострадать от власти.

Зимуя в Берёзове, знаменитом месте политической ссылки, он стал общаться с опасным ссыльным Иваном Долгоруким, а главное, вступился за честь «государевой невесты», несчастной Екатерины Долгорукой (ее жених, юный царь Пётр II, умер перед свадьбой, а «разрушенную невесту», как водится, сослали) от грубых посягательств. Посягавший подал донос, повлекший арест её родственников и самого Овцына, затем пытки и казни (см. Прилож. 6).

После пыток и «суда» Овцын был разжалован в матросы, проследовал из Тобольска в Охотск в кандалах — путь длиною в год, и без кандалов мучительный. Зато там Беринг демонстративно взял его своим адъютантом (т. е. на офицерскую должность). Овцын не только не уклонялся от матросских обязанностей, но и стал одним из лучших матросов. Даже Ваксель, сильно не любивший Овцына за своеволие, признал, тем не менее вот что: когда корабль Беринга подошел в бурю к острову (будущему о. Беринга), он едва не погиб, поскольку

«на верх ходили с нуждою 3 человека, из которых был один собственный человек капитана камандора» [Ваксель, 1940, с. 145], то есть Овцын.

Поясню: вся команда изнемогает от цынги, буря крепчает, те, кто способен тянуть брас, кое-как поворачивают реи по ветру, но кто-то должен убрать паруса. И вот трое, еле двигая цынгот-ными руками и ногами, ползут по вантам на салинги грот- и (затем) фок-мачты, причем, заметьте, на салингах небольшого судна (пакетбота) нет марсовых площадок с оградой. Салинг уходит из-под ватных ног, а надо и с него сойти непослушной ногой на шатучие перты (горизонтальный трос под реем) и идти по ним туда, где качка неимоверна. Шкоты рвутся из ватных рук, того гляди грохнешся о палубу или в волны улетишь, а надо, перегнувшись телом через рей, тянуть и тянуть шкот. И всё же те трое сумели собрать каждый парус (и грот, и, затем, фок) под свой рей, чем спасли всё и всех.

14. Вот где был конец — и надеждам, и всей экспедиции

В сущности, идея СВ-прохода должна была отпасть давно, ещё в начале 1738 года, когда Малыгин привез в Петербург свой отчет, из которого было ясно, что даже с Двины на Ямал нельзя попасть без зимовки. Еще до него безнадежность идеи была видна из отчетов Овцына, который прошел из Оби в Енисей лишь на четвертый год, в навигацию 1737 года. (До этого он три года не мог даже выйти в открытое море.) И совсем безрадостны оказались попытки Ласениуса (1735) и Дм. Лаптева (1736–1741) пройти из Лены в Чукотское море. Все вместе тогдашние данные убеждали, что торговое мореплавание в Арктике невозможно.

А ВСЭ продолжалась. Что же побуждало Головина вновь и вновь требовать от моряков вершить подвиги? Что побуждало вельмож поддерживать его на самом верху власти и платить? Страна, напомню, изнывала от войны на два фронта и от голода. Дело не только в череде неурожаев, а ещё и в том, что пахотных лошадей, вопреки запрету, в массе забирали: в самой России и Западной Сибири на войну, а в Восточной — в экспедицию. Какая надежда ещё теплилась?

Ответа нет, но, зная историю освоения Арктики, можно сделать простое допущение: начальники, как и образованное общество в целом, были в плену той древней натурфилософской идеи, по которой у полюса должно быть тепло (см. Очерк 1). Плавания к полюсу давно прекратились, но разговоры — отнюдь.

Однако вот Челюскин прошел к полюсу дальше всех в том веке и увидал, что там море вообще не тает. Он записал 6 мая 1742 года:

«здесь яды глаткие, и как видно, что не ломает никогда».

А 9 мая, у самого северного мыса, он добавил:

«только от берегу в 6 верстах виден перелом, шириною 1/4 версты; и от онаго залому торосов есть, а за ним паки лед гладкой и кажется не ломает».

То есть: приливная волна может сломать лед (сделать перелом), но сплошного канала нет. Харитон Лаптев и сам это давно отмечал, притом на более южных берегах Таймыра, отчего, думаю, и послал Челюскина столь ранней весной: на открытую воду он не рассчитывал, и ждать лета на цынготной зимовке не было смысла. Он даже оценил зону многолетних льдов[124] — примерно от мыса Стерлегова на западном берегу Таймыра до островов св. Фаддея на восточном. Это подтвердил отчет Челюскина, а это ставило крест на всей затее.

Через полгода, получив отчеты, Головин, надо полагать, тоже понял, что ничего от ДКО ждать не приходится. И вот Головин, полный адмирал, предложил лейтенанту X. Лаптеву самому оценить обстановку на месте и самому принять решение. Подробнее см. [Свердлов, Чуков, с. 51].

Ход был малопочтенный, но единственно возможный: никто в Петербурге не решался признать провал сам, и решение было поручено далёкому безответному лейтенанту. Зная тогдашние нравы, подозреваю, что инструкция (прекратить исследования) была ему дана, но устно, через курьера. И Харитон, уже закончивший свою опись, летом 1742 года приказал прекратить работы Обь-Енисейского отряда, хотя тот успешно продолжал исследования. С отрядом Дмитрия Лаптева связи не было, и он вел опись по рекам Чукотки до глубокой осени.

Поскольку тихоокеанская часть тоже радостей не сулила (в Японию не попали, Америка оказалась слишком далека), поскольку Беринг погиб, Остерман был сослан, Писарев вернулся в Петербург героем и с сокрушительным рапортом, а Головин отправлен в отставку, — Адмиралтейству осталось одно: поскорей закрыть, тихо и без разоблачений, всю экспедицию.

Хорошо ещё, что обошлось без пыток и казней. Впрочем, один смертный приговор всё же был вынесен — Шпанбергу, за самовольное возвращение в Петербург. Нелепость приговора поразительна и наводит на мысль, что чиновники мстили капитану за провал (с их точки зрения) всей экспедиции; за то, что ВСЭ не принесла им ожидаемых выгод. К счастью, за Шпанберга вступился датский посланник, капитана помиловали и даже оставили во флоте.

Возвращение участников в Европейскую Россию затянулось на много лет, поскольку теперь пришлось платить за транспорт его настоящую цену [Мартынов, 1958, с. 38], и удалось далеко не всем. Через 10 лет их горстка, отчаявшись попасть в Европу, даже открыла в Иркутске Навигацкую школу (1753 г.) — первую, как писал позже историк, нецерковную школу за Уралом [АР-1, с. 243]. Напомню, что первой нецерковной школой в Москве тоже была Навигацкая.

Хуже всего, что архив ВСЭ создан не был, и достижения, добытые такой кровью, погибли едва ли не в основной своей массе. Всю экспедицию в начале XIX века без колебаний вписали в разряд безуспешных поисков СВ-прохода и только, совершенно забыв об огромной её исследовательской работе. Например, историк флота и популяризатор Василий Верх, резюмируя тогдашнюю литературу, кратко поведал о ДКО как о поиске «кратчайшего пути в Индию» [Верх, 1821], но не счел нужным упомянуть, что экспедиция изучила обширную часть земного шара с её природой и людьми. И даже умолчал, что открыта крайняя северная точка Евразии.

В XX веке ведущий советский географ Берг вовсе уделил ДКО одну пренебрежительную пару фраз:

«Исследование северных берегов Сибири… происходило в очень тяжелых условиях. Но, во всяком случае, было установлено, что Сибирь на севере омывается морем» [Берг, 1949, с. 26].

Странно, но небрежение к героям ДКО нарастает. Так, в солидной монографии о СВ-проходе [Старков, 1998] ДКО упомянута лишь как источник данных о плаваниях XVII века (от Дежнева автор перешел к Ломоносову), а недавняя объемистая «История российского мореплавания» (М., Эксмо, 2008) не упомянула ДКО ни словом. И полбеды, если бы составители о ней просто забыли, но они именно пренебрегли величайшей экспедицией евроамериканской истории: «Мы не станем утруждать читателя перечислением имен всех тружеников, послуживших науке, и остановимся лишь на тех, труды и открытия которых составили эпоху в истории русского мореплавания» — этими словами предварена глава о Беринге.

Историконаучный подвиг «Эксмо» не остался одинок, другое издательство решилось превзойти его: в книге «Охотское море. Энциклопедия» (М., «Международ. отношения», 2009) нет даже статьи «Беринг», каковой лишь упомянут (неуважительно) в статье «Вторая Камчатская экспедиция». Организаторами экспедиции названы Чириков, Шпанберг и (не догадаетесь!) Скорняков-Писарев. Ему уделена восторженная статья, где, разумеется, нет ни слова о заплечных делах, развале работ и склоках, а служебные провалы поданы как достижения.

В «Иллюстрированном атласе географических открытий» (М., Махаон, 2013, пер. с англ.) за плаванием Баренца (1596) сразу следует плавание Норденшельда (1878), а за ним «Вилькицкий и Колчак» (1910). И дело не в западном оригинале — у нас есть авторы ничуть не лучше (см. Пролог, сноску 1). Так и живём.

Как это стало возможным? Ответа у меня нет, но вспоминается собрание в Московском отделе Географического общества в начале 1990-х. Бойкие старушки, участницы катастрофы парохода «Челюскин» (1934 г.), восхищались этим сталинским преступлением как чем-то весёлым, и зал был доволен. Протестовал один Каневский — его деревянные руки позволяли ему говорить многое.

И вот приходит теперь на ум: ведь эти старушки (они же — молодые мамы, едва не погибшие вместе с младенцами и «Челюскиным») ничего не знали, да и не могли знать, о злополучии того, чьим именем назван злополучный корабль. Для них, как и для всех, Челюскин был просто покоритель льдов, и нет ничего странного в том, что они творили у нас на глазах похожую сказку. А сказки забываются. Кто нынче знает, кем был Бова-королевич и какие вершил подвиги?

15. Дух Петра?

Заканчивая, вспомним последний пункт у Соколова (см. выше, с. 93), где одной из причин успеха экспедиции назван «дух великого Петра». Жаль, что замечательный историк флота не пояснил, что имел в виду. Как мы знаем из Очерка 3, её участники относились к Петру различно. Пример же с Большим Камчатским нарядом (см. Приложение к Очеркам 3 и 4., п. 4) показывает, что даже при жизни Петра указанный «дух» работал неважно: стоило свирепому царю сменить интерес и убрать двух начальников Наряда, как предприятие, прежде весьма успешное, распалось. А ведь ВСЭ ушла в путь через 8 лет после смерти Петра, во время упадка исследовательской активности государства. Почему она не распалась?

Можно, конечно, заметить дух Петра в бесчисленных доносах и в манере ВСЭ обирать население без вопроса, сможет ли оно выжить, — именно так при Петре собирали подати, губя народ (напомню: Россия потеряла при Петре четверть населения). При Анне Иоанновне власть понемногу старалась подати упорядочить (что видно при чтении книги П-2), однако руководство ВСЭ (сплошь моряки петровской поры) сочло возможным свирепствовать, как прежде.

Всё так, но Соколов явно полагал духом Петра не это, а что-то привлекательное. В самом деле, был в ВСЭ незаметный постороннему «дух», который направлял её и вёл. Заметьте: хотя не видно ни одного человека, который опекал бы или возглавлял её с начала и до конца, хотя не видно источника, годного безотказно пополнять её средства и непомерно растущие нужды, а она шла и шла.

Она шла, как идет к станции назначения поезд, в котором меняются и паровозы, и машинисты, и большинство пассажиров. Но движение поезда обеспечивает вся система государства вообще и железной дороги в частности, а что послужило в нашем случае углем, рельсами, службой тяги, прочими службами? Полного ответа у меня и здесь нет, но кое-что у историков найти можно (правда, не у историков Арктики). Попробую наметить путь, но не более.

Вернемся на минуту к Великой Западной экспедиции китайцев. Существенно, что её задумал и направил великий и ужасный император Чжу Ди (он же Юн Лэ), а вёл с самого начала и до конца адмирал Чжэн Хэ — их волею она, можно сказать, и состоялась, тогда как следующий император её сразу же прекратил (1423 год). Всех троих довольно легко понять: Чжу Ди подчинил всё и вся возвеличению самого себя и Китая, к тому же был любознателен, чем и воспользовался Чжэн Хэ, ярый путешественник и полководец [Ming, 2005]. (Кстати, китайские историки тоже склонны излагать эту экспедицию, в значительной мере военную, как мирную и противопоставлять ее злодеяниям европейцев.). Но Чжу Ди перенапряг силы государства, это вынудило его преемников к прекращению данной стратегии, и точно так же было в России после Петра. Всё вроде бы ясно.

Однако, хотя многие деяния Петра столь же бездумно разорительны, как и у Чжу Ди[125], как раз петровские поиски путей в Китай и Индию были скромны по затратам. А чудовищно затратная ВСЭ, побуждающая вспомнить экспедицию Чжэн Хэ, задумана и состоялась после Петра, в годы неизбежной реакции. Почему же она не распалась, как распались Большой наряд и многое другое?

Замечено, что иногда у того или иного народа резко возрастает активность, что она бьёт фонтаном несколько веков, а затем угасает. Историк-публицист Лев Гумилёв называл данный эффект взрывом пассионарности [4–11, с. 187]. Не будучи приверженцем учения о пассионарности в целом, всё же не могу не признать, что сами взрывы активности народа — достоверный факт.

Все первопроходцы были в какой-то мере пассионариями, а их вожаки — пассионариями в полной мере. Их обилие в Сибири XVI–XVIII веков можно считать следствием такого же пассионарного взрыва, какой прежде был сперва у скандинавских викингов, а затем у конкистадоров и прочих героев Великих географических открытий, свершенных из Западной Европы. И точно так же наши пассионарии искали выход своей активности вне родины, что бывает далеко не всегда. (Вспомним хотя бы итальянское Возрождение — всплеск культуры.)

Этому-то рывку вовне и надо искать объяснение. Укажу самое простое и наглядное (хотя можно назвать и другие): русский Sturm und Drang — это был, прежде всего, Drang nach Osten[126], что стало следствием Смуты начала XVII века, не оставившей для русской активности никаких других направлений. Причём дело даже не столько в ужасающем разорении страны перед Смутой и в её ходе, сколько в последовавших за Смутой процессах закрепощения населения и бюрократизации государства. Активные люди бежали в Сибирь как от нищеты и гнёта (это общепризнано), так и от мертвящей бюрократизации, однако государство быстро настигало их и там. Мне уже случилось писать:

«Удивительно, сколь быстро характер освоения стал бюрократическим. Если при освоении Западной Сибири чиновник шел по пятам первопроходца, то восточнее, с середины XVII века, первопроходец сам был мелким чиновником, чьё продвижение чиновник чуть крупнее (приказчик зимовья) упреждал своими наказами, сам подчиняясь воеводе острога» [4–11, с. 192].

Цель тогдашнего государства легко понятна:

«В конце Смуты и после неё Россия платила окрестным странам дань, что, при развале хозяйства и иссякшей казне, резко повысило давление на пушной и моржовый промысел; это повлекло уникально быстрое освоение… Сибири» [4–11, с. 168].

Пассионариям осталось искать выход своей активности в рамках службы, что мы и видим: ватаги первопроходцев уступили место «службам», скованным рамками наказов, а позже — экспедициям, скованным рамками инструкций. Самой крупной как раз и стала ВСЭ. Кому угодно, могут видеть тут «дух Петра», но, на мой взгляд, важнее понять ту активность народа, которую Пётр символизирует.

Шестёрку главных ревнителей ВСЭ (убери одного, и она вряд ли состоится), мы уже знаем: это Беринг, Остерман, Кирилов, Ягужинский, Бирон[127] и Головин — первые четверо были, безусловно, пассионариями. Высокая активность не мешала Берингу и Остерману осторожничать.

В. Беринг

А. Остерман

И. Кирилов

П. Ягужинский

Э. Бирон

Н. Головин

Далее, Беринг был бы никто без пары своих капитанов и десятка лейтенантов, те — без своих унтер-офицеров (вспомним хотя бы Челюскина, Пекина и Медведева на «Якуцке»), а последние — без активных мастеров, матросов и солдат. В текстах поручений и отчетов часто повторяются всего несколько десятков имен из тысячи участников. Всё это, можно сказать, — пассионарии. Были они и в отряде ученых, был, полагаю, кто-то ещё в Сенате и в АК, пока неизвестный.

Всякое большое дело держится, по Гумилёву, именно на пассионариях. Доля их в разных обществах в разные эпохи весьма различна. Когда-то финны завладели Русской равниной до Оки, а монголы — до Венгрии, но потом почти всё потеряли. Пик активности финнов был до начала письменной истории севера Европы, монголов — в XIII веке, а русских — еще позже. Словом, ВСЭ видится мне как одна из последних вспышек российского первопроходчества, вспышкой, уже почти скрытой покровом царевой службы, враждебной к пассионариям. Чаще всего эту высокую активность в какой-то момент возглавляет и подчиняет себе правитель, которого история затем аттестует как «великого». Он может совершать при этом самые гнусные, жестокие и даже глупые деяния (от египетских пирамид до сталинской дороги Салехард-Игарка), это нисколько не мешает его величию в глазах приверженцев. Скорей наоборот.

По-моему, Пётр оседлал тогдашнюю русскую пассионарность, что позволило ему стать «великим», но он же и пресёк её дальнейшее развитие, яростно преследуя самостоятельную активность во всём.[128] Об этом шла речь в Очерке 3. Этот двойственный процесс продолжился и, видимо, стал завершаться при Анне Иоанновне, причём его жестокость даже, как ни странно, во многом всё ещё нарастала. Так, если за 53 петровских рекрутских набора (1699–1725 гг.) из населения было вырвано 284 тыс. рекрутов, то всего лишь за 6 аннинских наборов 276 тыс. [П-3, с. 43].

* * *

В высокой активности, а не в более высокой культуре, видится мне успех русских при покорении народов Сибири [129]. Там, где активность основной массы местных жителей была высока, не помогали ни ружья, ни даже пушки. Так было с чукчами, с которыми воевали двести лет и независимость которых Николаю I всё же пришлось признать [Зуев, 1998; 2009]. Кстати, активных «инородцев» русские первопроходцы охотно включали в свои ватаги. Нынешняя активность чукчей очень низка, как и всех северных народов (кроме якутов), и многим кажется, что так было и при покорении Сибири.

Карл Эрнст фон Бэр

(Карл Максимович)

К сожалению, высокая активность народа всегда жестока. Благостные рассказы о том, что русские никого не уничтожали, а всем несли более высокую культуру, противоречат фактам (о чём уже была мельком речь в Очерке 2 и ещё будет в Очерке 5).

Александр Федорович Миддендорф

Порой мне даже кажется, что русские в Сибири были сильно похожи на испанцев в Центральной и Южной Америке — с той разницей, что Латинская Америка давно обрела независимость, а кое-где и высокую смешанную культуру (красно-черно-белую, но с европейским языком), тогда как народы севера Сибири вымирают, притом без разбора национальностей.

Оценивая Северную экспедицию в целом, великий Бэр писал:

«мне невольно кажется, будто передо мною разыгрывается пятый акт трагедии, в котором погибают все действующие лица» [Бэр, 1847, с. 248].

Могу ещё добавить приведенный выше безуспешный призыв Миддендорфа:

«Тем обязательнее впредь должны быть для нас уроки истории».

Об этом и напоминает, при взгляде на карту, мыс Челюскин.

Очерк 5

Мыс Дежнёва, или: Не верь общеизвестному

Чукотка на Карте русских открытий. СПб., 1802

Карта составлена по западным данным. К востоку от Медвежьих островов видим «Пещаной мысъ». С юга Чаунской губы виден Чаун, к северу от неё уходит к краю карты мыс, на других картах означенный как «Необходимой Носъ» или Святой Нос. К востоку от него показан «мысъ Шелатской», за ним к юго-востоку мыс Рыркайпий, от которого тянется линия «Непроходимые льды». Нынешний мыс Дежнёва обозначен как «м. Чукотской», а нынешний мыс Чукотский — как «Чукотской мысъ». Область верховий Анадыря, Малого Анюя и Чауна — белое пятно, хотя она давно исхожена русскими

Предыдущие очерки уносили читателя на самый север Евразии — на Таймыр и Северную Землю, и все они, как и предстоящая читателю повесть, сходны тем, что указывают мыс необитаемой земли, положенный на карту его открывателем, вслед за которым очень долго никто там не был.

Теперь обратимся к самому востоку Евразии, к мысу, где люди, наоборот, живут с незапамятных времен, а вот был ли там знаменитый первопроходец Семён Дежнёв, чье имя мыс носит, и плыл ли он знаменитым проливом, соединяющим два океана, — об этом споры идут третий век и вряд ли скоро кончатся. Последняя публикация документов состоялась полвека назад (см. Прилож. 1), о чём же спорят? Вот что читаем в новейшей статье, мне известной [Шмакин, 2009, с. 40]:

«На протяжении трёх веков не утихают споры вокруг героического плавания наших земляков — Семёна Дежнёва, Федота (Алексеева) Попова и Герасима Анкудинова (Анкидинова). В начале XXI века трудно себе представить, что такое грандиозное плавание в ледовитых морях могли совершить небольшие суда с плохим парусным оснащением. Подвиг Дежнёва настолько велик, что многим кажется чем-то почти мифическим. И это вызывает две крайности в его оценках — либо восхищение, либо скептицизм. Кроме того, одностороннее или просто слабое представление о природных условиях Чукотки в совокупности со скудностью отписок Дежнёва дали почву для многих заблуждений. Так, историки недостаточно знают море… Моряки и гидрографы плохо представляют себе… условия путешествий по внутренним частям Чукотки»

Сам автор уверен, что его личные знания о Чукотке — как раз то, чего нехватало до сих пор иным авторам, писавшим о Дежнёве. Его статью и мой комментарий см. в Прилож. 2.

Но так ли уж важно знать, где плавал Дежнёв? Ну был в проливе, ну не был — всё равно он знаменит и таковым останется. Оказывается, это знать важно, и даже очень: те, кто мыслит Дежнёва плывшим мимо мыса Дежнёва, и те, кто категорически такую возможность отрицает, являют собой два разных способа видеть мир. Есть и третьи — те, кто пишет первое, хотя понимает второе. Они тоже являют нам способ — но не столько видеть мир, сколько жить в нём.

1. Явление героя

Семён Иванович Дежнёв родился около 1605 года в Великом Устюге, с 1642 года служил рядовым казаком на Колыме, в отряде казачьего десятника Михаила Стадухина.

В 1646 году в колымских острогах стало известно, что к востоку от Колымы протекает большая река Анадырь, и русские тут же сочли, что она богата соболями. Все известные тогда русским северные реки, от Онеги до Колымы, текут в Ледовитый океан, и естественно было счесть, что Анадырь таков же. О том, что местные жители зовут Анадырем другую реку, текущую в другое море другого океана, никто ещё не подозревал.

Осенью того же года в острог Нижне-Колымск вернулся коч под командой Исая Мезенца, заявившего, что он открыл к востоку от устья Колымы, «в двух сутках парусного побегу» от неё, залив («губу»). Вот что о нём доносил якутскому воеводе нижнеколымский приказчик в своей отписке:

«В прошлом во 154 году летом с усть Колымы ходили на море гуляти в коче вперед промышленные люди девять человек: Исейко Мезенец и Семейка Алексеев Пустоозерец с товарищи и с моря пришли к нам на Колыму реку в расспросе сказали: бежали они по большому морю, по за льду, подле Каменю двое сутки парусом и доходили до губы, а в губе нашли людей, а называются чухчами […] и сказывают, что на море тово зверя много ложитцаде он наместо» [Белов, 1948, док. 4].

На берег мореходы выйти не посмели, но произвели с местными жителями (чукчи ли то были, неясно) немой торг. Те охотно отдавали моржовые клыки («рыбий зуб») в обмен на европейские товары.

На следующий год произошло ещё два важных события: тот же приказчик послал морской отряд проведать вновь открытую местность, и в составе его был Дежнёв; а из Якутска туда же, в Чаунскую губу, бежали неудачливые казаки-мятежники. Но если первые попасть туда не смогли всё лето из-за непроходимых в тот год льдов, то беглые мятежники сумели осенью войти в залив и поселились в устье реки, текущей с юга, которую, по всей видимости, полагали Анадырем. Ныне эту реку называют «Чаун», а залив — Чаунской губой.

В том неудачном походе 1647 года Дежнёв начал собственное промысловое дело. О походе сообщает новая отписка того же приказчика: он отправил к тому же самому заливу большую группу служилых и промышленников, и среди них особо отмечен казак Дежнёв. Причём сказано, что он отпущен нареку Анадырь, и что взять его в поход просил купец Федот Алексеев Попов.

«И мы его, Семейку Дежнёва, отпустили для тое прибыли с торговым человеком с Федотом Алексиевым и для иных новых рек проведывать и где бы государю мошно прибыли учинити. И дали им наказную память и где буде найдут неясашных людей, и им аманатов имати и государев ясак с них збирати и под ево царскую высокую руку подводити» [Белов, там же].

Во второй отписке приказчика (июль 1648 г.) Дежнёв уже объект интереса начальства:

«…Семейка Дежнёв бил челом государю и подал челобитную на новую реку Анандыр, и тот Семейка на новую реку не прошел и с моря воротился и зимовал на Ковыме реке. И в нынешнем 156 [1648] году тот же Семейка Дежнёв бил челом государю, а челобитную подал мне… на ту же новую реку Анадыр ис прибыли, а прибыли государю явил с той реки с иноземцев 7 сороков 5 соболей. И я того Семейку по той челобитной на новую реку Анандырь с Ковымы реки отпустил и наказ ему, Семейке, вместе с Федотом Алексеевым, торговым человеком, дал».

Тем самым, Дежнёв обещал привезти и сдать 285 штук соболей, чем купил само право идти на реку «Анадырь». Приказчик выдал ему железо для подарков «иноземцам» и отдельный наказ (док. 5), то есть сделал его самостоятельным лицом: ему и его «товарищам» было предписано идти на реку «Анандыр», тогда как остальным приказчик предписал следовать на морской промысел моржей. Из обеих отписок видно, что Анадырем русские в то время называли Чаун.

И вот отряд Дежнёва, в составе большого отряда Федота Попова, отплыл из устья Колымы к Чауну, причём поход этот стал знаменитым. Через 190 лет известный сибирский историк-публицист Пётр Словцов описал событие так:

«Приказчик одного купца, колмогорец [Федот] Алексеев [Попов], берёт казака Семёна Дежнёва в виде казённого досмотрщика и 20 июня 1648 г. из дельты Колымы снимаются с деревянных якорей семь кочей и плывут под ровдужными [т. е. кожаными] парусами на восток к р. Анадырю, который по тогдашней наслышке падал в Студёное море. На каждом коче сидело казаков и промышленников до 30. Четыре кочи погибают, а оставшиеся на прочих Алексеев и Дежнёв с частью своих товарищей 20 сентября дерутся с чукчами на берегу, как между тем бурею разносит их суда, и одно из них выброшено к югу будто бы за Анадырем…» [Словцов, с. 95].

Слова «будто бы», видимо, значат, что здесь Словцов имеет в виду уже Анадырь другой, подлинный, текущий в Тихий океан, ибо море к югу есть. Сам он в такую возможность не верил, ибо у Дежнёва указаний на это нет, а такой путь неправдоподобно долог для одного сезона плавания. Ныне, когда известно, что Дежнёв плавал в середине LIA, довод Словцова ещё более уместен.

Только дело было сложнее, чем выглядит у Словцова. Да, Дежнёв не был главным в походе, однако колымский приказчик только его отметил как человека, давшего властям щедрое обязательство, чего Словцов не знал. Река Анадырь не была ещё объясачена, говорили, что она богата пушным зверем, но оказалось не так: ни по Чауну, ни по верховьям Анадыря тайги нет. В тундре соболь не водится, а южнее, в лесотундре, он так редок, что промысла не получается. Обязательство оказалось невыполнимо, и Дежнёв, чтобы уплатить обещанное, был вынужден сменить объект промысла — стал тоже искать возможность охоты на моржей. Это и определило дальнейшее.

2. Документы знаменитого похода

Первым, кто сообщил что-то о судьбе отряда Попова-Дежнёва, был Михаил Стадухин, поплывший тем же путем через год, в 1649 году. Он доносил [Белов, 1948, с. 138; РМ, с. 116]:

«В прошлом 157 [1649] году ходил я, Михалко, с Ковымы реки на новую Погычу[130] реку в кочах морем, и от Ковымы реки морем бежали семеры сутки паруса не отпущающи, а реки не дошёл, и поймал языков, живут возле моря на берегу, иноземцов коряцких людей; и в росспросе ис пытки [в РМ слова о пытке опущены] сказывали, что де реки мы близко не знаем потому, что возле моря лежит камень утес, конца камню не знают, а которые служилые торговые люди… в прошлом во 156 году с Ковымы реки пошли на ту же реку на семи кочах и про них те ж языки сказывали: два коча де на море разбило, а наши де люди их побили, а достальные люди жили де край моря и про них де мы не знаем — живы они или нет… И пришли на Ковыму реку в 158 году, сентября в 7 день». И ещё он отметил: «А моржа и зуба моржевого добре много»

Вернулся на Колыму Стадухин, как видим, быстро, уже 7 сентября (замечу: отплыть он мог около 20 июня, а с 1 сентября начался новый год), т. е. плавал недалёко, и это — главное у Стадухина: ясно, что крушение, о котором ему рассказали, произошло немногим восточнее Шелагского мыса.

Насколько восточнее? Это ясно из слов «возле моря лежит камень утёс, конца камню не знают»: сплошной скалистый берег тянется на 120 км от Шелагского мыса до середины губы Нольде.

Видно, дальше «коряцкие люди» не бывали.

Стадухин узнал от пленников, что часть отряда Попова-Дежнёва погибла и, видимо, счёл погибшими всех. Их подлинная судьба известна из отписок самого Дежнёва, диктованных им 6 лет спустя. В первой читаем:

«В прошлом 156-м [1648] году июня в 20-й день с Ковымы реки послан я, Семейка, на новую реку на Онандырь для прииску новых неясачных людей. И в прошлом же 157-м [тоже 1648, но после 1 сент.] году месяца сентября в 20 день, идучи с Ковымы реки морем, на пристанище торговаго человека Федота Алексеева чюхочьи люди на драке ранили. И того Федота со мною, Семейкою, на море рознесло без вести. И носило меня, Семейку, по морю после Покрова богородицы всюду неволею и выбросило на берег в передний конец за Онандырь реку. А было нас на коче всех 25 человек, и пошли мы все в гору, сами пути собе не знаем, холодны и голодны, наги и боси. А шел я, бедной Семейка, с товарищи до Онандыры реки равно 10 недель, и пали на Онандырь реку вниз близско море, и рыбы добыть не могли, лесу нет» [РАЭ, с. 130].

Итак, Дежнёв и Федот Попов были вместе 3 месяца (20 июня — 20 сент.), и мы не знаем, что они делали всё это время — сколько плыли, сколько охотились, а может быть, ещё и строили пристанище или даже пытались объясачить чукчей, чего все прежде боялись.

Вероятно, путники охотились, но чукчи помешали им, и пришлось уплыть дальше, в надежде найти удобное место. Но скалы стояли до самого места катастрофы, где, примерно, был и Стадухин через год. Что же там произошло? Дежнёв писал об этом по-разному: в приведённой отписке он точно указал срок катастрофы и то, что остался с одним кочем; но через полгода, во второй отписке, читаем [РАЭ, с.138], что одна катастрофа случались прежде:

«розбило у того Носу судно служывого человека Ярасима Онкудинова с товарищы, и мы, Семейка с товарищы, тех розбойных людей имали на свои суды»,

то есть «розбойных» (с разбитого коча) людей подобрали разные суда, а значит, погиб один коч, а остальные остались тогда на плаву. Наконец, ещё через 7 лет, перечисляя в Москве свои заслуги с целью получить жалованье за 19 лет, он выразился о том плавании совсем кратко:

«шли морем, на шти кочах, девяносто человек; и прошед Анандырское устье, судом Божиим те наши все кочи море разбило, и тех торговых и промышленных людей от того морского разбою на море пот[он]уло и на тундре от иноземцев побитых, а иные голодною смертью померли, итого всех изгибло 64 человеки» [Оглоблин, с. 57].

Если так, то кочи погибли после прохода ими «Анандырского устья», под каковым здесь можно понимать, учтя сведения Стадухина, только выход из Чаунской губы. Если погибло 64, то осталось 26 (далее сказано: 25) — как раз число людей, спасшихся на дежнёвском коче. То есть выходит, что катастрофа была одна, общая. Отметим на будущее, что к «Анандырскому устью» путники подошли, по Дежнёву, не на семи, а только «на шти кочах».

Согласно первой отписке, после катастрофы Дежнёв и его спутники плыли одним кочем, плыли дольше десяти дней и уже «неволею», каковая выбросила их на берег. Где именно? Слова «в передний конец за Онандырь реку» означают, что коч унесло восточнее устья Анадыря, то есть Чауна, но насколько?

Путь назад, к Чауну, был долгим: 10 недель, если Дежнёв не преувеличил. Насчёт наготы и прочего он преувеличил явно — позже, в московской челобитной, он писал, что, потеряв коч, шёл на лыжах и вёз грузы в нартах («зимним путём на лыжах, с нарты»). Возможно, их выбросило даже к мысу Биллингса, если там ещё была открытая вода, что для того времени сомнительно (LIA, октябрь), но не дальше. И едва ли оттуда можно было дойти до Чайнской губы без должных припасов и без проводника. Запомним это и прочтём ту московскую челобитную дальше:

«… и тех товарищей моих зимним путём на лыжах, с нарты — со стыди [стужи] и з голоду и со всякия нужи, недошед Анандыря реки, дорогою идучи 12 человек безвестно не стало. А я, холоп твой, на Анандыр реку доволокся всего двенатцатью человеки, и с теми достальными своими товарищи, не хотя голодной смертию помереть, ходил я, холоп твой, в поход к Карнаульским и к Ходынским не к ясачным мужиком. И Божиею милостию и твоим царским счастием, поймали в аманаты дву мужиков Анаульского роду…» [Оглоблин, с. 57].

Область арктических походов Дежнёва. (Поход вниз по Анадырю не отнесен к арктическим.) Расстояние между меридианами 77 км на широте 70°. 1 — мыс Шалаурова Изба; 2 — мыс Песчаный; 3 — область истоков трех рек (см. основную карту задней обложки). На врезке — область от губы Нольде до Чаунской губы. Виден путь с арктического берега, минующий горы, на котором местность как бы сама указывает нужное направление движения на юг и затем на запад по долинам рек

Развалины жилищ заключенных уранового рудника (-1950–1955)

Весьма странно: небольшой отряд полуживых от голода и холода людей, дойдя до искомой реки, тут же идёт воевать с местными жителями и побеждает, но берёт в качестве добычи не еду и не одежду, а заложников, которых надо кормить и где-то содержать. Тем более странно, что в первой отписке было иначе: местных жителей в ту зиму не нашли. Где же правда, а где ложь?

Чтобы понять суть, надо прочесть целиком все дежнёвские донесения и убедиться, что их автор то и дело перескакивает с темы на тему, никак это не обозначая. Между «доволокся» и «ходил к неясачным мужикам» прошёл год, а то и больше. В то время, в первую зиму, горстка погибавших должна была, прежде всего, получить от кого-то помощь, и она её получила. Оказал её, как легко догадаться, неоднократно упомянутый Дежнёвым стан:

«…не могли, лесу нет. И з голоду мы бедные врознь розбрелись. И вверх по Анандыре пошло 12 человек. И ходили 20 ден, людей… и дорог иноземских, не видали. И воротились назад и, недошед за 3 днища до стану, обначевались, почели в снегу ямы копать. А с нами был промышленой человек Фомка Семенов Пермяк, учал им говорить, что де тут нам начевать нечево, пойдемте де к стану к товарищам. И с ним, Фомкою, только пошел промышленой человек Сидорко Емельянов да Ивашко Зырянин, а достальные люди тут остались, потому что з голоду итти не могут. А приказали ему Фомке, чтоб де я, Семейка (находясь в стане — Ю. Ч.), послал им постеленко спальные и парки худые, чем бы де нам (Фомке и спутникам — Ю. Ч.) напитатися и к стану добрести. И Фомка и Сидорко до стану дошли и мне, Семейке, сказали. И я, Семейка, последнее свое постеленка и одеялишка и с ним Фомкою к ним на Камень послал. И тех достальных людей на том месте не нашли, неведомо и их иноземцы розвезли» [РАЭ, с. 130–131].

Что это за стан, достаточно тёплый, чтобы, отдав последние теплые вещи, остаться живым? Фраза, следующая за приведённой, скупо разъясняет,

«…их иноземцы розвезли. А что статков записных приказщиков Безсона Остафьева да Офонасья Ондреева осталось, и у тех статков оставлен был…покрученик их Елфимко Меркурьев».

Итак, приказчики Астафьев и Андреев (они плыли на погибших кочах) до отплытия оставили своего покрученика (работника, которому обещана доля из будущей прибыли) сторожить их «статки» (имущество, товары). Следовательно, на «Анандыре» (Чауне) был уже стан с товарами и стражей, а значит, Дежнёву и спутникам было, куда идти. Можно спорить, когда и кем стан был поставлен, но в ту зиму на Чауне он был. Там же, вероятно, зимовал и седьмой коч.

Тот коч вряд ли был там единственным. Тут надо вспомнить о «событиях в Якутском остроге 1 июля 1647 г.», когда «группа служилых людей восстала против произвола якутского воеводы… Восставшие, захватив суда, бежали на Анадырь» [РАЭ, с. 132, сноска]. То есть, «Анадырь» (Чаун) до похода Дежнёва уже имел близ устья поселение. Возможно, в нём и жил Меркурьев. (Подробнее восстание описано у Белова в его книгах о Дежнёве, в главах «Река Погыча», но там Анадырь не назван, и беглецы направляются на реку Погычу.)

Что являл собой этот стан, и насколько был пригоден для зимовки многих? Вряд ли то могли быть настоящие избы из брёвен, так как вокруг тундра. Но в наше время близ устья Чауна есть затор из некрупного плавника (истоки Чауна лежат в лесотундре). Для настоящего зимовья лес мелок, но, полагаю, временный стан построить было вполне можно и тогда. Хуже, что запасов, сделанных для себя зимовщиками, на всех хватить не могло, так что «и з голоду мы бедные врознь розбрелись» — отправились искать местных жителей; но не нашли. При этом сам Дежнёв, как видим, оставался в стане.

Тот факт, что Меркурьев с товарами пребывал в низовьях Чауна, Дежнёв красочно подтвердил во второй отписке:

«Да во 159-м [1651] году генваря в 12 день шли от нас снизу Анандыри товарищы наши промышленые люди Мишка Захаров, да гостиной сотни торгового человека Василья Гусельникова прикатчиков его Безсонка Остафьева да Офоньки Ондреева покрученик их Елфимко Меркурьев… вверх Анандыри реки в ясашное зимовье, к государеву аманату Чекч[о]ю и к товарищам нашим, к Семену Моторе с товарищы, с кормом и с одеженком и со всяким борошнишком. А те наши товарищы, жывучи у государевы казны и у аманата, помирали голодною смертью, кормились корою кедровою. А что было небольшее место свежей рыбы, и то пасли и кормили потолику государеву аманату, чтоб ему с нужы, оцынжав, не умереть и нам бы за то от государя в опале и в казне не быть[131]. И послыша то Михайло Стадухин, что идут в ясашное зимовье товарищы наши, и он, Михайло, переняв на дороге, товарищев наших пограбил, корм, и оружье, и платье, и собаки, и нарты, и всякой борошень, и завод сильно взяли, а их товарищев наших, били до умертвия. А в том у них бою и грабежу изветные челобитные поданы» [РАЭ, с. 136].

Ясно, что с низовья подлинного Анадыря купец везти товары не мог, а значит, низовьем «Анандыри» и здесь названо низовье Чауна. И это — главное в определении конечной точки похода 1648 года: то был стан на Чауне. Достичь его без проводника сколько-то реально было из Губы Нольде по долинам рек Ръынлькывеем и Млельын (около 240 км — см. карту на с. 131).

* * *

Далее в отписках Дежнёва есть только описание жестоких будней сборщиков ясака (см. Прилож. 1), и мы не узнали бы о его походе ничего больше, если бы Стадухин и Дежнёв не заспорили — кто из них открыл коргу? [132] Первое лежбище моржей было открыто, как мы уже знаем, до них, в 1646 году, в Чаунской губе или близ неё, а второе, видимо, открыл Дежнёв, но и Стадухин претендовал на открытие какой-то корги (той же или другой, неясно). Спорщики рассорились навсегда, и их можно понять: в новых землях соболей почти не оказалось (сданный ясак мерили здесь не сороками, а штуками), но долги казне надо было возвращать, и «рыбий зуб» стал их главной надеждой. Где же была «дежнёвская» корга?

На следующем за цитированным выше листом отписки Дежнёва читаем:

«…зимовье вверху Анандыри реки и рыбные ловли высоко в шиверах[133], а корму у нас нет, и того б рыбного промыслу не проходить и не опоздать и голодною смертью не помередь бы. А на коргу мы пришли 160-го году канун Петрова дни… А с корги мы пошли вверх по Анандыре июля в 11 день. А зверей промышлять ходили четыржды» [РАЭ, с. 136].

Но Петров день 29 июня, до реки надо ещё дойти, а значит, на промысел моржа почти не было времени. Отчего такая спешка? Причина ясна: рыбу заготавливали в цепи озёр междуречья (там она остается после половодья), а туда лодку можно провести только в дни половодья, бывающего в конце лета. Река Чаун мелка, порожиста и внизу часто меняет русло, но в верхних плёсах довольно спокойна, и рыба там, как свидетельствуют путешественники, есть. Половодье бывает ныне в июне и сентябре, и вода обычно подымается на 3 м.

Это междуречье читатель может рассмотреть на задней обложке книги. Оно являет собой обширную долину, со всех сторон окруженную горами, а значит, затопляемую в половодье. Образуется единый водоток, уходящий из долины тремя путями — в Анадырь, Малый Анюй и Чаун. Средняя его часть образует в половодье цепь плёсов, разделенных шиверами, а в межень здесь остаётся цепь озёр, изображённая на карте. Замечательно, что одно из озёр называется Мелкорыбное — не потому, конечно, что в нем мелкая рыба (она заносная, а потому всюду одинакова), а потому, что оно мелкое и рыбное. В мелком же озере можно было вычерпать сетью всю занесенную туда рыбу.

Всё это любопытно само по себе, однако важнее другое: беглое замечание Дежнёва даёт нам понять, где он в тот год жил и куда плавал.

В самом деле, если он через 12 дней после прихода на коргу уже шёл вверх по реке, то корга от реки недалека. А если он прошёл по ней до верховья за несколько недель до паводка и несколько дней паводка, то река не слишком длинна — никак не подлинный Анадырь. Более того, если иной рыбы, кроме заносной, в реке мало или нет, то большие рыбные реки есть рядом. Всё это подходит к Чауну, но не к Анадырю, где рыбу ловят повсюду и всегда.

Вся река Чаун[134] от анюйского волока до моря не длинней 300 км, то есть вчетверо короче Анадыря (1150 км). Хоть и трудно понять, как отряд Дежнёва мог успеть даже это сравнительно короткое путешествие проделать, но ведь проделал же. Значит, надо принять это как факт и понять, как это было возможно. Очевидно, что в 1652 году Дежнёв шёл от корги к шиверам вверх по Чауну, ведя лодки (а возможно и малые кочи[135]) бечевой и шестами, и достиг водораздела. Затем он перешёл на сам Анадырь, где в это время, судя по донесениям других, уже стояло его зимовье.

От какой корги он шёл? Дежнёв описал «свою» коргу так (см. Прилож. 1, с. 351):

«пошли мы в судах на море, чтоб где государю учинить прибыль большая. И нашли усть той Анандыри реки корга за губою вышла в море. А на той корге много вылягает морской зверь морж, и на той же корге заморной зуб».

Итак, «усть той Анандыри реки корга за губою вышла в море». Это могла быть корга у мыса Песчаного[136]. Там ещё в 1646 году было открыто первое моржовое лежбище, но открыто с моря, с севера. Дежнёв же вышел на него с юга, из губы и, естественно, если счёл своим открытием.

Именно так понял, как увидим далее, положение корги Иван Рубец и притом нашёл её. Так что не стоит сомневаться: ближняя корга была у мыса Песчаного. Он, судя по старинной карте в начале Очерка, выступал тогда в море, а ныне размыт, и на отмели остался лишь островок в километре от берега. Нашёл Рубец не только саму коргу, но и людей Дежнёва на ней.

3. Мыс Шелагский «и есть Нос»

Настаивая, что открыл коргу он, а не Стадухин, Дежнёв привёл единственную деталь морского берега — мыс, до которого Стадухин, по его мнению, не доплыл. Этим Дежнёв породил вековой спор о том, докуда плавал он сам, и потому нам важен его довод. В первой отписке он сообщил:

«А с Ковымы реки итти морем на Онандирь реку и есть Нос, вышел в море далеко, а не тот Нос, который от Чухочьи реки лежит, до того Носу Михайло Стадухин не доходил, а против того Носу есть два острова. А на тех островах живут чухчи, а врезываны у них зубы, прорезываны губы и, кость рыбей зуб. А лежит тот Нос промеж сивер на полуношник, а с русскую старону Носа признака вышла: речка, становье тут у чухоч делано, что башня ис кости китовой, и Нос поворотит круто к Онандыре реке под лето. А доброво побегу от Носа до Анандиры реки трои сутки, а боле нет, а итти от берегу до реки недалеть, потому что река Андирь пала в губу» [РАЭ, с. 131–132].

Здесь неясно, до какого Носа из двух Стадухин, по мнению Дежнёва, не доходил, однако позже, во второй отписке, Дежнёв уточнил:

«не доходил он, Михайло, до Большево Каменного Носу. А тот Нос вышел в море гораздо далеко, а жывут на нем люди чюхчи добре много. Против того ж Носу на островах жывут люди, называют их зубатыми, потому что пронимают оне сквозь губу по 2 зуба не малых костяных. А не тот, что есть первой Святой нос от Колымы, а тот большей Нос» [РАЭ, с 138].

На пути от устья Колымы до Чаунской губы есть всего два мыса типа нос, (т. е. мыс, остро уходящий в море): это Медвежий и Шелагский. Первый лежит при выходе из бухты Амбарчик. Верней всего, Носом, «который от Чухочьи реки лежит», Дежнёв назвал именно его. Наоборот, мыс Большой Баранов (до которого через 90 лет доплыл Дм. Лаптев), с моря выглядит изгибом берега.

Второй Нос, больший, лежит у восточного входа в саму Чаунскую губу, это мыс Шелагский. Дежнёв заявляет, что Стадухин не достиг второго «Носа», а иного на этом пути нет. (Напомню: Дежнёв имел наказ плыть на уже известную реку «Анандир», т. е. на Чаун, а не куда-то дальше, и Нос помещал на этом пути.) Дежнёв хочет заявить этим свое право на коргу, очевидно лежащую далее «Болыиево Каменного Носу», то ли на юг, (тогда это корга в Чаунской губе, о чём мы говорили), то ли на восток. За Шелагским полуостровом есть пляж у лагуны, но без отмели (см. карту), а корга есть лишь за мысом Аачим (см. карту на с. 131), и вернее, что речь шла о ней.

мыс Медвежий (от мыса Столбового 8 км)

мыс Шелагский (между меридианами 4 км)

Поскольку «Нос» — единственная географическая реалия знаменитого похода, встал вопрос, соответствует ли описание Носа какому-то мысу. То, что это мыс Шелагский, заявлял еще Словцов, но сколько-то подробного описания этого мыса тогда не было, да и сам Словцов слишком категоричен и скорее был ярким публицистом, нежели строгим ученым. Теперь, когда у нас есть подробная карта Чукотки, вопрос допускает обстоятельный ответ.

Мыс Шелагский скалист (он в самом деле «каменный») и «далеко в море вышел», путь коча там «поворотит круто к Онандыре реке под лето», т. е. на юг, в пролив. Речки к югу от него («с русскую старону», считая от «стана») есть. 1) На цветной карте (см. врезку 2 задней обложки книги 4–11) видны справа и слева от заброшенного поселка Шелагский два ручья (в половодье это речки). Два острова лежат к югу, и ближний, Большой Роутан, виден с Шелагского полуострова (до него 38 км), а главное — лежит на пути с Чауна в море. К северу от острова есть две постоянные речки: одна побольше, в 20 км от мыса (Янранайваам), другая поменьше, в 14 км от мыса.

Важно, что в тех местах когда-то жили эскимосы (Кочешков Н. В. Эскимосы // Энциклопедия. «Народы России». М., 1994, с. 421); именно их Дежнёв назвал: «чухчи, а врезываны у них зубы».

От входа в губу до устья Чауна, если плыть близ берега (кочи плавали именно так) 170 км, это примерно трое суток на вёслах с парусной подмогой. Неясно одно — ориентация Носа. У Дежнева сказано: «промеж сивер на полуношник», и это выражение вызвало споры. Слово «полуношник» значит только север, так что некоторая северная ориентация заявлена. А слово «сивер» многозначно и может значить ветер любого из северных направлений, если он несет холод и сырость. Так что здесь налицо не слишком информативное восклицание (что-то вроде «с пылу, с жару»).

Но поворотного мыса северной ориентации восточнее Колымы нынче нет (см. Прилож. 1, сноску 10), зато такой мыс значится на старых картах (см., напр., с. 127, где он помещен на месте Шелагского, а Шелагский смещен от него к востоку) и показан как, возможно, непреодолимый[137].

Очевидно, что в последующие 150 лет мореходы встречали здесь ледовую преграду, временами непреодолимую, которая, однако, была обойдена в 1648 и 1649 годах. Она-то, надо полагать, и описана Дежнёвым как поворотный мыс северной ориентации. Подробнее см. Прилож. 3.

Дежнёв уверял, что до открытой им корги Стадухин не дошел. Где она лежит, можно указать довольно уверенно: к югу от мыса Песчаного. Стадухин там в самом деле не был, но какую-то коргу он видел. Какую именно?

Коргу у мыса Песчаного он видеть мог только с севера, но оттуда она была открыта до него, и он это знал (потому и был сюда послан). В губу он явно не заходил — даже не заметил её. Следующая корга лежит у мыса Аачим, и Стадухин, судя по его «роспросу», был где-то неподалёку, но западнее. В самом деле, «роспрос» он вел среди длинного скалистого берега, а таковых на арктическом чукотском берегу всего два: один на самом западе Чукотки, от Мыса Шелагского до губы Нольде (западнее мыса Аачим) длиною около 130 км, а другой на самом её востоке, от мыса Сердце-Камень до лагуны Инчоун, около 100 км. Но второй слишком далек — ни Стадухин не мог сплавать от Колымы туда-обратно за менее чем 3 месяца, ни Дежнёв не мог ходить туда на охоту и, как сейчас увидим, «отгромить бабу». Да и корги там нет. Остаётся мыс Аачим.

Вернее всего, за эту коргу они и спорили. Если так, то Дежнёв вполне справедливо считал себя здесь первым, ибо Стадухин был там годом позже. Но Дежнев был неправ в другом — когда заявлял своё на неё право: ведь в 1648 году он имел наказ только плыть на реку «Анандырь» (что в Чаунской губе). Однако он всё же мог видеть себя правым, поскольку годом раньше имел также наказ «и для иных новых рек проведывать и где бы государю мошно прибыли учинити», что, разумеется, вообще не было доводом для Стадухина. Какой наказ имел сам Стадухин, мы не знаем.

Позже Дежнёв снова ходил в эти места:

«А в прошлом в 162-м [1654] году ходил я, Семейка, возле моря в поход и отгромил я, Семейка, у коряков якутскую бабу Федота Алексеева. И та баба сказывала, что де Федот и служилой человек Ерасим померли цынгою, а иные таварищи побиты и остались невеликие [рядовые], сеи побежали в лотках с одною душою, не знаю де куда» [РАЭ, с.132].

Видно, что Дежнёв пошел громить «коряков» (видимо, так звали тогда чаунских чукчей [Бурыкин, с. 92]) примерно туда, где шестью годами раньше (в 1648 г.) разбился коч Попова. Поимка «Федотовой бабы» многих изумляла: как Дежнёв нашел её на огромном чукотском берегу, не зная места крушения Федотова коча? (Их ведь разнесло «без вести».) Но всё объясняется просто, если Дежнёв ходил на коргу Аачим, а «коряки», которых до этого ловил и допрашивал Стадухин, ходили на промысел туда же или прямо там жили.

Вот, в сущности, и всё, что известно о походе, сделавшем Дежнёва навеки знаменитым[138]. Как видим, все реалии уложились около Чауна. Да и не могли бы наши герои уплыть за одну навигацию намного дальше в ту эпоху, когда даже из Лены в Колыму редко удавалось пройти без зимовки.

Но как могло оказаться, что обе реки столь долго носили одно название, что смогла возникнуть историческая путаница?

4. Как у двух рек было одно имя

Взглянем на заднюю обложку книги. Река Малый Анюй, приток Колымы, вытекает из двухкилометрового озера Большого Верхнего, и сразу же в неё впадает слева горный ручей, исток которого лежит рядом с истоком Анадыря. К северу от озера, лежит цепочка меньших озёр и самое северное озерцо — это исток речки, которая, меняя имена, становится Чауном.

По долинке горного ручья нетрудно подняться с вьючными оленями к истоку Анадыря. Что мы и видим: за 1649 год есть запись допроса пленного:

«А на роспросе тот мужык сказал… что есть де за Каменем новая река Анандырь, а подошла де та река Анандырь к вершине Анюя рекиблиско» [РАЭ, с. 133].

По всей видимости, пленник имел в виду Анадырь подлинный, но русские первопроходцы, ходившие вверх по Анюю с тяжелыми нартами зимой и в тяжелых лодках летом, воспользоваться чукотским путем не могли. Да вряд ли и искали горный ручей. Их взору открылась иная, притом вполне обычная и понятная им картина — короткий гладкий волок в соседнюю реку, текущую на север. Мы-то знаем, что это был исток Чауна, но первопроходцы не знали.

При первом проходе русские, дойдя до истока Малого Анюя (до Верхних озёр), могли открыть волок в реку Чаун (и сплавиться по ней), но никак не могли попасть в Анадырь. Зная от пленных о близком Анадыре, они, по всей видимости, сочли Анадырем Правый Угатгын, исток Чауна, что и привело к долгой путанице. Началась она как минимум за три года до цитированной записи: уже в нескольких документах 1647 года Анадырем именуется река за Колымой, текущая в Ледовитое море, и это надолго стало обычным [Бурыкин, с. 254–255; 260]. На нее, как мы видели, и был послан в том же году отряд кочей, в котором состоял Дежнёв. В то же самое лето, как мы уже знаем, туда сбежали якутские бунтари, а на другой год появился и стан Меркурьева.

Чтобы попасть из Анюя в настоящую реку Анадырь, следовало, идя вверх по Анюю, загодя свернуть направо в один из многих безымянных (для русских) притоков и открыть там цепочку ручьев и озер, ведущую в приток Анадыря, что вскоре же (не позже 1650 г.) и было сделано.

Конечно, без «роспросу накрепко» пленных не обошлось (иначе русские искали бы путь много лет), но, судя по русскому имени озера Мелкорыбное, путь через него освоили русские. Заметим, что крохотное озерцо, исток Анадыря, носит имя чукотское, так что «на роспросе тот мужык сказал», вернее всего, про это место и этот путь, для лодок непригодный.

Едва «захребетный» путь на подлинный Анадырь был освоен, изнурительный морской путь на него через море и через Чаун потерял значение (напомню, в те годы даже из Лены в Колыму обычно плавали с зимовкой). К Чаунской губе еще сохраняли некоторый интерес, как к источнику моржовой кости, но когда в 1662 году Иван Рубец нашел тамошнюю коргу пустой (см. ниже), плавания прекратились, и различать Чаун и Анадырь нужды больше не было.

И всё же странно: почему Дежнев, выйдя с одной реки на другую, никак это не упомянул? Ну, во-первых, мог упомянуть (дошло лишь 3 отписки за 12 лет), во-вторых, тексты его беспорядочны (он мог диктовать «Анадырь» там, где мы бы писали «Анадырь старый» или «Анадырь новый»), а в-третьих, он сам мог не различать их. Это для нас Чаун и Анадырь разные реки, причем на картах они показаны в межень. Для него же тут была единая дорога жизни, где он как раз в межень плыть не мог. И там, где мы видим цепочку озёр, он, как мы знаем, видел цепочку «шивер» (точнее, плёсов между шиверами), полезных лишь в половодье, «по полеводе».

Возможно, что река эта, по его понятиям, текла на две стороны. За сто лет до него, да и сто лет позже, географы делали нечто похожее: рисовали полуостров Канин как остров, поскольку реки Чеша и Чижа, в половодье сливавшиеся, виделись ими как один водоток, как пролив.

Рассматривая старинные карты, иногда приходится видеть сплошные водотоки между далекими морями — например, между Каспийским и Белым, между Каспийским и Карским. Обычно (но не всегда) такой сквозной водоток проходит через озеро. Лет за 80 до похода Дежнева нечто похожее рисовал и знаменитый Ортелий, притом как раз для Восточной Сибири: на карте 4 Очерка 1, если ее увеличить, таким служит озеро Xandu, из которого можно попасть как в Северный океан, так и в Восточный (см. карту на след. стр.). Была такая пара озер (Большое и Малое Верхние) и на пути Дежнева. Может быть, он данный факт и не оценил, зато это мог сделать Курбат Иванов[139], карты чертивший. Не исключено, что он-то и счел Анадырь текущим на две стороны.

Михаил Иванович Болов

Еще был как на Чауне, так и на подлинном Анадыре, Никита Семёнов, и он их различал: первую реку называл новой и захребетной, а вторую Погычей [РАЭ, с. 133]. Там Семенов пересказал отписку Стадухина (1649 г.), приведенную выше. А сам Стадухин в 1647 году писал, что послан «на новую реку Погычу и на Анадырь та же река» [Белов, 1973, с. 80], но в 1649 году писал уже просто «Погыча». То, что Погычей тогда называли Чаун, хорошо известно — в основном, благодаря М. И. Белову.

Остается вопрос: почему не попал на карты не только забытый волок между Чауном и Анадырем, но и общеизвестный волок между Малым Анюем и Анадырем, основной путь на Чукотку, которым пользовались все и долго?

Озеро Xandu на карте Ортелия, 1570

Наоборот, между истоками этих рек на картах всегда изображался хребет (см., например, верхнюю врезку на з дней обложке). Потому, думаю, что все акие волоки были профессиональной тайной землепроходцев. Но если так, то не стоит ожидать у Дежнёва или Курбата Иванова ни сведений о волоке между двумя Анадырями, ни разъяснения названий.

5. Иван Рубец и конец плаваний

Новое смешение названий видим через 6 лет после появления отписок Дежнёва, притом не в Колымском крае, а в казенной избе Якутского острога. Оттуда в Анадырский острог был послан казачий десятник Иван Рубец, поход которого подробно осветил историк Борис Полевой [Полевой, 1981; 1993]. К тому времени похолодание понемногу вынудило сборщиков ясака плавать из Лены не до Колымы, а только до Алазеи, откуда уже идти по рекам. Именно так направился в 1656 году Амос Михайлов с наказом сменить Дежнёва в должности Анадырского приказчика (он не доехал — см. далее).

Поначалу Рубца в 1661 году хотели послать так же, но кто-то из чинов приказной избы, видимо, заново прочтя известные нам отписки, решил, что коргу, которую так расхваливали и Дежнёв, и Стадухин, надо бы использовать полнее. Для этого следует послать туда не речной отряд, как тогда было обычным делом (с Колымы через Малый Анюй и волок на нынешний Чаун), а морской, во вместительных кочах, как однажды плыл Дежнёв, а затем Стадухин.

Наказ Рубцу был таков: идти

«на великого государя службу из Якутцкого острогу вниз поЛене до устья Лены реки, где впала в море и по морю на Индигирку и на Алазейку и на Ковыму реки и с Ковымы на новую Анадырь реку для того, что в прошлом во 164-м [1656] году писали… Сенька Дежнёв, да Микитка Семенов, а в отписке написано нашли они на усть Анандыря реки за губою коргу вышла в море».

Как видим, якутский служилый процитировал отписку Дежнёва — Семёнова, где назван как бы адрес корги. Удивительно, что этот «адрес» был верно прочитан, хотя уже лет десять завоеватели ходили по Анадырю настоящему. Об этом наказе читаем у историка следующее:

«Уже этот отрывок позволяет сделать вывод, что якутские власти… решили по морскому пути, пройденному Дежнёвым, направить туда на коче весьма тяжелые грузы, необходимые для моржового промысла» [Полевой, 1981, с. 131].

Но такие грузы кто-то должен был принять, и мы с удивлением видим, что Рубцу действительно была назначена в устье «Анадыря» встреча:

«Зная заранее, что И. М. Рубец, идя морем, нескоро попадет в Анадырский острог… ему поручили принять первых анадырских казаков уже прямо на УСТЬЕ АНАДЫРЯ. Так прямо и было сказано „которых примет на усть Анандыря реки“» —

писал Полевой. Да, колымскому приказчику было направлен наказ, где

«указывалось на необходимость содействия Ивану Рубцу в исполнении данного ему наказа — продолжить плавание с Колымы на анадырскую моржовую коргу».

Текст наказа нам неизвестен, однако известен его результат: грузы вместе с лодкой были Рубцом переданы дежнёвцам (сам Дежнёв уже в 1659 г. отбыл на Колыму) прямо на корге. Следовательно, «адрес» оказался верен. Корга оказалась совсем без моржей, делать на ней дежнёвцам было нечего, и остается заключить, что они ждали там Рубца специально. Удивительно то, что связь Якутска с Анадырским острогом (через Колыму и Малый Анюй) была столь надежна, что встреча на ледовитом берегу планировалась и состоялась. Как же шло плавание? В августе 1661 года Рубец потерпел крушение в дельте Лены и зазимовал там. На другой год поплыл в Усть-Янск, продал там холсты и в середине июля был в Нижне-Колымске. Получил снаряжение и

«В том же „170-м году“ т. е. до 1 сентября 1662 г., Рубец со своими спутниками оказался на Анадырской моржовой корге, где впервые встретился с анадырскими казаками и промышленными людьми» [Полевой, 1993, с. 38].

Итак, Рубцу удалось удивительное: в одно особо теплое лето (даже меньше, не позже конца августа) пройти до искомой дежневской корги не с Колымы (что тогда было уже трудно и удавалось не всегда), а с далёкой Лены. Корга, по всей вероятности, была ближняя, на мысе Песчаном. Это подтверждается, в частности, тем, что Рубец нашел её начисто разоренной людьми Дежнёва, — вряд ли они успели бы разорить коргу более дальнюю. Осмотрев с грустью моржовые трупы с вырубленными бивнями, отряд Рубца отправился в двух своих кочах вверх по «Анадырю», в острог. Шел уже сентябрь 1662 года, то есть начался 171 год. В донесении анадырцев сказано:

«…как шел [Рубец] с моря с корги и пришед в осень во 171 году коми покинул недошед до Анадырского острогу верст 10 и больши, а все в несоветице своей (не слушая советов — Ю. Ч.) и пришед неясачные люди коряки те кочи сожгли и под острогом 3 человека убили» [Полевой, 1981, с. 134].

Как это случилось? Б. П. Полевой, читавший всё донесение, но не опубликовавший его, пояснил: кочи застряли на мелководье. Если так, то Рубец стал жертвой того, от чего так берёгся Дежнёв: пропустил паводок. Это печальное сообщение (кроме убитых, пострадал весь острог, ожидавший из Якутска кочей с припасами и снаряжением) позволяет нам уточнить место действия: речь идет о некоем укреплении на среднем Чауне, каковой в межень непроходим (являет собой цепь мелей и сеть ручьев). Видимо, оно стояло там, где 12 лет назад был стан Меркурьева. Как ни странно, оно попало на карту, о чём узнаем далее. Об Анадырском остроге (близ нынешнего села Марково), стоявшем в нижнем течении вполне судоходного Анадыря, тут не может быть и речи.

Увы, плавание Рубца к Чауну оказалось последним, какое достоверно известно. Плавать с Лены на Колыму с зимовкой и то удавалось в следующие годы всё реже. Затем даже с Лены на Яну, а тем более на Индигирку, Алазею, Колыму и Анадырь, стали ездить посуху [Алексеев А. Н., с. 66].

LIA набирал силу, и странно, что он остался историками российской Арктики незамечен,[140]побуждая их к нелепостям. Так, Б. П. Полевой всерьёз полагал, что плавания прекратились из-за их дороговизны. На самом деле, мировой опыт гласит противоположное: по морю много дешевле, чем по бездорожью. Столь же смелым было стародавнее (XVIII век) утверждение, бытующее до сих пор, будто мореходство к востоку от Лены заглохло по причине появления лошадей в хозяйстве северных якутов [Алексеев А. Н., с. 65]. На самом деле, они держали лошадей и раньше, а как раз упадок мореходства сделал их основным транспортным средством, от чего якуты сильно страдали, поскольку русские то и дело заставляли возить их, притом безвозмездно. Эту форму грабежа историк Анатолий Алексеев отнес к «положительным последствиям совместного освоения народами Северо-Востока Азии» (там же).

Моржовые лежбища обоих Анадырей опустели, пушнина была вскоре выбита — не только соболь, но и всё, что раньше брать отказывались (уже Рубцу упомянутый наказ предписывал брать лис, горностаев, бобров и прочих), и жить было всё труднее. А чукчи и коряки становились всё смелей и опасней.

В 1676 году якутский воевода Андрей Барнешлев впервые поставил вопрос об упразднении Анадырского острога как убыточного для казны, даже разорительного [Зуев, 2009, с. 42]. Дежнёв, к его счастью, тогда три года как умер. Впоследствии этот русский острог, единственный на Чукотке, пришлось-таки упразднить (1770 год), и на Западе вскоре же решили, что «страна чукчей не является субъектом Российской империи, она весьма слабо известна» [Robertson, с. 473].

6. Быль и сказки

Отписки Дежнёва обнаружил в 1737 году историк Герард Миллер[141], сразу сообщил о чудо-находке в Петербург и через 5 лет опубликовал удивительный вывод: поскольку река Анадырь впадает в Тихий океан, то, следовательно, Дежнёв в одно лето обогнул в коче всю Чукотку, открыв, тем самым, нынешние Чукотское море, Берингов пролив и Берингово море. Более того, Дежнёв якобы плыл оным морем ещё как минимум 400 вёрст южнее Анадыря, и всё в одну короткую навигацию, в судне (коче), к открытому морю негодном. Потеряв коч, Дежнёв, согласно Миллеру, почему-то не стал строить пристанище для зимовки, а двинулся средь зимы назад, на север, прошел пешком более трёхсот вёрст и открыл реку, которую почему-то назвал уже известным ему именем «Анадырь», хотя людей там не встретил и повтора имени узнать не мог.

У Дежнёва нет ни слова о таком плавании, и ссылки биографов на скромность их героя вряд ли серьёзны. Наоборот, впоследствии, прося в Москве чин и жалованье, он не раз и подробно перечислял другие свои заслуги, но эту даже не упомянул. Да и как могли его послать на реку другого океана, который ещё предстояло открыть? Все ведь тогда верили (на это особо указал и Миллер), что реки текут лишь в Ледовитое море, и на одну из таких рек его послали.

Об этом Михайло Ломоносов писал вскоре (1763 г.) прямо: Попов и Дежнёв «предприяли путешествие из реки Ковымы на восток в июле месяце 1647 года в том мнении, чтобы дойти до реки Анадира, о которой думали, что впала в то же Ледовитое море» (см. [Бурыкин, с 260]).

Миллер даже не пробовал объяснить, как это люди без припасов смогли перезимовать на враждебном безлесном берегу. О попытках контакта с местными у Дежнёва нет ни слова — наоборот, увидав их, двенадцать «умирающих» русских якобы успешно их громят, а с уцелевших берут ясак, берут даже пленных, но не еду и не одежду. Притом Миллер знал, что Анадырем русские тогда называли реку, впадающую в Ледовитое море, о чём и сообщил. Что же означал весь миллеров фарс?

Можно только гадать, всерьёз ли Миллер писал ту небыль или был вынужден, в связи с воцарением Елизаветы, теснившей немцев, потакать нараставшему русскому патриотизму. Во всяком случае, должность он свою сохранил, а русские читатели его версию приняли[142] — и сам Ломоносов, и знаменитый описатель Камчатки Степан Крашенинников, а лет через сто она прижилась в обществе и науке. Так что нынче оконечность Чукотки носит имя «мыс Дежнёва».

Ничего не имею против имени, однако Дежнёв там не был. Он не только не отметил ничего, что должен был очевидец (например, что поворотных оконечностей у азиатского материка имеется две — одна с мысом Дежнёва, простертым на восток, и, через 250 верст к юго-западу, другая — с мысом Чукотским, простертым на юг), но и заявил то, чего очевидец сказать не мог, ибо мыс Дежнёва совсем непохож на описанный им Нос. Напомню, Дежнёв описал мыс в трех сутках ходу от устья Анадыря, притом мыс северной ориентации, далеко уходящий в море, и прямо назвал его Носом[143].

Мыс Дежнёва

Сторона квадрата равна 4 км

Мыс Дежнёва является просто восточной точкой округлого 20-вёрстного скалистого полуострова, а округлость является продолжением совсем прямой 13-вёрстной косы Уэлен, так что о мысе северной ориентации здесь речи нет. В целом полуостров простерт на восток, а его южная часть на юг. Единственный небольшой каменный мыс Уигвен, где можно с большой натяжкой увидать поворот пути и северную ориентацию, совершенно теряется в сравнении с другими мысами по пути с Колымы в Берингово море. Жить на нём негде, а до ближайшего острова (Ратманова) 47 км открытым морем, притом в стороне от возможного пути коча. Правда, прежде и на том острове жили эскимосы.

Спросят: зачем нам перечислять противоречия несуразной казённой версии, если все реалии знаменитого похода Дежнёва улеглись возле Чауна? Затем, что принято противоречий как бы не замечать и не только делать из этого себе выгоду, но и обучать учеников искусству лгать, а это уже серьёзно.

Кроме того, казённая версия, будучи ложной в своей основе, не даёт историкам изучать эпоху. Прежде всего, это касается бунта якутских казаков в 1647 году: несмотря на редкостную выгодность сюжета для классовой советской истории, он лишь редко и мельком упоминается историками, ибо рушит казённую версию похода Дежнёва.

Памятник Миллеру в Ханты-Мансийске

Ведь бунтари, потерпев неудачу, бежали в Чаунскую губу, где и поселились (о чём умалчивают), став через год основой отряда Дежнёва, чем обеспечили объясачение анаулов. Их вожак Василий Бугор позже стал служить Дежнёву ([РАЭ, с. 141] и др.), а тот, включив в свой отряд, избавил их от дыбы и плахи. Отказавшись выдать их властям, он сильно рисковал сам, и недаром писатель Михаил Кречмар назвал главу о Дежнёве «Работяга, не сдающий своих».

Затем, выпали из внимания историков все реальные попытки русских мореходов пройти вдоль арктического берега Чукотки. Если их и упоминают, то как попытки повторить вымышленное плавание Дежнёва, и никакого исследования не получается. А сами сведения прелюбопытны — см. Прилож. 3.

* * *

Верил ли Миллер своей басне позже? Вряд ли. Когда ему через 15 лет случилось редактирвать «Географический лексикон» Федора Полунина, он, пользуясь отсутствием автора в Петербурге, щедро исправлял текст и вставлял недостающее. Так вот, ни Колымы, ни Анадыря, ни Чукотки в Лексиконе нет вообще, хотя они были к тому времени много раз и с разных сторон описаны. (Наоборот, Камчатка, открытая позже, описана подробно, с историей открытия.) Есть только статья «Анадырский острог» — про то единственное, что достоверно принадлежало воле и рукам Дежнёва. При отсутствии Анадыря и всего прочего она выглядит нелепо, так что приходится признать следы ножниц.

Вильям Робертсон, историк

Подозреваю, что Миллер не знал, как теперь лучше и правдоподобнее писать (Полунин мог и возразить публично), да и Запад, по всей видимости, счел построения Миллера несерьезными. Вопрос не изучен, но вот второй том знаменитой «Истории Америки» (1777 г.) знаменитого шотландского историка Вильяма Робертсона, чьи книги были весьма популярны и мгновенно переводились на разные языки, а позже иногда даже на русский. Он заявил, ссылаясь на Миллера, что в 1730-х годах русские офицеры,

«ободрённые смутными народными преданиями Сибири об успешном походе тысяча шестьсот сорок восьмого года вокруг северо-восточного мыса, пытались следовать тем же путём. Суда были снаряжены, в различное время, из рек Лена и Колыма; но в замерзшем океане, природа которого не предназначена для плавания, они подверглись многим бедствиям, не достигнув цели. Ни одно судно, снаряжённое русской властью, даже не обогнуло этого грозного мыса; знанием крайних областей Азии мы обязаны сухопутным исследованиям» [Robertson, с. 39].

Поскольку Робертсон вел переписку относительно России и был известен своей точностью и беспристрастностью, данная мешанина указывает на плохую информированность его информаторов о секретных русских экспедициях. Нам же важно, что в примечании к этому месту Робертсон заметил:

«По-видимому, Миллер без достаточных доказательств убеждён, что обойдённый (какими-то русскими мореходами — ЮН.) мыс — это мыс, обозначенный на его картах как TschukotskoiNoss. Я же без сомнения уверяю, что ни одно русское судно не было в состоянии обойти вокруг этого мыса» [Robertson, с. 473].

Поскольку Робертсон много писал о Беринге, то очевидно, что здесь имелись в виду лишь те русские суда, что шли от Колымы на восток. Так или иначе, мы видим, что западному уму, не затуманенному русским патриотизмом, отождествление «Каменного Носа» с восточным мысом Азии было голословно. И Миллер, полагаю, выкинул из «Лексикона» тему Дежнева, дабы не спорить с ними. Однако для русских учёных его слова о походе Дежнева впоследствии стали обратной эвристикой — так именуют утверждение, которое, вместо того, чтобы обрести доказательство или опровержение, само стало аксиомой[144].

Замечу еще, что английский мореплаватель и историк флота Джеймс Барни, спутник и биограф великого Кука, признав изложение Миллера простым и убедительным, тут же упрекнул его в том, что тот высказывает допущение, а затем принимает его как доказанную необсуждаемую далее истину [Burney, 1819, с. 63]. Тем самым он, за сто лет до рождения науковедения, указал на недопустимость обратных эвристик.

Джеймс Барни

К сожалению, его совет пропал для русских историков Арктики попусту. Если книгу Барни и упоминают изредка, то только чтобы упрекнуть его за одну гипотезу, действительно неразумную — он допустил, что Дежнёв перешёл с арктического берега на тихоокеанский через горы восточной Чукотки. Барни хотел этим объяснить, почему Дежнёв упомянул один поворотный мыс, не заметив второго [Burney, с. 69], — это нынешние мысы Дежнёва и Чукотский. Но как раз в этом он не был оригинален, да и вряд ли заслужил упрёк, поскольку ни размеры, ни рельеф Чукотки известны тогда не были [145], а Чукотский полуостров на картах соединялся с материком узким перешейком.

Пётр Андреевич Словцов

Куда обиднее, что за истёкшие двести лет никто из историков Арктики, насколько знаю, не пытался придать идее волока (очевидной для русских землепроходцев) разумный вид, не искал лёгкий волок из арктического бассейна в тихоокеанский. Ныне на точной карте он легко виден (см. задн. обложку).

Серьёзные возражения против схемы Миллера, если изредка и упоминаются, то не только без их анализа, но и прочтения (см. Прилож. 2); зато слабые возражения охотно переписываются и высмеиваются. Образцом может служить отношение к мнению Словцова, которого хотя бы упоминают (а то, что «у него было и есть не мало последователей» [Оглоблин, с. 18] — никогда).

В своих трудах Словцов был страстен до грубости, так что высмеивать его легко. Куда сложнее вникнуть в его доводы. Мне известен лишь один его критик, это архивист конца XIX века Николай Оглоблин (остальные уничижают Словцова, не читая). Он, высмеяв действительно смешные доводы Словцова, коснулся и двух серьёзных — что «Анадырь» Дежнёва это Чаун и что его «Нос» это мыс Шелагский. Возразить по существу Оглоблин не смог и даже (к его чести) не стал пытаться, но и их отверг. Увы, обратная эвристика взяла над ним верх: то, что противоречит аксиоме, не могло быть для него верным.

По первому доводу он ограничился забавной репликой, которая ничуть не лучше высмеянных им реплик словцовских:

«Но Чаун такая небольшая речка в сравнении с рекой Анадыром, да и реку Анадыр так хорошо узнали русские со времён открытия её Дежнёвым, что смешения тут не могло быть» [Оглоблин, с. 35–36].

Положим, могло, и бывало даже в годы Оглоблина [Бурыкин, с. 254], но суть не в этом. Суть в том, что Словцов писал про путаницу, имевшую место до открытия Анадыря. Она в самом деле была общей [Белов, 1948; 1973], и её в дни Оглоблина давно пора было описать, а не отрицать. Ныне никто не спорит, что слово «Анадырь» означало в дежнёвские годы две реки; но все молчат об этом. А Дежнёв был послан именно на Анадырь-Чаун и зимовал именно на нём. На самом Анадыре Дежнёв тоже был, однако все свидетельства об этом относятся к началу 1650 года и позже, и ни одно не касается выхода из него в море.

Второй довод (сходство мысов Шелагского и описанного Дежнёвым) Оглоблин назвал более серьёзным, сходство признал и заключил вот что:

«Сходство… конечно, дело возможное, но отсюда никак не следует, что Дежнёв не мог быть у Чукотского носа» (там же, с. 36).

Конечно, не следует, но речь-то о другом: показать надо, что Дежнёв там был. А если единственный описанный им объект похож на тот мыс, что вблизи Чауна, то зачем вообще говорить о походе вокруг Чукотки? Ведь конкретных сходств «Носа» с восточным мысом Азии нет, и сам Оглоблин их не привел. Вместо этого он ушёл на почву, казалось бы, более для него твёрдую:

«Если даже предположить, что именно мыс Шелагский есть Большой Каменный, по Дежнёву, — тогда будет странно, что такое небольшое расстояние от реки Колыма до мыса Шелагского (около 350 верст) проходилось Дежнёвым… ровно три месяца! 350 верст даже слабый коч Дежнёва мог при благоприятной погоде пройти в 5–10 дней, если даже не меньше. Дежнёву же погода именно благоприятствовала до Чукотского носа и переменилась к худшему только за носом, уже в конце сентября и позже. Очевидно, это возражение Словцова не выдерживает критики.»

Конечно, такая медленность плавания при удачной погоде была бы странной, но ведь странность — ещё не опровержение, да и нет этой странности у Дежнёва. Во-первых, он нигде не утверждал, что все три месяца плыл, причём на восток. Наказ, напомню, он имел в Чаунскую губу, где, видимо, и провел лето. Во-вторых, нигде не сказал, что общая катастрофа случилась у Носа — там только разбился один коч, и люди были спасены. В-третьих, об удачной погоде тоже ни слова — её позже додумали толкователи, чтобы объяснить чудесное молниеносное перемещение Дежнёва. И, в-четвертых, «возражение Словцова не выдерживает критики» лишь в случае, если поместить Нос в Берингов пролив — туда, где Словцов его видеть как раз отказывался.

Словом, Оглоблин показал лишь противоречие довода Словцова общепринятой аксиоме, в чем увидал опровержение — но не аксиомы (ее он не проверял), а довода Словцова. Типичная обратная эвристика. Она же заставила Оглоблина, честного исследователя архивов, в упор не увидеть главного свидетельства Стадухина (хотя оно целиком повторено в отписке Семёнова-Дежнёва): от места прошлогодней общей катастрофы кочей Стадухин вернулся на Колыму столь быстро, что оно не могло быть далеко от Чаунской губы.

Любопытную иллюстрацию ко всей теме дал в годы открытий Оглоблина исторический художник Клавдий Лебедев. Что он думал, не знаю, но на его картине «Экспедиция Дежнёва» (см. заднюю обложку) кочи, как и следует, это большие речные лодки, для моря малопригодные[146], зато годные, по разгрузке, для прохода шивер и для волока. У него они плывут на юг, притом летом (видно по теням и одежде) по обширному заливу (видно по мутной почти спокойной воде). В точности так и следовало им плыть в начале июля 1648 года Чаунской губой к чаунскому стану, но никак не в октябре Беринговым морем. И ведь Оглоблин был лучше других писавших, он все-таки видел критику. После него стали обычны лишь споры, как ещё красивей толковать то, что и так общепринято. Недавний пример приведен в Прилож. 2.

Сказки новые

Поскольку никакого зримого «Носа» между океанами не оказалось, «носом» был неоднократно истолкован весь Чукотский полуостров. Будто приверженцы данного «варианта» не знают, что сам этот полуостров был выявлен, притом вчерне, лишь в начале XVIII века. А поскольку никакого даже намёка на Тихий оекан у Дежнёва нет, то таковым не раз объявлена его реплика «Плыл морем акияном». Но выражение «морем акияном» прилагалось даже к пути с Двины на Печору вдоль берега (РИБ, стл. 1087).

Более того, Б. П. Полевой уверял, что Иван Рубец не только повторил Дежнёва (обошёл в одну короткую навигацию вокруг всей СВ Азии) и встретил дежнёвцев у мыса Гека (что при выходе в Берингово море), но и успел затем подняться по реке Камчатке до верховья. На самом деле, даже одно последнее — задача на целый сезон. Словно бы историк забыл, что у его героя был коч, а не катер на подводных крыльях. Вернее, однако, что он забыл арифметику.

С арифметикой у наших историков Арктики вообще неважно, её то и дело приносят в жертву, заставляя служить идеологии. Прочтя, например, отписку, в которой Исай Мезенец заявлял, что прошёл в коче от Колымы до Чаунской губы за двое суток (см. выше), пишут, что, следовательно, коч мог за лето обогнуть всю СВ Азию. Это примерно то же, что уверять, будто можно добежать из Москвы в Питер за 15 часов — бегают же стометровку за 10 секунд.

Основой подобных смелых уверений стало Полевому то, что окончанием пути Рубца в одном документе значится река Камчатка, а зимовка не помянута. Странно: ведь сам же Борис Петрович писал не раз, что Камчаткой в те годы, за полвека до открытия Камчатки (полуострова), назывались различные реки — например, приток Падерихи, притока Индигирки [Полевой, 1993, с. 38].

Не с одним, значит, Анадырем была путаница.

Попадала «река Камчатка» и на карты, и один пример стоит рассмотреть. На французской карте «Тартария» Гийома Делиля 1706 года (см. заднюю обложку) полуострова Камчатки ещё нет, а слово «Камчатка» есть: мы видим селение с этим названием у низовья реки, примерно на том месте, где должно быть низовье реки Анадырь.

Видимо, термин «река Камчатка» был чем-то легендарным (таким же, как «река Лама»), пока название не закрепилось за главной рекой вновь открытого полуострова. Она дала имя самому полуострову, с чем никто не спорит. В истории такое отмечено не раз — вспомним мифический средневековый «остров Brazil» в Южной Атлантике, давший впоследствии имя стране Бразилии.

Самое же интересное на карте Делиля другое. На восток от Лены правильно обозначены Омолой, Яна, Индигирка и Алазея, а вот Колымы почему-то нет, хотя она была давно известна на Западе. На ее месте река без имени, текущая прямо на север в округлую губу, замыкаемую островом. Чаун, да и только.

Сходство было бы поверхностным, если бы река не протекала по стране, обозначенной именем «Anadirskoi» — именно эту местность полагали Анадырским краем люди в кругу Дежнёва. И ближе к низовью реки значится кружок, а при нём надпись «Kiatacoa». Как раз примерно там должен был находиться тот острог, до которого не дошли кочи Рубца.

Если Дежнёв в самом деле представил схему своего похода на Анадырь (о ней сказано в его отписке), то она должна быть примерно такой, почти без подписей. Вернее всего, грамотей со слов неграмотного Дежнёва подписал лишь главное — прежде всего, спасший группу Дежнёва «стан» (видимо, названный по туземному урочищу, которое дошло до картографа как Kiatacoa) и Анадырский край, лежащий, по тогдашним понятиям, близ Ледовитого моря.

Карта, что и говорить, доверия не внушает — чего стоит хотя бы смешение Колымы с Чауном. Однако нам важно не качество карты, не то, стоял ли её автор на уровне знаний эпохи или же бездумно рисовал подряд всё, что текло в руки. Нам важно, что текло ему в руки. Как видим, к нему через полвека после Дежнёва (и за 30 лет до Миллера) попали эскиз Чаунской губы, название земли, по которой течет Чаун, — Анадырская, и обозначение становища на ней.

Кстати, если Дежнёв поначалу жил в стане, а затем построил зимовье вверху, за шиверами, то как проще всего было его назвать? Конечно, «Зашиверское». И оно на карту Делиля тоже, как видим, попало. Надо думать, носитель всех этих сведений покинул Дежнёва ещё до того, как тот стал строить свой знаменитый Анадырск ниже нынешнего села Марково. О странном перешейке с подписью «Горная цепь Нос», уходящем за край карты, здесь говорить не будем, поскольку он ничего для нашей темы не разъясняет (о нём см. Прилож. 3).

Но если в дежневское время кто-то помещал устье реки Камчатки к юго-востоку от устья Чауна, то и сообщения о достижении реки Камчатки, записанные в те годы, тоже следует относить к этим местам, а не слагать ещё одну патриотическую песнь (об открытии полуострова Камчатка за 30 лет до Атласова). Первопроходцы сделали так много, что в приписках не нуждаются.

* * *

Если бы вся игра словами про «великие плавания», коих не было, игра, в которой то и дело отменяются как история и география, так и арифметика, велась всерьёз, в том была бы уже клиника. Но, глядя, как игроки аккуратно изымают из своих построений всё «лишнее»[147] и притом процветают, вернее предположить иное — ими движет проверенная опытом уверенность, что любая ложь, если она «во славу», не только допустима, но и желанна обществом.

Миллера ещё можно понять — в его время расстояния не были известны, и он «позволил» Дежнёву высадиться у мыса Олюторского (1200 км в лодке открытым океаном в сезон осенних бурь), на что в текстах нет и намёка. Но как это смел повторить знаменитый Берг, академик от географии, через 180 лет?

Мне уже случилось допустить, что такая ложь была напоказ — пусть начальство и общество примут это всерьёз, а коллеги поймут вынужденную злую шутку [4–11, с. 255]. Теперь могу добавить, что коллеги Миллера надежд не оправдали: есть десятки карт XVIII века, в том числе западных, с уже довольно верными расстояниями, где путь Дежнёва простодушно уперся в мыс Олюторский.

Но не могу поверить, что никто из историков российской Арктики не видит у Стадухина даты: «И пришли на Ковыму реку в 158 году, сентября в 7 день», ставящей крест на всех домыслах о катастрофе отряда Попова-Дежнёва где-то у Берингова пролива. Не могу поверить, что никто из них не заметил дежнёвского «шли от нас снизу Анандыри товарищы наши промышленые люди», чётко указующего на устье этой «Анандыри» в Чаунской губе. И так далее.

Изъятия «лишнего» историки Арктики производят и из собственных трудов, следуя в этом великому предтече (см. известную статью меньшевика Павла Берлина[148]). Изъятия, произведённые М. И. Беловым, уже были рассмотрены мной ранее [4–11, с. 123–124 и 246], и похоже поступал и Б. П. Полевой.

Так, в 1981 году, публикуя свой рассказ о походе Рубца на «анадырскую» (на самом деле чаунскую) коргу, он сказал кое-что, раскрывавшее действительные места — и пункта назначения, и корги. Например, что Рубец в 170-м (1662) году отплыл с Лены, что заходил торговать в Усть-Янск, что в середине июля был отнюдь не на Чукотке, а еще в Нижне-Колымске, то есть едва ли мог до зимы уплыть далее мыса Шелагского и уж никак не далее мыса Аачим. А главное, что осенью того же 1662 года («в осень во 171 году») он пошел в дежневский острог (с. 133 и то же самое на с. 134), где потерял оба коча.

Поскольку его герой сразу же остался без кочей, а потому на Камчатку плавать не мог, Полевой окончил историю застенчивым сомнением:

«скорее всего… Иван Рубец за один навигационный сезон смог пройти из низовьев Лены до р. Камчатки. Но это не значит, что на поставленный в названии статьи вопрос можно дать безоговорочно положительный ответ» (с. 139).

Верно, не значит. Но, повторяя тот же сюжет о Рубце в 1993 году, автор «лишнее» изъял и потому мог уже ни в чем не сомневаться: его герой действительно прошел в одно лето от дельты Лены до верховьев Камчатки в коче.

Добавлю, что Белов всё-таки публиковал документы целиком, чем прочно занял место в исторической науке, независимо от своих комментариев, менявшихся по надобности. Полевой же о походе Рубца регулярно показывал лишь мелкие кусочки архивных текстов. Подозреваю, что полные тексты содержат ещё много «лишнего», например, более ясное указание места корги, на которой Рубец встретил дежневцев — не на беринговом берегу, а на арктическим.

А ведь цельную историю похода Дежнёва, изложенную выше, мне удалось выявить исключительно по полным публикациям текстов, обращая особое внимание на никогда не цитируемые места — те места, где, как пишет французский философ Бруно Латур, «вещи дают сдачи». Подробнее см. Прилож. 3.

* * *

Ну, а как в наши дни? В целом, насколько знаю, преобладает полное отсутствие размышлений, видно лишь желание вновь и вновь воспеть догму и показать свою верность ей. Для примера см. Прилож. 2, где автор хотя бы задаёт вопрос — верна ли догма; другие пишущие о Дежнёве не делают и этого.

Однако только что появилось необычное исследование покорения Сибири русскими, это книга М. А. Кречмара. В отношении Дежнёва она двойственна: в главе о Дежнёве нет ни слова о плавании вокруг Чукотки, и это верно, поскольку об этом молчат документы. Однако ему, путешествию в Тихий океан, отведено 7 строк в рассказе о трагическом плавании Попова-Анкудинова:

«Коч Дежнёва этим же штормом выбросило на берег значительно южнее устья Анадыря. В месте кораблекрушения отважные казаки сгородили какое-никакое зимовье и в нем перебедовали зиму, после чего по весне вышли на Анадырь, двинулись по нему и в конце концов осели в его среднем течении, в местности, густо населенной юкагирским племенем анаулов. Летом 1649 года отряд Дежнёва, в котором (внимание!) осталось всего двенадцать человек, погромил анаулов и взял небольшой ясак» [Кречмар, с. 180].

Хочется повторить: внимание! Найдите 5 противоречий с самим Дежнёвым. Все они, полагаю, сделаны не от плохого знания документов, а из естественного желания приблизить догму к реальности. Иными словами, не верит, по всей видимости, Михаил Арсеньевич в догму и предлагает читателю самому выбрать вариант — плавал Дежнёв вокруг Чукотки или нет.

Хотя науковеды многократно показывали, что ученым свойственно искать противоречия у противников, игнорируя собственные, не верится, что никто из авторов не видит вереницы противоречий «своей» догмы. И, если читать внимательно, то оказывается, что приём «умный поймет, а дурак не заметит» (отмеченный в 4–11 на с. 245, 246, 247 и 249) не умер с падением цензуры. Приведу ещё один пример касательно плавания Дежнёва.

Высокоучёный тополингвист Алексей Бурыкин нигде и ни в чём не спорит с догмой о Дежнёве, он даже кое-где пользуется ею как основой для своих построений. Но если Виктор Шмакин (из Прилож. 2) даже не пробует искать короткий волок между двумя Анадырями, прежним и нынешним, то топонимический материал то и дело побуждает Бурыкина заглядывать в подробную карту. Рано или поздно общий волок между тремя реками должен был, разумеется, броситься ему в глаза, и в недавней книге читаем [Бурыкин, с. 242]:

«„река Погыча“ — это… река Пучевеем (по-чукотски Пучьэвээм), впадающая в Чаунскую губу». «То, что реку Погычу перепутали с Анадырем» объяснимо тем, что «истоки Анадыря лежат очень близко к истокам двух названных рек».

Неужели, подумал я, автор не увидел того же самого с Чауном? Увидел:

«Возвращаясь из основанного им Анадырского острога в Нижнеколымск, он [Дежнёв] прошел бы мимо её [Погычи] истока, если бы дошёл до самых верховьев реки Анадырь — верховья реки Пучевеем были совсем рядом…» (с. 243).

Эти три точки принадлежат Бурыкину, причём сей беллетристический приём у него весьма редок. Только их, полагаю, поставил Алексей Алексеевич, чтобы дать понять догадливому читателю, что «совсем рядом» с истоком Анадыря, много ближе, чем Пучьэвээм с Анюем, лежит то, чего видеть не следует, — исток Чауна с отличным волоком в Анюй и Анадырь. Что стыдно повторять миллерову сказку про Берингов пролив, ибо реальный путь Дежнёва вот он.

7. Ядро сведений о знаменитом походе

Хотя отписки Дежнёва и его челобитные легко отличить от текстов других первопроходцев по малой связности и скачкам мысли, но только ли дело в его неграмотности и неумении выражать мысль? Уже многократно цитированный историк Белов указывал на иное: в работах о Дежнёве он дал красочное описание обстановки острой борьбы между отрядами первопроходцев, из которого легко видеть, что Дежнёву, поначалу небогатому и нечиновному, весьма полезно было скрыть свои пути и отправить конкурентов по пути ложному.

Если сведения документов намеренно невнятны, а порой и противоречивы, остаётся выявить непротиворечивое ядро явления (об этом понятии тоже см. книгу 4–11) деятельности Дежнёва в тех местах, какие он называл.

Ядро явления (события либо процесса) историку следует всегда строить самому, без оглядки на чьи-либо толкования, лишь глядя на карту, внимательно много раз перечитывая тексты документов, сопоставляя их и зная историю эпохи и региона в целом. В отношении знаменитого похода Дежнёва ядро выглядит (на основе всего выше сказанного) следующим образом.

* * *

Дежнёв получил в 1647 году наказ объясачить население «Анадыра» (Чауна) и поплыл для этого вместе с Федотом Алексеевым Поповым, посланным к Чаунской губе с другим заданием — за моржовой костью. Оба ожидали погоды безуспешно, но на другой год льды их пропустили. Войдя в Чаунскую губу, семь кочей вероятно встретили прошлогодних беглецов из Якутска и заведомо оставили там торгового человека Меркурьева с одним кочем и товарами, которые были излишни на промысле. Далее шесть кочей («на шти кочах», вспоминал Дежнёв) пошли из губы на добычу моржа, но чукчи их к лежбищу не допустили, и после стычки им пришлось уйти в море.

Все имели наказ лишь на поход до Чауна, плыть далее на восток не имели права, но плыли туда — очевидно, по воле бури. Она выбросила их на берег в разное время в разных местах. Одни погибли, другие (как сообщили на другой год Стадухину), поселились у «край моря» (видимо, у границы многолетних льдов, загородивших тогда пролив Лонга — см. Прилож. 3), третьи (Дежнёв и его уцелевшие спутники) вернулись по суше к Чаунской губе и достигли «стана». (Никаких сведений о том, что кто-то из отряда Попова-Дежнёва достиг Берингова пролива, в документах не имеется.)

Кто строил стан, неясно, но мы знаем, что в ту зиму жили там казаки-беглецы из Якутского острога и Меркурьев с товарами.

Зимуя, отряд Дежнёва (выжило 12 или 13 человек) убедился, что Чаун необитаем (а нынешний Анадырь был до походов Дежнёва и Стадухина заселён). Вернуться на Колыму без добычи они не имели права и лето 1649 года, вернее всего, уделили заготовке еды и шитью одежды и обуви из шкур. Осенью перешли в половодье («по полеводе») на нынешний Анадырь и стали строить «ясашное зимовье» — избы и амбары. Отряд Никиты Семёнова, пришедший с Анюя в апреле 1650 года, нашёл уже готовое зимовье. Туда же «снизу Анандыри» (т. е. с прежнего «стана» на Чауне) тот же Меркурьев повёз для Дежнёва еду и одежду, но его отряд был ограблен и (частично?) истреблён Стадухиным.

Когда отряд Дежнёва пополнился горсткой беглых, а также отрядом «гулящих» казаков и охотников во главе с Никитой Семеновым, они вместе смогли объясачить анаулов по среднему течению Анадыря[149]. Это Дежнёв в последующих записях называл своею первой основной заслугой.

Вскоре, теснимый Стадухиным, он учинил неудачный поход на реку Пенжину («Пянжын»), а путь к ней лежит тоже от среднего Анадыря. То есть Дежнёв действительно был на среднем Анадыре. Был ли он на нижнем (на пятнадцать вёрст ниже нынешнего с. Марково), данных нет.

После неуспешной попытки открыть Пенжинский край, Дежнёв оставил это дело Стадухину, а сам ушел со своим отрядом на морской промысел, причём несомненно на арктический берег. Там Дежнёв «отгромил» женщину Федота, сообщившую о судьбе погибшего отряда.

Достиг ли Дежнёв Тихого океана, неясно. Возможно, его открыл (с севера Тихий океан ещё никому в Европе не был известен) знаменитый первопроходец Курбат Иванов, сменивший Дежнёва в 1659 году в должности анадырского приказчика и уже известный тогда как первый русский, дошедший до Байкала (1643 г.). Во всяком случае, Курбат заведомо спустился по Анадырю и вышел в Берингово море, что видно из его отписки [РМ, с. 268–271]. Есть мнение, что Анадырский острог отстроил тоже Курбат Иванов:

«С приходом Иванова начался „государственный“ период существования Анадырского острога. То есть именно Иванов сделал острог из зимовья, установив загородню и построив аманатскую избу» [Кречмар, с. 182].

Второй своей основной заслугой Дежнёв полагал открытие моржовой корги. Его слова: «А зверей промышлять ходили четыржды» естественно понимать как 4 похода на эту коргу. Она, тем самым, была сравнительно недалеко. Лишь одна корга удовлетворяет всем свидетельствам — лежбище у мыса Песчаного в Малом Чаунском проливе, однако спор со Стадухиным шел явно не за неё. Возможно, что они вообще имели в виду разные объекты: Стадухин — коргу за мысом Аачим, Дежнев же — коргу у мыса Песчаный.

Дежнёв нигде не сказал о том, что открыл две корги, но после его отбытия на Колыму Курбат Иванов описал в 1660 году (пустую) коргу на Беринговом берегу, и её открытие часто приписывают Дежнёву (см. Прилож. 4).

* * *

Вот и всё наличное ядро данных о достижениях Дежнёва на реке Анадырь. Оно говорит о себе само: факты ложатся в целое.

Периферия сведений об этом круге событий весьма скудна, как и должно быть с надежной моделью явления. Таково сообщение пленников Стадухина: «реки мы близко не знаем», противоречащее карте местности: позади места допроса текут реки Чаунской губы, а впереди река Пегтымель. Свидетельство можно попросту отбросить как ложное (Стадухин и пленники могли не понять друг друга — в обстановке пытки это немудрено), а можно придумать ему толкования — не в этом суть. К периферии следует отнести также сведения о споре Дежнёва со Стадухиным о праве на коргу: вернее всего, она была у мыса Аачим, но прямых доказательств этому нет.

Наоборот, периферия утверждений о плавании Дежнёва вокруг Чукотки весьма обширна [4–11, с. 255], тогда как ядро их скудно — потому что утверждения не образуют ничего цельного.

Дошел ли Дежнёв до устья Анадыря и выходил ли в Берингово море, неясно, а о плавании вокруг Чукотки в донесениях Дежнёва и его современников никаких сведений вообще нет. Все они измышлены посредством обратной эвристики, видимо, из патриотических побуждений. Эта логическая ошибка пишущих, разумеется, не умаляет замечательного подвига первопроходцев.

Умер Дежнёв в 1673 году в Москве, снова привезя богатую казну.

8. Значение похода Дежнёва

Дежнёв открыл для русских собственно Анадырь, в 1651 году открыл на нём племя анаулов, вероятное ответвление племени юкагиров, и объясачил их. Тогда же или позже он основал зимовье, будущий острог Анадырск (15 км ниже нынешнего села Марково, на 500 км выше устья Анадыря), который вскоре потерял хозяйственное значение, однако служил базой для всех походов на Камчатку вплоть до открытия морского пути туда (в 1716 г.). Дежнёв много сообщал о столкновениях с юкагирами и коряками, но с чукчами встреч почти или вовсе не имел. Ближайшие к его зимовьям чукчи жили тогда, согласно нынешним данным, в устье реки Канчалан [Зуев, 2009, с. 41], имеющей общее устье с Анадырем, примерно в 380 км по прямой к востоку от Анадырского острога. Его «чюхчи» это эскимосы, жившие тогда у мыса Шелагского. Согласно его отпискам, вокруг острога он воевал с юкагирами (ходынцами и чуванцами).

Этого и многого другого из истории мы не знали бы, не будь Дежнёв признан великим мореплавателем, достойным самого тщательного изучения. Уже одного этого хватит, чтобы простить Миллеру его «патриотический» перегиб. На самом деле размахом походов и злодеяний Семен Дежнёв явно уступал и Ерофею Хабарову, и Михаилу Стадухину, и Курбату Иванову, и, позже него, Владимиру Атласову, что хорошо видно из книги [Кречмар]. В ней впервые, насколько знаю, русские первопроходцы прямо названы конкистадорами. Словом, полное описание «сибирской жути» едва начато.

Если Дежнёв в самом деле проплыл Анадырь до устья, то Тихий океан открыл для России он, хоть и не заметил этого (Колумб тоже не заметил, что открыл Америку). Более того, этим он открыл север Тихого океана и для Европы. Возможно, что это сделал не он, а (тоже не заметив) Курбат Иванов, которому принадлежит первое описание плавания по Анадырскому заливу. И это особенно удивительно: ведь Курбат дал первое описание части Байкала, а всего лишь через 17 лет он же — части берега Тихого океана.

Кроме того, поход Дежнёва важен тем, что его изучение помогает понять неотъемлемое свойство всей истории освоения русскими Северо-Востока — зависимость всех от чиновника. Ни в одном документе дежневской поры нет и намека на легальную возможность даже краткого самовольного продвижения.

Как служилый (казак и стрелец), так и частное лицо (купец и промышленник, т. е. профессиональный охотник или рыбак), должен был либо собрать собственный отряд и получить наказ от приказчика (для крупного похода — от воеводы), либо войти в чей-то отряд покручеником или просто «товарищем». Иных, кроме включенных приказчиком в список, не полагалось.

На самом деле нелегалы, конечно, то и дело мелькают в документах. Это «гулящие» (без определенного занятия), «безпроездные» (не имевшие права на проезд туда, где обнаружены) и «беглые» (те, кого полагают преступниками). Причем власти явно не могли ещё обуздать нелегалов, а потому терпели их использование Дежнёвым и другими легальными первопроходцами.

И Дежнёв был мастер улаживать отношения своего начальства со своими подчиненными и с нелегалами. Пишут, что он так же хорошо улаживал отношения и с остальными людьми, но это не вполне так. Он, как и многие другие, писал доносы на своих конкурентов, например, на Стадухина и Селиверстова, а от своего прежнего начальника Стадухина даже был вынужден бежать. Местных же жителей он, как и другие, разорял и убивал при первой встрече, сразу, а мирные отношения налаживал позже, через взятых им аманатов.

В какой исторический момент вольный первопроходец (так заметный ещё в документах об освоении юга Таймыра в 1620-х годах), стал лицом преследуемым, не знаю. Зато вижу, что первопроходец на Хатанге был ещё вольным охотником, избегающим чиновника, а на Колыме и Чауне он сам уже — мелкий чиновник, надзирающий за купцом и своим младшим «товарищем».

Как ни обидно, изучать Дежнёва можно сегодня только по подлинным текстам его и лиц его круга. Казалось бы, о нем так много написано, и с различных позиций, и всё же тот, кто сам не читал отписок, челобитных и изветов (доносов), сразу виден. Так, Герард Миллер писал по документам, а Фердинанд Врангель — по Миллеру, однако у Миллера мир первопроходцев виден, а у Врангеля — нет. Он мог, например, рассказ о Дежнёве заключить так:

«К чести наших соотечественников прибавить можно, что жадность корысти, побуждая их на отважные предприятия, не ознаменовывалась бесчеловечными поступками, как ненасытная алчность к золоту испанцев в Перу и Мексике».

Или: Врангель сам не читал дежнёвского «отгромил у коряков якутскую бабу Федота Алексеева», а потому всю сцену увидал поэтически:

«Дежнёв… держался берега, видел коряков и между ними узнал якутку, жившую прежде с Федотом Алексеевым»

[Врангель, 1948, с. 13, 14].

И в нынешних исследованиях видим то же самое. Так, в работах Андрея Зуева, в основной части прекрасных, анализ событий по источникам начат после похода Дежнёва, а тот дан по чужим книгам. Поэтому оказался совсем опущенным тот факт, что и Дежнёв, и Стадухин (он особенно), и остальные «громили иноземцев» при первых с ними встречах сразу же, в порядке знакомства, о чём откровенно сообщали в отписках начальству. При чтении их отписок рушится общепринятое, в том числе принятое Зуевым, уверение [Зуев, 2009, с. 36 и далее], что российская власть наставляла первопроходцев к доброте, что силу применяли в ответ на силу, а всё иное было отклонением от нормы.

Здесь Зуев несколько отстал даже от Врангеля, писавшего:

«Дежнёв с товарищами пошел вверх рекою, и был так счастлив, что встретился с малочисленным поколением жителей сих мест, называвшихся анаулами, которые заплатили ему первый ясак, но впоследствии за оказанную ими непокорность были совершенно истреблены» [Врангель, 1948, с. 14].

Итог такой деятельности Дежнёва и следующих был плачевным: анадырских приказчиков местные жители стали регулярно убивать:

«Сын боярский Иван Львов был… одним из приказчиков Анадырского острога с 1710 до 1714 г. В порядке редкого исключения он не был, подобно другим приказчикам, убит, жил затем в Якутске» [Ефимов, 1950, с. 110].

В недавние годы сведения о жестокости русских завоеваний стали проникать, как отмечено в рецензии [Михайлов], даже в учебную литературу. И пришло время показать, что историю, вошедшую в учебники, нельзя понять без уяснения сути её первых событий, её первопроходчества.

Если роль католической церкви в завоеваниях достаточно ясна, то православный поп не виден еще среди первопроходцев вообще. К тому же Серафим Шашков (рано умерший историк-публицист), привел [Шашков, с. 111] поразительный закон, согласно которому захваченный в рабство мог быть возвращен обратно, лишь пока его не успели окрестить.

Все пасторы с самого начала завоеваний сознательно стремились «подчинить себе все души, которые будут спасены» [Харт, с. 36], и быстро поделились на могущественных сторонников разбоя и бессильных сторонников милосердия. Попы, наоборот, появлялись лишь после замирениия «инородцев» и занимались (видимо, сразу же) «крещением в неволю» [Шашков, с. 122].

Всё это нужно для понимания истории вообще, а не только Арктики, для чего следует знать и условия жизни самих первопроходцев. Михайло Стадухин, например, писал, что покупал для своего похода хлеб по 8 руб. пуд [РМ, с. 117], а Курбат Иванов писал, что его люди платили в Анадырском остроге заезжему купцу по ценам неимоверным — например, по 3 руб. за аршин холста [РМ, с. 270]. И это при жаловании в 5–9 руб. в год. Тем самым, грабёж (сверх ясака) был неизбежен, он был основным заработком.

Ещё стоит заметить: обычные в литературе фразы о вольных землепроходцах и мореходах, свершавших открытия «под предводительством казачьего атамана Семена Дежнёва», ложны — не только по всему тому, что выше сказано, но и потому, что все подвиги Дежнёв свершил рядовым казаком. Он никогда фактическим атаманом не был, да и формальным стал после своих походов.

В 1664 году, прибыв в Москву в составе отряда, привезшего ценнейшую соболиную и моржовую казну[150], Дежнёв подал челобитную, где, перечислив свои заслуги (открытие лежбища, открытие и объясачение воинственных анаулов) и свое якобы бедственное положение — неоплатные долги, невыплаченное за 19 лет жалованье (по сравнению с его состоянием оно было символическим, что не мешало ему его просить), предлагал поверстать его чином сотника. Вряд ли Дежнёв рассчитывал на повышение сразу через 2 чина в третий — вернее, он просил с завышением, чтобы получить чин пятидесятника, а не десятника. Но в Москве, в Сибирском приказе, сочли иначе: в Якутске тогда пустовал только чин атамана, каковой просителю и вручили — см. у Оглоблина.

Никаких атаманских дел в Якутске не было (казаки служили прямо воеводам), и Дежнёв, уже пожилой, получил наказ плыть приказчиком на зимовье (что делал и прежде, будучи рядовым). И сыновья его служили рядовыми казаками (возможно, что младший был ещё и купцом). Жалованье Дежнёву оставили прежнее, почти символическое: 9 руб. в год[151], и то приходилось выпрашивать [Белов, 1948, с. 153]. Впрочем, Дежнёв был в то время достаточно богат, разбогатев как «на дальних службах» (более всего на моржовой кости), так и в Москве, о чём можно прочесть у Оглоблина.

Зато вторая его жена сумела воспользоваться положением атаманши:

«Известно, что единственной женщиной, которой было разрешено сопровождать мужа на место удалённой службы, была Кантемина Архипова, жена Семёна Дежнёва, которая в 1679 (в 1677 — Ю. Ч.) г. получила это разрешение от якутского воеводы» [Старков, 2013, с. 297–298].

Рискованно писать, что такое разрешение было одно-единственное, однако важнее другое: кто не читал отписок Дежнёва и других, тот сочтёт, конечно, что одна лишь Кантемина (вероятно, вернее — Капитолина) плавала на коче в дальние края, что она была, так сказать, «первой полярницей», лет на семьдесят опередив Татьяну Прончищеву (о которой см. Очерк 4). Обе, кстати, зимовали в Усть-Оленьке — самом северном тогда селении Евразии (см. Прилож. 5).

Но были на кочах «полярницы» и до них: отписки полны упоминаний о ясырках (рабынях) первопроходцев, притом плывших не на устроенное зимовье, как Кантемина, а в неведомую даль. Вспомним хотя бы ясырку по имени Калиба (см. выше, с. 116) или ту «Федотову бабу», что «отгро-мил» Дежнёв, а также тех двух наложниц, что плыли на коче у Рубца сразу вместе. Притом рабыни заведомо вели хозяйство мореходов, чего об атаманше уверенно сказать нельзя.

* * *

Само достижение Тихого океана в середине XVII века — неважно, Семёном Дежнёвым или Курбатом Ивановым, достойно восхищения. Подумать только: Курбат открыл Байкал и он же — Берингово море. Любопытно, что Джон Бейкер, ведущий английский историк географии, был восхищён этим:

«Продвижение русских через Сибирь в течение XVII в. шло с ошеломляющей быстротой. Успех русских отчасти объясняется наличием таких удобных путей сообщения, какими являются речные системы Северной Азии, хотя преувеличивать значения этого фактора не следует… На долю этого безвестного воинства достается такой подвиг, который навсегда останется памятником его мужеству и предприимчивости и равного которому не свершил никакой другой европейский народ» (Бейкер Дж. История география, открытий и исследований. М., 1950, с. 231).

Любопытно, что ни в этом руководстве, ни в более подробных своих книгах он предпочёл не касаться истории Дежнёва. Не сказал он и того, чем же объясним подвиг русских, кроме наличия рек. Мы уже касались этого вопроса в конце Очерка 4: русские как народ проявили в ту эпоху всплеск активности.

Пусть жестокость первопроходцев была избыточна для пользы их же дела, но, осуждая жестокость, не снимают ведь с карты имена конкистадоров и пиратов. А поскольку древний открыватель мыса Дежнёва и Берингова пролива неизвестен (ещё на картах эпохи Возрождения там значится пролив Аниан), и поскольку не всегда имена первопроходцев присвоены тем местам, где они бывали (вспомним государство Колумбию в Южной Америке и дистрикт Колумбию в Северной), то, на мой взгляд, мыс Дежнёва носит его имя заслуженно.

В 1898 г. мыс Восточный получил имя Дежнёва, и в 1910 г. близ мыса водружен крест в его память. Вероятно, на снимке есть и капитан 2 ранга Александр Колчак.

При публикации снимка сибиревед Сергей Середонин, не споря с официальной версией, написал, однако: «Дежнёв, не подозревавший всей важности своего подвига, мог описать такими словами мысы Чаунский, Шелагский… и оттуда сухим путём добраться до Анадыря» [АР-1, с. 17]

Мыс Преображения

(повесть-исследование)

Фото 2003 года, август

Фото 1956 года, август

Вступление

На Преображенском мысу нет памятника. А жаль.

Взгляните на карту в начале книги, перед титулом. На самом-самом севере Восточной Якутии, в семистах километрах за Полярным кругом, есть мыс Святой Нос. Как это далеко, понять из Москвы или Петербурга трудно.

Для москвича Питер — город северный: четыре градуса вверх по меридиану. Отложите эти четыре градуса на север снова, от питерской параллели — окажетесь среди северной тайги, у Архангельска. Отложите ещё раз — попадёте на широту Мурманска, где кустарниковая тундра с карликовыми берёзками. В третий раз игла вашего циркуля встанет среди голубой глади карты (Баренцево море), на широте Маточкина Шара — пролива, делящего пополам Новую Землю. Там в горах ледники, а в низовьях тундра, но уже тундра арктическая, даже без карликовых деревец.

А теперь перенеситесь мысленно в пространстве и во времени. В пространстве — на восток, на 8 часовых поясов, на треть планеты. Во времени — на сто с лишним лет в прошлое, когда мыса Преображенского никто ещё не знал, когда беда по льду к его граниту ещё только подбиралась.

На питерской широте, у Охотска, попадёте вы уже не в привычный питерцу хвойно-лиственный лес и даже не в густую архангельскую тайгу, а в тайгу северо-восточную, разреженную — чем дальше на восток, тем суровей климат. Сделаем шаг на север циркулем на четыре градуса от Охотска, через океан болот и редколесья — и мы на «полюсе холода», у Оймякона. Ещё шаг на четыре градуса через тот же безбрежный лесо-болотный океан, и в горах вы уже увидите кустарники тундры, а то и голые россыпи. Шаг третий приведёт вас в арктическую моховую тундру с редкими кустарничками, к голым каменным холмам и невысокому гранитному кряжу, уходящему мысом в мелкое ледовитое море — это и есть Святой Нос.

Мыс Святой Нос

Вот отсюда наш путь на север и начнётся. Причём нет у нас ни аэросаней — мчать по заснеженным льдам, ни радио — узнать о шторме или просить помощь, ни запаса консервов и керосина, ни даже запасной обуви. А идти надо — спасать учителя.

За мысом — Новосибирские острова: сперва Большой Ляховский, затем Малый — и оба покрыты арктической тундрой, в обилии привлекающей по весне стада диких оленей, а за ними — волков и, конечно, охотников. Затем снова широкий пролив — Санникова, а там огромная земля, с Крым без Керчи величиной и без названья.

Почему без названья? Да слишком она быстро меняется. Половину её составляет остров Котельный. Купец и охотник Иван Ляхов, первым побывавший на нём в 1773 году, покинул его столь спешно, что оставил там большую ценность, медный котёл. Эта холмистая страна на картах значится как арктическая пустыня. Но, не зная наших классификаций, олени и сюда стремятся по весне стадами через лёд — для них это вовсе не пустыня, а корм без гнуса. Среди скал и холмов, то покрытых кое-где лишайниками, травкой и мелкими кустиками, то совсем голых, текут здесь по 2–3 месяца в году речки, богатые рыбой.

К востоку каменные холмы Котельного сменяются Землей Бунге. Странная это земля — остров не остров, отмель не отмель — огромный (длинней Абхазии) ровный песчаный пляж, а вдоль него даже в разгар лета всюду натыканы севшие на мель ледяные горы. Зовут их здесь стамухами.

Первым тот пляж пересёк весной 1805 года купец и охотник Яков Санников. Непонятной земле он имени не дал, и лишь много позже назвали её в честь Александра Бунге, врача и зоолога, побывавшего здесь через 80 лет после Санникова.

Новосибирские острова. От острова Мал. Ляховского до мыса Медвежьего 55 км

О появлении столь странной земли есть разные мнения, и похоже на правду такое: это дельта древней реки, низовье которой ушло под воду, а основная часть известна ныне как река Яна. На этой реке стоит Верхоянск, знаменитое место царской ссылки, сто лет назад считавшееся «полюсом холода» Северного полушария (уже в советское время выяснилось, что есть место ещё холоднее: оно оказалось восточнее, в посёлке Оймякон на реке Индигирке). А в устье Яны есть два сельца: Усть-Янск, родина Санникова, и, на 30 вёрст выше, Казачье. Второе крупней и в интересующее нас время, сто лет назад, было центром Усть-Янского улуса Якутской области.

Как и все, искал Санников на островах песцов и Мамонтову кость, в обилии оставшуюся от ледниковой эпохи. (У Арктики долгая память.) Только отличала его ото всех неуёмная страсть — искать новые земли. Вот и теперь за песчаной пустыней нашёл он пролив (вскоре названный проливом Геденштрома), а за ним — тоже огромный остров, но не каменный, а из песка со льдом. Называется он Фаддеевским — по имени охотника, шедшего следом за Санниковым и сложившего здесь из плавника (выброшенных морем брёвен) летнюю избушку. Такие избушки звали здесь поварнями.

А Санников поварен не ставил, он шёл и шёл дальше. Прошёл по Фаддеевскому сто вёрст берегом, ставшим среди лета из ледяной тверди ледяным болотом (помните? Суровый Данте наделил ледяными болотами ад), увидал ещё пролив и за ним опять неизведанную землю. Переплыть пролив нельзя (запомним это!), ибо тут всё лето сильное течение гонит массу крупных и мелких льди, с грохотом крушащих стамухи.

Лишь на другой год, весной, попал Санников по льду на ту землю, но назвать её и пролив опять пришлось не ему: это сделал ссыльный чиновник Матвей Геденштром, окрестивший пролив Благовещенским, а землю — Новой Сибирью. Он надеялся, что она — новый материк, за приобщение коего российской короне ему позволят вернуться в Россию. И, представьте, позволили, хотя Новая Сибирь оказалась островом, немногим больше Фаддеевского, только лёд смешан здесь не с песком, а с глиной.

Остров низок, болотист, лишь кое-где из тощей тундры (арктической пустыни), вспученной небольшими холмами, торчат утёсы, да у Благовещенского пролива далеко на север выдается в Ледовитый океан слоистый каменный кряж. Северный обрыв кряжа — мыс Высокий, 51 метр над уровнем моря, которое в то время почти никогда не таяло. 51 метр — это как 18-й этаж нынешнего панельного дома, так что видно с него далёко.

Санников взошёл сюда весной 1810 года, вгляделся в сверкающую ледяную даль и увидал на северо-востоке «синеву, подобную отдалённой земле». Однажды ему уже посчастливилось открыть по такой синеве остров Столбовой (к юго-западу от Котельного), и теперь он, конечно же, погнал своих собак на морской лёд. Вёрст 25 ему удавалось петлять в своей нарте среди груд торосов, но затем он был остановлен бескрайней, вправо и влево, полыньёй. Позже её назвали «Великая Сибирская полынья».

Примерно тогда же и вроде бы то же самое видел и Геденштром с другого (восточного) конца Новой Сибири и съездил по льду с тем же успехом. Больше никто земли в той стороне не видал. Зато сам Санников бывал в тех местах не раз и провёл однажды целое лето западнее — на севере Котельного. Разумеется, там он тоже вглядывался в северную даль и вот однажды увидал огромные сине-чёрные горы. Добраться до них здесь также не дала бескрайняя полынья, но Санников был уверен, что видел землю, а не мираж. И ему поверили — как не верить тому, кто открыл уже так много земель? Геденштром поспешил нанести на карту «Землю Санникова», и она жила в науке сто лет.

Земля Санникова. Фрагмент карты Геденштрома (1811 г.) от «зимовья Устья Янского» (слева внизу) до «Земли, виденной Санниковым» (вверху).

1 — остров Столбовой. 2 — остров Котельный: 3 — Земля Бунге. 4 — мыс Высокий

Новосибирские острова — удивительный мир, где ледниковый период всё ещё не кончился: изрядная их часть — не земля и не камень, а лёд, покрытый слоем глины, камней и песка, тысячелетиями медленно тающий в холодном мелком море. Потеряв ледяную опору, породы смещаются, очертания островов то и дело меняются. Вот и мыс Высокий осел за сто лет на два метра. В основном же наоборот: земля, освобождаясь от тяжести льдов, подымается, поскольку последние полтора века Арктика понемногу теплеет. Пролив Геденштрома стал заливом, так что Котельный и Фаддеевский соединились в один массив, обнимающий собою Землю Бунге. Названья ему (двойному острову с огромной отмелью посередь) пока не придумали.

Другие острова, наоборот, бесследно растаяли, хотя не раз служили не только пристанищем путникам, но и местом, где хранили припасы. Вот и о Земле Санникова говорят: видел, дескать, её охотник, да растаяла она. Другие не верят — не могли столь высокие горы стаять за сто лет. Вспоминают, как коварен арктический горизонт: прогретый воздух над ледяным простором образует линзы, и далекое кажется близким. Мог-де Санников разглядывать через такую линзу ряд далеких торосов или стамух.

Но это теперь, когда аэросъёмкой отснята вся Арктика, легко говорить — нет той земли. Сто же лет назад говорили совсем иное: вспоминали, что в другой стороне, на северо-северо-востоке от Новой Сибири, там, куда глядел Санников с мыса Высокого, земля как раз оказалась. Это — остров Беннета, предмет нашего рассказа и цель пути нашего героя.

Не в пример Новой Сибири, остров скалист, и на целых 420 метров поднялея здесь ледяной купол, скрывающий бывший вулкан. Это — высшая точка всего Новосибирского архипелага, гора Де-Лонга.

Лейтенант Джордж Де-Лонг, 37-летний американский полярник, пришёл сюда в августе 1881 года, пришел, как ни странно, с севера. Его судно, искавшее путь к Полюсу, было раздавлено льдами, и Де-Лонг повёл команду на юг, к Новой Сибири, повёл пешком, через расползающиеся летние льды океана. Показалась неизвестная земля, её 17 дней видели и стремились к ней, но льды несли полярников мимо.

Лейтенант Де-Лонг

И почти уж пронесли, но вдруг ледяное поле зацепилось краем за скалу на краю острова и стало поворачиваться. Чудом успели сбросить на крохотную полоску стоячего льда под скалой огромный обоз — лодки, сани, припасы, собаки. Тут край ледяного поля откололся, так что последние несколько человек (в том числе сам Де-Лонг) оказались в ледяной каше. Выбрались на берег и тут же полезли по крутой базальтовой осыпи вверх. Мокрые, на дрожащих ногах, поставили флаг, звёздно-полосатый флаг. Под ним остров значился до 1926 года.

Мыс Эмма, фото 1956 г.

После троекратного «ура» Де-Лонг объявил, кутаясь на ветру в чужую куртку, что нарекает остров именем газетчика Гордона Беннета, оплатившего экспедицию; а юго-западный мыс, давший им краткий приют, — именем Эммы, своей далекой жены (через три месяца — вдовы). Больше он ничего на острове не назвал.

«Заря» в Норвегии под флагом Санкт- Петербургского яхт-клуба

От мыса Эмма остров вытянут на северо-восток, как мы теперь знаем, на 32 километра. За мысом — гора Де-Лонга, за нею — широкий ледяной купол чуть пониже, занявший половину острова. Купол довольно плоский, и на него, как выяснилось через 75 лет, может даже сесть небольшой самолёт. Это — гора Толля.

Эдуард Васильевич Толль

Геолог Эдуард Толль, остзейский барон, был фанатиком Севера. Он исходил Новосибирские острова по топкой тундре, по рыхлому снегу, по лопавшемуся от лютой стужи льду. И вот, летом 1886 года, он увидал то же самое, что когда-то Санников, — плоские синие горы к северу от Котельного. Он уверовал в Землю Санникова и 15 лет мечтал попасть на неё.

Наконец, в сентябре 1901 года Толль, сорокадвухлетний начальник Русской полярной экспедиции, попал сюда снова. С мостика экспедиционного судна «Заря» увидал мыс Эмма и венчающий его ледяной купол, всех тогда восхитивший. Толль тут же дал ему имя Де-Лонга, после которого никто на острове ещё не бывал. Подойти к острову не дали плавучие льды, и «Заря»[152] ушла зимовать на Котельный. Оттуда в июне 1902 года Толль ушёл на Новую Сибирь, ушёл по льду пешком, с тремя спутниками и двумя байдарами на двух нартах. Чтобы оттуда идти на Беннета, а с него, на Землю Санникова, цель толлевой жизни.

Мог ли Санников видеть с мыса Высокого гору Де-Лонга? Между ними 137 километров. Это — как увидать из окна 18-го этажа в Твери Останкинскую телебашню в Москве, точнее — холм той же высоты. Такой была тогда гора Де-Лонга (с тех пор она изрядно обтаяла). Геометрически это невозможно, но не помогла ли Санникову рефракция (воздушная линза)? Для нас это — вопрос любопытства, но для Толля тут был стержень жизненной программы: Если Санников на самом деле видел остров Беннета, то видел и неведомую Землю Санникова, а значит, искать её следует.

На обычных картах, какими торгуют в магазинах, остров Беннета похож на дохлого жучка, спинкой выгнутого к Полюсу. Свою головку (мыс Эмма) жучок обратил на юго-запад, к Котельному, а сжатые под брюшком лапки (полуостров Чернышёва) — к Чукотке. Больше ничего не видать. Не углядеть и мыса Преображенского.

Мыс этот — гранитный откос полукругом, поверху его базальт плоской россыпью (в мезозойскую эру тут текла лава) с островками гранита. На таком вот островке средь обломков застывшего древнего огня мне и видится бронзовый памятник.

Ветровая рубаха, в сапоги заправлены брезентовые штаны, в руке планшет с картой, на поясе висит молоток геолога, за спиной винтовка винчестер. И только сдвинутая на затылок мятая фуражка выдаёт русского морского офицера.

Не идущий ветру навстречу, не с показным мужеством на лице — видится мне будущий бронзовый лейтенант грустным. Худой и невысокий, не под стать могучим поморам, он, чуть склонив отягчённую носом-утюгом голову, смотрит исподлобья на юг, в ледовое море, навсегда поглотившее учителя.

И верится, что памятник поставят. Стоит же памятный столб Челюскину на мысе его имени, в самой северной точке материка Евразия. Мало кто его видит, но он есть, и можно посмотреть фотографию. Пусть и тут будут видеть его редко, зато все будут знать, что он есть, что подлинное, неброское, величие духа не забыто.

Глава 1

Отчаянный лейтенант

Не скажетъ ни камень,

Ни крестъ, гдѣ легли

Во славу мы Русскаго Флага

Евгения Студенская, «Варяг», 1904

Снять Толля и его спутников с Беннета должна была «Заря», но льды оказались куда злее прошлогодних — даже увидать остров с судна не удалось. 7 сентября 1902 года, дожигая последний уголь, искалеченная льдами «Заря» еле доползла до бухты Тикси, что рядом с устьем Лены, на самом востоке её обширной дельты. Ныне здесь город с портом и аэропортом, а в те годы жила одна лишь норвежская семья.

Дай Бог, перезимует Толль на Беннете. Если, конечно, успел запастись дичью.

А у Беннета колыхалась среди льдин открытая чёрная вода, и люди приходили к мысу Эмма смотреть, ожидая помощи, на злое чудо природы — Великую Сибирскую полынью. Поразительно: она никогда толком не замерзает среди моря, никогда толком не тающего. Смотрели в раскрытую свою могилу.

Уговор был — ждать «Зарю» до 3 сентября, однако Толль провёл у мыса Эмма ещё десять дней. Спутник Толля Фридрих Зееберг, 30-летний астроном, много раз шарил биноклем по южному горизонту, но тщетно.

Дольше ждать не имело смысла, надо было работать — продолжать обследовать остров. Как он выглядел в те дни, мы примерно знаем со слов полярника, попавшего туда в точно такое же холодное лето:

«5 сентября исчезли моевки, плавунчики, 13-ого бургомистры. Последней птицей, покинувшей остров, была одинокая пуночка. 15 сентября рано утром она прилетела к палаткам, кормилась здесь, собирала крошки, а в середине дня её уже видели над прибрежными льдами летящей к югу. В это же время перестали показываться в разводьях моржи. Куда-то к кромке льда откочевали медведи, а вслед за ними в поисках поживы и песцы. Остров опустел. Зима безраздельно вступила в свои права»[153].

Но советские полярники ждали самолёта, а для Толля и Зееберга начинался вынужденный рабочий сезон.

Тем временем в Тикси к «Заре» подошел, как было давно договорено и оплачено, старый пароход «Лена», пришедший ещё 25 лет назад по морю, с Норденшельдом — единственный на Лене морской пароход. Принадлежал он теперь купчихе Громовой. Перегрузив с борта на борт имущество экспедиции, полярники перешли на «Лену» и печальные отбыли на юг. Без Толля.

В селе Булун, в низовьях Лены (теперь того села нет, а тогда был центр улуса), пошли в баню, щелявую казённую баню, где тянуло сквозняком. Здоровенные бородачи лишь матюгнулись — то ли дело на «Заре» баня! — а вот носатый лейтенант простудился и слёг с тяжёлой ангиной. Его спутники, два года видавшие зелень только робкую, только под сапогами и только коротким летом, целыми днями с восторгом глядели с палубы на изобилие жизни: на плывущие мимо них сопки — огненные в полнеба ковры лиственничной тайги с тёмнозелёными вкрапинами благородных кедров. А лейтенант, никогда Сибири не видавший, лежал в каюте.

* * *

Надо же было так глупо простудиться! Вроде бы ко всему за эти годы привык — ив пургу, за канат держась, ходить с «Зари» в ледяную лабораторию; и спать на морозе, положив себе в спальник промёрзшие сапоги; и мчать в санях, захлёбываясь мокрым снегом; и в обжигающе холодную воду падать — безо всякой притом простуды.

Помнится, прошлый год в мае на севере Таймыра пережидали вдвоём с бароном Толлем пургу. Сутки пролежали в сырых мешках, да ещё голодные. За нуждой выйти — лезь в мокрую одежду, разгребай лаз из палатки в колючий вихрь, потом опять в сырой мешок — дрожать, пока согреешься, и ждать часа ежесуточного чая с остатками сахара и крошек от сухарей. Просушить на чайнике кисет табаку и носки, ибо на груди они толком не сохнут. Кусочек сала, один на двоих, припасён на дорогу, когда придётся вместе с собаками впрячься в нарту. (Тогда и собакам, сейчас погребённым в снегу, достанется по одной рыбине, последней.) Озябшие ноги то и дело сводила судорога, кончался керосин, но табак ещё был. Спасались от голода, балдея в табачном дыму.

О чём тогда с бароном говорили, пыхтя трубками? О скромности результатов, с такими усилиями достигаемых: лейтенант положил на карту несколько астрономических пунктов, барон отколол несколько образцов от торчавших из снега скал и описал их. Ни тому, ни другому понять общую картину не удалось.

И ещё говорили о еде, о пиршественной вакханалии, какую учинят на «Заре».

— Сперва выпьем по целой кружке молока.

— Затем кофе. С коньяком.

— Нет, сперва съедим по целой банке паштета.

— С горячим маслом.

— Потом уж кофе с бутербродами.

— С сыром.

— А потом позавтракаем. Свежей отбивной.

— И сладкий-сладкий чай.

Помнится, так и сделали. Поспали и снова за еду. Потом была жаркая баня. Впрочем, Толль как немец предпочитает ванну. И в следующую поездку взял тоже немца — Фридриха Зееберга. С ним этим летом и на Беннета ушёл.

Фридрих Звобврг в кают-компании «Зари»

А ведь здоровьем Фридрих Георгиевич куда слабее других. Из экскурсий еле живой приходил. Осенью, помнится, даже ногу стал волочить.

Полярники уходят с «Зари» в экскурсию.

Средний, в фуражке, наш герой

Взял бы, конечно, барон лейтенанта, да нельзя было: и так офицеров на вахту нехватало отчаянно. Вот поэтому лейтенант плывёт сейчас с ледяным пузырём на лбу в тёплой каюте по великой и спокойной Лене, плывёт вместо Фридриха. А тот, надо думать, бредёт сейчас, волоча ногу, средь обледенелых скал Беннета. Кому, как не ему, лейтенанту, сам Бог велит теперь спасать бедствующих?

Пристрастил барон офицеров работать на науку, собирать научный материал. Приучил: едва отколешь образец, сразу — молоток в портупею, на обломок этикетку, в блокнот запись. Ничего на память, ни с чем не медлить, как в вахтенном журнале.

Лейтенант, придирчивый к матросам, с собаками был и вовсе строг, а диких зверей и птиц поначалу видел лишь через прорезь своего винчестера. В поездке с Толлем он впервые полюбил эту лающую и скулящую братию и под конец даже сам просил начальника не убивать больных собак, а класть их на нарту — авось отлежатся. В толстых же усатых моржей прямо-таки влюбился и на мушку не брал уже никогда[154].

Впрочем, на Беннете было бы не до любви. Пришлось бы есть и собак, и, если повезёт, моржей. Сейчас там полярная ночь, третья подряд зимовка. Даже на «Заре», где тёплая (+6 градусов Цельсия) каюта, вкусная еда, чистое бельё, лаборатория, интересные книги, друзья, — и то это было бы уже тяжело. Когда слушали в кают-компании фонограф, голос певицы щемил нутро аж до слез — сколько же можно жить без женщин? А те четверо — на холоду, на жиро-мясной диэте, с видом на цынгу.

Ждёт ли лейтенанта Соня? Три с лишним года назад они бродили белыми ночами по Петербургу, затем он отбыл в тропический рейс, но судьба снова свела их — его вызвали телеграммой в рейс полярный. Тогда-то они и порешили быть вместе. Он был молод и строен, в чёрном с золотом мундире, при кортике, с аккуратной бородкой. Кто бы мог подумать, что она вырастет в этот боярский веник? (В Якутске надо её сбрить.) Что он приедет с распухшими от ревматизма суставами и гнилыми от цынги зубами?

Соня честно ждёт и пишет ему, но выдержит ли она, если лейтенант уйдёт опять на год? На Беннета? Без особой надежды вернуться живым?

* * *

К Якутску лейтенант оправился, а к Усть-Куту (где с парохода пересели в ямские сани) был здоров. И вот под конец морозного ноябрьского дня, когда кони, чуя отдых, лихо вынесли сани из таёжного полусумрака в белоснежный простор, он впервые увидал впереди, в долине, Иркутск и реку своей судьбы — Ангару, свою раскрытую могилу. Бескрайней — вправо и влево — чёрной полыньёй она мрачно рассекает снежно-таёжную даль и дугой огибает с дальней стороны город.

Весело мчат кони, весело поблескивает Иркутск золотыми крестами и маковками тридцати трёх церквей. Пологий спуск бежит к предместью, к реке Ушаковке. Ямщик придерживает коней, а лейтенант из косматой своей шапки высматривает вдали, за Ангарой, на левом её берегу, вокзал. Он где-то у едва видной отсюда колокольни. Тоже вон маковка с крестом. Там поезда до Питера, четвёртый год как ходят.

И не дано лейтенанту знать про другие над городом кресты-вехи.

Справа впереди, на розовом фоне морозного вечернего неба пятиглавая громада кафедрального собора, он царит над площадью графа Сперанского. Через площадь — маленькая Тихвинская церковь, а рядом с ней банк — через три месяца брать в нём наличные, платить за санный поезд на Якутск — Верхоянск — Усть-Янск, барона Толля искать. Спустя ещё год снова идти через площадь, в архиерейский дом, что при Богоявленском соборе (вон он, собор, правей кафедрального); за разрешением на свершение брака в дни великого поста. И через неделю вести под венец Соню, чтоб снова ждала его, но уже как жена, с войны японской. Вон и церковь, где повенчаются — Михайло-Архангельская: белеют на фоне чёрной воды барабан храма и невысокая массивная колокольня, сияют кресты и главка. А как раз за церковью, через Ангару — вокзал, замерцал в ранних сумерках первыми огоньками.

Ехать там ещё не раз. На днях в Питер, через три месяца обратно. Год спустя — на восток, до Порт-Артура. Будут надежды, героизм, потеря друзей, горечь поражения, госпиталь, плен. Через 8 лет придётся проехать здесь из Владивостока в Петербург по вызову морского министра. Выйдет из вагона уже не лейтенант, а капитан второго ранга, и увидит — вон она, Михайло-Архангельская, прямо за рекой. Справа от неё едва будет поблескивать крестик реформатской кирки, а меж ними прятаться средь домов бревенчатая гостиница «Метрополь», где провели они свою первую ночь.

Ещё через 8 лет проехать тут из Японии в Омск — Россию спасать.

А ещё через 15 месяцев на том же Иркутском вокзале будет поставлен меж колонн столик с бумагами, составят там на морозе акт о передаче двух пассажиров от чехословацкого конвоя русскому. По скрипучему в ночи снегу через Ангару пешком, и так захочется увидать Михайло-Архангельскую, да не разглядеть будет во тьме. Потом повезут через весь город в губернскую тюрьму, что на берегу Ушаковки. Вон, слева от тракта. В ней тоже есть церковка неприметная с печальным своим крестом, во имя святых благоверных мучеников Бориса и Глеба. Зажата кирпичными коробками, отгорожена глухим забором, но с моста через Ушаковку и её крестик виден.

Вокруг той церковки дорожка арестантских прогулок, там он в последний раз увидит последнюю свою любовь — Аннушку, добровольно за ним в тюрьму пошедшую. Долго-долго ей за него по тюрьмам мыкаться, а ему совсем недолго. Морозной ночью выведут двоих арестантов из камер, но никуда уже не дойти им, а телам простреленным — ухнуть в ангарскую прорубь. Не скажет ни камень, ни крест…

Где прорубь? Да вон, справа от мчащих саней, там, где в устье Ушаковки высится на ангарском берегу Знаменский женский монастырь. Глянь, монахиня бредёт с коромыслом по тропке от проруби.

Но не глядит лейтенант ни на тюрьму слева, ни на прорубь справа. Весело стукая полозьями по рыжим буграм наезженного снега, влетает цепочка саней в суету Большой улицы. Те сани, где матросы и скарб — налево, к постоялому двору, а обоим господам офицерам дальше, прямо вдоль Большой, к гостинице.

Вид Иркутска от вокзала, начало XX века. Справа за Ангарой — церковь Михайло-Архангельская (Харлампиевская)

Из гостиницы на вокзал поедут они в отутюженных шинелях при белых шарфах, и никто не спросит у полярников документы. А то ведь от Усть-Кута совсем полиция надоела — видать, трепаные кухлянки не внушали доверия. Беглых ищут.

Лев Давыдович Троцкий, тюремное фото. 1901 г.

Лейтенант не мог знать, что одни ищут, а другие, такие же, прячут. Незадолго до него, в августе, тем же путем, только не в санях, а в телеге, от Усть-Кута на Иркутск и далеё прошмыгнул беглый социалист, молодой толстогубый еврей с приметной чёрной шевелюрой и близоруким прищуром. Полиция искала беспаспортного Лейбу Бронштейна, но местные социалисты добыли ему (в полиции, где же ещё) чистый бланк паспорта, куда беглый собственноручно вписал себе фамилию — Троцкий. Чисто одетый, проследовал он в Иркутске в классный вагон и спокойно отбыл в Европу, безмятежно оставив в тайге жену-революционерку с двумя младенцами. Не попустит же ненавистная власть помереть им с голоду. Так и вышло, не попустила.

И вот, гляньте: иркутский извозчик везёт в санях к вокзалу через пружинящий понтонный мост полярников, а его лондонский коллега в это же самое время везёт, в фиакре по асфальту, удачливого беглеца, везёт из порта на квартиру. На квартире той проживает незнакомый беглецу социалист Ленин. К нему у Бронштейна-Троцкого письмо.

* * *

9 декабря 1902 года в Петербурге собралась Полярная комиссия Академии наук, ведавшая экспедицией Толля, и академики предложили, чтобы спасти Толля, снова идти к Беннету на «Заре», а для этого снабдить её весной углем и отремонтировать.

Нет, ответил командир «Зари» лейтенант Фёдор Матисен, ремонт нужен большой, не успеть в короткую навигацию, да и как доставить уголь? Зафрахтовать «Лену»? Даже на это не хватит у Академии денег. А вся затея потянет тысяч на полтораста рублей и к тому же, весьма вероятно, закончится гибелью самих спасателей, двух десятков людей.

Зачитали письмо из Кронштадта: вице-адмирал Макаров, гордость русского флота, хочет сам вести ледокол «Ермак» — спасать Толля. Но это ещё дороже, ведь ледоколу придётся, сняв Толля, зазимовать с огромной командой. Да и морское министерство справедливо боится потерять свой главный ледокол.

Все правы, но надо же что-то делать!

Мрачная сидит комиссия, ещё мрачнее — вернувшиеся полярники. И вот один из них, тоже лейтенант, сказал твёрдо:

— Барона Толля придётся снимать вельботом.

Академики отмахнулись — нашел-де простаков: в океан на шлюпке только во сне можно. Но тот повторил, да так, что к нему все обернулись и разглядывают в изумлении узкое обветренное лицо, колющие глаза, тонкие губы да нос утюгом.

Видя недоверие, лейтенант добавил:

— Если прошёл Де-Лонг, пройдём и мы.

Академики взорвались — Де-Лонг шёл от Беннета на материк 40 дней в один конец, а не в оба, и то попал в зиму, и из трёх его шлюпок спаслась одна, и сам он погиб.

А лейтенант им в ответ:

— Мне только одна шлюпка и нужна. И погиб Де-Лонг не в море, а в тундре, от голода, ибо никто его не ждал, а меня ждать будут. И времени хватит, если то будет самая ходкая из шлюпок, а это вельбот. Надо только завезти его на Новую Сибирь загодя, санями по льду, зимой, и в санях же вернуться на материк новой зимой.

Допустим (уступают академики с опаской), но где же взять отчаянных людей в команду?

— Боцман Бегичев, боцманматы Железников и Толстов согласны идти со мной.

Больше из команды «Зари» взять некого, однако тут вступился академик Чернышёв, известный полярник — знает-де он на Белом море нескольких лихих ребят.

Никифор Алексеевич Бегичев и Василий Александрович Железников. 1900 г.

Вся комиссия понимает, что это безумие: худой носатый лейтенант либо не дотащит вельбот до Высокого, либо не найдёт там открытой воды, либо сомнёт его льдами, либо утопит штормом, либо — если повезёт ему доплыть до широты Беннета, — не сумеет он определиться в пасмурную погоду, минует маленький остров в тумане. Там ведь если не шторм, то туман. Да и то: у Де-Лонга было несколько ясных дней, определялся он, но всё-таки попал на Фаддеевский вместо Новой Сибири, потерял время и погиб. А куда попадёт идущий в океан?

Сергей Михайлович Толстов (?). 1900 г.

Но другого пути нет, академики начали склоняться к безумному предложению и только шепчутся, поражённые:

— Кто этот самонадеянный лейтенант?

— Гидролог, его Толлю рекомендовал сам Макаров.

— Подаёт большие надежды, почитайте его статью и отчёты.

— Колчак его фамилия. Александр Васильевич Колчак.

На Беннета!

Академики размышляли ещё месяц, заседали уже под председательством самого президента Академии наук (им был тогда великий князь Константин Константинович, дядя царя), сравнивали варианты и подсчитывали расходы. В конце концов учредили Спасательную партию, утвердили Колчака её начальником и раскошелились аж на 46 тысяч рублей. Это было непосильно для Академии наук (около 1/6 её годового бюджета), деньги надо было испрашивать у правительства (что президент и сделал), но и их впоследствии нехватило, причём тоже отчаянно.

* * *

7 марта 1903 года Колчак в Якутске, а 15 апреля уже в бухте Тикси. (Отсюда будет старый стиль, поскольку его нам диктуют документы.) Разбитая «Заря» обратилась за зиму в огромный сугроб, внутри которого зимовал один Сергей Толстов.

Михаил Иванович Бруснев

Сейчас его нет, он ушёл ещё в марте на острова — искать барона Толля.

Но теперь сугроб, из которого торчат три мачты, снова ожил: лейтенант Матисен с двумя помощниками, прибывшие за неделю до Колчака, откапывают «Зарю» снаружи и изнутри, и пошёл уже дымок печки оттуда, где угадывается корма и где растёт из снега бизань-мачта. Грустно командиру: ему предстоит снять с любимой баркентины[155], «честно проплававшей столько лет среди суровых полярных льдов», всё ценное и уткнуть «доброго сослуживца» (так писал Матисен в отчёте) форштевнем в ледовые утесы острова Бруснев — на вечную стоянку

Остров Бруснев был, надо думать, единственным в царской России объектом, названным в честь бунтаря. Михаил Бруснев, инженер, был одним из отцов российской социал-демократии, основателем группы «Освобождение труда» в Петербурге.

Как раз в те дни у него пошёл 12-й год 14-летнего срока неволи (10 лет верхоянской ссылки после четырёх лет заключения), и он сумел по своей воле начать отбывать его в таких условиях, каких нет и на злейшей каторге — на льду между островами.

Его отряд тоже шёл искать пропавшего барона. Когда подходили к Большому Ляховскому, пурга утихла, и проводник, увидав на берегу у поварни собаку, вскрикнул радостно: «Есть люди барона!». Но радость была преждевременна: это оказался волк.

Пока Колчак и Матисен в тёплом домике Якутского областного почтамта в последний раз выверяли свои хронометры по гринвичскому времени (в Якутск недавно провели через тайгу телеграф), Бруснев, лёжа вобнимку с каюрами, пережидал лютую пургу при сорокаградусном морозе на льду между Большим Ляховским и Фаддеевским островами. В отчёте в Академию наук он писал:

«запас дров приходил к концу, и утром 7 марта, хотя пурга продолжалась с прежнею силою, а температура снова опустилась ниже точки замерзания ртути, мы принуждены были собираться в дорогу, так как иначе мы рисковали сжечь на этом месте последнее дерево и остаться среди океана без огня. Собираться в дорогу в пургу, да ещё при морозе свыше -40 ужасная работа. Просто удивляешься, как рабочие-промышленники могут всё уложить и увязать…

Большого усилия нам стоило поднять собак. Жалко было смотреть, как они жмутся и визжат от холода. Почти всем собакам подвязяли набрюшники, но и это мало помогало; при малейшей остановке они свёртываются клубком и ложатся… На наше несчастье место было торосистое; хотя тороса были и не очень большие и в хорошую погоду не представили бы затруднения, теперь мы лишь с трудом могли продвигаться вперёд… Скрепя сердце, утром 8 марта мои проводники вынули из нарт всё дерево, без которого как-нибудь можно было обойтись, чтобы натаять воды для ледянения».

Ледянитъ (поливать водой, тут же замерзащей) полозья надо было каждое утро — иначе тяжело груженые нарты не скользили по шершавому льду.

«Мы надеялись в этот день добраться до земли. Но надежда наша не оправдалась»,

и в костерок для вечернего чая легли рукояти лопат и топоров [156].

Тут прошу заметить: хотя многие в отчётах жалели собак, но лишь ссыльный Бруснев (а позже, после встречи с ним, и Колчак) восхищался «инородцами». Он к тому же почти нигде не писал «я», предпочитая скромное «мы». Посему позволю себе ещё одну из отчёта Бруснева выдержку:

«Подготовиться заранее к поездке на Новую Сибирь нужно было уже потому, что… снарядить всё предприятие в течение короткого времени, после того, когда окончательно выяснилось бы, что барон Толль сам не вернется, обошлось бы, как мне было известно, чрезвычайно дорого, так как кулаки-торговцы, держащие всё местное население в кабале, не преминули бы воспользоваться этим и удесятерили бы на всё и без того высокие цены».

Только тут в нём единственный раз заговорил социалист, и не зря: почти все другие путешественники и историки предпочитали молчать об этом и обо всём подобном.

К 15 апреля (когда Колчак примчал в бухту Тикси) отряд Бруснева уже обошёл северные берега Фаддеевского и Новой Сибири. Следов Толля нигде не было. Оставалось ждать отчаянного лейтенанта с его лихой командой, готовой плыть шлюпкой в океан. Колчак же, ездивший из Питера на Белое море (в Мезенский уезд) за лихими поморами («Это были люди, с детства привыкшие к движению льда, и они как нельзя более отвечали моей экспедиции»[157]), долго вёзший свой огромный груз через всю Россию, припозднился.

Этот марш-бросок обычно едва поминают, а он стоит особого внимания:

«7 марта я прибыл в г. Якутск. Здесь выяснилось, что по Верхоянскому тракту за один раз можно отправлять не более 30–35 пудов клади или 4-х людей… Поэтому А. В. Колчак и я разделили свою команду и грузы на 6 партий, отправлявшихся с промежутками через 2 дня, чтобы дать время лошадям и оленям вернуться… В Якутске и его окрестностях свирепствовала эпидемия инфлуэнцы и оспы. По дороге в юртах и на станциях, где приходилось менять лошадей и оленей, а порой даже ночевать, мы находили больных во всех стадиях этой ужасной болезни до смерти включительно» [Матисен, с. 56].

Словом, добраться до побережья удалось дорогой ценой — отказавшись от двух поморов, от половины еды и вещей. Больше не дал провезти хилый Верхоянский тракт, на котором всегда нехватало ямщиков, саней и лошадей. Вот и вышло, что в восьмимесячный поход, в тысячемильную ледяную кашу, через льды и скалы шести необитаемых островов Колчак двинулся с трёхмесячным запасом еды, с двумя сменами белья, без запасных сапог и без единого запасного матроса. Сломай один ногу, и остальным вельбот не вытянуть. Из таких «мелочей» состояла, по сути, вся спасательная затея.

И вот теперь, промчав за три дня в лёгкой нарте по жгучему морозу 420 вёрст, 15 апреля Колчак узнал от Матисена, что боцман Никифор Бегичев и ссыльный Павел Оленин уже увезли вельбот с «Зари» в низовье Яны. Ускорить их путь Колчак не мог никак и потому позволил себе расслабиться — три дня отдохнуть от бешеной гонки в своей каюте, в чистой постели. (Не последний ли в жизни раз?)

«Три дня мы провели вместе на старом пепелище, после чего окончательно распростились», — записал печально Матисен, не зная, увидит ли вновь отчаянного друга.

А вот Колчак об этой днёвке во всех своих отчётах умолчал — видать, неловко ему было, что не бросился догонять, не сразу впрягся с друзьями в лямку. Так и записал, не взирая на расхождения в днях: «Узнав от лейтенанта Матисена, что вельбот уже ушёл на оленях в Казачье, я немедля вернулся обратно в это селение». В Казачьем, южнее Усть-Янска, была управа Усть-Янского улуса. Её перевели сюда потому, что именно отсюда шёл на северо-восток обычный путь на Новосибирские острова.

Колчак в кухлянке

Матисен в кухлянке

Зима выдалась в тундре голодная, но весельчак Оленин, хорошо знавший «инородцев», а с ним бравый Бегичев, равно умевший пустить в ход и бумагу от якутского губернатора, и академический кошелёк, и свой дружеский нрав, и свои острые кулаки, сумели кое-что добыть: нарты, 161 собаку и немного корма для них. Надо бы больше, но и за этими собаками неуёмный Бегичев ездил далеко, аж на Индигирку.

Кормов отчаянно не хватало, что спутало все планы. К тому же собаки не могли без людской помощи тянуть тяжелейший восьмиметровый вельбот ни по кочкам тундры, ни через торосы моря. Так что все, не различая чинов и званий, тянули его в лямках. И всё-таки, сойдя на слепяще заснеженное море, спасатели поняли, что опаздывают. Впоследствии лейтенант вспоминал в Географическом обществе:

«5-го мая весь состав экспедиции из 17-ти человек, в том числе 8-ми каюров-якутов и тунгусов, с 10-ю нартами по 13 собак и вельботом, поставленным на две нарты, запряжённые 30-ю собаками, направился через Абеляхскую губу к мысу Святой нос. Тяжёлые нарты, а особенно вельбот, ограниченный корм для собак и сравнительно тёплое время, заставлявшее нас находиться в пути только в ночные часы, когда становилось холоднее, обусловили невозможность делать переходы больше 6-ти часов в сутки — собаки отказывались итти больше, несмотря на то, что мы все шли в лямках. Торос, местами очень серьёзный для обыкновенных нарт, заставлял нас постоянно останавливаться, рубить дорогу для вельбота и общими силами перетаскивать 36-ти пудовую шлюпку через хаотически нагромождённые холмы ледяных глыб и обломков»[158]

Основной состав Русской полярной экспедиции, лето 1900 года, позади грот-мачты «Зари». Стоят, слева направо: Ф. А. Матисен, А. А. Бялыницкий-Бируля, Ф. Г. Зееберг. Сидят: А. В. Колчак, Н. Н. Коломейцев, Э. В. Толль, Г. Э. Вальтер

Днями, после изнурительных ночных переходов, охотились на оленей, и всё же на Большом Ляховском еда для собак кончилась. На Малом Ляховском Колчак снова сократил состав партии — отправил назад четырёх каюров и 30 собак. Спасатели, чтобы не уморить себя и собак голодом среди льдов, пошли прямиком к ближайшей суше — на Котельный, хотя знали, что вспомогательный лагерь с запасом еды Бруснев должен был оставить им на Фаддеевском.

В проливе Санникова лёд был уже покрыт лужами, нарты не скользили даже ночью, охотиться было некогда и не на кого, лейтенант скомандовал, и голодные каюры, себе не веря, распороли для собак четыре пудовых банки консервов.

Назавтра новая напасть: ударил мороз, достаточный, чтобы обратить ледовую кашу пролива в соляной наждак, но слишком слабый, чтоб ледянить полозья. А ждать нельзя: нечем собак кормить. Тяжелейшие нарты пришлось волочить, словно стадо упрямых ослов, и с каждой верстой полозья становились всё тоньше, вот-вот лопнут.

Однако обошлось. 23 мая приползли, согнувшись лямках, на Котельный, к мысу Медвежьему, сбросили окровавленные портянки в поварне, что стояла к западу от мыса, и завалились спать на полу, подложив под спальники меховые шкуры.

Дров на берегу валялось вдоволь, были и добротные брёвна — полозья новые вытесать, зато оленей вокруг почти не нашлось. Собаки были люто голодны, они вполне заслужили обильной еды, отдыха и ласки, но люди — народ неблагодарный. 50 псов вместе с жалким кусочком мяса жадно глотнули смертельную дозу стрихнина. Так распорядился Колчак. Увы, убивать половину собак на половине пути было принято. С остальными каюры откочевали на север острова, туда, где были олени. Впрячь собак снова в нарты предстояло лишь через полгода.

«В ночь на наш приход была сухая зимняя пурга, а на другой день сразу настала короткая полярная весна… началось энергичное таяние снега, появились проталины на тундре, начался прилёт гусей, уток и куликов, а через 2 дня вскрылись тундреные речки, и по берегам образовались с каждым днём расширяющиеся забереги. Лёд в море посинел, стали оседать и разваливаться торосы, снежная вода образовала целые озера и… стала стекать под лёд, трещины стали расширяться в полыньи — наступило полярное лето с его постоянными туманами, дождями с мокрым снегом, с морозами и инеем по ночам и редкими ясными тёплыми днями, с сильнейшей рефракцией над горизонтом покрытого льдом моря. Грязнобурая тундра стала покрываться цветами альпийских растений, птицы уже стали выводить птенцов и собираться в стаи, готовясь к отлёту на юг, а лёд всё ещё стоял неподвижный» —

писал Колчак в том же докладе. Неужто всё было зря? Неужели так и не придётся спустить вельбот на воду? А как же барон Толль и его спутники?

В отчёте и докладах Колчак спокойно и деловито перечислял то, чем занимался он сам и его люди: подготовка к шлюпочному походу, научные наблюдения, охота и рыбная ловля, но умолчал о главном для нас — что он писал историю Русской полярной экспедиции. Причем, что особенно важно, в ней он был внимателен «к изложению событий, вероятно, не получающих место в официальных отчётах» (Колчак. Русская…, с. 84).

* * *

Оказывается, разочаровавшись в службе на военном корабле, где «есть служба, но нет практики, нет возможности плавать и жить», он готов был бежать куда угодно, даже в Клондайк, к золотоискателям. Затем, будучи в Петербурге, узнал про Русскую полярную экспедицию, пытался попасть в неё, но «получил крайне неопределённый ответ, что барон Толль имеет уже в виду офицеров, которые просились ранее, что надо подождать и т. д.» и решил вернуться на Дальний Восток, где служил ранее, чтобы оттуда как-нибудь попасть в Клондайк.

Но, пока он плыл, началась англо-бурская война, всколыхнувшая русскую интеллигенцию — все вдруг полюбили свободолюбивых буров, как-то сразу забыв (а может быть, никогда и не ведая), как те были жестоки с неграми, куда как злее англичан, тоже отнюдь не добрых.

«Осенью 1899 г. началась война в Южной Африке. Я думаю, что каждый мужчина, слыша и читая о таком деле, должен был испытывать хотя бы смутное и слабое желание в нём участвовать. Став снова на точку зрения искателя ощущений, я испытывал неодолимое желание идти туда, где работают современные орудия с лиддитовыми и пироксилиновыми снарядами, где происходит на деле всё то, что у нас на броненосце делается лишь „примерно“… На Рождество, когда я сидел у себя в каюте и обдумывал вопрос о том, чтобы кончить службу и уйти в Южную Африку для занятий военным делом, мне принесли телеграмму, подписанную лейтенантом Матисеном, где мне предлагалось принять участие в Русской полярной экспедиции. Я немедленно ответил полным согласием» (Колчак. Русская…, с. 76).

Кто так резко изменил судьбу молодого лейтенанта? Сам Колчак писал, что это был президент Академии наук великий князь Константин, но кто ему указал на безвестного лейтенанта? Можно полагать, что это был начальник Кронштадтского порта вице-адмирал Степан Макаров, заметивший его статью и хорошо знавший его отца, генерал-майора морской артиллерии в отставке.

И вот отчаянный лейтенант сидит в стане Михайловском, что к западу от мыса Медвежий, лето уходит, а льды пока недвижны, и он пишет историю экспедиции. Если погибнет, то хоть история останется.

В те же недели Бруснев вспоминал:

«В конце мая г. Колчака ещё не было, и я заключил, что он уже не приедет, так как в это время началась такая таль, что по льду можно было ездить лишь с трудом даже с пустой нартой».

Пытался Бруснев идти на Беннета сам, в нартах, да завяз во льдах, до полыньи не дошел, лишь глянул на неё с высокого тороса. Она, исходя ледяным паром, так и проколыхалась всю зиму Отчёты Матисена, Колчака и Бруснева напечатаны в 20-м томе «Известий Академии наук» за 1904 год (серия физико-математическая).

* * *

Но Колчак приехал, точнее, вельбот приехал на нём и спутниках. Едва шторм 18 июля отогнал льды от Котельного, они двинулись в путь. Их было семеро, и забывать их имена негоже:

лейтенант Александр Колчак, боцман «Зари» Никифор Бегичев, рулевой «Зари» боцманмат Василий Железников и четыре мезенских помора: Алексей Дорофеев, Илья Иньков, Алексей Олупкин и Михаил Рогачёв.

А вельбот потяжелел с лишком вдвое: с грузом и с полозьями из брёвен он стал весить 75 пудов. Полозья по бокам киля — древнее поморское ухищрение: так землепроходцы приспособили когда-то свои лодки к волокам между тундряными речками и тем обратили непроходимую топь в вездесущую сеть дорог.

«Только 18 июля при крепком NW ветре, в порывах доходившем до степени шторма (20 м.), я вышел в море […] местами выходя на лёд и перетаскивая вельбот через массы стоящего льда […] Два обстоятельства крайне осложняли нашу работу: снег, шедший огромными массами каждый день с 19 по 26-е июля, и крайняя отмелость берегов Земли Бунге и Фаддеевского острова… принуждавшая нас перебираться для отдыха по воде, перетаскивать палатку и провизию, что было крайне неудобно при отрицательных температурах воды и воздуха и очень ограниченных запасах белья и одежды (2 смены)» (Колчак, Отчёт 1904, с. 152).

Больше всего спасатели страдали от мокрого снега и постоянных «купаний», то есть падений в ледяную воду. Причиной «купаний» был донный лёд, идти по которому скользко, а ходить приходилось[159] на каждую ночевку, и притом с поклажей, поскольку вельбот садился на мель за полверсты и более до сухого места. Сдвинуть его, скользя самим, не удавалось, и его оставляли в максимум прилива, чтобы снять в следующий прилив.

После мыса Корга, где набрали дров, перестали, наконец, выходить на берег, предпочитая разводить костёр на льдинах [160]. Притом шли впроголодь, тогда лишь питаясь мясом, когда случалось подстрелить оленя. Консервов не трогали — кто знает, в каком виде окажутся барон и его спутники, и чем будет их кормить. Самим приходилось хлебать бульон из «либихского экстракта», из-за которого не раз возникали трения, ибо он, при большой питательности, голода почти не утолял.

— Славную штуку изобрёл немец, — проговорил Колчак, обнимая озябшими ладонями тёплую кружку.

— Эту пищу тому бы, кто сидит в кабинете и ничего не делает, — запальчиво ответил Бегичев, сидя поодаль на ящике.

Лейтенант обиделся:

— Почему это я сыт, а ты один голоден? Ты что, хочешь взбунтовать остальных?

— Вы сыты? Вздор! Вы эту «провизию» сами покупали и вот хвалите её, но сами же совершенно голодны[161].

26 июля шли на север вдоль обрывистого берега Фаддеевского острова. Берег был завален ломаным льдом, не предвещающим, как и в прошлые дни, сухого ночлега, и вдруг, не доходя мыса Песцового — устье речки. Она промыла канал в береговом льду, путники вошли в него и тут нашли друзей: то был стан Сергея Толстова с двумя якутами. Огорчились путники, узнав, что нигде по северному берегу нет никаких следов пребывания барона Толля, зато отогрелись и обсохли в летней хижине, поели свежей рыбы и запаслись добытым друзьями мясом оленей. А через 2 дня прибыли к мысу Благовещенскому, к самому северному и самому узкому месту (18 вёрст) Благовещенского пролива — того самого, что летом непроходим.

Пролив отпугнул бы и озорных мальчишек, но выбора не было, и лодка бесстрашно запрыгала меж ходячих ледяных гор, крушивших горы стоячие.

«Стремительные приливные и отливные течения… несущие массы мощного льда, дробящиеся о многочисленные стамухи… делают переход этим проливом очень серьёзным. 18 часов почти непрерывной физической работы затратили мы на эти 25 вёрст, перебираясь по быстро движущемуся льду, переплывая внезапно открывавшиеся каналы и полыньи, несколько раз вытягиваясь на стамухи, чтобы избежать ледяного напора» —

записал Колчак в отчёте Академии.

На докладе в Иркутске он был чуть откровеннее. В реферате читаем:

«При обыкновенных условиях, по словам докладчика, трудно представить, как можно с моря выбраться на такую стомуху не только самим, но и вытащить шлюпку… Членам экспедиции не раз приходилось, выполнив аналогичную операцию, удивляться самой возможности выполнения её»[162].

Как бы представить, что стоит за этими строчками? Попробуйте вообразить себе, что на Балтике сырая зима, что вас семеро, и вы должны через весь Питер, от Гражданки за Ручьём до Старого Петергофа, провезти автоприцеп весом в 1200 кило, причём тяги, кроме вас, никакой. Зато есть (если вы можете это представить) вот что — танки, широкой волной идущие, толкая друг друга и опрокидываясь, круша столбы и углы домов, поперёк вашего хода. Грохоча, танки идут от Обухова (где Колчак родился в 1874 году и вырос) к Финскому заливу. Цепляйтесь за них, толкайтесь от них и радуйтесь, если занесли они вас всего лишь на Петроградскую сторону (где в доме 3 по Большой Зелениной улице Колчак, вернувшись с японской войны, поселился с Софьей Фёдоровной, где он впервые надел капитан-лейтенантские погоны и взял на руки сына). Пока вы катите груз вдоль Большого проспекта (где Колчак конкой ездил на службу) к Тучкову мосту, танки выкатывают на вас из переулков всё ленивее, а когда вы, еле живые, вытянете свой крест на набережную Шмидта (когда она звалась Николаевской, здесь, возле 12-й линии, Колчак учился в Морском корпусе, а позже преподавал рядом, в Морской академии), то с восторгом увидите, что танки застыли.

Между мысами Благовещенским и Высоким. Расстояние между меридианами 10 км

Но пока вы тужились через очередной мост, танки двинулись назад (прилив в Благовещенском сменился отливом), и вот один из них, протолкнув вашу колымагу через Сенат-Синодскую арку, норовит, всё ускоряясь, размозжить вас о «камень-Гром». Птицами выпархиваете вы на него и чудом успеваете принять туда и прицеп, уже вставший дыбом и готовый хрустнуть. На каждого пришлось по 10 пудов веса, а вы не заметили даже, что камень не слишком удобен и вообще — давно занят.

Когда выберетесь из мясорубки у Петергофа, вы сочтёте за милую прогулку пройтись на подгибающихся после вчерашнего ногах в Гатчину (туда и Колчак, уже капитан 1-го ранга, приезжал домой с Балтики). Дело в том, что вельбот изрядно отнесло к северу от желанного места, от поварни, где летовал Бруснев, и назавтра пришлось сплавать к нему, идя за версту-две от слишком отмелого берега и ища во льду каналы. Нет, не в гости сплавать, не на отдых, а чтобы узнать, не нашлись ли пропавшие.

У спасателей не было фотографического аппарата — куда ж эдакую громадину, да ещё с ящиком стеклянных пластинок, в перегруженный вельбот? Впрочем, и сложным в те поры искусством фотографирования никто из них не владел. Однако один снимок мы всё же имеем — как раз Благовещенского пролива и как раз в то самое время. Если Колчак не спутал дату[163], то сделал его, по-видимому, Бруснев. Сделал спустя два дня, во время отлива, утвердив штатив на обнажившейся песчаной отмели.

Глядя на снимок, диву даёшься: что за прихоть — плясать в лодке средь этих ледяных гробов, тоже пляшущих? Почему бы не пройти севернее, где видно открытое море, ото льда свободное? Но то водное пространство открылось южным ветром позже, когда Колчак со спутниками уже пили чай в поварне у Бруснева.

Льды у мыса Высокого, отлив. Видимо, 31 июля 1903 г. На заднем плане: справа — мыс Высокий, слева — открытое море

Вестей о бароне на Новой Сибири тоже не было, и 2 августа Бруснев проводил вельбот Колчака к мысу Высокому. Туда, где кончался путь самых отчаянных первопроходцев, а путь спасателей, собственно, начинался — в океан.

Вскоре вернулись с охоты брусневские каюры, спросили: где тойон лейтенант и его люди? Бруснев махнул рукой в сторону Беннета, и якуты заулыбались понимающе: тойон Михаил, конечно, шутит — в океане ледовитом на лодке не поплаваешь.

В океане

А Колчаку повезло. Он собирался невесть как проюркнуть в лодке там, где два лета не мог пробиться полярный барк, и шансы свои оценивал невысоко:

«Предприятие это было того же порядка, как и предприятие барона Толля, но другого выхода не было, по моему убеждению»[164],

однако в этом году океан оказался открыт.

«В противоположность 1902 году, когда всё море в этом месте было забито льдами, я встретил совершенно открытое море; не было даже льда достаточно большого, чтобы можно было вылезть на него и отдохнуть. Приходилось сидеть всё время в шлюпках, а всё время был свежий ветер. Наконец мы добрались до земли Венета 5 августа, на Преображенье, этот мыс я назвал Преображенским».

Так записано через много лет, в «протоколе» [165] допроса, и его мы обсудим позже, в главе 5. А пока обратимся снова к отчётам. Поначалу был вовсе не «свежий ветер», а полный штиль:

«Море стояло в тумане гладкое, как стекло», —

вспоминал Бегичев. Если верить ему, Колчак даже не хотел идти в открытый — безо льда — океан, на чем якобы настоял сам Бегичев (см. Прилож. 1). Верить, разумеется, не стоит, но какой-то спор, видимо, был.

Бруснов на метеостанции. юго-запад острова Котельный, лето 1902 года

Вышли в шесть вечера, солнце ползёт вдоль горизонта в дымке, но вечерний туман ещё не накрыл водную гладь, и гребцы, дружно налегая (пока свежи силы) на вёсла, провожают глазами землю, тающую за кормой, за плечами командира. Чувства их смешанны — радоваться ли штилю, сожалеть ли о предстоящей 140 вёрст гребле без паруса и без разминки, бояться ли шквала. А главное, щемит всех безвестность: выйдем ли к острову или пройдём мимо? Ведь за ним океан без конца-края.

Держите курс, ваше благородие.

* * *

Лейтенант правит кормовым веслом на норд-норд-ост, туда, где далёко за горизонтом должен чернеть пятью гранитными ступенями мыс Эмма. Вернее, чуть восточнее мыса (чтобы не промахнуться) — но только чуть, ибо размера острова Беннета никто не ведает. Пока бокового ветра нет, компасу можно, зная склонение, довериться[166].

И вдруг слева по курсу сверкнул голубой огонёк. Что за чертовщина?

Кто тут может плавать? Да ещё днём с огнём? Колчак положил весло поперёк с борта на борт, глянул в бинокль и ахнул молча — там из чёрных вод растёт серый ледяной бокал, из плоской чаши которого к небу изогнулся ярко-голубой клинышек, словно застывший язычок пламени. Вот когда жаль, что нет фотографического аппарата! Необычные льды были его страстью.

Как ни дорог каждый получас штиля, но весло кормовое ушло теперь лопастью за левый борт, и мачта поплыла средь облаков к весту, к чаше. Надо бы оплыть это чудо кругом, обмерить, описать состав и слои льда, сойти на ровный край льдины и, держась за штевень вельбота, попрыгать — на мели она или плавучая? Но так транжирить время уже вовсе нельзя, и Колчак, скомандовав «Суши вёсла», смерил только глубину (лотом), а длины и высоты лишь сравнил с длиной вельбота и высотой мачты.

Снова шестеро «ударили вёслами море» (так у Гомера в «Одиссее»), а седьмой, выровняв мачту на пол-румба правей норд-норд-оста, достал блокнот.

«Как пример формы размывания плавучей льдины можно привести массу возвышающуюся на 20 фут над водой, которую я видел в 3–4-х милях от мыса Высокого Новой Сибири на NW; эта льдина состояла из неправильного округлённого массива, с одной стороны которого возвышалась колонна, около 7 фут в диаметре и до 15 фут высотой, поддерживающая огромный стол, диаметром около 3-х сажен. Образование этого стола могло произойти только при медленном повышении этой части льдины над уровнем моря с переменой центров тяжести и плавучести всей массы под влиянием таяния и размывания. Несомненно, это был обломок какой-то стамухи или тороса, в чём убеждала отдельная глыба льда, лежащая наверху стола и представлявшая обломок в 4–5 фут толщиной. Эта льдина имела очень интенсивный и чистый голубой цвет. Глубина около неё была равна равна 6Vi саженям, повидимому она сидела на мели».[167]

Аккуратный, почти как у писаря, почерк сменили жуткие прыгающие каракули — корму стало качать, подул зюйд. Дневник хранится в питерском архиве Академии наук и не всюду поддается расшифровке — порой корму качало отчаянно.

Пока Колчак записывал, пока размышлял, откуда голубая льдина, настала ночь — светлая, но ещё холодней дня, липкая от тумана, да ещё и ветренная. Он поменялся с Дорофеевым местами и больше часа усердно грёб — чтоб отогреться.

«Мы беспрерывно гребли 12 часов и хотели… отдохнуть, но, к сожалению, ни одной льдины не встретили. Всё время туман, ничего не видать» —

вспоминал Бегичев.

Вытянулись на первую же встреченную льдину, хоть и рыхлую. Боцман продолжал:

«Ветер подул очень сильный, и льдину гонит на север, так что она нас несёт по пути, т. е. получилось, что мы едем на казённый счёт… Только что я стал засыпать, сильным порывом ветра ударила о льдину волна и окатила всю палатку. Я выскочил и увидел, что льдину у нас переломило пополам по самый вельбот… Я стал всех будить, а сам держу вельбот, не пускаю его упасть в воду. Все быстро выскочили и вытащили вельбот подальше на лёд… Ветер усилился. Временами волна захлестывала далеко на льдину, и брызги летят через всю льдину. Решили остаться переждать погоду. Палатку и вельбот перетащили на середину и вельбот привязали вокруг палатки и один конец я взял к себе в палатку… Все устроили и легли спать как убитые. Я проснулся и вышел из палатки, ветер стал тише и редкий туман… За обедом говорили на счёт вчерашней катастрофы со льдиной. Если бы я не проснулся, то у нас вельбот унесло бы в море и мы остались бы сидеть на льдине без провизии, т. е. на верную гибель. Но этого не случилось и не желаю никому такого положения, в особенности в Ледовитом океане».

Так у Бегичева. А вот как это описал в отчёте лаконичный Колчак:

«Море было очень чисто ото льда и к вечеру 3-го августа я был поставлен в затруднение найти надёжную льдину для ночевки. Пришлось вытянуться на старую полуразрушенную льдину и поставить на ней палатку. Ночью поднялся свежий S-й ветер, льдину разломало и мы едва не лишились вельбота» —

никаких эмоций.

Теперь только не упустить бы в тумане остров. Лейтенант, сидя утром в палатке, провёл счисление (курс, ветер, дрейф, время); вышло — вроде идём верно. Везёт! Везёт льдина.

Однако подлинное везенье настало чуть позже: на юго-востоке проглянуло в редеющем тумане бледное пятно солнца. Лейтенант мигом выхватил из коробки секстан, откинул фильтр, успел поймать объективом солнце и уравнять в окуляре едва видный горизонт (нарождается грань серого на сером) и серёдку едва видного (с каждым мигом бледнеет) диска. Глянул на полухронометр, продиктовал время (Железников, всё зная, держит блокнот и карандаш), а деления на лимбе секстана отсчитывает уже под небом безнадёжно серым, в летящих к норду клочьях.

И лишь после этого за мокрым пологом палатки командир приоткрывает, не торопясь, святая святых — жестяной ящик с хронометрами.

Изнутри ящик обит войлоком, по швам резина. В трёх синего сукна нишах — три учёных труженика: на трёх солидных белых циферблатах тонкие чёрные стрелки спокойно считают время. А четвёртую нишу занял пузатый простак — завёрнутая в вату бутылка на винту. Когда мороз, каждое утро поллитра кипятку — хронометрам. Ещё Коломейцев обучил. Иначе чуть съёжатся от холода три балансира, чуть быстрее пойдёт их круговое качанье, и уйдут стрелки всех трёх чуть вперёд от мирового времени, от Гринвича, а это гибель. Так что сам замерзай, а кипятка пузатому дай.

Когда ночь и звёзды, хронометры можно сверить с небом. Например, наблюдая покрытие какой-нибудь звезды Луной и сверив момент с табличным. Но сейчас полярный день, и точным приходится считать только одно — то время, какое указывает «средний» хронометр. Пока что вся троица не разошлась и на пять секунд. Неплохо.

Полухронометр — на руке, он не так точен, да к тому же может вместе с тобой и на острый камень упасть, и в воде оказаться. Его надо ежедневно сверять, а для этого три учёных труженика всегда должны пребывать в тепле, сухости и неге. Никогда не забывай о них, и настанет час и миг, когда они спасут тебя.

Вот этот миг. Лейтенант поводил карандашом по таблице альманаха, набросал кривой столбец в блокноте и понял, что льдина плывёт на пару миль западнее, чем дало счисление. Вполне довольно, чтобы упустить остров в тумане. И Колчак тут же объявил огорчённым спутникам, что дармовое катание кончилось.

Теперь не зевать. Мигом сложили вещи, скатали палатку, спустили вельбот, быстро загрузились (двое натянули шкоты, носовой и кормовой, а двое еле держат пляшущий планширь лодки) и отчалили. До вечера натужно гребли на ост-норд-ост, и лодку мерно качало среди волн и тумана, обдавая моряков ледяными брызгами.

Ветер немного ослаб, поставили мачту и могли теперь справлять нужду с удобством, держась за штаг (канат, крепящий мачту). Затем подняли паруса — сперва кливер, а как ветер ещё ослаб, то и фок. И, идя правым галсом, всё время гребли. Только туда ли? Вот как это запомнил Бегичев:

«Шли очень быстро, всё время туман, впереди ничего не видно. Прошли 16 часов (сильно преувеличено — Ю. Ч.), увидели в тумане чёрную линию, от курса на правую скулу шлюпки. Железников сказал это земля. Все стали смотреть туда, но в тумане ничего не разберёшь, отделяется чего от тумана, туман серый, а это чёрная полоса. Направили вельбот прямо на чёрную полосу. Постепенно туман стал расходиться, показалось солнце, увидели высокий берег земли и в центре ледниковую гору и отвесный ледниковый обрыв, который от солнца светит как прожектор».

А вот текст Колчака спокоен, будто вовсе и не было страха упустить остров:

«На вторые сутки на прояснившемся туманном горизонте вырисовались чёрные, отвесно спускающиеся в море скалы острова Беннетта, испещрённые полосами и пятнами снеговых залежей; постепенно подымавшийся туман открыл нам весь южный берег острова… Под берегом плавала масса мощных льдин, возвышавшихся над водой до 20-ти 5-ти фут; множество кайр и чистиков со стайками плавунчиков лежали кругом, с необыкновенным равнодушием к вельботу… Кое-где на льдинах чернели лежащие тюлени» —

сообщал он в докладе Географическому обществу.

Профиль острова Беннета, вид со льдины, плывшей мимо южного берега острова (т. е. ракурс западной части отличен от ракурса восточной), 1881 год. Рисовал Раймонд Ньюкомб

Ледяной прожектор впереди погас, низкое солнце плывёт слева, к северо-западу и уже готово уйти за ледяной купол. Льдины по левому борту (солнце напросвет) зазеленели венецианским стеклом, прямо по курсу вырастает из чёрной воды ледник (голубоватый слоистый обрыв), и на его фоне четвероугольник паруса, поверху скошенный, глядится белым. Легкий ветер несёт парус и лодку мимо льдины, а льдина — голубая, от ползущего с горы ледника, видать, откололась. Вот откуда позавчерашний голубой огонёк в плоской чаше — с Беннета. Не забыть записать.

Плавучая льдина приближается, за её рваным голубым краем выплывает бурая стосаженная гранитная стена, устремив зубцы к серо-голубому небу. В её расселинах белеет нетронутый снег, на его фоне белый парус стал выглядеть серым. И вскоре обвис безжизненно: под берегом штиль. Где пристать, чтоб не стена и не рыхлый плавучий лёд? Колчак, в том же докладе:

«Ветер стих, мы убрали паруса и на веслах стали пробираться между льдинами. Без особых затруднений мы подошли под самые отвесно поднимающиеся на несколько сот фут скалы, у основания которых на глубине 8–9-ти сажен через необыкновенно прозрачную воду виднелось дно, усеянное крупными обломками и валунами. Неподалеко мы нашли в устье долины со склонами, покрытыми россыпями, узкое песчаное прибрежье, где высадились, разгрузились и вытащили на берег вельбот».

И опять повезло: в иное время, когда нет плавучего льда, здесь обычны волны, и к острову не пристать. Так и случится через десять лет, когда к острову подойдёт ледокол «Таймыр» — он не сможет высадить людей на кипящие волнами крохотные полоски гальки. Пристать ему удастся только к северному берегу — для группы Колчака такой крюк обернулся бы как минимум четырёхдневной задержкой, а с тем и почти неизбежной гибелью, ибо вскоре настала непогода, а за ней зима.

На пляжике, где пристали, нашли мелкие вещи и знак — покрытую камнями медвежью шкуру. Добрался-таки Эдуард Васильевич до Беннета!

Де-Лонг, Толль и Колчак на острове Беннета

Гора Де-Лонга (а возможно и г. Тол ля) являет собой мезозойский вулкан, следы извержения которого хорошо видны в форме «дворцов». Самая богатая растительность («оазис») приближается по составу и степени сомкнутости покрова (почти достигающей 50 % площади) к арктической тундре. Остальные «тундроподобные участки» принято относить к арктической пустыне.

А — изогипсы (линии равной высоты) на ледниках

Б — обрывы (в основном, гранит, перекрытый базальтом)

В — песчано-галечные пляжи

Г — тундроподобные участки

Д — голые скалы и россыпи

Е — места высадки групп исследователей:

1 — Дж. Де-Лонга на санях и пешком (1881),

2 — Э. В. Толля на байдарах (1902),

3 — А. В. Колчака на шлюпке (1903),

4 — с ледоколов «Таймыр» и «Вайгач» (1913); 5 — с ледокола «Садко» (1937);

6 — С. М. Успенского на самолете (1956)

Ж — гурии (керны):

1 — Де-Лонга и Толля,

2 — на медвежьей шкуре (1902) и Колчака (1903)

И — «место постройки дома», в действительности даже не начатой

К — избушка Толля

Л — место, где Колчак тонул

М — ящики с камнями

Н — крест в память погибших (1913)

П — плоская базальтовая россыпь

Словом, пристали тоже удачно очень. Однако справа и слева от пляжика гранитные стены обрываются в ледяное нагромождение, пройти негде. Толль обещал оставить знак у мыса Эмма, на самом западе острова, но идти по ноздреватому морскому льду — рискованно. Зато прямо вглубь острова — ущельице с двумя ручейками по крутой базальтовой осыпи, — именно они протаяли ту промоину, по которой пришёл вельбот. Но вверх — это на завтра, ибо лезть на гору сил нету. Заночевали на берегу. Развели из плавника костёр, повесили над ним котёл на суку, положенном на большой камень и придавленном камнем поменьше. Через 53 года этот простой очаг так и был обнаружен советскими полярниками — у Арктики долгая память.

Поиски по острову. Колчак тонет

Назавтра день солнечный и тёплый. Колчак с двумя спутниками забрались по ущельицу наверх и, одолев осыпь, пошли на запад — сперва ледником, потом среди скал. Впереди гора в форме клыка, а перед ней опять ледник. Но что это?

Уходящий вниз, к морю, сверкающий ледовый откос словно залит пятнами краски — огненной и багряной. Колчак застыл в изумлении, а Рогачёв спокойно:

— Снег цветёт. Знамо дело, склон-то полудённый.

Тут только лейтенант вспомнил, что сам читал про колонии микроскопических водорослей на согретом солнцем снегу. Там, где ветер приносит органический материал, снег «цветёт». Мазки ярких красок средь чёрно-белого, красота.

Покурив, стали спускаться по камням вдоль цветного ледника. Спуск трудней подъёма, и скалолазаньем никто из путников прежде не увлекался, но «кое-как спустились», вспоминал Бегичев. Спрыгнули на узкий галечный пляж, заваленный выдавленными на берег льдинами. Огляделись и пошли по нему на запад. Местами пришлось перебираться между торосами и скалами.

Пройдя от лагеря вёрст восемь, не доходя мыса, увидали вверху, среди осыпи, торчащее в камнях весло и рядом бутылку. «Бутылка, глянь, от шампанского» — знать, отмечал ею барон со спутниками спасение своё из волн и льдин. Колчак бутылку разбил, вот и записки.

Первая, июльская, рукой Толля, сообщает о прибытии в байдарах (даже не в шлюпке!) на остров. На второй, сентябрьской, рукой Зееберга — план острова с указанием будущей хижины на другом конце острова (ох, ну и далёко, сегодня не дойти никак) и приписка: «Имеем во всём достаток». Подпись барона Толля. Стало быть, зазимовать смогли. Ну, слава Богу!

Последняя (третья) записка, рукой Зееберга, указывает, как найти дом, и он почему-то намного ближе. Отлично, попадём туда сегодня же. Однако она датирована октябрём, а что ж нет ничего позже? Это уже тревожно. Стараясь не думать о худшем, трое пошли назад, к своим. Вверх-то ничего, а вот как вниз, близко уже к палатке, то расслабились, и Рогачёв, прыгая с камня на камень, ногу подвернул. Досадно. Однако, обняв Колчака и Бегичева за плечи, добрёл.

Поев и поспав часок на спальниках, Колчак и Бегичев идут опять (третьим взяли Инькова), но теперь на ост, к указанному в письме дому. Судя по тому, как верно они шли к нему и как быстро вернулись назад другой дорогой, путники воспользовались только что обретённой картой Зееберга (она помещена далее, в главе 2). Взобрались на ледовый склон и оказались на огромной (версту шириной) ледяной реке, где под беспорядочными волнами обтаявших сугробов голубеет чистый недвижный поток. Легко перешли его, спустились на другой пляж, совсем короткий, а за ним опять ледник — поменьше, зато крутой и весь в трещинах. Пытались идти по нему, но скоро поняли — костей не соберёшь:

«Шли большим уклоном ледника, итти было очень трудно, того и гляди, что скатишься в море и расшибёшься вдребезги, упадёшь в 100 метров ледникового обрыва. Я увидел небольшую промоину и пошёл по ней. Кое-как спустились к морю, но берегом итти было совершенно нельзя» [Бегичев, с. 42].

Пожалуй, лучше обойти язык ледника с юга по годовалому морскому льду, хоть он тоже плох. Вот трещина, Бегичев с разбегу перепрыгнул её. Ну, с Богом.

записка Зееберга

Разбег, прыжок, треск льда, и лейтенант исчез в чёрной воде. «Утонул-утонул!» — в ужасе завопил Иньков с прежнего берега, не зная, как помочь гибнущему командиру.

«Я бросился к нему, но его было не видно, потом показалась его ветряная рубашка. Я схватил его за неё и вытащил на лёд. Он совершенно потерялся, но этого было недостаточно. Под ним опять подломился лёд и он совершенно погрузился в воду и стал тонуть. Я быстро схватил его за голову и вытащил еле живого на лёд и осторожно перенес его к берегу и положил на камни» [Бегичев, с. 43] См. также Прилож. 1.

Как говаривал многоопытный Нансен,

«потерять в полярных широтах жизнь проще, чем монету в дырявом кармане».

Но лейтенанту, как видим, везло.

«Мы сняли с Колчака сапоги и всю одежду, потом я снял с себя егерское бельё и стал надевать на Колчака. Оказался он ещё живой. Я закурил трубку, дал ему в рот. Он пришёл в себя».

Спутники развели костёр — сушить его одежду и обувь. Так и слышу, как полуголый Бегичев, повеселев, кричит: «Ну-к шевелись, Илья Яковлич, скидай сапоги, твои поменьше», так и вижу босые ноги Инькова, на рукавицах стоящие, как надел он на руки сапоги командира и вертит их над огнём. Как Бегичев распахнул над языком пламени командирскую ветровку.

Жар греет Колчака спереди, неяркое солнце — сзади, а нутро ноет от холода. О своём жутком купании он записал только вот что: попытка обхода по льду

«обошлась мне очень дорого ввиду порчи единственного анероида, с которым я провалился под лёд и, таким образом, был лишен возможности, как следует, определить высоты на ледниках».

Больше — ни слова.

От предложения вернуться к палатке он отказался — не терпелось узнать о Толле. Чтобы вконец не замёрзнуть, он, в чужой рубахе и чужих сапогах, стал прыгать, а чуть согревшись, накинул чужой бушлат и побрёл по узкой полоске гальки вдоль скалы на восток — есть ли дальше проход?

Там, за лёгким изгибом берега, значился на карте Зееберга длинный (версты на три) пляж. Да, так и есть, и нагромождений льда на нём сейчас нет, идти можно. Совсем близко стоят два ящика из самодельных досок. Переложенные мхом, в них лежат камни и среди них отпавшие этикетки.

Восточный язык ледника Зооборга, справа от которого Колчак тонул. Фото 1956 г. Ныне язык до моря не доходит

Пляж, на котором были оставлены ящики с образцами. Сзади мыс София. Фото 1956 г.

Мутная голова вмиг прояснилась, и Колчак тут же решил наспех отобрать самое из толлевых находок ценное. Легко сказать — отобрать, а как? Все его познания в геологии были ухвачены на слух и кое-как скреплены с помощью книг библиотеки «Зари». Давая ему в маршрут геологический молоток, барон Толль, бывало, говаривал: «надеюсь, от образцов будет хоть немного пользы». И вот теперь решать лейтенанту надо самому. (А может быть — как хотелось бы! — барон всё-таки жив?)

В основном отобраны Колчаком оказались красивые образцы палеозойских животных — граптолитов и трилобитов, хотя теперь мы знаем, что на острове преобладают мезозойские породы (в основном, меловые, особенно — яруса альб, когда здесь извергались вулканы). Ничего, всё равно в Питере геологу Баклунду нашлась работа.

Вот спутники догнали командира и одели во всё относительно сухое. В конце пляжа нашли ещё два ящика камней и хороший распадок (каменную долинку, ведущую наверх). По нему, судя по карте Зееберга (высохшая речка г), следовало идти к избушке. Бегичев специально стал выбирать путь с крутыми подъёмами и спусками, так что Колчак «совершенно согрелся и благодарил меня».

В десятом часу вечера за невысоким перевалом увидали долгожданную речку (д по карте Зееберга) и за ней крохотную избушку. Было это верстах в пятнадцати от лагеря. Колчак рассказывал в Иркутске:

«…по другую сторону полярной речки заметили маленькую поварню. Увидев её, все трое бросились бежать; в брод перешли речку и, мокрые, продолжали бежать к поварне. Добежав до поварни, докладчик открыл дверь и, по его словам, остановился, поражённый видом внутреннего помещения» (Колчак. Реферат, с. 15).

Теперь о том же слово Бегичеву:

«Мы прошли отвесные скалы и выбрались на ровную местность и увидели избу, пошли прямо к ней. Подошли близко, никого не было видно. Я отворил дверь избы, Колчак отскочил в сторону и сказал, что они умерли. По углам избушки лежал обледенелый снег и ему показалось, что это лежат трупы» [Бегичев, с. 43].

Долго разгребали жесткий снег, откопали узкие нары и на них нашли вовсе не трупы, а вещи учёных. Всю серёдку крохотной хижины заняло нечто вроде разломанной печки, в ней лежал ящик с кругом Пистора (прибор того же назначения, что секстан) и письмом Толля президенту Академии. Оказывается, отряд ушёл на юг зимой, ушёл в полярную ночь и в полынью, ушел, взяв всего двухнедельный запас еды. Значит, погибли.

Соничке Омировой в дар

Спутники уходят с находками налево, на запад, вверх по откосу, а лейтенант, поотстав, раскрыл сыроватый планшет. Слева от избушки, к норд-весту, над заснеженными скалами высится, закрывая треть неба, ледяной купол — теперь это будет гора барона Толля. По южному её склону, по ледовому полю, сейчас и надо, судя по карте Зееберга, возвращаться к лагерю, чтоб не рисковать больше морским купаньем.

Справа от избушки, к норд-осту, чернеет верстах в семи низкий длинный полуостров — теперь он получит имя баронессы Эммелины Толль, с этого дня — вдовы. А между горой и полуостровом, почти прямо к норду, виден ниточкой перевал отлогий, совсем низкий. И в этом-то понижении плывёт малиновый негреющий шар, уже коснувшийся горизонта и покатившийся к востоку. Ибо начался новый день, 6 августа, Преображенье Господне.

Через 53 года советские полярники, ни слова не смевшие сказать о предтече, захотели увидеть то, что видел он, не легли спать в канун Преображенья (по новому стилю оно 19 августа) и вот что увидали:

«18 августа поздно вечером мы с Даней[168], проходя по плато полуострова Эммелины, специально задержались, чтобы взглянуть на заход светила. В полночь солнце приблизилось к горизонту, коснулось его своим нижним краем, покраснело, вытянулось, стало похоже на малинового цвета огурец и тут же начало подниматься, выпрямляться и бледнеть» — писал зоолог Савва Успенский в уже известной нам книге.

Пора идти. Колчак повернулся к западу и идёт, подымаясь, к невысокому перевалу. Пусть вот этот мыс слева, только что открывшийся за холмом, эта ровная поверху, как стол, гранитная стена с зубцами, станет мысом Преображения.

Идя на запад невысоким перевалом, он сейчас впервые заметил, что путь лежит по каменистой тундре

«с крайне жалкой арктической растительностью, с преобладанием мхов и лишайников; изредка попадаются альпийский мак и миниатюрные кустики куропаточной травы».

Справа вверх — гора Толля, слева — холм южного полуострова; теперь это будет полуостров Феодосия Чернышёва — полярника и академика, того самого, без поддержки коего спасателям бы сюда не попасть.

Зря пришли? Нет, конечно, их не будет теперь, по крайней мере, жечь мысль о людях, быть может, умирающих в ожидании помощи, можно будет без стыда глянуть в глаза баронессе Толль, вдове. Вот только придётся ли? Тяжело добраться сюда, ещё труднее будет выбраться. Лейтенант Де-Лонг тоже был здесь, но вскоре погиб — от голода, в ноябре, в дельте Лены. До самой смерти дневник вёл.

Весело так описал он в июле своё падение в воду, когда лёд проломился:

«Денбар захватил меня, как он думал, за капюшон, а в действительности за бакенбарды, чуть не оторвав мне голову».

Де-Лонгу тоже воздух под курткой утонуть не дал.

Где это было? Колчак обернулся назад, к морю. Да вон там, вдали, к норд-осту, справа от далекого полуострова Эммелины, слева от близкого мыса Преображения. Только сейчас там до горизонта чёрная вода с отдельными льдинами, а тогда сплошные льды были. Денбар затем в другой лодке плыл, пропал в октябре без вести, как теперь Толль. Дневник же у трупа Де-Лонга нашёл весной лейтенант Мелвилл, механик, в третьей лодке плыл (тоже, помнится, вельбот был). Теперь он вице-адмирал американского флота.

Пора своих догонять — стоять в сыроватых сапогах холодно. Но не спеши — плато обтаяло, обнажились острые обломки базальта. Ногу подвернёшь, как утром Рогачёв (сапог еле с него стянули, теперь сидит у палатки). Да и сапоги ветхие беречь надо: до материка, до Казачьего, где якутские торбасы купить будет можно — тысяча вёрст.

Вон ещё мыс открылся — в конце полуострова Чернышёва, прямо к югу. Давно видали, ещё когда к острову приближались, но лишь теперь ясно, что он, как и всё на острове, безымянен, ибо толлевы названия с Толлем и погибли. Отсюда сверху мыс, словно чуть согнутый перст, указует на зюйд-зюйд-вест, где Казачье с баней, где Верхоянск с постелью, где Якутск с телеграфом (Соничке — депешу, в Академию и домой — тоже), где Иркутск с вокзалом. Может быть, и она приедет? Если найдётся, к кому ехать. Западный мыс — вдовы Эммы, северо-восточный — вдовы Эммелины.

А, будь что будет! Быть юго-восточному мысу, на указующий перст похожему, мысом София. Соничке Омировой в дар.

* * *

В шесть утра пришли, спустившись с ледника, к палатке, где царил ещё, ввиду отсутствия начальства, богатырский сон. Боцман громогласно учинил побудку, а командир приказал Железникову с двумя поморами (третий-то хромой) немедля идти к избушке Толля и перетряхнуть её. Должно же быть ещё хоть что-то. Как идти, показал ему по набросанному им путевому эскизу.

Сбросив одежду, залезши в мешок в ожидании бобов с мясом (консервы экономить больше незачем) и сладкого чая, Колчак впервые мог обратиться (не знаю, обратился ли) мыслями не к цели похода, а к дому. Что-то сейчас в России, в Петербурге? Когда в Якутске последний раз читал газету, было неспокойно.

Теперь в России, как мы знаем ныне, было куда как неспокойней. Юг полыхал рабочими стачками и крестьянскими бунтами, их кровавыми усмирениями, То и другое нарастало, посему даже в дворцовых кругах поняли — надо предпринять что-то новое. Вызрел, однако отнюдь не новый, а старый, как мир, призыв: для обуздания крамолы нужна «небольшая победоносная война». Так виделся тамошним «стратегам» назревающий конфликт с Японией.

А как будущее видели крамольники, о чём спорили? в Лондоне тогда заседал Второй съезд социал-демократов. Как раз в те минуты, когда спасатели, вымотанные океаном, но полные радостной надежды (добрался ведь барон до Беннета), оглашали штопаную палатку первым богатырским храпом, председатель съезда Плеханов заявил на 25-м заседании, что касса съезда пустеет и потому пора кончать прения. Его не слушали — слишком важна была тема спора.

Нет, ни об убитых рабочих и крестьянах, ни о России, ни о Японии речи не было. Восемь заседаний обсуждался трёхстраничный Устав.

На разных сторонах планеты обитали полярники и делегаты, так что над ледником как раз заискрился край утреннего солнца, когда делегаты Ленин и Троцкий кончали важный спор: какое большинство (4/5 или 2/3) считать квалифицированным, если голосовать могут трое?[169]

Делегаты безмятежно спали в гостиничных постелях, когда Бегичев и Иньков в отчаяньи (утонул!) несли мокрого бесчувственного лейтенанта по хрупкому льду от полыньи к скалам. Пока трое рубили лёд в избушке, делегаты бесстрашно избавились от несогласного меньшинства съезда, в том числе от «экономистов», ратовавших за насущные интересы рабочих. И радостно шли в ресторан обедать, самозабвенно ощутив себя большинством и тут же назвав себя большевиками, когда те трое затихли в тесных мёрзлых сумерках поварни над предсмертным письмом Толля.

Вопреки заверениям царедворцев, Россия была на Дальнем Востоке через два года разгромлена и неотвратимо покатилась в революцию.

Глава 2

По краешку, не глянув в бездну

Ему вдруг пригрезился его давний дрейф на утлом вельботе сквозь ледяное крошево Северной губы в поисках экспедиции барона Толя. Ведь и тогда он если не наверняка знал, то чувствовал, что Толь и его люди погибли, должны были погибнуть, столько месяцев не имея в запасе ни продовольствия, ни средств передвижения.

Максимов В. Е. Заглянуть в бездну. Роман[170]

— Ваше благородие, не полно ли спать-то? Лёд уходит.

Детски-голубой взгляд Железникова выражает лёгкую укоризну. Сев в мешке, лейтенант выглянул из палатки. День пасмурный. У берега, вместо узкой промоины, по какой сюда приплыли, вправо и влево — чёрная заводь. То есть, пошёл ветер северных румбов, скрыл солнце и отгоняет лёд. Колчак глянул на полухронометр — батюшки, четыре пополудни. Ну и вздремнул!

— Что ж ты не будил прежде? Надо же на северный берег идти — а вдруг там…

— Бегичев с Иньковым пошли уж. Раньше вашего благородья встали. Прямиком пошли через ледовую гору, мы их наверху повстречали. А сами мы только вот от поварни барона. Вот камни, что вы сказывали забрать.

— А в самой поварне? Там-то что нашли?

— Да ничего. Что было, вы уж давеча принесли.

— Быть не может! Письма, письма должны быть.

— Никак нет. Избушку всю перетряхнули.

— Но ты же помнишь, как они оба домой писали. Барон Толль банки от сухарей набивал письмами.

— Как не помнить, сам запаивал.

— Вот и мне запаяй. Банку вымоешь, чтобы в керн заложить.

Керном Колчак называл, на немецкий манер, гурий (горку камней).

— Есть. Точнее, Рогачёв уже вымыл. Нынче он при камбузе, хромой.

— Как? Неужто пуд бобов весь ликвидировали?

— Никак нет, вашему благородию оставили. Вон, в миске.

Рогачёв уже раздувает, стоя на коленях и согнувшись, костёр, тлеющий под горкой щепок. Быстро поев, лейтенант разложил планшет на плоской плите известняка, и, запивая долгожданный сухарь горячим шоколадом, начал писать сообщение.

На случай своей гибели

Пока лейтенант пишет сообщение для закладки в гурий, не покидает его чувство похоронное: что ни говори, записку оставляешь на случай своей гибели. Вот и образец — записки барона Толля, покойника. Для начала надо их изложить, ведь если погибнешь, то с ними вместе.

Записка первая, рукой Толля:

21 июля благополучно доплыли на байдарах. Отправляемся сегодня по восточному берегу к северу. Одна партия из нас постарается к 7 августа быть на этом месте.

25 июля 1902, о-в Беннетта, мыс Эмма. Бар. Толль.

Вымотались они, надо полагать, необыкновенно: четыре дня дневали. И нам бы здесь отдохнуть, но никак не получится. Путь сюда сделан в 20 дней, обратно до Михайлова стана уйдёт, как минимум, столько же. А это уже зима будет. Если не успеть в навигацию, придётся ждать прочного льда, на что нет ни провианта, ни зимней одежды, да и патронов маловато.

Вторая записка большая, рукой Зееберга, но подписана Толлем. Двойной лист из тетради в клетку, с картой острова. «Лист составлен… на месте шестой стоянки».

Шестая стоянка — где это? Вот она на карте Зееберга: пляж в полверсты, два ручья по краям. Ба, да это же тут. И на этом же плоском камне, надо полагать, Фридрих Георгиевич располагался тогда с планшетом. Замечательно и печально.

Мастерски зарисован и подробно описан южный берег острова, а в конце вдруг:

Имеем во в сём достаток.

Это как же понимать?

— Слушай, Железников, неужели там не оказалось никакого провианта?

— Никакого, ваше благородие, — ответил тот, прекратив рубить жердь. — Только вот банка с жиром медвежьим. Выходит, значит, жира был избыток.

— Да, был. Вот и барон Толль на сорок третьи сутки пребывания пишет, что имеет во всём достаток. Значит, был у них запас. Охотились…

— Охотились, ваше благородие, да видать не прятали. Помните, и с нами поначалу на «Заре» бывало — одни шкуры брали. Песец и подъел.

Эх, подумать бы Колчаку над запиской ещё, вчитаться в каждое слово, обсудить со спутниками. Поняли бы, надо полагать, что самый перст судьбы привёл их сюда, что здесь, как и в поварне, надо бы всё перетряхнуть вверх дном, что загадочные предметы окружают их. Хотя бы вот: шкура медвежья, под камнями распластанная. Кем? Зачем? Когда? А бронзовые наконечники от кольев зачем брошены и кем? А что значат вчерашние ящики, брошенные на пляже в зоне прибоя?

Догадались бы рано или поздно, что не Толль тут командовал.

Но невдомёк лейтенанту самому, а обсуждать сложности с «нижними чинами» его во флоте вовсе не обучили. Мы точно знаем, что вопрос о пищевом складе его занимал[171], то есть, что фраза «Провизии имеем на 14–20 дней» сама по себе причин ухода ему тогда не открыла. Но знаем и то, что версию охотничьей беспечности, имевшую хождение у спасателей, счёл он позже вполне правдоподобной[172].

Описав толлевы документы, Колчак стал сочинять сообщение о своей спасательной экспедиции. Что он там написал, мы не узнаем никогда, не узнаем потому, что не захотел сам автор. Он умолчал о своём оставленном сообщении и в отчёте, и в докладах. Но, главное: в 1912 году, прощаясь с полярниками, Колчак уверил их, что ничего, кроме доски с именами погибших и искавших, он на острове не оставил, что в гурии «ничего, кроме надписи на доске, нет»[173].

Это было бы попранием правил, традиций, да и здравого смысла (он унёс всё, что нашёл о Толле, и мог с этим погибнуть), но ему как бы поверили. По всей видимости, находясь на берегу у западных толлевых ящиков, лейтенант Алексей Жохов не хотел лезть через два ледника к месту лагеря спасателей (а тот ледовый путь, где Колчак тонул, просто растаял), да и зачем? Записки вернувшихся (в отличие от погибших) особого интереса в те годы не представляли. Словом, никто не искал того гурия.

На него наткнулась экспедиция 1956 года. Извлекли из-под глыб проржавевший 12-литровый[174]жестяной куб и с грустью вытряхнули из него мелкие чешуйки — следы истлевших документов. Такой срок они могли бы выдержать лишь в запечатанной бутылке, а их положили в жесть. Да и спутники Колчака перестарались: опасаясь любопытства медведей, упрятали банку в самый низ гурия, так что тяжесть смяла её, а дно часто оказывалось в воде. Доска же с именами долго стояла никем не прочитанная, затем и она упала с верхушки гурия и тоже почти истлела. Однако имена ещё читались.

Вторая записка (записка Зееберга — Тояяя)

Что Колчак пожелал скрыть? Несомненно, что причина солгать была для него, известного своей честностью, весьма основательной и, вернее всего, практической, а не сентиментальной. Мы вернёмся к этому в конце главы 3.

* * *

А вот причина торопиться вполне очевидна — попутный северный ветер. Это большая удача (по пути туда тоже дул попутный, южный), каковой грех не воспользоваться. Да к тому же вскоре ветер нагонит льды, и Колчак хорошо помнил, что Де-Лонг барахтался здесь во льдах 24 дня, тщетно стремясь к Новой Сибири. А если шторм? Тогда льдов придётся страстно желать, ибо они гасят волну. Штормовать в лодке — не приведи Господь, а лодкой наших героев был к тому же вельбот, т. е. шлюпка длинная и узкая, как сигара.

Только вельботом могли полярники надеяться одолеть сто миль на веслах, отчего и выбрали среди шлюпок «Зари» именно его, зато в шторм… Не дай Боже. Особенно — южней Беннета, где океанская волна, набегая на мелководье, норовит встать гребнем. На нём тяжко груженый длинный вельбот того и гляди переломится или, скатившись с него, нырнёт носом. Навсегда.

Вот и Бегичев вернулся, отмахавший вчера больше сорока вёрст, да и сегодня немало, и готов опять командовать, неуёмный. Ничего утешительного они с Иньковым, конечно же, с высот горы Толля тоже не увидали. Ни жилья, ни дымка. А видели, говорят уверенно, весь северный берег.

Наступил вечер и уже пылал костёр — накалить углей для паяльника.

Без Толля

Молча достал Колчак из запасов заветную бутылку коньяка, припасённую ещё весной, когда «Зарю» откапывали, припасённую для встречи с бароном Толлем. Молча плеснул в семь кружек. Стоя и склонив косматые головы, все перекрестились. Семеро православных помянули двоих лютеран и двоих язычников, даром что крещёных. Затем расселись по камням, пили уже не коньяк, а спирт, закусывали медвежатиной и шоколадом. Шумно вспоминали, что на язык шло, о покойных.

— Помню, в проливе Таймырском нас прихватило морозцем. Как выезжали, солнце бок грело, вот и сунули кухлянки в поклажу, бечёвкой прихватили накрест. А ночь настала хоть и белая, морозец, однако ж, под тридцать. Вот барон, помню, мне и говорит: «Что, замёрз, Железников? А ты полечку станцуй, как я, и согреешься».

Да, было дело. Танцевали назавтра Железников с Носовым обратно на «Зарю», в нарту пустую впрягшись. Отослал обоих Толль, чтобы их собак себе в нарту впрячь.

— Думал барон, царствие ему небесное, арифметику обмануть. Но нельзя, сами знаете, 35 пудов на нарту, она в снегу вязнет, — заключил Железников.

— Знамо. Столько вельбот пустой потянет. Его тридцать собак на двух нартах еле везли, да и мы впрягались, помним, — отозвался Олупкин.

— Часа через два после твоего ухода — стал вспоминать лейтенант, — собаки стали в снег ложиться, и тогда барон Толль решил склад устроить. Камень характерный выбрал, высокий, рядом лыжную палку воткнул. Половину провианта мы там оставили.

— Да сколько палка простоит, на ветру-то? Ну день, ну два.

— Сколько она простояла, сведений нет, зато отлично помню, что нашли мы потом на этом вроде бы самом месте снежный холм. К вечеру я его срыл до основания, а склада так и не нашёл. Печально было.

— Это в тот раз вы полумёртвые пришли?

— Да. Барон Толль отлично тогда держался, упокой, Господи, его душу.

Только огорчался, что приходится сократить экскурсию. Позже туда же вновь отправился с Зеебергом, прими их души…

— За Носова, за упокой души, его души, не пили ещё — вставил Бегичев. —

Трифон ведь тоже молодцом держался. А маялся, как помирал, ох как. И хоть бы слово о себе, так нет, всё за Безбородова просил. Как, ваше благородие, полагаете? Засудят Николая или как?

— По всему вероятию, дело обойдётся. Его высочество великий князь обещал спустить дело на тормозах. Но в наградной список Безбородова не включил.

Горман Эдуардович Вальтор, врач

Выпили, помолчали, затем Бегичев и Железников стали объяснять поморам, не знавшим того дела, его суть: матрос Николай Безбородов, рулевой, случайно прострелил кочегару Трифону Носову голень разрывной пулей («что на медведя ходят»). Тот неделю промаялся в каюте и отошел, земля ему пухом. Нога вся сгнила.

— А дохтура, что, на корабле не было?

— А что доктор? Доктор, царствие ему небесное, ещё за полгода сам помер, от сердца. Может и помог бы, — отозвался Бегичев.

Выпили за упокой доктора Германа Вальтера, умершего на второй зимовке.

— Прислали тогда из Якутска нового доктора, ссыльного студента. А тут ступню отымать надо, он не знал как.

— Не путай, Бегичев, — поправил Колчак. — Катин-Ярцев врач как врач. Успел закончить курс обучения, только не все экзамены сдал. Практиковал уже в Якутии. Дело в другом: инструментов для операций не было, как и наркоза. Не закупили. По всему вероятию, от спешности подготовки всей экспедиции.

— Да уж, барон, прости его, Господи, про лечение не сильно думал, — вставил Железников. — От осмотра всегда уклонялся. Даже когда на Беннета уходили. Всех осмотрел новый доктор, один барон отказался.

— На авось надеялся, хоть из немцев, — печально заключил боцман. И, потоптавшись, добавил: — Даже на «Воине» у нас врачебный кабинет был, хоть и учебное судно. А уж на крейсере, на «Герцоге», так моё почтение. А на «Заре» что? Бинты да пилюли. Ну и спирт, конешное дело.

Обсуждать дела начальников — не дело нижних чинов. Да, барон Толль имел свои основания избегать осмотра, ибо прежде он лечился в клинике нервных болезней — доктор Вальтер рассказывал. Но это никак не для матросских ушей. Колчак глянул на плывущие тучи: норд-вест, балла три. До утра, можно надеяться, большого льда не прибудет. Пора спать — кто знает, когда и на чём удастся заснуть в океане. И скомандовал отбой.

В палатке спутники немного пошептались тихо — Бегичев поведал поморам то, что никак не для командирских ушей: про свой лечебный подвиг. Питание на «Заре» было в кают-компании своё, а в кубрике своё, и в конце первой зимы в кубрике появилась цынга. Покойный Вальтер лечил её, приближая матросский рацион к офицерскому, а боцман — упаивая краденым спиртом больных до полусмерти. Обошлось, и каждый приписал выздоровление больных себе, своему мастерству.

Палатка скоро затихла, а лейтенанту не спалось. Из ущелья выполз промозглый туман, пришлось одеть подбитый мехом бушлат. Сел к догоравшему костру, сложил головешки шалашом, надвинул на заплясавший огонь торцы жердей и раскрыл тетрадь. Хоть и пасмурно, но видно неплохо — сегодня последние сутки полярного дня, до конца белых ночей ещё две недели. А там пойдёт день убывать, как шагренева кожа.

Сверху: обычно груженая нарта.

Впереди в лямке Колчак (См. также фото на с. 161)

Снизу: запредельно перегруженная нарта Толля-Колчака при отправке, 20 апр. 1901 г.

(Из книги: Кузнецов Никита Ан. В поисках Земли Санникова. М., 2014)

И в своей каюте на «Заре», и в поварнях, и в каюте «Лены», когда отпустила ангина, и в Якутске, в комнатке радушного Оленина, и в купэ сибирского экспресса, и дома в Питере, и опять в купэ и поварнях — всюду Колчак писал о льдах. Материалов набралось уже на книгу, но всё равно просятся на бумагу новые льды — теперь беннетские. Светлозелёные, словно венецианское стекло, голубые, словно глаза Железникова, серые, словно тучи над головой, всякие.

«Годовалый лёд всегда даёт более или менее зеленоватый оттенок, повидимому зависящий от содержания солей; чем это содержание больше, тем зелёный цвет представляется интенсивнее…. По мере уменьшения содержания солей лёд принимает более голубоватый оттенок, свойственный вообще мощному льду, около 1 m и более. Это заметно во время летнего таяния, когда зеленоватая поверхность постепенно изменяется на голубоватую и даже с синеватым оттенком… Старый 4–5 годовалый лёд представляется почти белым… К северу от Ново-Сибирских островов мне приходилось встречать льдины ярко голубого цвета, высотою до 20 фут над уровнем моря, но я полагаю, что этот лёд, по всем вероятиям, не морского происхождения, а представлял из себя обломки глетчерного льда, вероятно, с острова Беннетта»[175].

Довольно. Докурить трубку и спать.

* * *

Побудку неуёмный Бегичев учинил в пять утра. Туман — вельбота не видно. Почти наощупь поднялся лейтенант по осыпи в ущельице, где третьего дня, уходя к мысу Эмма, видел на уступе несколько жалких зелёных листиков. Тут в ущелье и вовсе — как в стылом молочном киселе плывёшь, руку вытянутую почти не видно. Чуть носом не ткнулся в тот уступ и в изумлении застыл: на южном его боку ярко желтеет целая куртинка маков, обрамлённая подковой серого ноздреватого снега. Даже на Таймыре такого не попадалось. Цветок велик до странности, стебелёк жалок, а корешок неожиданно крепок. Вот это — темпы жизни необыкновенные.

Почему-то о растениях Беннета не сообщил барон Толль в записке ничего. Колчак вырвал из записной книжки двойной листок и расправляет загрубевшими пальцами, не дыша, почти бестелесные лепестки между страничками. Лепестки заняли совсем мало места; это в сравнении с крохотными листиками казался цветок крупным.

Остров Беннета в тумане. Справа, по-видимому, мыс София

Рогачёв (кое-как натянул сапог на увечную ногу, но почти на неё не ступает) развернул на плоском камне почти чистую тряпочку и колет на ней сахарную голову. Другие скатывают спальники и палатку.

Костёр отогнал туман, быстро позавтракали, и на месте палатки складывают квадратом крупные камни. Поставили среди них банку с письмом, накрыли плоским камнем и довершили гурий конусом аршина в два из камней помельче. Сверху водрузили сук, и на нём красуется доска от ящика, где загодя вырезали имена погибших и спасателей, да ещё нынешний год, 1903-й.

Пока начальник доставал папку с гербарием и снова прятал её, остальные стащили вельбот с ледяного откоса на мелкую воду. Быстро загрузили лодку, стараясь не лазить в ледяную воду драными сапогами, и быстро отвалили. Не успели усесться (ноги среди дров еле повернёшь), как уже пропал в молоке тумана дымок от костровища. Железников встал было на баке с багром (как бы не налететь с маху на льдину!), но в море туман быстро улетучился, и Василий сел, как и все, к веслу.

Слева по курсу, на востоке, за мысом София, даль забелела плавучими льдами, вблизи белеют волны барашками, тугим белым серпом изогнулся кливер, помогая трём парам вёсел, а большого паруса уже не поставили — свежо.

Спутники, гребя, глядят мимо командира заворожённо, вот и он обернулся. Порыв норд-веста сдул с острова стылую пелену, и

«экипаж экспедиции в первый раз увидел весь остров, свободный от постоянно скрывающего его тумана, но это продолжалось несколько минут, и остров сгинул из глаз навсегда под опустившейся фатой непроглядного тумана»[176].

— Что твой Грумант, — сказал мечтательно Дорофеев, мерно качаясь с веслом.

Грумантом поморы издревле именуют архипелаг Шпицберген.

— Не-ет, там всё ж уютней, — ответил в такт ему Рогачёв, стараясь упираться в шпангоут шлюпки только здоровою ногой.

Чернеет справа по курсу гранитными ступенями мыс Эмма, сверкает над ним и чуть к норд-осту купол Де-Лонга, а ещё восточнее царит над островом сероватый ледовый щит горы барона Толля, протянувший вслед вельботу два серых языка — ледник Зееберга. Вон у того языка, тонкого, что восточней, лейтенант третьего дня тонул.

Жаль, едва успел он разглядеть и не успел набросать эскиз. До обидного мало красовался мрачный остров. И даже не хватило времени рассмотреть, как убегает к осту, истончаясь в ниточку, полуостров баронессы Эммелины. На ледовом щите быстро выросла новая седая шапка, сползла на остров, и только жутковатым постаментом ещё растёт из черноты вод полуостров Чернышёва, справа обрезанный скошенной стеной мыса Преображения. Постамент для памятника.

Одному барону или лейтенанту тоже?

Новая Сибирь. Путевая карта Бруснева

Но и мыс потонул скоро среди серого тумана, серых волн, серых брызг и серых туч. Вокруг колышется лишь серый, без линии горизонта, холодный океан, и белеют, ещё холодней, льдины. Надо поторапливаться, пока нет шторма, и шестеро тянут весла изо всех сил, лейтенант же правит кормовым веслом не на мыс Высокий, откуда прибыли, но на мыс Вознесения, чтобы хоть чуть меньше плыть океаном. Да ещё и мысль подспудная: ведь на зюйд должен был уходить зимой барон, так нет ли там, у Вознесения, его следов? (Позже Бруснев, узнав грустную правду, не поленится обойти, уже под вой метели, всю Новую Сибирь вокруг — нет ли следов Толля?)

Гляди, лейтенант, чтоб не затянуло лодку течением или штормом в мясорубку пролива Благовещенского. Торопись не спеша, лейтенант; festina lente, как говорили римляне. Или, как говорят немцы, Eile mit Weile. Покойники они, все три наших немца, прими, Господи…

О мрачном острове вспоминать не хотелось.

Арктика помнит, но вопросов не задаёт

А на Беннете время еле ползёт, почти не двигаясь. Разве что климат даёт понемногу о себе знать. Вот уж полтораста лет Арктика слегка теплеет, отступают ледники, и гранит кое-где выползает из вековых льдов. Ледник Зееберга, главный выводной ледник острова, тогда, при Толле и Колчаке, быстро росший, теперь съёжился и уходит в море лишь одним (западным) языком, а восточный (обходя который, Колчак тонул) не доходит теперь до моря. Мыс Ледяной (выводной ледник с горы Де-Лонга), что был сразу к северу за мысом Эмма, стаял вовсе.

Ледяные горы стали пониже, а так, в общем, остров остался тем же, что при Де-Лонге, Толле и Колчаке. Так же пятью ступенями спускается к морю мыс Эмма слева, так же истончается в ниточку полуостров Эммелины справа, а посреди так же чернеет жутковатым постаментом полуостров Чернышёва, с востока обрезанный склоном мыса Преображения. На котором нет памятника.

Начиная с Де-Лонга, посещён остров людьми, насколько мне известно, 11 раз. Через 10 лет после наших героев зашли сюда на двое суток ледоколы «Таймыр» и «Вайгач», чтобы забрать толлевы коллекции и поставить в память погибших крест. Избушки уже не было, брёвна от неё разбросаны были вниз по течению ручья — то ли поморы перестарались, исполняя приказанье лейтенанта «ещё раз осмотреть всё и хорошенько взломать лёд», то ли смыл поварню чересчур дружный паводок. Ещё короче был визит ледокола «Садко» в сентябре страшного 1937 года, и мало кого из тех полярников после видали — почти вся экспедиция исчезла в сталинских лагерях.

Мыс Ледяной, сентябрь 1913 г. Справа мыс Эмма

Советскую Арктику задавила секретность. Лишь экспедиция 1956 года дала несколько публикаций; среди них — книжка Саввы Успенского, единственная по сей день книга об острове. Прибывшие догадались что-то подправить — сложить остатки сруба, подравнять покосившийся крест, найти гурий Колчака, погоревать над трухой от документа и собрать из обломков доску с запретным именем. Однако вопросов не задавали. Даже найдя несколько оленьих скелетов, причём как раз на маршруте Толля и Зееберга, не только не обследовали их (нет ли следов пуль или топора?), но даже толком не пересчитали: Успенский простодушно писал в книге: тут «человеческая нога ещё не ступала». А ведь то мог быть запас провизии — тот самый, о котором подозревал Колчак.

О трёх следующих (1974, геодезисты; 1983, вулканологи; 1988, географы) знаю одно: находок не привезли. От геодезистов их и ждать не следовало, они вели съёмку и привезли с острова двухкилометровую карту. Зато они свершили свой небольшой подвиг: пустили на дрова толлеву избушку. К счастью, два венца (гнилых), говорят, ещё осталось. Такая добыча дров (истлевших, а потому малокалорийных) поразительна, однако сей вид вандализма, в годы Толля и Колчака немыслимый, был тогда обычен, и старинных избушек теперь не осталось.

Вулканологов же привлёк отнюдь не сам остров, а подводный вулкан, на короткое время извергнувший дым из моря к северу от мыса Эмма и попавший на космический снимок. Не знаю, высаживались ли они вообще на остров. А он был им, полагаю, весьма интересен — как сохранённый Арктикой, и прекрасно, мезозойский вулкан. Своими гранитными дворцами он красуется по югу западного берега, и в иных странах такие дворцы собирают массу туристов.

Советская власть в 1991 году рухнула, секретность исчезла, зато Арктику задавила ещё худшая беда — нищета. Закрылись почти все полярные станции, о посещении дальних островов учёными и речи быть не может.

Зато в августе 1992 года зашёл сюда на полчаса ледокол, зафрахтованный американскими туристами. Сопровождал их наш географ-полярник, он имел высокий сан (член-кор), но о героях острова не знал ничего. Зато потом рассказывал, как поразила его мрачность острова и хилость растений, словно в погребе растущих.

А в августе 2003 года сюда с помпой приплыли туристы-экстремалы на надувном тримаране с каютой и мощным мотором. Поставили свой памятный крест, о прежнем кресте не ведая. Был у них «научный руководитель», оставшийся почему-то на материке, снимала кинохроника, махал кадилом поп-экстремал (в прошлом десантник), у Котельного ждал их ледокол с вертолётом, но прошлое занимало всех мало.

Арктика робко, но хранит память о своих героях, а вот вопросов не задаёт почти вовсе. И не от секретности (её тут теперь нет вовсе), а от извечного стремления людей (особенно экстремалов) не задавать серьёзных вопросов, не говоря уж о каверзных.

Ими-то, вопросами, мы и займёмся. Что значила фраза «Имеем во всём достаток»? Обычно её не цитируют, и это, увы, правило: умалчивать о непонятном, не обсуждая. Давайте соберём непонятные фразы и непонятные находки, сопоставим их и посмотрим, не станут ли они, непонятные врозь, понятными вместе.

Глава 3

Отчего погиб Толль и что думал об этом Колчак

Я слышал, бывают люди, для которых карты ничего не значат, но не могу себе этого представить!

[…] Карта отчасти породила фабулу. Я мог бы, пожалуй, сказать, что она и была фабулой. […] Имея календарь, карту местности и план каждого дома…. можно надеяться, что избежишь хотя бы самых грубых ошибок. […] Повесть уходит в карту корнями…

Роберт Луис Стивенсон. «Остров сокровищ». Предисловие

Написав про поход Колчака текст, лёгший позже в основу главы 1, двадцать с лишним лет считал я наивно, что знаю об этой истории всё важное и представляю себе Колчака полярного. Так что в перерывах между служебными занятиями спокойно занимался главным для меня тогда делом — собирал сведения о Колчаке белогвардейском. Хотелось понять, как и почему всеобщий кумир так легко пал. Читателями виделись мне так называемые диссиденты, то есть интеллигенты, открыто противопоставлявшие себя властям.

Круг диссидентов в 1979 году, с вторжением советских войск в Афганистан, сузился, почти исчез из моего поля зрения, а те немногие, с кем удавалось иметь дело, не видели в истории революции ничего, достойного распространения. «Вот если протокол протестующего собрания или описание, как кого преследует власть, тогда будем читать и раздавать другим», — простодушно сказал мне один из них, человек известный и весьма порядочный. О, как жестоко они (и мы все) поплатились за то недомыслие! Когда советская власть рушилась, демократы повторили все ошибки прошлого. В частности, легко отдавали власть людям пусть и прекрасным, но к управлению негодным вовсе, а потому вскоре же сдавшим позиции бюрократам.

На несколько лет желание писать о революции у меня пропало. Лишь на взлёте «гласности», в 1988 году, для сборника «Пути в незнаемое» (то был очерк «Адмирал», он в свет так и не вышел), понадобилось освежить в памяти то, что известно о зловещем острове. Теперь взгляд на эскиз-карту Зееберга сразу дал понять — карта изумительна. Итог её разглядывания и сравнения с текстами оказался поразителен: пришлось переосмыслить всё. А главное — лики моих героев проступили явственно.

Повесть уходит корнями в карту

Куда пристали байдары Толля, мне было известно (к мысу Эмма), а вот куда пристал вельбот Колчака? Проще всего было поверить зоологу Савве Успенскому (он-де и отчёты читал, и на острове был, и гурий Колчака открыл), что спасатели (Колчак у него не помянут ни разу) пристали к мысу Эмма. Но в советской биографии Толля (Колчак в ней тоже не помянут) сказано совсем иначе — пристал-де вельбот спасателей у мыса Преображения, то есть на 25 вёрст восточнее[177]. Странно: в академических «Известиях», в отчёте Колчака, сказано, что к мысу Эмма он добрался назавтра до полудня, преодолев ледник. Словом, оба варианта сразу отпали.

Надо было решить этот вопрос, найдя место высадки на карте. Отчёты Колчака — без карт, но место нашлось по текстам однозначно и на карту легло несомненно. Совпали реалии, данные Колчаком и Бегичевым: узкий пляж версту длиной посреди южного берега, он замыкает понизу наклонную долинку, по которой сбегают два ручья.

Протестовала одна лишь консервная банка, та, что с трухой от документов. Дело в том, что Колчак ясно и не раз сообщил, что сложил у места своей высадки гурий; Успенский этот гурий нашёл и сфотографировал — за ним действительно виден пляж около версты. Полуистлевшая доска с именами Толля и спасателей также высказалась ясно — гурий тот самый, колчаковский.

Но на снимке у гурия — большая кубическая жестяная банка (та, где труха от документа). А Колчак не только нигде не писал об оставлении записки, но, как мы уже знаем, прямо сказал морякам, собиравшимся на остров Беннета, что в оставленном им керне «ничего, кроме надписи на доске, нет». Почему он солгал?

Пришлось внимательно сравнить все наличные карты и тексты, и вдруг несообразности вздыбились торосами. Разгребать их, бросив научные дела, пришлось почти полгода, пока всё не сложилось в цельную картину, и главным свидетелем стала карта. В частности, места стоянок и жилья ясно указали причину гибели барона. Более того, благостный портрет Толля, кочующий из книги в книгу, разбился вдребезги, тоскою глянули лица загубленных им спутников, а образ Колчака, дотоле немного лубочный, приобрёл жёсткую простоту и явственность.

Два текста

Они разделены двадцатью месяцами. Отчёт, посланный в Академию наук, написан в марте 1904 года в Иркутске. Тридцатилетний Колчак был героем дня, за спиной у него — ледовый подвиг, впереди — подвиги военные, а сейчас он женится. Несмотря на краткую деловитость, отчёт не мог скрыть состояния автора — повсюду «я», почти нигде не встретишь «мы». Конечно, всем участникам сделаны должные комплименты, но душой и мозгом похода выступает один лейтенант. Даже натуралист Оленин, оказывается, исследовал животных и растения островов по инструкции лейтенанта, биологии не знавшего.

В оправдание героя замечу, что, во-первых, отчёты обычно так и писались (отчасти и Толлем), а во-вторых, исключительность похода действительно располагала к позе; и Бегичев, вспоминая поход уже в зрелые годы, тоже любовался собой и порой даже ставил себя впереди Колчака.

А доклад Колчака Географическому обществу написан в ноябре 1905 в Петербурге. Позади злосчастная война, командование миноносцем и опять, как на «Лене», тяжёлая болезнь (воспаление лёгких); боевая удача (взорван крейсер «Такосадо» — едва ли не главный успех русских за всю кампанию); сухопутная война (командовал, еле ходя на ревматических ногах, батареей морских орудий), награда (георгиевская сабля) и горечь капитуляции; плен и возвращение в Россию. Комиссия признала Колчака, по его словам, «совершенным инвалидом», и послала лечиться на водах. А вот теперь — бунтующий Петербург, где железные дороги встали и даже министры к царю в Петергоф ездят не поездом по царской ветке, а морем. И автор перед нами несколько иной. Назойливое «я» в большинстве мест уступило у него скромному «мы», но главное — автор наконец-то, кажется, всерьёз задумался над тем, почему погиб барон Толль.

Конечно, он думал об этом и прежде, и даже как бы оправдывался, объясняя, почему, спеша покинуть остров, не обследовал его досконально:

«Я решил оставить Беннетт при первой возможности, считая дальнейшие поиски не оправдывающими риска позднего возвращения на Котельный»[178].

Но теперь вопросы вставали целым строем. Почему партия Толля погибла так нелепо? Что помешало им дождаться хотя бы восхода солнца в феврале? Нехватка пищи? Но почему это выяснилось в конце октября, а не в конце августа?[179] Ведь уже в конце августа охотиться там не на кого. Летом там полно дичи, а с Толлем была пара искусных охотников: тунгус (эвенк) Омук (в крещении Николай Протодьяконов) и якут Чичаг (в крещении Василий Горохов).

Спасатели были уверены, что Толль, если не утонул в пути, сможет перезимовать на острове. И вдруг этот нелепый уход во тьму, в «ледяные болота» дантова ада.

Шансов на спасение, в сущности, не было никаких, ибо полынью в это время нельзя ни перейти, ни переплыть. На докладе в Иркутске Колчак разъяснял:

«В это время термометр показывает 40 градусов ниже нуля, или ещё ниже. Вода на поверхности превращается в ледяную гущу, кашу, двигаться в которой невозможно… Надо знать, что человек, сидящий в байдаре, должен напряжённо поддерживать равновесие, делая движение лишь веслом. Судьба людей в байдаре, таким образом, очевидна».

В официальном отчёте Академии, написанном тогда же, эта тема отсутствует, зато в петербургском докладе Колчак к ней вернулся:

«Представить себе трагический исход… нетрудно. Гораздо сложнее представляется вопрос о причинах, заставивший барона Толля уйти с Беннетта при таких обстоятельствах».

Вот-вот! Гораздо сложнее. Прямо подошёл к теме. Увы, тема оказалась для него сложна слишком, здесь нужен был вдумчивый советник, а его не было, и далее у Колчака следует только то, что мы уже знаем — про беспечность при летней охоте.

Об этом говорили и плывя в вельботе, и тесно сидя у очага в брусневской поварне, и в письмах в Петербург. Под вой снежной бури за окошком (как успели проскочить до Новой Сибири!) слушали размышления Бруснева — мол, вероятно, встретив на острове стадо оленей, люди надеялись именно на них. Но олени,

«напуганные прибытием туда партии барона Толля, ушли оттуда на лёд в октябре месяце, иначе было бы непонятно, каким образом промышленники, бывшие с бароном Толлем, не добыли мяса».

Бруснев развил эту мысль подробно, припомнив свои наблюдения за маршрутами оленей среди тонких льдов[180], и Колчаку теперь, в Петербурге, хотелось подтвердить именно её. Странно, но факт.

Он написал теперь, что «запасов в течение августа не готовили…

В расчёте на осеннюю охоту», а потом, если стадо оленей ушло на лёд, «готовить запасы было уже поздно». Всех такая версия устроила, её поддержала Академия наук официально.

Омук (вверху) и его зять Чичаг. погибшие с Толлем

«Чего хочется, в то и верится» — гласит русская поговорка. А ведь Колчак привёз массу находок, немало нашли и советские полярники.

Но никто не искал в них смысла, и они безмолствовали. Попробуем разговорить их.

Записки в бутылке

Давайте возьмём вторую записку, т. е. карту с пояснениями (см. главу 2). Мы видим, что 1 (14) сентября 1901 года, то есть через 11 дней после истечения оговоренного с Матисеном срока, когда стало уже ясно, что «Заря» не придёт, а охотиться было уже не на кого, рукой Зееберга написано: «Имеем во всём достаток». И подпись Толля.

Меня всегда удивляло, почему на это никто не обращает внимания, в том числе историки Арктики. Теперь, после публикации Валерием Синюковым новых документов, выясняется, что Колчак-то как раз внимание обратил. В письме из Иркутска в Академию он, комментируя фразу «Имеем во всём достаток», писал:

«Ясных доказательств о голодовке или нужде нет, но факт ухода в такое время… следует признать за доказательство, что оставаться долее на острове было нельзя».

Верно, нельзя, но почему именно? Ответа он не дал.

* * *

Здесь стоит сделать отступление в сторону Мы видим, что наш герой внимателен, последователен и добросовестен, владеет логикой. Словом, вполне способен к анализу. Однако, увы, синтез дается ему много хуже: там, где пасует логика, пасует и он.

Для разгадки следовало соединить все вопросы и неясности вместе (что мы сделаем далее) и принять по ним общее решение, не требуя его единственности, если таковая не просматривается. Жизнь — не работа машины, а мышление — не анализ логических высказываний. Надо уметь признавать неопределенность и работать с нею. (Подробноее см. пролог). Этого он не сумел ни тогда, ни позже.

Ещё хуже для Колчака было то, что его собственное мнение всегда (и порою весьма прискорбно) зависело от мнений окружающих. Он прекрасно видел, что в гибели Толля была загадка, но лишь пока размышлял сам. А едва он увидал, что все коллеги дружно говорят о голоде как единственной причине ухода с острова, все его сомнения и соображения оказались забыты, и он стал писать, как все, хотя эти «все» знали гораздо меньше его и, судя по наличным текстам, не размышляли о причинах вовсе.

Та же зависимость сковала его, когда он взялся командовать армией и править государством, однако теперь следствием стали огромные общие беды.

* * *

Но вернёмся к нашему рассказу. Недоумения были и у других. Баронесса Эммелина Толль сразу же задала Колчаку ряд вопросов, в частности — неужели муж не оставил письма для неё? Он, так много и страстно ей писавший? Но никому не хотелось (и не хочется до сих пор) признавать, что вот уж это никак нельзя объяснить нехваткой продуктов.

Да, склада провизии у избушки не было, но оленьи скелеты видел в 1956 году Савва Успенский в северо-западной части острова, и он же нашёл у избушки позвонки моржа. Очевидно, что туши были разделаны в иных местах (в том числе — хотя бы одна медвежья: ведь осталась жестянка с медвежьим жиром). Поскольку избушка стояла на скальном грунте, а ближайшая рыхлая почва была далеко, за 10 вёрст, то запас можно было спрятать только в одном из ледников. Но ледники ползут, и теперь всё давно утрачено. А тогда, при визите Колчака, всё могло быть на месте.

Если бы запаса не было, уходить надо было ещё в сентябре, посветлу. Причина явно возникла позже, и это явно не был голод. Даже мяса тех трёх медведей, чьи шкуры обнаружил Колчак, по его мнению, «хватило бы партии на большую часть зимовки» (Колчак. Последняя экспедиция…, с. 517), а ведь сами брошенные шкуры означали, что был избыток меха, необходимого для ремонта одежды и обуви.

Словом, до конца полярной ночи запас заведомо имелся, а на свету люди могли рассчитывать найти медвежьи берлоги. Одну из них описал ещё Де-Лонг, а Успенский обнаружил их на острове девять. Оленьи скелеты тоже, вернее всего, были следами запаса. Тогда почему же партия Толля ушла с небольшим запасом продовольствия? и оставила, например, банку с жиром?

Ну, большого запаса они просто не могли взять, поскольку не было ездовых собак — их убили ещё летом, перед плаваньем на байдарах. Главным грузом на каждой нарте была пятиметровая байдара, гора снаряжения и дрова. Поэтому-то и было брошено много полезных вещей. А вот почему ушли?

Ещё полвека назад Павел Виттенбург, биограф Толля, пришёл в выводу:

«Вынудить Толля оставить в такой неблагоприятный момент остров Беннета, по нашему мнению, могло угнетённое состояние его спутников — двух промышленников»[181].

Поэтому снова глянем на записку, где «во всём достаток». На ней подробно изображены южный берег, полуостров Чернышёва с двумя мысами и за ним восточный берег острова. В конце его, на перешейке к полуострову Эммелины, значится «место постройки дома». Там, по южному берегу, обилен плавник, а с северного берега можно гдядеть, не прояснился ли горизонт, не пора ли идти на гору — высматривать землю Санникова. Именно туда, по северо-западному берегу, отправились двое учёных после того, как оставили карту с запиской, и нетрудно понять, что ожидали они увидеть на перешейке самый дом. Однако даже следа его никто позже там не обнаружил. То есть охотники выполнять задание Толля не стали.

Это признала третья записка из бутылки (воспроизведена выше, на с. 178), написанная на пороге полярной ночи и, что странно, без участия Толля. Неверная пунктуация выдаёт немца:

23. Х.1902 Четверг. Нам оказалось более удобным, выстроить дом на месте означенном здесь на этом листке. Там находятся документы. Зеберг.

Затем то же (и без «акцента») по-немецки.

Жаль, что никого не привлекла эта крохотная записка. Она напоминает, что учёные говорили друг с другом по-немецки (даже на «Заре»), а охотники — по-якутски; и это мы ещё вспомним. Далее, в указанном домике Колчаком обнаружен всего один документ (письмо Толля), написанный после этой записки. А где же остальные, обещанные? Оба учёных много писали домой, в домике осталась пачка чистой бумаги, возможность гибели была очевидна — оттого и последнее письмо президенту. Почему же нет писем домой? и почему на последней записке нет подписи Толля?

Тут-то мы и подходим к самому главному в жизненных коллизиях — к людским отношениям. В подробнейшем дневнике Толля, оставленном на «Заре», о них нет, как правило, ничего — начальник полагал, что «общее дело» важнее, и в этом он был сын своего века. А редкие исключения из этого правила тщательно изъяла его вдова Эммелина, оставив на их месте лишь характерные пятиточия. Их мы ещё коснёмся.

Разнородный состав экспедиции

Что же случилось на острове? Точного ответа мы никогда не узнаем, но кое-какие вехи расставить можно и нужно. Колчак доставил нам много свидетельств, а сам конфликт наметился ещё на «Заре». Толль был мягок в обращении, заботлив к исполнителям его воли, и окружающие, особенно жители тундры, привыкшие к грубости русского начальства, очень его любили. Бруснев писал в отчёте:

«Местное население (якуты и тунгусы) встречало нас чрезвычайно радушно. Все интересовались судьбою барона Толля и его спутников. Имя барона Толля пользуется большою популярностью в тундре. Все высказывали сожаление по поводу его печальной участи» (Бруснев. Отчёт, с. 165).

Все такие места часто и охотно цитируются пищущими.

Однако Толля сжигала страсть — найти землю Санникова, ей он готов был принести в жертву всё и всех, тогда как другие вовсе не считали её поиск главной задачей. Колчак, например, сомневался в самом её наличии (Отчёт 1904) и прямо отрицал её (Доклад 1906). А в его книге «Лёд…» на с. 20 читаем следующее: летом, если мороз 15 градусов и ниже, когда над полыньёй стоит густой туман, то

«испарения издали представляются в виде очень устойчивых форм, нередко принимавших благодаря рефракции фантастические очертания, похожие на контуры отдалённых пространств твёрдой земли».

Не видели главной цели в ней и другие офицеры. По штату их на «Заре» было трое, все лейтенанты военного флота. Командиром судна был Николай Николаевич Коломейцев, помощником — Фёдор Андреевич Матисен, а третьим — Колчак. В его обязанности входили, кроме ежедневных 8-часовых вахт, все работы по гидрологии.

На фотографии мы видим его стоящим на барьере фальшборта весьма рискованно: носы ботинок нависают, сам он склонился далеко за борт, опираясь лишь на батометр, висящий на лине, и без страховки (если не считать ею натянутый вдоль фальшборта слишком низко канат; чёрная линия вдоль спины Колчака — лишь тень троса, идущего от грузового блока). Справа от Колчака стоит Василий Железников для помощи в работе с тяжёлым батометром, и он сам нуждается в страховке. Волнение слабое и мягкое, но барьер, несомненно, под ногами гуляет. Внизу и сзади Железникова стоит Степан Расторгуев в казачьей фуражке. Очевидно, он готов отдать линь, когда лейтенант отпустит батометр и выпрямится.

Из «нижних чинов» той знаменитой экспедиции хорошо описан историками только боцман Никифор Бегичев, об остальных же пишут редко и мало, а зря: многие тоже были героями (яркими личностями были и Железников, о котором мы уже знаем, и Расторгуев, о ком ещё речь будет; умели они работать и без Колчака, донельзя перегруженного — см. фото на с. 400). Всего «нижних чинов» было на «Заре» тринадцать: боцман, два механика, три кочегара, шесть палубных матросов и кок.

Колчак у батометра — аппарата для взятия глубинных проб воды. Батометр приготовлен к спуску на лине (тонком тросе), на котором также закреплен минимальный термометр, позволяющий узнать температуру того уровня, с которого взята проба

Экипаж «Зари» был сформирован из военных моряков, но двоих матросов пришлось списать на берег уже при самом выходе в Ледовитый океан, в Александровске на Мурмане. Вместо них были взяты двое якутских казаков (одним из них был Расторгуев), привёзших из Сибири ездовых собак. Научный же состав экспедиции, если не считать Колчака, был весь из штатских, из сотрудников Академии наук. Начальником экспедиции был назначен Толль, и поначалу мало кого это смущало. Правда, командир «Зари» Коломейцев ещё в Петербурге просил президента АН точно определить его права и обязанности, но великий князь лишь отмахнулся — зачем эти формальности?

Один лишь Степан Осипович Макаров, провожая экспедицию, произнес загадочные слова — будто характер Толля позволит ему служить буфером между офицерами и учёными. О, как знаменитый адмирал ошибся: буфер оказался нужен самому Толлю — буфер между ним и всеми остальными. Только вот не нашлось буфера.

Толль малоизвестный

Толля принято описывать образцовым интеллигентом и идеальным начальником, заботливым и демократичным. Да, он общался «на равных» и с матросами, и с жителями Арктики, его умение располагать к себе людей и управлять ими несомненны, но очень многого ему недоставало. Вот несколько цитат, которых принято избегать.

Первую, из записок Колчака, опубликовал в 1989 году архивист Сергей Дроков, тогда ещё студент, и Колчак выступает в ней отнюдь не сторонником Толля. С прямо-таки адмиральской самоуверенностью 28-летний лейтенант декларирует:

«Я полагаю, что начальником должен быть просто образованный человек, ясно и определённо сознающий задачи и цели предприятия, а будет ли он специалистом по геологии, не имеющей никакого отношения к ходу самого дела, — это не имеет значения. Для начальника удобно не иметь никакой специальности, а иметь побольше способностей управлять и руководить всем делом, входить в жизнь и внутренние мелочи хозяйства, а не „экскурсировать“… часто преследуя в ущерб всему свои специальные „научные задачи“. Вот подчинённый ему состав должен обладать научной подготовкой, а для того, чтобы выполнять и руководить ходом морского предприятия, прежде всего надобно быть моряком»[182]:

Учёному читателю, у которого эти слова вызовут неприязнь к их автору, замечу, что они написаны летом 1903 года в поварне на острове Котельном, где отряд Колчака провёл 40 дней в томительном ожидании момента, когда льды расступятся и пустят их спасать Толля, который как раз ушёл «экскурсировать» на остров Беннета и пропал. Экспедиция развалилась, теперь вместо «хода самого дела» надо было спасать «экскурсанта» и, быть может, гибнуть при этом самим.

Вторая цитата. После посещения прекрасного новогоднего спектакля, устроенного «нижними чинами» в кубрике, Толль записал в дневнике откровенно:

«У нас в офицерском салоне не было особого праздника. Как враг речей я ещё за обедом предупредил всякие праздничные речи, ибо, согласно моей точке зрения, от нас ждут не речей, но только дел».

Итог? Не все даже вышли к столу.

Третья цитата, ещё штрих к его взгляду на мир, тоже из дневника:

«Сегодня год, как у нас на борту „Зари“ был Его Величество император» [183].

Сказанное перед экипажем, это было бы понятно как соблюдение положенной нормы, но в личной записи это уже перебор и указывает на тип мышления, далекий от принятого у тогдашней интеллигенции. Между прочим, Колчак, вспоминая проводы экспедиции в Петербурге и сетуя, что они «не были особенно торжественны», посещения «Зари» императором даже не помянул (Колчак, Русская…, с. 82).

А вот четвёртая цитата — к стилю толлева руководства:

«Как только Толль принял решение идти на остров Беннета… С этого момента начальнику экспедиции сделалось всё окружающее безразлично. Он весь ушёл в свои две байдары, две нарты и двух якутов»; «Толль не хотел больше плавать на судне, а хотел просто от него избавиться» — слова из отчёта Матисена;

Всё это быстро выявилось в делах экспедиции. Колчак вспоминал:

«Ненормальное положение начальника чисто морского предприятия — не моряка — выясняться начало с первых дней, и все усилия Коломейцева регламентировать и оформить эти отношения не привели ни к чему, т. к. Толль как бы избегал касаться этого вопроса».

Добавлю несколько штрихов и от себя. Во-первых, идея бросить судно владела Толлем с самого начала экспедиции. Она возникала и у других путешественников, но никем, насколько знаю, не планировалась заранее. Во-вторых, он любил природу и само путешествие, но охотился столь яро, что другие упрекали его в бездумности; а в его рассуждениях о природе Севера видны зачатки царящего ныне расточительства (см.: Чайковский. Почему погиб…, с. 13). В-третьих, Толль во всём старался копировать знаменитых путешественников Эрика Норденшельда (Швеция) и Фритьофа Нансена (Норвегия), проплывших в тех же местах ранее на шхунах «Вега» и «Фрам». Но вряд ли это у него вышло.

На «Фраме» все жили, питались и развлекались вместе, празднуя все дни рождений. Там деления на офицеров, учёных и матросов не существовало; в частности, гарпунщик, кок и кочегар прежде служили офицерами.

Частые праздники были и на «Веге». Правда, офицеры и матросы питались там порознь, зато библиотека была подобрана на все уровни культуры. На «Заре» об организации жизни «нижних чинов» и, тем более, о библиотеке для них вообще не слышно, хотя культурный уровень некоторых был очень высок[184].

А ведь опытные полярники тогда уже прекрасно знали, что безделье и тоска — верные спутники цынги. От неё зимовщики на Груманте издавна спасались, плетя длинные цепи верёвочных узлов, чтобы затем их развязывать и снова увязывать. Ничего лучшего «заботливый» Толль не предлагал, и обитатели кубрика развлекались в течение полярной ночи гармошкой и гитарой, а позже — ещё и пьянством. Лишь на рождество Толль подарил им шашки и домино.

Эрик Норденшельд

Фритьоф Нансен

Тогда, в декабре 1900 года, и был устроен единственный праздник[185]. Подарки от президента АН раздавал Толль, а спектакль (весьма искусный) устроили «нижние чины» для «господ». Кают-компания по воле Толля скучала, зато кубрик ликовал: Толль впервые выдал спиртное. Судя по дневнику, он, немец, полагал, что 13 человек русских пьют полночи подаренные им две бутылки рому. Куда как вернее, что команда сочла возможным, не таясь, напиться спирта. К нему боцман, любивший выпить, имел доступ всегда, а затем и механики подделали ключ [Бегичев, с. 15, 17]. Столь же наивно Толль полагал, что в жёсткой регламентации спиртного следует Нансену.

Но это лишь штрихи. А главное то, что беспечность Толля к вопросам здоровья и жизни была безмерна. На «аптеку и хирургические инструменты» он отвёл лишь тысячную долю расходов экспедиции (245 руб.); для сравнения: на канцелярские и почтовые расходы — 2 тыс. руб. [Синюков, с. 263]. Естественно, инструментов не было, что и привело к трагедии: случайная рана в ногу кончилась для матроса Носова смертью от гангрены, поскольку провести ампутацию стопы было нечем. Не лучше обошёлся Толль с астрономом Зеебергом, который после походов с ним стал волочить левую ногу: взял его с собой в труднейший поход на остров Беннета (Зееберг не мог отказаться: он соглашался даже на место кочегара, но был взят как учёный, сверх намеченного штата). Не берёг Толль и себя, и в те годы это было оправданием.

Так, очень неудачно было решение Толля построить каюты офицеров и учёных в палубной надстройке: сам он любил холод, но от холода и сырости все страдали ревматизмом, что привело Колчака к временной инвалидности, а врача Германа Вальтера к смерти (на «Фраме» же все каюты были внутри корпуса). Колчак писал в Иркутске, между экспедицией и уходом на войну:

«Я чувствую себя очень плохо: старый ревматизм принял у меня скверную форму и сказался на деятельности сердца — та же история, что у Вальтера».

Вальтер, прежде вполне здоровый, умер в 37 лет.

И, наконец, главный медицинский вопрос. Толль прежде страдал тяжёлой неврастенией с расстройством речи, о чем его биограф писал со ссылкой на академический архив, но не на фонд РПЭ [Виттенбург, с. 32]. Вставал ли вообще вопрос о годности Тол ля к руководству РПЭ, не знаю, но в этой связи желание Коломейцева четко разграничить полномочия понятно, а беспечность президента АН — отнюдь. Видимо, врачи вообще не обследовали Толля, поскольку заменить его было всё равно некем, а экспедиция государству требовалась, и срочно.

Произошло худшее: бесконтрольно распоряжаясь властью, Толль погубил себя и трёх своих спутников (Синюков прав, полагая поход на о. Беннета безнадёжным) и едва не погубил Коломейцева вместе с казаком Расторгуевым, пользуясь тем, что оба, как люди военные, не посмели нарушить приказ.

Впрочем, презрев медицину, в иных отношениях барон о себе не забывал: как мне уже случилось писать, жалованье он себе взял непомерное, буквально обобрав «нижние чины» и, особенно, «инородцев» (см. Прилож. 2). В этом, кстати, он тоже разительно отличался от своего кумира, Нансена (больше напоминая господ офицеров ВСЭ, героев жестоких времён Анны Иоанновны). Если бы он положил, как Нансен, всем жалование около тысячи рублей в год, то сэкономил бы 45 тыс. рублей и мог бы купить судно, какое нужно[186]. Но он положил себе (за подписью президента) 6 тысяч в год, что было невозможно без соответственных выплат остальным шестерым «участникам экспедиции». В таковых выплатах нужды не было:

«Я лично ни на что не рассчитывал, т. к. считал, что участие в такой экспедиции само по себе уже делает незначительными все остальные вопросы» —

писал Колчак[187], узнав об окладе в 3600 руб. в год; так же считали остальные «участники экспедиции». Нансен же не взял себе ничего — он, так сказать, работал за харчи[188].

Кроме того, Толль оговорил ещё себе одному сохранение жалованья по прежнему месту работы. Поэтому после гибели Толля его семье досталось более 10 тыс. рублей (жалованье на двух должностях и страховая премия), тогда как семьям погибших с ним охотников полагалось лишь по 25 рублей (невыплаченный перед их уходом остаток зарплаты), а страхования их жизней вообще проведено не было. Колчак пытался что-то из казны выбить для их вдов, записав погибшим по три года службы вместо реальных семи месяцев. Не знаю, что из этого вышло, но подозреваю, зная принципы нашего героя, что он сам заплатил вдовам, сколько мог, из своего жалованья — большого, но уже изрядно траченого на нужды похода. Подробнее см. Прилож. 2.

Зато точно известно, что Железников стал в спасательном походе инвалидом и таковым остался (никто его «на водах» не лечил), за что ему была назначена пенсия — пять рублей в месяц. Пробовал уйти в плаванье с Седовым, но, разумеется, получил отказ от врачей. Поэтому с Седовым не погиб, зато много лет провёл в советском инвалидном доме (что, на мой взгляд, хуже), где и кончил свои дни[189].

Словом, когда ознакомишься с финансами экспедиции, то ободряющий призыв, когда-то брошенный Толлем: «Что, замёрз Железников? А ты полечку станцуй, как я, и согреешься»[190], — звучит не так трогательно. Очень уж в разную цену шли их танцы.

Конфликт начальников

Единственным, кто открыто противостоял барону, был Коломейцев, и вот Толль стал избавляться от него с упорством, для учёного интеллигента неслыханным.

Этот поучительный конфликт, окрасивший в мрачные тона всю экспедицию, известен нам, в основном, со слов Колчака и Бегичева, причём главный текст (путевые записки Колчака) опубликован лишь недавно, а до этого пересказывался произвольно теми немногими, кто имел доступ к колчаковским документам.

Поскольку Колчак высказался там о Коломейцеве негативно — что он

«будучи крайним формалистом, стал на точку зрения командира военного судна»; «Коломейцев с первых же дней плавания ясно показал своим отношением ко мне, что на всякую работу, не имеющую прямого отношения к судну, смотрит как на неизбежное зло»[191]; «я считаю, что точка зрения Н. Н. Коломейцева была совершенно неуместная на судне, имеющем чисто научные цели» (Колчак. Русская полярная…, с.77, 85),

то эти немногие авторы внушали остальным, что в конфликте виноват был Коломейцев. Однако публикация записок открыла, что дело далеко не так просто. Колчак выступает в них отнюдь не сторонником Толля. Он пишет, что Коломейцев,

«прекрасный моряк, положивший всю свою энергию и знание на судно…. не мог войти в положение члена научной экспедиции, и об этом можно было только сожалеть. С другой стороны, барон Толль стоял только на научной стороне и, по существу дела, совершенно не мог входить в судовую жизнь. Первое время барон Толль почти ни во что не вмешивался и редко даже выходил на мостик» (там же, с. 85).

Столкновение было неизбежно. Первый случай оказался связан с дракой матросов перед уходом с Кольского берега. Провожая двоих, списанных на берег (один за пьянство, другой по болезни), они перепились до ножевой драки.

«Случай самый обыкновенный и для нас не имел никакого значения — завтра мы должны были уходить в море и всё кончилось. Но на барона Толля эта драка с ножами произвела, по-видимому, очень тяжёлое впечатление. Несколько саркастическое замечание Н. Н. Коломейцева по поводу этого случая вызвало весьма корректный разговор… Оба в течение двух часов в вежливой форме наговорили друг другу кучу всякой дряни, в конце концов Толль заявил, что он считает дальше плавать с Коломейцевым невозможным и списывает его» (там же, с. 86).

В этот раз положение спас Колчак: поскольку «Матисен, как всегда, слишком был благоразумен, и сначала ни во что не вмешивался, выжидая, что будет», Колчак заявил, что просит списать и его, ибо невозможно «плавать на судне, где удаляют командира с первых дней плавания». Тем самым, экспедиция прекращалась, поскольку «с одним офицером плавать было невозможно», а найти других было негде. После целой ночи коллективных уговоров начальники помирились «пожалуй, даже с излишней трогательностью». Коломейцев пробыл командиром ещё полгода.

Разумеется, заслуги Толля огромны. Под его руководством экспедиция сделала удивительно много, а к Нансену, которого он пытался копировать, тоже были впоследствии претензии — как по экспедиции, так и по дальнейшей политической деятельности. И в безумном походе на остров

Беннета Толль тоже копировал как раз Нансена, который покинул «Фрам» ради похода на Полюс, тоже скорее спортивного[192] и почти безумного. Нансен в том походе уцелел чудом, а чудеса не повторяются.

Кто виноват? Вопрос и через сто лет злободневен, ибо поныне хороших специалистов назначают начальниками, на что они оказываются негодными, и это ведёт к гибели людей и дела. Моё мнение [Чайковский, 2002, с. 158]: виноват великий князь Константин, в целом поступавший достойно, но допустивший непростительную беспечность, послав (в угоду политике) экспедицию столь спешно, вручив руководство Толлю без врачебного обследования и отказавшись уточнить его права.

Для нас же главное — нельзя забывать, что идеализация героя всегда закрывает путь к выяснению истины и делает историконаучное исследование бесполезным.

Бунт Коломейцева

Плаванье продолжалось внешне мирно, и Коломейцев, судя по его отчётам, понемногу проникался духом научной работы. Правда, он фактически запретил Толлю подниматься на ходовой мостик, но с прекращением навигации, казалось бы, должен был наступить относительный мир. Толль записал в дневнике благодушно:

«Коломейцев ежедневно бегает на лыжах, причём даёт 3–4 собакам тащить себя. Это выглядит очень мило. Он свеж и бодр и необычайно благоразумен (bedacht) в поддержании „порядка“ на судне. Сегодня я сообщил ему, что на время моего отсутствия он будет замещать меня и что Бируля назначается его прямым помощником и руководителем научных работ. Он с этим вполне согласился».

Как видим, Толль избрал по сути вариант, прокламированный Колчаком, — командует моряк, а начальник научных работ, зоолог Алексей Бялыницкий-Бируля, — его помощник. Но, лишь на время отлучки Толля. Дело в том, что вскоре после остановки на зимовку Толль сделал попытку покинуть экспедицию и, взяв с собою лишь одного каюра, Расторгуева, ехать через весь безлюдный зимний Таймыр на реку Хатангу, ближайшее место, где имелось постоянное население.

Вставал вопрос: а вернётся ли Толль к следующей навигации? Почему обещает каюру отпустить его на Хатанге? Зачем оставляет инструкции по антропологии, которые не понадобятся ещё минимум год, до выхода к населённой земле? и вот, всего через И дней после приведённой, в дневнике Толля появилась загадочная запись:

«…— я просил Коломейцева зайти ко мне и сказал ему, что хочу ещё раз обсудить, как следует, угольный вопрос. Мы хотим теперь на основании расчётов нерационального потребления угля в течение прошлого лета рассчитать его потребление в наступающем году….» и вдруг окончание: «Я вынужден отказаться от поездки на Хатангу!».

Пятиточия означают, по всей книге Толля, купюры, сделанные Эммелиной Толль, вдовой учёного. Она объяснила в послесловии: «Я опускаю, как несущественное, подробности совместной жизни участников экспедиции». Для нашей темы они как раз очень существенны, и, к счастью, тему опущенного разговора сообщил Коломейцев.

Коломейцев в кают-компании «Зари»

Коломейцев. Толль и Бируля. 1900 год

В отчёте Академии и в докладе Географическому обществу он, как было принято, о конфликте умолчал, но ещё до этого, когда обида была свежа, проговорился на докладе в Иркутске. Вот это место в изложении референта:

«Барон Толь собрался в поездку… Уже всё было готово, когда командир „Зари“ выразил протест, спросив начальника экспедиции — считает ли он вполне обеспеченным своё возвращение к экспедиции? Барон ответил отрицательно. Тогда лейт. Коломейцев напомнил ему пример Нансена, которого… упрекали за его известное рискованное предприятие, вдвоём с Иогансеном. Барон Толь решил отказаться от этой поездки»[193].

Очевидно, что на самом деле командир судна высказал начальнику экспедиции нечто более веское, нежели напоминание об упреках третьих лиц четвёртому.

Что же заставило командира порушить с таким трудом найденное равновесие? Обида за экспедицию, которую Толль явно собирался бросить, или ещё что-то? Не знаю. Одно ясно: Коломейцев спас экспедицию, на полтора года отсрочив развал, вызванный в 1902 году уходом Толля на остров Беннета. Сколь крепкие выражения ему пришлось применить, мы не знаем, но в той или иной форме речь должна была идти о дезертирстве. Разумеется, такого посягательства на свои права и честь Толль простить не мог, и участь Коломейцева была решена.

Академический архив сохранил запись, которую историк Дмитрий Пинхенсон изложил следующим образом: Толль пришёл к выводу,

«что лейтенант Коломейцев не обладает достаточной выдержкой, пониманием своих обязанностей в полярных условиях, любовью к делу и симпатией к научным целям экспедиции…. Ввиду этого, опасаясь печальных для дела последствий трений с командиром судна, Толль и решил отстранить Коломейцева от этой должности»[194].

Через 20 лет другой историк напомнил о том же немного иначе: отметил «психологическую несовместимость» начальников, причем, по его мнению,

«Коломейцев был отличным моряком, но обладал твёрдым и неуступчивым характером. Толль для пользы дела решил от него избавиться»[195].

Предлогом для изгнания послужил «угольный вопрос», самим же Коломейцевым поднятый. Состоял он в том, хватит ли «Заре» угля для дальнейшего плаванья или же надо просить Академию финансировать очень дорогое дело — присылку угля. Коломейцев подсчитал, что уже истрачено почти 2/3 угля, а это значило, что его хватит только «до земли Санникова, затем до острова Котельного, но не до Берингова пролива», т. е. не для возвращения. По мнению Колчака, этот «пессимистичный взгляд на расход топлива был преувеличен», но Толля он привёл в беспокойство. Сперва он ограничился планами экономии угля[196] и письмом с просьбой прислать уголь на о. Котельный, но после демарша Коломейцева стал говорить совсем иначе. Поведение командира не было теперь для Толля ни милым, ни благоразумным. Теперь его занимал «угольный вопрос», но не уголь, судно осталось и без командира, и без угля, экспедиция была загублена[197].

Ступайте в никуда

Формально Коломейцев был командирован для устройства складов угля, но все понимали, что дело не в этом. Бегичев вспоминал:

«Как-то нам… не верилось, зачем… уголь на Диксон и прочее, а оказалось, что барон Толль не мог жить с командиром».

К сожалению, до сих пор историки продолжают писать необдуманно. Например:

«Командиром шхуны был назначен Матисен. Дело в том, что суеверный Коломейцев запрещал Толлю заходить в судовую рубку, считая, что у того „чёрный глаз“ и с судном что-нибудь вечно случается при его появлении. Такие размолвки осложняли работу экспедиции в целом, и Толль принял решение о замене командира» [Синюков, с. 97].

Этот эпизод с рубкой — пример предельно натянутых отношений, но, разумеется, не их причина. Ведь авторы таких фраз, как приведённая, прекрасно знают, как было дело в действительности, и охотно описывают истину, но — в устных беседах.

А вот в печати принято иначе: прошлое должно выглядеть величественно. И не в Толле дело, да и не в освоении Арктики. Так вообще принято писать историю.

Когда прощались, Коломейцев со всеми обнялся, один барон протянул ему руку. Через несколько дней Коломейцев и Расторгуев вернулись, не найдя в темноте полярной ночи дорогу. Стало ясно, что карта негодна[198], но и это не отрезвило Толля — он снова послал их, притом тем же путем, то есть в никуда.

Это уже было прямое и сознательное (если считать Толля вменяемым) преступление. Разумеется, несчастные путники снова вернулись, притом еле живые, но Толль отослал их в третий раз — теперь не на восток, не на Нижнюю Таймыру, а на запад, на Енисей. Вот как вспоминал это Бегичев:

«Они ездили семнадцать суток, устья Таймыры не нашли, и сильные пурги и морозы и вприбавок темное время не давало совершенно ходу вперёд и пурги иной раз не давали им поставить палатку. Одежда и спальные мешки у них были замёрзшие. Мы их встретили, но барон Толль как только узнал, что вернулся Коломейцев, то сию минуту ушёл в каюту, он почему-то сильно был недоволен возвращением Коломейцева. Через три недели Толль опять отправил Коломейцева и Расторгуева этим же путем, но 25 марта Коломейцев опять вернулся обратно. Чуть не погибли от сильных пург и нехватки провизии себе и собакам, и он сказал мне, что он больше не пойдёт, если его будет посылать Толль этим путем. 5 апреля Коломейцев и Расторгуев опять выехали с судна, только другим путём на запад вдоль берега моря к устью реки Енисея в порт Диксон и Гольчиху, где есть жители» [Бегичев, с. 16].

Уход Коломейцева вёл экспедицию Толля к неминуемому краху[199]. На «Заре» и до этого было недопустимо мало офицеров[200], а с его уходом Матисен и Колчак вынуждены были всю навигацию стоять вахту по полсуток без выходных. «Оба офицера нуждаются в восстановлении сил», записал Толль в дневнике уже на четвёртый день навигации 1901 года, но попытки вернуть командира не сделал. Когда судно стояло, стоял вахту и Толль («собачью вахту», то есть от полуночи до четырёх утра), но и он «Зарю» покинул. Он ушёл в свой последний поход, не задумавшись, способна ли будет «Заря» с таким составом плавать вообще.

Виктор Николаевич Катин-Ярцев. студент Военно-медицинской академии

Научная работа офицеров свелась почти к нулю, а собственно учёных на борту просто не осталось — Бируля тоже отъехал. Зоологическую работу увлечённо и даже героически принял на себя Виктор Катин-Ярцев (так что Матисен даже пытался назвать в его честь пролив), но он был врач-недоучка, даже не студент-зоолог, и результат его усилий был, по-видимому, тоже близок к нулевому.

Максимум, что, по-моему, было для Толля допустимо — перевести Коломейцева (например, «по состоянию здоровья») с должности командира на должность помощника. Разумеется, психологически это было бы труднее, зато вполне соответствовало тогдашней «философии общего дела», которую оба начальника вдруг забыли. Что касается характеристики Коломейцева как крайнего формалиста, то Колчак в этом несколько перегнул: в своих отчётах Коломейцев выступает куда более живым, нежели сам Колчак. Вот несколько выдержек.

Вспомнив восклицание Нансена «О, эти торосы! они способны гигантов привести в отчаяние», Коломейцев решил простодушно:

«Но так как мы с Расторгуевым были не гиганты, то в отчаяние не приходили»[201].

А вот — из докладов.

(1) «Солнечный свет заменяла луна, когда в период полнолуния целые сутки она не скрывалась за горизонтом и её холодный свет ярко и своеобразно отражался на громадной снежной поверхности» [202].

(2) Выбросив в начале пути основную часть припасов (осталось 3 пуда еды для людей и 9 пудов корма для собак), Коломейцев пояснил:

«на пятый день похода мы сделали маленькую остановку. Бируля с непривычки сильно устал[203]… Так как я убедился, что единственный способ дойти до Гольчихи (ближайший населённый пункт — Ю. Ч.), это — идти впроголодь, то здесь же бросил всё то, что превышало нашу потребность… Убавляя свою провизию до минимума, я не решился обидеть собак, так как в них — весь наш успех».

(3) Прямо на палатку шёл медведь, но путникам не хотелось вылезать из спальников на мороз.

«Я крикнул: „Расторгуев, медведь идёт“. „Так точно, ваше благородие, медведь“. Я вышел из мешка, ружьё было наготове и убил медведя».

(4) «Стал ощущаться недостаток сухарей, их было взято всего 2 пуда, но они очень быстро выходят. Они очень вкусны и отсыпая себе порцию, думаешь, нельзя ли утащить ещё один сухарь»[204].

Склад на Диксоне (который простоял без дела много лет) Коломейцев устроил наилучшим образом, затем съездил в Иркутск договориться о доставке угля на Лену и там произнес цитированный выше доклад.

Степан Иннокентьевич Расторгуев

Всерьёз упрекнуть его можно, но, по-моему, только в одном: прибыв в Петербург, он явился в АН и сделал так, что уже принятое Академией решение о втором складе было отменено. Вот его собственные слова:

«Предприятие было сложное. Гарантировать успех, что я доставлю уголь на Котельный, никто не мог… И даже, заплатив такие деньги, можно будет пройти на Котельный, но не найти места, где зимует „Заря“».

Аргумент детский, но, услыхав его, академики вдруг решили, что отпущенная сумма (75 тыс. руб.) слишком велика, поскольку «превзойдёт стоимость самой „Зари“» (Коломейцев. Русская полярная…, с. 368).

Можно было за полцены доставить баржу с углем в устье Лены, куда «Заря» пришла бы сама, но этот вариант Коломейцев тогда, в АН, не назвал и вскользь упомянул его только через 30 лет, живя в эмиграции[205].

Чисто психологически его понять можно: голодный поход и молниеносно созданный склад привлекли к Коломейцеву внимание, и сам вице-адмирал Макаров предложил ему командовать ледоколом «Ермак». Отказаться и ехать для услужения ненавистному Толлю? На это мало кто способен. А уж аргументы всегда найдутся: «Чего хочется, в то и верится» — гласит пословица.

Толлю было предложено сократить круг работ, он же предпочёл бросить «Зарю» и развалить экспедицию, ушёл пешком на остров Беннета и погиб. Он видится мне как фанатик, и у Синюкова читаем примерно то же:

«Толль по своей фанатичности чем-то напоминал Седова, который ушёл к Северному полюсу явно без каких-либо шансов вернуться». «Он слишком много авансов выдал Академии наук, прессе, коллегам и вернуться без открытия Земли Санникова уже не мог».

Это верно, но позволю себе добавить: главный аванс Толль выдал сам себе.

Обман и отмщение

Итак, Толля сжигала страсть — найти землю Санникова, и на «Заре» был он в этом одинок. Ему удалось избавиться от неуступчивого Коломейцева, но ведь от себя не избавишься. Конфликт продолжился на острове, да и как могло быть иначе, если цель начальника чужда другим?

Ему долго не удавалось собрать группу для похода на остров, да и её он собрал, обманув участников — обещал возвратиться к зиме (что подкреплял явно скудным запасом пищи, всего на два месяца), а сам планировал зимовать на Беннете. Весной он хотел идти оттуда к земле Санникова, о чём Колчак писал:

«Барон Толль имел в виду зимовку на Беннетте даже и в том случае, если „Заря“ войдёт с ним в сношение, но научные интересы того потребуют».

Этот обман был, в сущности, известен на «Заре», но не жителям тундры. Именно он позволил Толлю уговорить двух из них двинуться с Новой Сибири по льду, а затем и по открытому морю (чего местные жители никогда не делали), на Беннета. Зееберг же, как уже сказано, отказаться не смел. Обман стал для спутников открытым, когда Толль, уходя встречать «Зарю», заказал охотникам дом на другом конце острова.

Но был, нельзя забывать, ещё один обман: местные жители никогда не видали Полынью зимой и потому не могли иметь представления о том, что она никогда не замерзает, а Толлю не было никакого интереса им этот факт сообщать. Охотники заведомо ждали, что она замёрзнет, как замерзает остальное известное им море. Как было на самом деле, мы не знаем и никогда не узнаем, но поведение охотников, как увидим, оказалось таково, будто они коварного свойства Полыньи не ведали.

Добавлю, что на тех островах, где они вели летний промысел, уход оленей на юг, на материк, всегда означает наличие крепкого льда и конец промыслового сезона. И вот на Беннете группа Толля обнаружила небольшое стадо оленей — немудрено, если этот факт был расценен как возможность зимнего ухода по льду. Конечно, учёные немцы, зная историю Санникова, Геденштрома и прочих, должны были понимать наивность такого вывода (стадо, вернее всего, было занесено сюда случайно на плавучей льдине — ни до, ни после никто оленей на Беннете не видал), но наверняка не стали разубеждать охотников. Скорее наоборот: такое заблуждение было Толлю весьма кстати, сохраняя некоторое спокойствие спутников.

И в самом деле, поначалу охотники вели себя сговорчиво, так что учёные покинули их в полной уверенности, что дом на перешейке будет строиться. Однако никаких следов стройки никто никогда на перешейке не видал. После ухода учёных в круговой обход острова охотники явно занялись чем-то другим, и легко понять, чем: они охотились на песцов и искали Мамонтову кость. Где именно? Через год Колчак нашёл два песцовых капкана и большой бивень мамонта на южном берегу острова, на длинном пляже к востоку от того места, где тонул.

Отсюда в августе можно было смотреть, не идёт ли судно, а в сентябре и октябре — не уходят ли на юг олени. На остров до сих пор не ступала нога промышленника, так что Мамонтова кость, давно ставшая повсюду редкостью, здесь была в изобилии.

Немцам-то всё равно, но у охотников семьи, да и подати в конце года надо будет платить, а хозяйство всё лето без хозяев. Вернуться им необходимо теперь.

Не думаю, чтобы охотники устроили открытый бунт. Вернее, что они тихо саботировали приказы Толля. (Мне пришлось столкнуться с таким поведением местых жителей, эвенков, в Забайкалье: они молча соглашались, но делали по-своему.) Позже могли и объяснить, примерно так: «Не строим дом? Однако тойон барон плохое место указал — на самом ветру; нет ни холмика, чтобы укрыться. Другое место нужно. Тогда и было нужно его нам указать, однако теперь поздно, зима, скоро уходить будем». Барон указал другое место, защищённое с юга скалами, и нечто в самом деле было построено. Но домом это назвать нельзя, ибо то была щелявая каморка 2x2 метра с большим очагом посреди — четверым не улечься [Успенский, 1959, с. 64–65] (Подробнее см. Прилож. к Прологу и Повести, п. 3.).

Быть может, учёные заказывали домик на двоих, собираясь отпустить строптивых спутников, а самим зимовать? Нет, каморка не была конопачена, а шатучая дверца открывалась прямо на мороз. Недаром домик к лету оказался забит льдом. Зимовать в нём было нельзя, и позиция строивших очевидна: получите заказ, вот он, но о зимовке забудьте. По сути, вопрос об уходе должен был решиться именно тогда, при «сдаче объекта». И всё-таки учёные в домике жили — там оказались следы их быта.

А вот охотники там явно не жили — нет ни одной их вещи, кроме роговой пилы[206] (ею пилят снег и блоками обкладывают дом для утепления). В самом деле, ураса (якутская палатка) удобнее: там теплее и не так сыро. Где же они поселились?

Жизнь врозь

Там, где пристал вельбот Колчака, странные оказались находки: алюминиевая крышка от котелка, медвежья шкура, камнями заваленная, и бронзовые наконечники, обрубленные с палаточных кольев. Что за прихоть: бросать полезные вещи, с таким трудом добытые и притащенные? Но всё станет понятно, если принять, что был то не летний лагерь учёных, а зимний — охотников. Донельзя нагрузив нарту едой, мамонтовой костью, шкурами и дровами, они избавились ото всех излишеств. Например, от наконечников: дело в том, что якутская ураса, в отличие от европейской палатки, к земле не крепится, так как ветер не срывает её, а лишь прижимает к земле (Бруснев. Отчёт, с. 172).

Может быть (как хотелось бы!), ураса назначалась всем четверым? Нет, тогда палатка учёных (та, с которой в сентябре обходили остров) осталась бы на острове, как осталась бы и вторая нарта. Словом, уходя вместе, идти, вероятно, собирались врозь.

Уходившие нуждались в знаке — на случай вынужденного возвращения. Летом сложили бы, как обычно, большой издали заметный гурий, но теперь он вышел маленький: выламывать камни изо льда, да ещё из-под снега и в темноте — тяжело. Чтобы он не утоп в снегу сразу, его устроили на невыделанной (жесткой, как фанера) медвежьей шкуре. Вероятно, где-то рядом среди скал был мясной склад, но обыскать местность спасатели не догадались (им, как ни странно, в головы не пришло, что знак обязан что-то значить); теперь всё давно истлело. Ну а крышку, средь полярного дня столь заметную, ничего не стоило потерять в темноте, грузя нарту между сугробов.

Итак, две пары жили врозь. Охотники чинили нарты и байдары, шили из оленьих и медвежьих шкур одежду и обувь для ухода домой, а учёные обследовали остров.

Интересно, как вёл себя Зееберг? в попытках понять происшедшее, сперва я рассматривал двоих учёных как единую пару, идейное целое, пока не заметил, что на третьей записке нет подписи Толля. Это значит, что записку не только написал и доставил к мысу Эмма, но и составил астроном один. И нёс 23 версты на лыжах среди скал, и столько же обратно, а он ещё весной волочил левую ногу. Да почти сплошь в темноте, на шквальном ветру и морозе за тридцать. С палаткой и прочим это невозможно. Явная несообразность. Но нет смысла рассматривать несообразности порознь, их надо собирать вместе, чтобы они друг друга проясняли. Так же несообразны обещанные им документы, коих не было. Ещё что? Ещё у домика осталась доска с надписью SEEBERG[207]. Как на мавзолее. Это так немыслимо для полярников, что Михаил Белов (известный читателю из очерков) даже написал, что на доске были вырезаны «имена участников похода».

Нет, конечно: кто бы ни вырезал «имена участников», сперва бы шло имя Толля. Значит, Зееберг вытесал и вырезал доску себе. Надмогильную? Не знаю, но ясно, насколько ему было одиноко.

Геолог с головой ушёл в изучение уникального для арктической Азии объекта — вулканического плато с широчайшим спектром пород (от кембрия до голоцена), а весной ожидал открыть мечту жизни, землю Санникова. Астроном же был привязан к ужасному острову только чувством долга, астрономический пункт (домик) давно определил с доступной ему точностью,[208] в экскурсиях служил барону просто коллектором, а в тесной сырой дымной каморке должен был вести хозяйство (с каждым днём всё более тяжкое), поскольку начальник изучал образцы. Третья зимовка, пища — одно мёрзлое мясо, к концу полярной ночи смерть более чем вероятна.

Словом, энтузиазму Толля опереться было не на что. Тогда становится ясно, что именно делал Зееберг за неделю до полярной ночи: он ходил к охотникам договариваться. Ночевал у них, затем дошёл до мыса Эмма и оставил записку, снова ночевал в урасе охотников и вернулся в домик. И это очень трудно, но без поклажи всё-таки возможно, и мы видим, что Зееберг сумел это проделать. По крайней мере, дошёл до урасы и обратно, если доверил охотникам отнести и упрятать записку.

О чём договаривались, ясно: о совместном уходе. Он, как легко видеть, был задуман с южного берега, причём с противоположных концов пляжа — по его концам остались две пары ящиков с камнями. Очевидно, западная пара назначалась охотникам.

В сущности, и записка была нужна для ухода, по полярным правилам. С согласия ли Толля или без? Думаю — без: если бы согласился, то и записку бы сам написал. Если без, то понятно, какого плана и настроения были немецкие письма. Возможно, Толль поставил условием ухода — сжечь письма Зееберга, а тот мог потребовать взаимности. Но это уже моя фантазия.

Куда важнее понять: на что учёные, знавшие о Полынье всё, рассчитывали? Возможный ответ находим опять же у Колчака: при упорных северных ветрах граница сплошных льдов

«может подойти вплотную к окраине берегового припая — тогда полынья исчезнет и на её месте образуется более или менее наторошенный, плотно сдвинутый ледяной покров, который при перемене ветра вновь отодвинется на север, а на его месте опять попоявится полынья. Таковые перемещения границы пака происходят в течение всей зимы» (Лёд…, с. 167).

Убедиться в исчезновении полыньи не составляет труда:

«При облачном небе, имеющем во время арктической зимы, благодаря снежной поверхности, светлую серовато-белую окраску, облака над полыньями принимают более тёмный… оттенок» (Лёд…, с. 20).

Вероятно, тогда дул устойчивый норд, к югу от острова установилось сплошное торосистое ледяное поле, тёмное пятно на юге неба исчезло, спутники Толля настояли на срочном уходе, каковой и состоялся 8 ноября (26 окт. ст. стиля). Явно рассчитывали на прямой короткий путь через торосы (почему и взяли минимум продовольствия, а также оставили в домике астрономические средства). Увы, это не удалось:

«В конце октября наступила продолжительная спокойная погода при температуре ниже точки замерзания ртути» —

отметил Бируля, живший в те дни неподалеку, на Новой Сибири[209]. То есть: ветер стих, льды снова пришли в движение, добраться до земли (ни вперёд, ни назад) было нельзя, и конец очевиден. (Подробнее см. Прилож. к Прологу и Повести, п. 4.)

Но почему льды здесь всегда движутся?

Колчак и морские льды

Тут надо хотя бы чуть сказать о Колчаке как учёном. В гляциологии (науке о льдах) он знаменит поныне.

Феномен полыньи удивителен: под 40-градусным морозом, без видимых водоворотов, среди мощных многолетних льдов всю зиму колышется чёрная вода. Его пытались объяснять давно, но каждый искал одну причину, и ничего не получалось.

Решение Колчака было очевидным: причин много. В узкостях наращиванию льда мешает сильное течение, а полынья между океаническим и прибрежным льдом — равнодействующая многих причин: это вращение Земли, сток рек и вынос льдов в Атлантику, ветры и т. д.[210] Чтобы подойти к этому, Колчаку пришлось наблюдать сами льды и понять, насколько они разные и по-разному движутся. О движении льдов «по Колчаку» см. упомянутую выше статью [Чайковский, 2001] и в книге Синюкова.

Поскольку прежде Колчак льдов не видел, его записки 1903 года дают нам редкую возможность увидеть первые шаги учёного. Если в военном флоте Колчак тяготился трудностью сочетать научную работу с вахтой, то тут они сочетались наилучшим образом. Выбирая для «Зари» проход между ледяных полей, он, вероятно, не сразу понял, что изучает льды как учёный. Сама жизнь заставила его их классифицировать, чтобы понимать, что встретишь через милю-другую.

Литературы о льдах он тогда ещё почти не знал и до всего, чего не могли показать ему Коломейцев и Матисен, доходил сам, не всегда соглашаясь с ними. Вскоре по входе в Карское море он сделал первое наблюдение строения льда:

«Встречный лёд имел очень серьёзный вид: среди таких годовалых масс взломанного льда в большом количестве попадались обломки многометровых торосов и части полей старого льда, иногда грязноватого цвета и значительной плотности. Иногда попадались высокие массы льда до 10–12 [фут] высотой. Работая переменными ходами, я постепенно выбирался изо льда, оставляя его к N, и в 4 часа утра сдал вахту Н. Н. Коломейцеву в относительно проходимом льде. Н. Н. Коломейцев… говорил, что они нигде не видели такого[211] льда» (Колчак, Русская…, с. 88).

Цель рассуждений начинающего гляциолога — понять, каковы место и роль пака (непроходимых полей многолетнего льда) в ледовом режиме юго-западной части Карского моря. С выводом он не торопился: «я не решаюсь на основании одного своего плавания сказать, что в Карском море может быть встречен постоянный пак».

Позже, в своей книге, Колчак высказался определённее (Лёд…, с. 165):

«Условия образования льда Карского моря благоприятствуют развитию обширных гладких площадей льда», резко отличных от торосистого пака за мысом Челюскин.

Замечательно, что Колчак продолжал изучать пак в любых условиях — даже когда сам бывал близок к гибели. И только благодаря этому мы знаем, например, как он одолевал страшный Благовещенский пролив, возвращаясь с острова Беннета:

«мне неоднократно приходилось ночевать или вытягиваться со шлюпкой на такие (паковые — Ю. Ч.) обломки в Благовещенском проливе, за невозможностью продолжать путь в тумане в массе льда, быстро двигающегося, благодаря стремительным приливным течениям, и напирающего на обмелевшие мощные льдины и стамухи. В одном случае такой обломок, сидящий в малую воду на 3 саженях глубины и возвышающийся над водой до 12 фут, на котором я находился вместе с вельботом и командою, опустился в полную воду фута на 3 одним краем и, снявшись с мели, двинулся по течению. Другой… на глубине 3 сажен в полную воду принял совершенно иное положение, и поверхность его из наклонной… сделалась почти горизонтальной, опустившись поднятым краем почти на 10 фут. Эта масса льда с горизонтальными размерами около 10 сажен, на которой мы ночевали, несмотря на сильный напор плавучего льда не снялась с мели, а только медленно качалась и поворачивалась вокруг какой-то оси» (Лёд…, с. 141).

Дрейф арктических льдов, схема, принятая ныне. Колчак помещал центр (отмечен крестом), ближе к Северной Земле. Источник см.: [Чайковский. 2001]

То есть: сумерки, туман и грохот, летят ледяные брызги, под ногами шатко, шестеро силачей, упираясь рваными сапогами в ледяные изломы, еле держат ползущую со льдины лодку, а седьмой, с могучим разве лишь носом, ходит по льдине с промером и записывает. Когда течение затихает, семеро ставят палатку, кипятят в ней чайник на примусе, пьют чай с мясом и шоколадом, а затем, среди качающихся ледяных жерновов, ложатся спать.

Восемь пудов брошенных образцов

Как четвёрка обречённых покидала остров? Вспомним, что на южном пляже остались две пары ящиков с геологическими образцами. Они стояли прямо в зоне штормового прибоя (к 1913 году распались и наполовину утопли в иле), так что ясно, что они могли быть оставлены только непредвиденно («брошены», записал Колчак). Тут, увы, гадать не надо: Толль понемногу сносил образцы сюда (за три версты и за пять вёрст от поварни) в безумном намерении загрузить ими обе нарты; но спутники отказались (как позже и Колчак отказался грузить ими вельбот).

Вероятно, это привело к последней ссоре — иначе не понять, почему аккуратные немцы не отнесли груз от будущей летней воды, и не накрыли, чтобы сохранить этикетки (Колчак нашёл их отпавшими). Возможно даже, что ушли порознь (обе нарты с острова исчезли, хотя путникам, в их аховом положении, сподручнее бы волочь через торосы одну вчетвером). Если так, то ясно, что зимовать вместе было им невыносимо, но и спастись — никаких шансов: если не скрепить байдары нартой в катамаран, они, обледенев, перевернутся. Но хочется думать о людях лучшее — что разлад не перешёл в ненависть, что люди остались людьми и поддерживали друг друга до конца.

Судя по тому, сколь быстро и точно лейтенант Жохов и врач Старокадомский вышли в 1913 году каждый к своей паре ящиков, они хорошо знали от Колчака, где что оставлено. Тот несомненно описал им, покидая экспедицию, каждый предмет, ибо Старокадомский принял как должное два куска огромного Мамонтова бивня, не упомянутые в отчётах, но счёл совершенной неожиданностью «небольшую корзинку из дранок, также наполненную образцами пород».

Ясно, что в корзинке Толль носил день за днём образцы к берегу, и возможно, что именно она, вновь принесённая с камнями в день (нет — в ночь) ухода, была последней каплей, переполнившей чашу терпения спутников.

Тут уместно вспомнить и мнение Колчака о своих спутниках:

«Успех моего предприятия, заключающего в самом себе с первых дней все начала для полного уничтожения и невозможности его выполнить, обусловливается энергией, смелостью, знанием дела и самым безукоризненным отношением к нему моих помощников, которые в этом отношении стоят выше всяких похвал» [Синюков, с. 184].

Имел ли таких помощников Толль на Беннете? Поначалу да, но создаётся впечатление, что зимой он остался в изоляции и распоряжался не он. То он был в стороне, что видно по записке Зееберга, то встречал прямой отпор, что видно хотя бы по ящикам.

А что же с банкой?

Банка с письмом Колчака не поддавалась дольше всего. Такие банки (в них входил пуд провизии) были у Де-Лонга, у Толля и у Колчака, а после Колчака первым тут, согласно всем данным, оказался в 1956 году Успенский, который банку и нашёл. (В 1913 и 1937 годах люди высаживались ненадолго и притом в другой, восточной, части острова.) Но Де-Лонг и Толль оставляли свои гурии западнее, у мыса Эмма, да и немыслимо, чтобы Колчак воспользовался чужим гурием, не обыскав его и не написав о нём ни слова. Впрочем, оставление гурия без записки об увезённых документах Толля тоже немыслимо, и за сто лет никто не обратил на эту ложь Колчака внимания.

Повесть была уже почти готова, когда банке тоже нашлось место. Перечитывая у себя фразы про гурий на медвежьей шкуре, решаю снова глянуть — что про это место сказано у Бегичева? А у Бегичева вот что:

«Утром [в]стали, спустили вельбот на воду, сделали из камня знак и на доске вырезали надпись. Оставили один пуд керосину и пошли обратно. Ветер дул от норда попутный».

Больше ничего. Как? Оставить пуд керосину? Быть не может. Это же главный предмет экономии, ради которой искали, рубили, сушили и возили с собой громоздкие дрова. Если для будущих страстотерпцев, то оставили бы еду. Тогда что же запись значит?

Тут замечу, что Бегичев воспоминания не писал, а рассказывал, и писавший (от руки — на то есть помета) не всегда поспевал. По неверным написаниям фамилий видно, что Бегичев текста не правил (о том же см. прилож. 6 к очерку 2). А в архив попала уже машинопись.

На самом деле путники могли оставить лишь пустую банку, и тогда перед словом «керосину» должно было стоять «банку из-под». В спешке (она видна по всему тексту воспоминаний Бегичева), возможно, написано «банку под». Если так, то естественно, если машинистка прочла под как пуд и «исправила» неразборчивое «по смыслу», как, увы, делают многие, смысла не понявшие; в ту банку и мог быть уложен документ. Значит, не из-под бобов с мясом, а из-под керосина?

Да, возможно, но переписывать «бобовые» места было бы неосмотрительно. Судите сами: шли 20 дней, всего раз пять ночевали без костра (то есть жгли керосин долго), откуда же пустая (или почти пустая, так что остаток вылили в бутылку) банка от керосина? Конечно, примус зажигали (для обогрева палатки) и при наличии костра, но ненадолго. Так что вернее, что банку от керосина оставили где-то позже, а Бегичев, вспоминая поход через много лет, спутал, где какую банку оставляли.

Одно ясно: банку на Беннете явно оставили, и Колчак через 9 лет решил это скрыть. О том, что же он имел основание скрывать, и следует теперь рассказать.

Мыс Надежды, или Тайная любовь лейтенанта

Где же и когда наш герой встретился, наконец, с Соней?

В конце 1920-х годов известный сибирский общественный деятель Иван Иванович Попов, бывший ссыльный, а затем, на грани веков, создатель и владелец иркутской газеты, вспоминал:

«Когда я возвращался из-за границы в Иркутск, в экспрессе с нами ехала барышня лет 25, а то и больше. Из разговоров с ней я узнал, что она едет с острова Крита и спешит в Иркутск. Из дальнейших бесед выяснилось, что эта барышня невеста А. В. Колчака […] Только в вагоне я узнал, что Колчак возвращается»[212].

Именно Попов этими словами сообщил нам, историкам, когда в Иркутск приехала Софья Омирова: дело в том, что сразу по приезде в Иркутск он впервые после четырёхмесячного отсутствия подписал номер принадлежавшей ему газеты «Восточное обозрение». Произошло это 10 февраля 1904 г.

Иван Иванович Попов, иркутский издатель, бывший ссыльный

26 февраля в Иркутск прибыл Колчак со спутниками, а это значит, что Соне пришлось ждать жениха чуть больше полумесяца. Быть может, ей хотелось выехать ему навстречу, но сведений об этом нет, и сам Колчак всегда писал, что встретил её, как и отца, в Иркутске. Да и куда бы она могла добраться за неделю? До Усть-Кута? Вряд ли, но уж никак не севернее. Поэтому, когда в белогвардейской агитационной брошюре попалось мне уверение, что невеста выехала встречать Колчака на самый север, на берег Ледовитого, счёл я его глупой выдумкой невежественного журналиста.

В самом деле: кто-то ведь должен бы её привезти, десятки людей должны бы ей помогать в дороге (не менее двух месяцев даже санного пути, а ведь ей надо было бы ехать раньше и пережидать где-то распутицу и ледостав), но об этом ни слова ни у кого. В частности, ни в одной из многих телеграмм и прочих сообщений о продвижении героя не сказано, что он едет с невестой.

Некоторые до сих пор пересказывают встречу в Усть-Янске как истину, не задаваясь никакими вопросами, однако почти все, кто пишет о нашем герое, даже не упоминают эту явно глупую версию. Так и бытуют две истории, друг друга не видя.

Каково же было позже моё удивление, когда полярная героиня обнаружилась в дневнике Бегичева. Приведу его слова о «невесте» целиком [Бегичев, с. 53–55].

«Князь[213] нам сказал, что в Устьянске осенью приехала какая-то к ним дама и дожидается нас в Устьянске, она же послала нам вина и провизию. Мы стали втупик, какая нас дама ожидает. Я подумал быть может приехала жена барона Толля. Я спросил князя молодая она или старая, он сказал, что очень молодая, тогда я узнал, что это невеста Колчака и сказал ему, что это наверно Софья Фёдоровна. Колчак сказал, что не может быть, что она приехала. Ещё много говорили и легли спать»

Вот так. Хочешь верь, хочешь нет. Но прочтём дальше.

«Наконец, мы все вечером приехали в село Казачье. На квартире стали в Якутской управе.[214] Колчак стоял особо на квартире, тоже принадлежит управе. Я пошёл к нему, у него был Толстов и эта загадочная дама. Она оказалась его невестой. Приехала из Петербурга встречать нас. Мы расспрашивали у ней новости. Она нам сказала, что в Петербурге на нашу экспедицию плохо надеялись, чтобы она достигла своей цели и благополучно вернулась обратно. Будто бы хотели нас вернуть, но мы ушли скоро за пределы человеческой жизни, так что нас не могли вернуть обратно».

Странно — никто об этом несуразном намерении не пишет. Читаем дальше.

«15 января приехал (в Якутск — Ю. Ч.) Колчак со своей невестой, стал в особой квартире, устроили шикарный обед, все перепились в дым. Мы в Якутске задержались».

После этого невеста Бегичевым не упоминается, а затем следует стандартное:

«В Иркутске мы задержались по случаю свадьбы Колчака. Он обвенчался, я у него был шафером» (там же, с. 56).

Приведённый рассказ ошарашивает. В частности, рассказ «невесты» о «петербургских новостях» так же нелеп, как и приезд Омировой в Усть-Янск, да и не из Петербурга реальная Омирова ехала. В тексте нет не только ни одной реалии долгого и трудного во всех смыслах путешествия из Иркутска в Усть-Янск, но нет и неизбежного интереса — на чём и с кем девушка смогла добраться.

В голову приходит такая мысль: Бегичев, известный склонностью к флотским байкам (см. Прилож. 1), вероятно, диктовал свой рассказ в ходе Гражданской войны и попросту расцветил то, что писали тогда белые агитаторы (о них скажу далее, в пункте «На иркутском допросе»). Если бы при Колчаке была реальная невеста, они должны были обвенчаться в любой попутной церкви (хоть бы в усть-янской Спасской) — не может же благородная смолянка (выпускница петербургского Смольного института благородных девиц) сожительствовать внебрачно. Была церковь и в Верхоянске (её, невзрачную избушку с крестом, громко именовали Благовещенским собором), а в Якутске их было даже 12, причем времени на венчание у путников хватало, а уж якутское духовенство почло бы сие за высокую честь. И уж никак не стали бы Колчак с невестой медлить до Иркутска, до великого поста, когда венчание запрещено. Шикарное торжество можно было устроить и позже, в том же Иркутске, а Бегичев рассказал наоборот. Словом, о нелепом сюжете вроде бы можно забыть.

Н. А. Бегичев. 1922 г.

Однако одна неясность остаётся: как Бегичев не побоялся, сочиняя встречу в Усть-Янске, быть смешным и даже глупым для знакомых? Ведь он прекрасно знал, что Омирова не могла попасть севернее Усть-Кута, причём основная часть свидетелей их реальной встречи была жива, многие жили недалеко, а один был Верховным правителем. Если Бегичев захотел приврать в угоду краткой тогдашней моде, он должен бы «устроить им встречу» в Усть-Куте или южнее.

А если есть неясности, их надо стараться прояснять вместе. И они есть.

* * *

Во-первых, невозможность Софьи Омировой в качестве «полярной невесты».

Во-вторых, крайне сомнительно и противоположное — чтобы весь сюжет с «полярной невестой» мог быть вымышлен на пустом месте.

В-третьих, внимательное чтение обнаруживает, что Софьей Фёдоровной невеста названа у Бегичева только до встречи, как некая догадка, что реальная Омирова нигде прямо не упомянута и невестой нигде не названа. Наоборот, Бегичев назвал невесту «загадочной дамой» уже после встречи с нею. Назвать её имя при жизни Колчака было немыслимо, а после его гибели — непорядочно, так что размытость выражений Бегичева вполне понятна.

В-четвёртых, как мне уже случилось писать [Чайковский 2002], Колчак странным образом прожил в Казачьем 18 дней, когда все остальные давно уехали, и никак не объяснил это ни в отчётах, ни в письмах. (В той статье была высказана догадка — быть может, он ездил ко вдовам погибших, чтобы заплатить им то, что обязано было заплатить государство, но не заплатило. Это было бы вполне в его духе.)

В-пятых, на полпути «невеста» как бы потерялась. Не связано ли это с «шикарным обедом»? Неужели он был устроен лишь для прощания с Олениным, отбывавшим ссылку в Якутске? Ни с кем Колчак не прощался столь пышно, да и Бегичев должен был бы написать о торжественном прощании с другом.

В-шестых, непонятное и заведомо ложное уверение Колчака, что на острове Беннета не оставлено документов. Чтобы объявить себя двойным нарушителем непреложного правила полярников (он не сообщал ни о себе, ни о погибшем Толле), требовалось что-то весьма и весьма серьёзное. Кому же назначалась записка — такая, что её пришлось, роняя репутацию, скрыть?

В-седьмых, одно женское имя позже всё-таки было Колчаком названо — подписью на карте (см. далее).

В-восьмых, хотя биографы, работавшие с письмами (например, Феликс Перчёнок и Николай Черкашин), поминали вскользь о многочисленных любовных историях нашего героя; хотя и Софья Фёдоровна о них писала, но в полярной эпопее Колчака все авторы рисуют его вне оных. И вообще, биографы склонны рисовать странный лубочный портрет Колчака как пожизненного рыцаря одной дамы (у немногих авторов — двух дам), хоть он таковым вовсе не был. Глянем иначе.

Возвращение группы Колчака на материк вовсе не было неожиданным:

«9 декабря мы пришли в Аджергайдах, где нас встретил улусный голова Алексей Томский с посланными А. Д. Паляком оленями» — писал Колчак в отчёте Академии.

Сама встреча спасателей местными жителями в построенной для этого избе (поварня Аджергайдах не могла бы вместить всех), притом с провизией, была оговорена и оплачена ещё весной ([Бегичев, с. 52]; почти то же в отчёте Бруснева). Так что «князь» должен был сидеть и ждать именно там. Но как оказался там, за 300 вёрст от Казачьего, Томский? Неужто улусный голова загодя и невесть сколько сидел в Аджергайдахе, в 70 верстах к югу от мыса Святой Нос, ожидая людей, вернее всего, погибших? Нет, куда вернее, что кто-то сообщил на материк о скором возвращении спасателей.

Возможно, этот кто-то сумел налегке перейти с Котельного на Малый Ляховский раньше Колчака, сразу после первого ледостава — сам Колчак пишет, что двинулся с Котельного после второго ледостава, ибо первый лёд был вскоре взломан бурей. Однако сообщение могло быть сделано и необычным для нас, европейцев, способом — см. Прилож. 3.

А если о возвращении знал голова, то, конечно, знали и другие жители. Секретов тут не бывает. Должна была узнать и некая молодая особа, жившая в тот момент в досягаемости, тоже ждавшая лейтенанта, и примчаться. Хотя и возможно, что она ждала его с осени прямо в Казачьем (так утверждал Бегичев со слов «князя»), но тогда встает вопрос: как она объясняла местным властям (а они, за отсутствием реальных угроз, всегда падки на преследование посторонних лиц) столь долгое проживание в Казачьем или в Усть-Янске? Версия открытого ожидания «жениха», коего все числили почти наверняка погибшим, слишком подозрительна. Вернее, что «дама» имела какой-то иной статус, а невестой назвалась только после известия о возвращении спасателей. Но что это за статус, и вообще, кто она?

Сперва кажется, что о ней неизвестно ничего, а потому гадать не о ком, не то что искать через сто лет её следы. Но это не так. Ничего не сказав о способе приезда «невесты» на край света, Бегичев сказал довольно много о ней самой. Она —

1) «дама», то есть не якутка и не из русского простонародья;

2) «какая-то», то есть жителям побережья неизвестная, нездешняя;

3) «очень молодая», то есть не ссыльная. Вернее всего, она дочь ссыльного, но, возможно, дочь местного (то есть, видимо, верхоянского) чиновника или купца;

4) достаточно бойкая, чтобы приехать сама и чтобы обратиь ходячее мнение в «петербургские новости»;

5) привезла угощение для многих. Либо она достаточно богата, либо привезла то, что ещё весной было заказано и оплачено Колчаком (то есть она — его сотрудница);

6) назвалась невестой Колчака, и тот этого не отверг, а стал жить с нею вместе; то есть они хорошо знакомы, и, вероятно, уже были близки раньше. Замечу, что весной Колчак и Бегичев ехали на север порознь, так что Бегичев не мог видеть знакомства этой девушки с командиром;

7) едет вместе с Колчаком в Якутск, где они, видимо, и расстаются.

Кем бы она ни была, сам тот факт, что Колчак признал её и открыто жил с нею, даёт основание к объяснению главной странности — сокрытия Колчаком наличия банки в гурии: там могло лежать прощальное письмо к ней. Письмо к Омировой, вероятно, было там тоже, и ситуация вполне понятна — мысля себя гибнущим, лейтенант прощался со всеми, кто ему был дорог, не думая о последствиях, какие сложатся при его успешном возвращении. Женившись же, стал думать иначе: обнародование письма должно было испортить ему жизнь, не только семейную, но и служебную.

Поясню: в самом письме он мог всего лишь раскрывать свою симпатию к никому не известной девушке, своей краткосрочной помощнице, однако после совместной на глазах у всех жизни с нею письмо становилось собственноручным признанием факта внебрачной связи, да ещё с обещанием жениться, что преследовалось по закону. И это — в мягком варианте, но нельзя исключить и жёсткие: например, если «полярная невеста» вернулась из путешествия беременной.

Вернёмся к возможности её отыскания. Хотя тогда в Сибири среди ста тысяч ссыльных всего 5 % составляли женщины[215], на деле их было в компании ссыльных гораздо больше, поскольку многие прибыли с жёнами или женились в ссылке, а у некоторых и дочери уже стали взрослыми. Так, у ссыльного большевика Виктора Ногина в общем списке ссыльных Верхоянска и Усть-Янска числится 101 человек, в том числе 6 женщин, однако ещё 15 женщин числятся в качестве жён ссыльных, в том числе гражданских (ссыльные далеко не всегда венчались), и одна — дочерью ссыльной[216]. Так что круг возможных лиц велик, но обозрим.

Тогдашний губернатор Якутской области Владимир Скрипицын был снисходителен к ссыльным, широко пользовался их услугами, и даже они, ссыльные, много ездили по Якутии. Тем более свободно могли тогда ездить вольные.

Сама по себе поездка женщины в дальнее село или стойбище была вполне обычна — так постоянно ездили акушерки и фельдшерицы (есть они и в упомянутом списке Ногина). Естественно, если девушка, ожидая возвращения любимого, взяла поручение на север округа, а то и прямо в Казачье. Самое простое и вероятное, что она взялась сопровождать груз — либо для метеостанции, получавшей в то время оборудование из Иркутска, либо прямо для самого Колчака, сделавшего весной ряд заказов на осень.

Айзик Давидович Поляк в ссылке

Познакомиться они могли как в Верхоянске, так и на любой из станций бесконечного тракта Якутск — Верхоянск — Усть-Янск, где Колчак неоднократно по 2–3 дня ждал транспорта. С нею Колчак теперь, в декабре, мог не торопиться покидать Казачье, с нею мог ездить и к вдовам (в Усть-Янск или в окрестностные стойбища), ей же устроить и шикарный прощальный обед в Якутске (вряд ли ей радостный).

Если она была из Верхоянска (место для «дамы» ближе к Казачьему, чем Верхоянск, не просматривается, но оно возможно дальше: она могла быть из Якутска, откуда только и возили товары в Верхоянск), то среди усть-янских ссыльных были её знакомые, и на одного из них прямо указал сам Колчак, назвав его «А. Д. Паляком». То был Айзик Давидович Поляк (1870–1929), ранний социал-демократ. Он был сослан в Верхоянск в 1900 году, на воле был рабочим (наборщиком) и по делам подпольной печати не раз встречался с Троцким, но в ссылке постиг азы врачебного дела и работал фельдшером. С весны 1903 года до января 1904 он жил в Усть-Янске, где вёл наблюдения погоды и организовывал метеостанцию, а также помогал в снабжении спасательной экспедиции Колчака[217]. «Своей общительностью и уменьем просто подойти к каждому человеку он приобретает много друзей»[218], и вполне возможно, что «невеста» остановилась у него. Так это или нет, но она наверняка общалась с кем-нибудь из усть-янских ссыльных, а потому наверняка должна упоминаться в служебных отписках улусного головы и полицейского исправника, так как Поляк и прочие ссыльные состояли под надзором. Эта переписка хорошо сохранилась (см. книгу Павла Казаряна), и дальнейшие поиски зависят от того, имена каких молодых женщин в ней найдутся.

* * *

В списке Ногина есть взрослая дочь ссыльного интеллигента, и она особенно интересна для нашей темы — как указующая на возможный вариант поисков. Это Елена, дочь ссыльного Сергея Антоновича Стопани, раннего эсера, и его жены-якутки. Она была одной из первых дочерей верхоянских ссыльных, и в 1903 году ей было около 18 лет (но среди дочерей, приехавших в ссылку с отцами, могли быть и старше). Отец её год назад умер, и вряд ли кто-то мог запретить ей, вольной, ездить по делам, в том числе в Усть-Янск — были бы средства, чтобы нанять летом лодку, а зимой сани или нарту. Такие средства в тот год предоставляли своим агентам Колчак и Поляк.

Остров Беннета. На переднем плане: мыс Эмма, на заднем: справа мыс София, слева мыс Надежды

Позже, как сообщал Ногин, Елена жила в гражданском браке с завхозом верхоянской больницы, тоже ссыльным. «Осталось трое детей» — написал Ногин, как бы отмечая, что не утверждает отцовства завхоза для всех троих детей Елены. Так что нельзя исключить, что у старшего из них был необычный для тех мест носик утюжком. Потомки Елены Стопани живут в Верхоянске и улусе поныне, они могут что-то знать.

А теперь главное: пример с Еленой Стопани взят мной просто как указание на возможность, но позволю себе и конкретную догадку об имени.

У острова Беннета четыре угловых мыса, и все названы женскими именами, причём два южных в именительном падеже, а два северных в родительном. Видна некая система, однако о номинации трёх мысов всё известно, а о четвёртом, мысе Надежды, ничего. Вероятно, он просто был подписан на первой карте острова без пояснений. Но карты РПЭ составлял в 1907–1908 годах Колчак, и все названия на острове Беннета с тех пор берутся оттуда. О том, что на северо-западе острова есть мыс, он знал, поскольку в докладе назвал остров четырёхугольным. Вероятно, Колчак видел этот мыс с верхушки ледника. Он даже писал, что был на нём, но это сомнительно[219].

Равнодушный к идее Земли Санникова, ни с какой надеждой Колчак явно мыс не связывал, его надежды были обращены на юг, и остается допустить, что позже он назвал дальний мыс женским именем. Однако, пока не обследована названная выше служебная переписка, нельзя сказать, была ли та Надежда, что увековечена на карте, «полярной невестой» лейтенанта или она проживала в Петербурге. Ведь над картами он работал в 1906–1908 годах именно там.

Заметим, что в Казачьем Колчак ещё не знал о намерении Сони и отца приехать в Иркутск — он узнал об этом лишь в Якутске, где был телеграф, и после этого «невеста» не упомянута. Тогда выходит, что шикарный обед действительно был прощальным.

Всё это, конечно, лишь цепь догадок, но она ничему не противоречит (в отличие от «Омировой в Усть-Янске») и укладывается в единое целое, а как достигнуть цельности по-другому, без данной цепи, неизвестно. Так или иначе, если Бегичев не лгал на пустом месте (полагаю, не лгал), то перед нами основа для увлекательного романа. Девушка выглядит достаточно отчаянной, и это должно было увлечь молодого лейтенанта, отчаянного весьма. Приведу лишь одно место из его дневника:

«Я бросил (в 1899 году — Ю. Ч.) свои занятия по гидрологии, и мои стремления пришли к форме искания… „типов и ощущений“, т. е. к авантюризму… я пришёл к готовности оставить службу и отправиться… в Клондайк, не для искания золота, конечно, а просто чтобы найти обстановку и жизнь, отвечающую более нашим потребностям»[220].

Словом, Бегичев мог задеть реальную любовную историю. Он закончил свои воспоминания концом 1916 года, а значит, мог диктовать их как до Гражданской войны, так и во время неё. Его знали как спутника Колчака, и естественно, если, с приходом оного к власти, газетчики стали его расспрашивать, записывать и излагать. Темой «полярной невесты», требующей как работы в Якутском и Иркутском архивах, так и расспросов в Верхоянске, Казачьем, Усть-Янске и где-нибудь ещё, пусть займется кто-либо из более молодых историков (см. Прилож. 3).

Глава 4

Колчак в Иркутске, или Странный триумф

И на штыке у часового

Горит полночная звезда

К. Р.[221]

Иркутск — столица Восточной Сибири, как Томск — столица Западной; это знал каждый культурный иркутянин. Но если в Томске был университет, то в Иркутске — Географическое общество. Точнее, «Восточно-Сибирский Отдел Императорского Русского Географического Общества». Так, с одних заглавных букв, писали его тогда официально, а в обиходе называли его просто Отделом. Занимались тут самыми разными науками, и тянулась сюда вся местная интеллигенция. Состояла она, более чем наполовину, из ссыльных и их потомства, прежде всего, поляков.

Отдел возник полвека назад, на излёте Николаевской эпохи. Сперва это было просто собрание губернских чиновников при генерал-губернаторе Восточной Сибири, но затем, в годы Великих реформ, понемногу стало научным и просто культурным центром всей Восточной Сибири.

Сибирские толстосумы в порядке меценатства решили построить Отделу особняк с музеем и библиотекой; и построили — правда, как обычно, основную часть денег вложила власть, то есть тогдашний генерал-губернатор. Он же отвёл Отделу и участок на набережной Ангары, рядом со своею резиденцией. Получился небольшой эффектный дворец, смесь модного тогда ложнорусского стиля с псевдоготическим.

Иркутск, дом Отдела Географического общества. Снимок начала XX века

Так же, на паях, содержали сам Отдел власть и меценаты. Но последний из них, Иннокентий Сибиряков, умер тогда, когда «Заря» зимовала на Котельном, и Отдел провис на скудной казённой дотации (увы, это тоже было для России обычно). Роскошный дом ветшал, дорогое калориферное отопление бездействовало (а печки прогреть дом не могли), сотрудники получали гроши, ничего нового давно не закупалось.

Кое-как Отдел издавал четырежды в год свои «Известия» (вот уже 45-й год), ежегодно посылал куда-нибудь одного-двух исследователей, а раз в несколько лет издавал ещё и том «Трудов». По воскресеньям в музее читались лекции, в основном, для ребятишек. Лекции держались энтузиазмом двоих — Антона Станиловского и Ивана Попова. Первый был библиотекарем Отдела (о нем см. Прилож. 4), и библиотека считалась одной из лучших в Азиатской России, а второй сумел, отбыв ссылку, основать свою газету[222].

Сидя на дотации, с начальством не ссорься. К счастью, до сих пор Отделу на сей счёт везло: генерал-губернаторы науку ценили. Однако, пока Колчак искал барона Толля, генерал-губернатором стал граф Павел Кутайсов (внук знаменитого генерала артиллерии, при Бородине погибшего), к науке равнодушный. По традиции он тоже был объявлен Попечителем Отдела, но пока ещё не посетил его ни разу.

Встреча в Иркутске, или Любовь явная

Давайте ещё разок вернёмся в Иркутск, в Знаменское предместье, туда, где в него вливался Якутский тракт, где, как уже сказано во Вступлении, промчался в ноябре 1902 года наш герой, не видя ни тюрьмы слева, ни проруби справа. Через 15 месяцев, вечером 26 феврала 1904 года, Колчак въехал сюда во второй и последний раз.

Проехав речку Ушаковку, за дровяным базаром, путники расстались. Все свернули к постоялому двору, и лишь господин лейтенант такой вольности позволить себе не мог: ему заказан номер в «Метрополе». Его сани помчались, гремя полозьями о ледяные колдобины, отлетая в стороны и закручиваясь, вдоль залитой электрическим светом Большой улицы.

Среди блеска фонарей мелькают торговые дома, рестораны, присутственные места, кофейни. В прошлые приезды приходилось есть наспех, в кухмистерских, благо Большая улица и соседние с ней давали богатый выбор: «Белая Столовая», «Кронштадт», «Одесса» и даже «Пильзен» с чешским пивом. Теперь, конечно, придётся обедать в ресторане: отец-генерал, невеста-смолянка — положение обязывает, Noblesse oblige.

Против городского театра ямщик круто свернул из сияния электричества направо, в темноту Луговой улицы, и вскоре осадил сани у крепкого бревенчатого дома Агафьи Волковой. Здесь гостиница «Метрополь», сверкает окнами.

До ушей лейтенанта доносится музыка из ресторана, до ноздрей — запах яств, а глаза устремлены к парадному входу. Вот она, шубку застегивая, сбегает по крылечку. Соня, Соничка. Третью неделю ждёт в Иркутске, а вообще-то ждёт она уже пятый год.

Вот и отец — в парадных сенях сияет улыбкой, позументами и лысиной.

Пока подымались наверх и показывали гостю его номер, Соня что-то быстро-быстро рассказывала — что ехала из Италии недели три, что в Сибирском экспрессе завела знакомство с иркутским газетчиком Поповым, и тот рад будет поместить что угодно о полярном герое; что о нём, Саше, все тут говорят. Что в местном театре давали «Снегурочку», «Ромео и Юлию» и другие серьёзные вещи, но теперь труппа на гастролях и пойти некуда. Он слушал, но не слышал.

Спустились в ресторан, она сетовала, что вот были московские деликатесы и даже устрицы, да кончились, не знает она, чем же угостить Сашу. А ему всё изобильно и роскошно.

Отобедав, поднялись в гостиную, и отец перешёл к делам.

София Фёдоровна Омирова

Василий Иванович Колчак

Василий Иванович Колчак, морской артиллерии генерал-майор в отставке, был в свои 66 лет крепок и ладен. Роскошные усы, бородка-эспаньолка, орденская лента через плечо. Делал он всё просто и основательно. Гостиницу выбрал рядом с канцелярией генерал-губернатора и Географическим обществом, чтоб дела быстрее улаживать. Церковь для венчания также присмотрел ближайшую, Михайло-Архангельскую, на Харлампиевской улице. Поручителями при венчании от жениха записал себя и прибывшего на днях боцмана Бегичева, а поручителей от невесты (у неё же никого здесь знакомых нет) нашёл тоже рядом и вовсе не дам и не девиц, а двух офицеров из резервных казарм, что за театром. Где надо, побывал, кому надо, книгу свою (воспоминания о Севастопольской обороне) подарил и вроде обо всём быстро договорился.

Всякий офицер, как и любой государственный служащий, должен получить разрешение на брак от своего начальства. Само венчание в дни Великого поста не допускается, допускается только после Пасхи, с Фоминой недели, она в этом году с 4 апреля. Однако времени на это у сына нет — в Окружном штабе ждёт его предписание отбыть в Порт-Артур через 12 суток, сиречь 9 марта.

Кто, однако, станет противиться святому делу — бракосочетанию героя, коего на войну отпустил великий князь Константин Константинович, коему сам Государь — племянник? И генерал Колчак легко договорился в штабе округа: разрешение на брак даст лейтенанту та служба, что ныне исполняет обязанности его начальства, выдавая предписание и подъёмные деньги, то есть Управление Дежурного генерала военного округа. Столь же легко в Консистории церковное начальство заверило, что выдаст дозволение на неурочное венчание.

— Так ты, выходит, всё уладил? — весело спросил Александр, с наслаждением затягиваясь отличной сигарой.

— Да кабы так! Третьего дня захожу на Харлампиевскую, в церковь, чтобы последнее уладить, сиречь господ поручителей по невесте имена сообщить. И тут отец Измаил совершенно нежданно сообщает мне: мол ваш сын, как обер-офицер, благоволит представить разрешение на брак от своего командира воинской части.

— Абсурд. У меня нет на сегодня командира.

— Вот и я говорю ему, что нету. Что Александр Васильев Колчак, флота лейтенант, подал из Якутска прошение о направлении его в действующий флот, что приказом Его Императорского Высочества президента Академии наук он возвращён в распоряжение Морского министерства, каковое через Штаб Иркутского военного округа имеет предписать ему отбыть на театр военных действий. Что, стало быть, его прямым начальством является Штаб Округа. Таковой штаб на сей брак согласен, что подтверждено…

— А он что, не понимает?

— Да всё он понимает, когда хочет. Накануне всё понимал и был само благодушие. Но нынче послушал-послушал да и отослал меня к начальству своему ближайшему, к благочинному, то есть, в Тихвинскую церковь. Ну я, конечно, не дурень пороги обивать, где ничего не решают. Беру извозчика и еду прямо в Архиерейский дом, он за Казанским собором, близ Московских ворот. Прошу приёма архиепископа Тихона. Так и так мол, только Вы, владыко, можете помочь. Сын мой на защиту Отечества…

— Ну и что он?!

— Да что-что. Вопрос, говорит, непростой. Многие офицеры вступают в брак, не озаботившись о достаточном обеспечении своих семейств. После, говорит, вдовы осаждают присутственные места по всей неохватной Империи, моля пенсий.

Мог бы про вдов поостеречься при Соне, но она лишь губу прикусила, выпрямилась и чуть побледнела. А Колчак-старший закончил:

— Посему, говорит, Святейший Синод с началом военных действий особо строг.

— Но что переменилось за пару дней? Ведь все согласны были.

— Кто-то на тебя, Сашенька, зуб имеет. А запятая, сам знаешь, всегда сыщется.

— И что же, по-твоему, мне теперь делать?

— Да как сказать. Различно поступить можно. Если по уставу, то ты должен послать прошение по команде. Предписание твоё в Порт-Артур, я узнал, дано в адрес вице-адмирала Макарова. Дай депешу. Небось не забыл тебя Степан Осипыч. Да и меня помнить должен, я на Обуховском заводе не раз для него пушки принимал.

— Да ты что, папа? У человека на плечах эскадра, крепость. Люди и суда гибнут, а тут вдруг лейтенант в тылу жениться хочет. Стыд и срам.

— Да я уж думал, Сашенька. Стыдно, разумеется, стыдно. В таком случае есть ещё один путь. Сделай вот что. Попроси Великого князя. По правде говоря, он тебе больше не начальник, но…

— Вот именно. С какой стати он… Это совсем унизительно. Нет, пойду завтра к владыке сам. Должен же он понять…

— Не получится завтра. Их высокопреосвященство по пятницам не принимают. Пойди в субботу, приём после литургии. Даст Бог, отнесёшь в понедельник архипастырское дозволенье в Консисторию.

— До отъезда ж неделя останется! А если не даст?

И глянул на Соню. Она хочет виду не подать, как встревожена. И отец туда же:

— Да уж! И навряд ли даст. Что ты ему такого нового скажешь? Если хотел бы…

Больше всего на свете наш герой не любил, да и не умел, просить. Уж до чего хотел он попасть в экспедицию к Толлю, но и тогда отказался просить кого-то за него хлопотать. Тогда само уладилось, а сейчас? Затронута честь и его, и Сони, а ещё гложет его та мысль, что некстати озвучил отец: про пенсии. Соня прождала его свои лучшие годы, ей скоро 28, и вот он опять оставит её девицей, быть может, навсегда.

Она опять что-то быстро рассказывает, он опять слушает и не слышит, но уже не от радости, отнюдь. Глядит отсутствующе, и вот отец вступил снова:

— Не бери, сынок, в голову. До утра всё равно ничего не сделаешь. Изволь лучше взглянуть, что про тебя в газете пишут. Я здесь отчеркнул. Презабавно.

Пишут там, оказалось, ахинею:

«…Толь терпел нужду в пище и топливе. Немецкие издания, комментирующие донесение г. Колчака, считают несомненным, что Толь отправился на север».

— Что-о? — взгляд лейтенанта вновь стал острым. — Без пищи и топлива на север? Абсурд какой-то. Дай-ка газету. Абсурд. О, вот. Что ж ты Соня, говоришь, что театр закрыт? Вот тут объявление: 28-го, в пятницу, то есть завтра…

— Саша, там же что-то несусветное. Я афишу видала. Любители ставят. Разве это можно смотреть?

— Так то для вас, в Италиях, несусветно. А для нас, из тундры, в самый раз. Замечательно: благотворительный спектакль в пользу раненых и семейств запасных нижних чинов, водевиль «Тёща в дом, всё вверх дном». В этом даже наш долг, так и пишут: «Нужно надеяться, что иркутская публика отзовется сочувственно к этому спектаклю, даваемому с такой гуманной целью».

А сам думал: что же всё-таки предпринять?

* * *

Назавтра утром в Петербург, секретарю Полярной комиссии Валентину Бианки, полетела срочная телеграмма:

«Не откажите возможно скорее испросить Великого князя Константина Константиновича разрешение на мой брак с Софией Фёдоровной Омировой в Иркутске. Необходима официальная телеграмма на моё имя Иркутск, „Метрополь“, иначе архиепископ не даёт согласия. Прошу сделать что возможно».

Не очень прилично лейтенанту беспокоить августейшего президента своею личною заботой. Просить выйти за рамки служебных полномочий — тем более. А уж просить действовать «возможно скорее» — совсем негоже. Колчак что-то делал, куда-то ходил, о чем-то беседовал с родными, а мысль гвоздила одна — пристойно ли?

Когда Великий князь появится в Академии? Завтра или в понедельник? и пойдёт ли с этим Валентин Львович к президенту? Сразу ли Великий князь займётся? Сам ли снесётся с морским министром или поручит адъютанту снестись с кем-либо в министерстве? Других дел у них нет! Война ведь. Его высочество начальствует над всеми военно-учебными заведениями, а там всюду внеочередные выпуски юнкеров и слушателей на фронт. Может и не придти в Академию, и отбыть в Москву, и возмутиться, и ещё Бог знает что. Словом, надо запастись терпением, хотя бы дней на пять-семь. А их всего двенадцать. Нет, уже одиннадцать. Неужели Соня останется обманутой? Позор.

Весь день норд-вест крутил позёмку, к вечеру стихло и вызвездило. К морозу. Кончается пятница, ждать минимум до среды. Надо запереться в номере и готовить доклад в Географическом обществе, он во вторник. Но стук в дверь — зовут к телефону. Из музея спрашивают: нужен ли господину докладчику волшебный фонарь. Нет, все фотографии отосланы в Петербург. Нужна лишь карта Арктики. Ещё лучше — Сибирского моря.

Только сел за стол, снова стук. Соня.

— Саша, я взяла на «Тёщу».

— На какую тёщу?

— «Вверх дном». Через час начало. Одевайся, и пойдем.

— Ну что ж, тёща так тёща. Пошли.

Чтобы не думать.

Поздним вечером, едва снял шинель и разложил бумаги, стук. Отцу не терпится обсудить с сыном-моряком последние телеграммы из Порт-Артура. Старик уверен — наши, конечно же, победят японцев. За беседой сын накурился до одури. Как тогда с бароном Толлем в палатке, в пургу майскую.

Давно пора спать. Началась суббота — до среды четыре дня, от неё до отъезда шесть. И доклад надо сделать и дела сдать. А как же Соня? Что она сейчас думает?

Едва среди ночи заснул, стук в дверь. Ну что там ещё? Кому среди ночи…

Заспанный швейцар, за ним посыльный в тулупе (на усах тает иней) тянет из-за пазухи пакет. Колчак, запахнув халат, включает свет.

— Извольте извинить, ваше благородие, срочная телеграмма, из Петербурга.

Тёплый сургуч летит на коврик. Орлёный бланк правительственной телеграммы.

На подлинном собственной Его Императорского Высочества рукой начертано: Разрешаю Константин.

Заверенная подпись.[223]

Да-а, Валентин Львович не потерял и получаса, а великий князь был в молодости моряком и в зрелости — поэтом.

* * *

Начальник, нет ли, но противиться воле Великого Князя архиерей, конечно же, не может. Получив в канцелярии владыки долгожданную бумагу, Александр и София в первый раз идут по городу беспечно. В кондитерской Ходкевича отведали кофе с его известными местным гурманам шафранными булочками, а в Михайло-Архангельской быстро всё уладили. Отец Измаил снова источал благодушие и напутствовал нараспев: оба брачующихся да благоволят до венчания причаститься святых тайн.

В гостинице их ждут. Порадовали Агафью Устиновну, хозяйку — будет снят ресторан, порадовали Бегичева, любителя застолий: быть ему шафером. Огорчился зашедший прощаться Железников: ему доверил лейтенант доставить в Питер четверых поморов и грузы экспедиции.

— Да, Василий, — сказал Колчак с улыбкой, — не довелось тебе рассказать про свой подвиг, про зелёненькую. Он, Соничка, как выпьет, всегда вспоминает про визит государя императора. Его величество перед нашим отплытием из Петербурга посетил «Зарю» и, прощаясь, подарил по три рубля всей команде, чтобы каждый купил по золотому крестику. Вот они и вернулись на борт под утро, без денег, без крестиков и, сама понимаешь, в каком виде.

— Обижать изволите, ваше благородие, — Железников беззлобно глядит из-под нависших бровей детски-голубым взором. — У нас завсегда свои найдутся на шкалик.

— На шкалик! Коломейцев тогда в ярости был, хотел наказать по всей строгости, но барон Толль не позволил. Хоть и был противником пития, царствие ему небесное.

Все перекрестились.

Затем вдвоём с Соней пошли на Казарминскую, оповестить господ поручителей. Весело идут меж грязных ледяных колдобин, держась за руки. На углу Амурской и Арсенальной — Общественное собрание, у входа афиша:

5 марта. Демонстрирование стереоскопических видов Японии.

— Пойдем? — спросил он беззаботно.

— Ты что, Саша? У нас же свадьба.

Рассмеялись весело. Невдомёк им, что Японию увидит только он один и слишком скоро — как пленный. А нам из нашего сегодня ой как странно видеть, что смеются они на углу улиц Ленина и Троцкого.

В Географическом обществе

Ясный мартовский день угасает, и у дома генерал-губернатора вспыхнули уже дуговые электрические фонари. Колчак идёт по набережной заснеженной Ангары из штаба округа к Отделу. За год, что он тут не был, дом явно не дождался ремонта. Ретирада во дворе, и в тот раз уже полная, теперь — до краёв ямы, и дощатый домик накренился, словно тонущее судно. То ли дело на «Заре» гальюн зимний был — крепкая кабинка на выстрелах, то есть на брусьях, концами за борт выдвинутых.

В вестибюле полумрак. Швейцар в поношеном форменном сюртуке встречает спокойной улыбкой и предупреждает, что в зале прохладно. Но лейтенант беззаботно (нам ли привыкать) кинул ему на руки чёрную шинель с белым шарфом и, чуть придерживая кортик, чинно подымается по ступенькам.

В канцелярии, освещённой не столько керосиновой лампой над столом, сколько дуговым фонарём из окна (от ворот генерал-губернатора), вельможный Маковецкий, председатель Отдела, распекает пожилого препаратора музея, то есть лаборанта:

— Я же говорил, что надо вызвать Станиловского, чтобы он сдал дела в полном порядке. А то позор, даже карту к докладу обеспечить не можем.

Тот моргает виновато и только повторяет:

— Найдем, ваше выскобродие, сей момент найдем…

— Найдем, найдем! А когда у Станиловского дела будут, наконец, приняты? Сколько ему надо уведомлений?

— Будут, непременно будут… Вы ведь знаете, в каком он тяжёлом состоянии…

— При чём тут его состояние? Кто закон преступал — мы или он?

Увидав лейтенанта, все заулыбались, и Маковецкий пригласил его к чаю. Препаратор Кириллов, хорошо Колчаку знакомый, перенес пыхтящий самовар от печки на стол и убежал в библиотеку — снова карту Сибирского моря искать. Уволенный консерватор музея был ещё и библиотекарем, вот теперь без него никто ничего найти не может. Колчак стал пить чай, погружённый в свои мысли, и разговора не слушает. А зря, разговор примечательный.

— Что вы, Николай Емельянович, на Кириллова! Что он может, если сам Отдел за Станиловского не заступился? — мягко обратился к Маковецкому сидящий за столом вальяжный господин в круглых профессорских очках и с большой, но аккуратной тёмной бородой.

— А что я мог?! Я получил предписание генерал-губернатора, а он Покровитель Отдела.

— Как что? Дали бы депешу в Петербург, Семёнову Мы ведь его отдел, формально Пётр Петрович наш прямой начальник. Он, а не генерал Кутайсов.

— Других дел у руководителя Императорского Общества нет!

— Не скажите, Николай Емельяныч, не скажите. Семёнов даже за ссыльных всегда заступается. Или сами пошли бы к Кутайсову, объяснили бы, что никакой он не преступник, Станиловский, что он отличный работник, душа Отдела, что без его лекций пострадает просвещение иркутской молодёжи невосполнимо…

— Побойтесь Бога, какие лекции, если он под следствием? Чтобы Обществу приписали растление молодых умов? и как я пойду к их сиятельству? Он же дал понять, что вопрос решённый. Меня не вызывал, а передал через свою канцелярию: уволить. Мне осталось исполнить. Отделу могли бы неприятности быть.

— Помилуйте, какие неприятности? — изумился собеседник. — Был я у него на днях, сам, без вызова, и он меня принял. Просил я его за одного ссыльного, в больнице он, и намекнул заодно, что можно бы со ссыльными помягче, как при прошлом генерал-губернаторе было, при Пантелееве. Думаете, что, нагрубил он, выгнал? Нет-с, извиняться стал, что, мол, подневолен, исполняет циркуляр Плеве, министра.

— Что же вы сами о Станиловском не сказали? — ехидно вставил Маковецкий.

— Нельзя, Николай Емельяныч, вы сами службу лучше меня знаете. Попросишь за двоих, об одном откажет почти наверное, и вроде просьбу общественности уважил, хватит. «Всё, кто следующий, прошу». Нет, об этом вы должны просить, лично.

— Вот так прямо завтра и пойду! Когда в Якутске ссыльные бунтуют. И опять поляки там замешаны. Скажете же, Иван Иваныч, грех слушать. Да, кстати, вы же Александр Васильич, только что из Якутска. Серьёзно там? При вас ли бунт начался?

О бунте Колчак не слыхал ничего.

— Да нет, ничего серьёзного, — вставил Попов. — Заперлись ссыльные в одной избе и стреляли оттуда, требуя улучшения условий. Никого не ранили, так что, надеюсь, им просто сроки ссылки удлинят. Двадцатый век, как никак, гуманизм побеждает.

— В самом деле, в прошлом веке их расстреляли бы, и поделом, — взъярился вдруг Маковецкий. — С вами, либералами, совсем народ распустился.

Попов тоже весь подобрался и, упершись в поручни кресла, почти кричит:

— С нами, либералами? Побойтесь Бога, господин Маковецкий! Одиннадцать лет, пока губернатором Якутии был либерал Скрипицын, мы о якутских бунтах забыли и слышать. А стоило порядочного человека уволить, и глядите: опять бунт.

Помолчал, глянул на лейтенанта, невозмутимо льющего себе из шумящего самовара кипяток, и, немного успокоившись, добавил:

— Да не бойтесь вы, Николай Емельяныч, Кутайсова, он не злой, он просто служака. Кстати, когда я был у него, просил меня звать его без титула, Павлом Ипполитовичем. С прежними генерал-губернаторами я постоянно воевал, и то обошлось, как видите, а цензуры Кутайсова я просто не чувствую.

— Да что у вас цензировать, Иван Иваныч? — воодушевился Маковецкий, радуясь возможности сменить тему. — Донесение, что прохожие в ларьке заброшенном ретираду устроили? У вас же в газете давно ни одной статьи нет, одни сообщения от властей или вести с телеграфа.

Иван Иваныч лишь усмехнулся:

— Что, заметило начальство заметку? Место людное, а ретирады нет. Не решил ли господин губернатор, по зрелом размышлении, выпороть господина инспектора? Случай ведь особый, как ни скажите.

Тут Колчак мог бы понять, что перед ним тот самый Иван Иванович Попов, бывший ссыльный-народник, а теперь — владелец и редактор «Восточного обозрения». Соня уже рассказывала, как ехала с ним в одном вагоне от Москвы, как гордится он либеральным направлением своей газеты и своей ролью в Географическом обществе. Как не любит он председателя Маковецкого за лесть начальству и за убогие взгляды — например, за призыв применять «в особых случаях» телесные наказания[224].

По основной должности Маковецкий — инспектор врачебной части и конечно же, при госте пропустил мимо ушей неуместную шутку. Предпочёл поговорить о том, что вот керосин вздорожал, что он дороже электричества, на проводку которого, однако, у Отдела нет денег. Что Кириллов — ценный работник, живёт всю жизнь на нищенское жалованье, на четверть меньшее, чем у любого служителя (не говоря уж о служащих) губернских учреждений, и что теперь Отдел помог своему препаратору — освободил его от уплаты членского взноса. Что сейчас вот ждём, кто придёт из начальства — и от их сиятельства генерал-губернатора (сам-то он в отъезде), и гражданский губернатор, и кто-нибудь из военного округа. А может быть кто и от владыки архиепископа или из думы. Впрочем, вот Иван Иванович — гласный городской думы.

Но лейтенанта занимает только одно — пора начинать, а карты нету.

— Нечего, говорите, цензировать? — воспользовался паузой Попов. — Одни донесения? А как насчёт донесения с Кругобайкальской дороги? Третьего дня мы сообщили, что со строительства бегут рабочие, и глядите: сегодня уже сам Кутайсов воленс-ноленс отбыл туда. Для того газета, поверьте, и нужна.

— Да неужто генерал-губернатор без вас этого не знает? Не надо шутить.

— Что бегут, он и без нас знал, ваша правда. Однако же о причине бегства его челядь навряд ли ему сообщала, а вернее, не сообщала ничего вовсе. Наоборот, намекали, что не обошлось без политических, что опять пахнет шестьдесят шестым годом. Отсюда, как полагаю, и его антипольские демарши, ну и вот Станиловский пострадал. А мы прямо заявили в газете, что там условия работ невыносимые.

И оба стали объяснять гостю: в 1866 году было на строительстве кругобайкальского тракта восстание ссыльных поляков, пятерых тогда расстреляли, две сотни попали в бессрочную каторгу. Сейчас с необыкновенной скоростью возводится там же железная дорога, которую следует во что бы то ни стало открыть для движения воинских поездов в апреле, когда Байкал вскроется и исчезнут ледовые дороги. Путь беспримерно сложен: искусственные террасы, 33 тоннеля на 290 вёрст пути, а рабочих рук нет. Путейцев и взрывников нанимают в Европейской России, а на чёрные работы направлены арестанты, они-то и бегут. Работы грозят растянуться до августа, так что недели три, пока смогут ходить паромы, транспорта на восток почти не будет.

Тут уж и лейтенант встревожился:

— Что значит, почти?

— То и значит, — грустно ответил Попов. — останется тракт на Култук. 120 вёрст, половина в горах, до Байкала, а затем 270 вдоль южного берега Байкала до железной дороги. Да учтите весеннюю распутицу.

— Каким же образом предполагается обеспечить снабжение войск и флота?

Ответы обоих иркутян были удручающи: хотя Маковецкий во всём винил анархистов, а Попов — чиновников, однако суть была одна и та же. Военное ведомство не нашло лучшего, чем закрыть железную дорогу для гражданских грузов, а это лишь ухудшило дело — сани, которыми можно бы усилить байкальский обоз, теперь возят продовольствие в Иркутск. Ему и нужно-то всего 25 вагонов в сутки, один товарный состав, но отменить питерский запрет невозможно. Еда дорожает, фронт без боеприпасов останется, зато крестьянин доволен: везёт тех, кто лучше платит.

байкальский железнодорожный паром,

1903 г.

И, самое обидное, беда была заложена в сам проект железной дороги, когда горный путь от Иркутска на Култук был отвергнут и заменён почти ровным путём вдоль Ангары, всего 60 вёрст до Байкала, да столько же — ледокол-паромом по Байкалу. Торжественно открыли всю линию, от Петербурга через Харбин до Владивостока и Порт-Артура, а Кругобайкальскую линию объявили третьей очередью. Вместо неё летом ходят два парома (4 пары поездов в сутки), а сейчас возят грузы и пассажиров в санях. С февраля открыт рельсовый зимник, очень ненадёжный из-за трещин во льду. Так будет весь март, а потом и вовсе: только горный тракт аж до мая.

Колчак отлично знал, что такое горный гужевой тракт, как он срывает самые скромные планы, но едва ли мог даже в кошмаре допустить, что война с Японией уже проиграна, и притом именно здесь, в Иркутске, где рельсы так предательски гладко уходят на юг вдоль Ангары.[225]

Нет, найдётся выход, не болваны же сидят в Петербурге.

Кто там сидит в действительности, он понял позже, в ходе войны. И, вернувшись из плена, яро взялся за создание Морского генштаба. Но это будет потом. А пока, узнав, что железная дорога по льду стала сейчас работать без аварий и берёт больше половины потока грузов, Колчак вроде бы успокоился — мы с Бегичевым доедем, а интенданты как-нибудь месячный запас войскам и флоту обеспечат.

В дверях явился, наконец, счастливый Кириллов с большой мятой картой Сибирского моря. Колчак сразу встал, сказал «спасибо, господа», и все двинулись к залу.

Полутёмный зал переполнен, поблескивают музейные витрины. Пронесся шумок, Кириллов открутил фитили всех четырёх ламп-молний, и стало светло. Высветились большой обветренный нос, золотые трёхзвёздные погоны лейтенанта, и все сто человек, как один, встали. К кафедре он шел, оглохши от рукоплесканий, и видел только сиявшие восторгом глаза Сони, невесты.

* * *

Это было второго марта. А третьего марта в гостиницу пришёл господин Родионов из «Губернских ведомостей», долго расспрашивал лейтенанта об изумительном походе и потом подробно описал его в газете. (Наоборот, считавшее себя либеральным «Восточное обозрение» ограничилось кратким сухим пересказом доклада — видать, разочаровал Попова лейтенант, явно сторонившийся гражданских тем.)

Четвёртого, листая в гостинице свежие газеты, Колчак развернул «Восточное обозрение», и оттуда выпорхнул листок-вкладыш. Лёг на краешек ковра, и Соня присела быстренько, подняла и отдала Саше, чтоб не утруждал распухшие свои суставы. Листок являл собой «Прибавление к № 53, ночные телеграммы». Среди бравурных депеш с театра войны там поместилась и такая:

«По случаю отбытия в командировку Великого князя Константина Константиновича исполнение обязанностей главного начальника военно-учебных заведений возложено на генерал-лейтенанта Анучина».

Вот это да. Вот это успел. В последний день ухватил Бианки президента. Как и у Беннета, промчался лейтенант по самому краешку.

* * *

Пятого были свадьба и брачная ночь, восьмого был сдан на почту отчёт для Академии наук, а девятого был вокзал. Ей и отцу — Сибирский экспресс на Петербург, ему и Бегичеву — почтовопассажирский на Харбин, далее воинским литерным. Ползти по недостроенной дороге, среди враждебного населения, часто даже разбойного. Им воевать и терять друзей, ей ждать и надеяться.

«Мне очень жаль, что я не могу прибыть в Петербург лично и вынужден бросить, может быть, навсегда недоконченными свои работы и дневники, но что делать, иначе поступить я не считаю себя вправе; ведь я, в конце концов, не учёный, а морской офицер» (Письмо к В. Л. Бианки — [Синюков, с. 185]).

Подоплёка

Ещё через три недели кончился март, и протоиерей Измаил Соколов поставил в этой истории жирную точку, записав в метрической книге дословно следующее:

«Итого в марте месяце свенчано: браком один (1), лиц два (2)» [Серебренников, с. 14].

Нет, не подумайте, что в иное время здесь венчали на царство или свершали групповые браки. Нет. Запись эту привожу для того лишь, чтобы дать понять, что церковная бюрократия не лучше гражданской и военной, что бессмысленно было бы что-то объяснять, кого-то упрашивать.

* * *

Никогда впоследствии ни словом не помянул Колчак, как странно его принял Иркутск. Молчат и историки. Казалось бы, в тогдашнем патриотическом угаре казённый Иркутск должен был героя, только что получившего орден[226] и шагающего изо льдов в пламя, триумфом встретить, а встретило его одно лишь Географическое общество. О его докладе газеты Иркутска объявили загодя, но из начальства не пришёл никто. А ведь осенью, на доклад Матисена, пожаловал сам генерал-губернатор Александр Пантелеев. Правда, теперь шла война, и в день доклада генерал-губернатор (новый, Кутайсов), отбыл на Байкал, но мог бы послать на доклад кого-то из свиты, предложить перенести доклад или хотя бы принять героя в другой день у себя. Так нет же.

А гражданский губернатор, накануне посетивший с супругой патриотическую лекцию в Общественном собрании, — он-то почему не пришёл и никого не прислал? А генералы из штаба округа? Зато был на докладе Колчака цензор «Епархиальных ведомостей», журнала, источавшего умильный патриотизм. Был как давний член Отдела. Вместе со всеми он стоя рукоплескал докладчику, но журнал о Колчаке промолчал вовсе. Тут уж ясней ясного — не велел владыка.

И о своих церковных препонах не вспоминал Колчак никогда. Даже когда через 13 лет, в Севастополе, вице-адмирал Колчак, командующий Черноморским флотом, вступил в борьбу с церковным начальством Крыма за право одного своего подчинённого выдать дочку замуж посередь великого поста (и, естественно, одержал победу), то о такой же точно своей истории, бывшей в Иркутске, не вспомнил. В письме возлюбленной, Анне Тимирёвой он писал:

«После двух часов обсуждения этого вопроса я, опираясь на широкую эрудицию Веселкина (коменданта Севастопольской крепости — Ю. Ч.) в церковных вопросах, блестяще доказал, что брак, как таинство, с догматической и канонической стороны может и должен быть совершен в любое время… Епископы, по-видимому, впали в панику, но разбить нас не смогли, и, когда я дошёл до Оригена, — дали разрешение. Присутствуя на Торжестве православия (особой праздничной службе в кафедральном соборе Севастополя — Ю. Ч.), я немного опасался, не буду ли предан анафеме, но всё обошлось благополучно… [Я] для вящего утверждения принял обязанности посаженного отца — полагаю, что теперь всякое сопротивление будет бесполезно. Как изволите усмотреть, командующему флотом приходится иногда заниматься удивительными делами» [ «Милая, обожаемая…», с. 145–146.].

Как похожа история, и как похоже поведение «владык», владычествующих над беззащитными и гнущих спину перед властью. Теперь они впали в панику, надо полагать, вовсе не от худшего знания восточной патристики, а по вполне мирским причинам. Боязнь анафемы — конечно, шутка, но решение на всякий случай сесть во главе свадебного стола (о чём заранее будет всем объявлено) — отнюдь. Но ни здесь, ни в своей иркутской истории не увидел адмирал никакой мирской подоплёки.

Подоплёки и я не знаю в точности, но догадка у меня есть. Для властей Колчак был человеком Географического общества, вокруг которого соединялась либеральная интеллигенция, видевшая в нём своего героя. Возможно, что Колчак сам поставил себя в положение — если, например, в какой-нибудь телеграмме соглашался на доклад в Обществе, но уклонился от приглашения к начальству. Мог сослаться на занятость — ему надо было сдать дела, отправить в Петербург людей и всё имущество экспедиции, написать отчёт и жениться.

Намекает на такое уклонение газетная заметка, выражающая радость, что, несмотря на чрезвычайную спешку, «тем не менее, как мы слышали, г. Колчак намеревается сделать краткое сообщение в отделе»[227]. На самом деле доклад планировался на весь вечер, как на деле и оказалось: Колчак говорил два часа. А Отдел — напротив дворца генерал-губернатора, куда герой так и не собрался.

Начальство такого вообще не терпит, а тут бунт в Якутске. 28 февраля Кутайсов по телеграфу запрашивал у министра внутренних дел Вячеслава Плеве разрешение на цензуру всех сообщений, в том числе писем, из Якутска (и назавтра же получил его), так вот нате: Якутск сам прибыл в лице подозрительного героя.

И ещё отношения властей с Отделом. Как раз незадолго до возвращения Колчака граф Кутайсов впервые обратил на Общество властный взгляд — уволил Антона Станиловского, консерватора Музея, библиотекаря и основного лектора, то есть того человека, трудами и вдохновением которого Отдел, можно сказать, и держался. За что? По сути, за то, что давно всем было известно: что тот — «ссыльный» с польской фамилией (даже не поляк), а поляки крамольники. Отдел наполовину из них и состоял, как, впрочем, и вся иркутская интеллигенция. Ссыльным он не был, но его хорошо знали, часто поминали в газетах, и, конечно, указали на него Кутайсову (начавшему своё правление с арестов).

Теперь бы генералу как раз удобно было своим приходом показать, что он наказует лишь крамолу, а не интеллигенцию вообще, но он не пришел, наказуя этим именно интеллигенцию, и не только иркутскую, а вообще. Естественно, остальные подыграли главному лицу Восточной Сибири. Наблюдателя, думаю, на доклад послали, и не одного, но самому начальству присутствовать было бы неуютно — а вдруг герой скажет лишнее? Как себя вести? Нет, проще не заметить события, а потом уж, если нужно, и гнев явить.

Анна Васильевна Тимирёва в год знакомства с Колчаком (1915)

Чтобы попробовать доказать это, надо работать в архивах, включая иркутские, что мне уже не под силу, однако можно сказать уверенно, что какая-то переписка о героическом и строптивом лейтенанте велась, а значит, её следует искать.

Колчак же, судя по всему, никакой возни вокруг себя просто не заметил. Он вообще слабо чувствовал подоплёку дел, понимал смысл слов буквально, не умел сопоставлять внешне несходные факты, чем (наряду, конечно, и с разными другими причинами) через 15 лет погубил и себя, и Аннушку Тимирёву, и всё белое дело.

Глава 5

Флотоводец в болоте (отрывки из рукописи)

Сколько хорошего можно было бы сделать из этого вспыльчивого идеалиста, полярного мечтателя и жизненного младенца…

А. П. Будберг. Дневник. Октябрь 1919

В сентябре 1919 года, после того, как его армии всё лето отступали, Колчак вдруг бросил их в контрнаступление. Оно совсем не было обеспечено ни пополнениями, ни снаряжением и было похоже на печально известную «авантюру Керенского» на германском фронте летом 1917 года.

И то и другое были в своё время нужны для восстановления боеспособности войска, начавшго распадаться, и оба провалились, лишь ускорив тем общий распад.

Единственной свежей воинской частью был у Колчака казачий корпус генерала Иванова-Ринова. В 1914 году Павел Иванов-Ринов был всего лишь полицейским подполковником, в 1916 стал ферганским военным губернатором, знал толк в подавлении восстаний, в облавах и допросах. В 1918 он — активный участник изгнания большевиков, стал генералом (приказ Сибирского правительства в Томске) и атаманом Сибирского казачьего войска, но воевал по тылам. В июле 1919 Колчак вверил ему Отдельный Сибирский казачий корпус, а в августе произвёл в генерал-лейтенанты.

Разбив на левом (южном) фланге небольшую бригаду красных и получив за это в сентябре от Колчака георгиевский крест, Иванов-Ринов далее воевать не стал, на приказы Верховного не откликался. Левый фланг остался открытым, красные вошли в тыл белым, наступление которых обратилось в общее отступление, и фронт их стал разваливаться.

Колчак на фронте вручает награды

От Колчака все ждали решительных действий, и он кричал, стуча кулаком. Военный министр Алексей Будберг требовал сменить непокорного командира корпуса на одного из командиров его дивизий (уверяя: там ведь «молодцы, которые повели бы за собой свои части»), однако Колчак, откричав, лишь послал Ринову очередной (шестой) приказ наступать. Тогда колчаковский главком Михаил Дитерихс отстранил Ринова от командования своим приказом, и последовал скверный водевиль.

Смещённый атаман прибыл в Омск со своим конвоем, Казачья конференция потребовала восстановить его в должности, и Колчак уступил. Ринов помпезно отбыл к корпусу, и его казаки вскоре стали разъезжаться по домам, нагруженные так, «что коня не видно». Остальная армия, измотанная и потерявшая боевой дух, снова стала отступать, теперь беспорядочно, то тут, то там уходя в отрыв от красных. Началось бегство населения на восток, начали покидать Омск иностранные миссии.

Барон Будберг и прежде подавал в отставку, но Колчак весьма ценил его и каждый раз просил оставаться, теперь же министр решил сделать это окончательно. Увидав его, Верховный

«невероятно смутился, подошёл к висевшей у него в кабинете карте полярных экспедиций и несколько минут как-то бесцельно водил по ней пальцем, ничего мне не говоря»[228].

Полярный мечтатель

Берег лейтенанта Харитона Лаптева, берег лейтенанта Прончищева, мыс и пролив лейтенанта Овцына. То было давным-давно, при Анне Иоанновне, и те юные лейтенанты давно в гробах истлели. Вот на сто лет позже: остров лейтенанта Врангеля, стрелка лейтенанта Анжу, острова лейтенанта Крузенштерна (сын адмиральский) — все трое потом адмиралы и тоже давно упокоились. А во льдах плавали лейтенантами, тогда только молодые могли тут плавать, и тех цынга косила.

Тут же, среди шхер Таймыра, и новые имена: бухта и река лейтенанта Коломейцева, пролив лейтенанта Матисена, остров лейтенанта Колчака. Боже, как давно это было. 18 лет назад, в иной России, ином мире.

А вот и мыс лейтенанта Колчака близ полуострова Инклинатор.

Берег X. Лаптева, место первой зимовки «Зари» (обозначено крестом) и остров Колчак на карте 1913 года

Там тонкий лейтенант с боярской бородой среди пролива обронил с нарты свёрток — запасную одежду. Сияло круглые сутки солнце, дул в спину вест, и так не хотелось возвращаться. Барон Толль на утро только решился — всё-таки нужно вернуться. Три дня на этом потеряли, чуть от голоду не погибли, а не вернулись бы — замёрзнуть бы лейтенанту потом в заледеневшей одежде насмерть. Не стоять бы сейчас у карты, боясь взгляда барона Толля — нет, барона Будберга. Два остзейских барона, оба умны, напористы, честны, педантичны и несговорчивы.

Тот барон ни слова тогда не сказал, виду не подал, что раздосадован губительной оплошностью спутника, а этот вот барон сейчас скажет. Опять отставки пришёл просить, обижен, вне сомнения. Отпускать его нельзя никак, на нём одном, можно сказать, тыл и держится. Разумеется, Ринова надо бы арестовать и суду предать, но не получится это — казаки сейчас в Омске главная сила. Да и не только в Омске: вон, атаман Семёнов, в Чите, опять грозит железную дорогу перекрыть, единственную нить снабжения. Как Верховному правителю поступить?

Полуостров Инклинатор и бывший мыс Колчака (вскоре сам Колчак переименовал его в мыс Случевского) на острове Колчака (70 км к западу от устья реки Нижняя Таймыра). Сторона квдората отображает 4 км на местности

Легко тогда, во льдах, было: барон сказал, лейтенант исполнил, и ни о чём думать не надо. А теперь изволь: барон сказал, а решать адмиралу. Не на кого, во всём мире не на кого сложить этот груз. И если оплошал, назад не повернёшь, как повернули у Инклинатора.

После «Зари» и не случилось брать в руки инклинатор. На «Вайгаче» незачем было, там штатный магнитолог имелся.

Аннет, держал ещё раз лейтенант в руках инклинатор, держал. Тот самый, в честь коего полуостров. Его Зееберг на Беннета взял, там его через год и нашли, в избушке, на камнях под нарами. Изломан был совершенно. Странно даже: что они его там — сапогами что ли топтали?

Ах, снова бы туда попасть, на Беннета! Съехать с «Вайгача» на остров там, где не был, у перешейка, осмотреть место осеннего жилья, есть ли поварня там, и что за вещи лежат. Мыс ещё один открыть там или гору, или ледник, назвать «Анна» в честь Аннушки Тимирёвой. Был там «Вайгач» лет 6 назад, но никто по северному берегу ничего искать не стал, потому что без Колчака были. Только крест поставили памятный.

Вот бы сейчас туда, место обследовать, у креста помолиться. К чорту всё это правление, это командование. Барон вот говорит, что генералов избыток, а командовать некому. Что поручики, коих за храбрость адмирал произвёл в генералы, только роту в атаку водить могут. И опять адмирал виноват. Куда бы проще самому взять винтовку и — в атаку.

Винтовка у лейтенанта была отличная — винчестер, а у барона винтовка и того лучше была — маузер с оптическим прицелом, предмет общей зависти. Тихо ушла она стволом вниз на дно и легла в ил, лежит теперь средь валунов, где-то между Беннетом и Новой Сибирью. Как раз там лучше всего разделить Сибирское море на два — Лаптевых и Юкагирское, о чём лейтенант и писал перед войной. Нет, писал об этом уже капитан-лейтенант. Как тогда Соня радовалась, нашивая ему новенькие — просвет без звёздочек — капитан-лейтенантские погоны. Теперь чина того нет, кончился.

Кончаются юкагиры, скоро совсем их не останется, надо хоть так память о них сохранить, в названии. У тунгусов легенда есть любопытная: юкагиров потому, дескать, мало осталось, что ушли они за море, на север, на землю неведомую. Барону очень эта легенда нравилось — мол, на землю Санникова ушли. Хотел он её с Беннета разглядеть, для того на перешейке и домик приказал строить: с южного чтобы берега плавник носить, а с северного заветную землю высматривать, как горизонт прояснится. Но так он до полярной ночи и не прояснился, не повезло.

А лейтенанту везло тогда необыкновенно. Ну и самонадеян был соответственно. Два мыса там, Эммы и Эммелины, вдовами названы, а он между ними нарёк мыс невестой своею, Соничкой. Ибо в блаженстве был: только что из полыньи вынут, согрелся на ходу, обсох — теперь, думал, все беды позади. Хотя проще простого тогда было лечь рядом с бароном и его маузером. Хотя бы вот, когда шквал налетел.

Шквал с норд-оста волну гонит острую, с гребнем. Лизнула она пеной левые уключины, мужиков окатила, особо досталось лейтенанту на кормовой банке. Ноги в воде, ещё пара таких волн, и конец. Как выбрались? Чудом.

С Беннета взял тогда лейтенант курс на зюйд — не на мыс Высокий, где склад с бельём и провизией, а на мыс Плоский, чтобы в пролив не затянуло. Ой как правы были те, в Петербурге: забито льдами море — беда, нету льдов — беда ещё худшая. Вдоль волны нельзя, зальёт и опрокинет, поперёк нельзя тоже: коль подкинет волна, осушит сразу корму и нос, лопнет, того гляди, корпус, узкий, как сигара. Вельбот, whale-boat, китовая лодка (длинная, узкая, за китом гнаться), за то и взяли, что ход лёгок, а вот теперь — на!

Потому режет форштевень волну косо, и левый борт с каждой волной ростом меряется. Вроде приноровились, а тут шквал. Полнеба за волной скрылось, а на гребне-то — ух! Форштевень зарылся, ахтерштевень со щуплым лейтенантом — ввысь, к тучам. И бац вниз. Значит, ещё не утопли (не зря в брезент нос упрятали). А руки при деле, с рулевым веслом, и ничего не стоит за борт вылететь. Мужики выгребают (бородищи кудлатые да глаза круглые) — не оседлаем волну, вторая волна накроет. Выгребли. И корпус не лопнул, когда на гребень вышли. Везёт.

Покатился вельбот с волны наискось, словно детские санки с горки — необыкновенно приятно. Да, но впереди-то волна фонтаном бьёт вверх о ледяное поле. Вот-вот фонтан будет уже из щепок. От нас щепки будут. Но нет, вон канал ледовый, правь туда, лейтенант! Правь, правь левее, ещё левее, левее, да сам вон не вылети. Уф, вошли, смогли, волна бьёт рядом об лёд последним фонтаном. Везёт чертовски.

В канале уж без волны, но сужает его норд-ост катастрофически. Выпрыгнули на льдину, вытянули вельбот, лёд под килем трещит, тащим его от ломкого края, снег глаза лепит. Вытянули, отдышались, жарко. А пока ящик достали, пока на корявом льду выровняли, пока примус от ветра отгородили палаткой, как зонтом, пока спирт на полочке поджечь еле сумели, спички в мёрзлых пальцах ломая, — вихрь всех насквозь проел. Завыл примус, наконец-то. Мокрые и продрогшие, на ветру чаем рот обжигаем.

Зато назавтра прямо к мысу Вознесения вышли, это ещё лучше, чем хотели, чем к Плоскому. Снова везёт необыкновенно, только следов барона нет. Его вознесенье там, средь моря, видать, свершилось. А нам везло. Может, и сейчас повезёт? Барон вот умоляет признать независимость финнов, а Совет Верховного правителя, наоборот, категорически против. Обещали финны пойти в таком случае на Петроград, в помощь генералу Юденичу, и тогда уж точно (твердит барон) большевикам не до Колчака будет. Тогда, говорит, отобьёмся. Так-то оно так, но чья тогда в столице империи власть окажется? Кто кому подчинится?

И без того уж союзники требуют, чтобы Верховный правитель им подчинялся. Пришлось ответить твёрдо: «Чтобы после удачи правительство стало прочно, надо, чтобы во время борьбы командование было русским». Уступили, пока.

Вот и сейчас — чем требовать невозможного, пусть союзники сами скажут и финнам, и этим эстонцам: хотите от Запада снабжаться? Хотите гарантий своей безопасности от красной угрозы? Тогда никаких перемирий с красными, никаких препон белым войскам генерала Юденича, идущим на Петроград! Пусть большевики не смогут перебрасывать свои войска с западного фронта на восточный, и тогда мы сможем победить. Мы — это Россия, единая и неделимая.

Нельзя отдавать мостик русского корабля невесть кому.

Надо быть самому на мостике до конца, и если беда неминуема, уходить в волны вместе с кормовым флагом, как ушёл незабвенный Макаров. Степан Осипыч, вице-адмирал.

Курс — спасение России. Дождёмся зимы, форсируем Каму и Волгу по льду, и взрыв мостов больше не спасёт большевиков. А там уж подымется народ, ими измученный, и красные побегут. Да, побегут. Ура, выгребем. Ура.

Вы с докладом, барон? Прошу!

Прошу, Алексей Павлович.

Раб долга

Жизнь неумолимо текла иначе, отражаясь на другой карте, висевшей на другой стене кабинета. На той, где флажками был показан фронт, а красными кружками — очаги восстаний. Каждый день дежурный снимал одни (подавлены), накалывая другие. И перевешивал флажки — причём только направо, на восток, к Омску.

Нам из нашего сегодня интересно узнать: а что думал сам адмирал, пока его фронт неумолимо наползал на Омск? Это он ярко обрисовал в письме Софье Фёдоровне, уже перебравшейся тогда с сыном из Севастополя через Бухарест в Париж. А именно, 15 октября, в день наивысшего успеха войск Юденича и неудачи последнего крупного боя колчаковцев (у реки Тобол), он писал жене, «дорогой Соничке»:

«Не мне оценивать…, что я сделал и чего не сделал. Но я знаю одно, что я нанес большевизму и всем, кто предал и продал нашу Родину, тяжкие и вероятно смертельные удары». «Начало конца большевиков положено всё-таки мною». «Троцкий понял и открыто высказал, что я являюсь главным врагом Советской Республики».

1. Троцкий на колчаковском фронте. Лето 1919 г. Он, как обычно, ведет живую беседу с фронтовиками. 2. Троцкий на броневике. Ни одного снимка Колчака, подобного по эффекту этим двум, мне неизвестно, хотя самих снимков «Колчак на фронте» есть множество

Через 5 дней, когда Троцкий начал большое наступление на небольшую армию Юденича, оставленную Колчаком на произвол судьбы, адмирал, продолжая письмо, сообщил жене о слухах про взятие Юденичем Петрограда (добавив, что от Юденича пока подтверждений нет). И вот его вывод:

«Повидимому, большевикам в Европейской России приходит конец и они будут теперь усиливать свой натиск на мой фронт в Сибири» [Колчак Р. А., с. 18–19].

В самом деле, в те дни ошеломительных успехов Деникина и Юденича ошибиться в прогнозе было легко. Стоит, однако, заметить, что Троцкий сказал так о Колчаке в апреле и уже давно, с июня, не считал Колчака главным противником, а после войны вспоминал о своих метаниях по фронтам так:

«Преобладающее число поездок выпало на южный фронт, который всё время был самым упорным, самым длительным и самым опасным»[229].

И, как нетрудно догадаться, вернувшись из-под Питера (где пришлось ему в отчаянный момент самому, шпаку, полк в атаку вести), Троцкий продолжил снимать войска с колчаковского фронта на деникинский. Переоценил себя адмирал.

Вообще же, преувеличение Колчаком собственной роли, удивляющее в приведённом письме, было для него обычно ещё с полярных отчётов. Оно, полагаю, и побуждало его, часто не имевшего своего взгляда (и, видимо, скрывавшего этот факт от самого себя), внимать самым пагубным советам приближённых. Например, прошедшей весной он приказал наступать на Москву, не дожидаясь готовности Деникина, не подозревая того, что видели все умные вокруг — что его камарилья вовсе не хочет делить московские посты и оклады с камарильей деникинской. А теперь, осенью, снова отказал признать Финляндию. Она была готова наступать на Питер, а без её помощи

«белая армия в 25 000 бойцов, если б ей даже удалось ворваться в миллионный город, обречена была бы на гибель»

(Троцкий, т. 2, с. 155).

Этого Верховный правитель так и не понял.

Многого не понял он и не сделал. Зато, эвакуируя Омск, произвёл в генералы хивинского хана. Ещё он объявил тогда же о созыве чего-то вроде парламента. О похожем объявили тогда же генерал Деникин на юге, генерал Миллер на севере и, пару месяцев спустя, даже атаман Семёнов на востоке. (Объявил бы, надо думать, и генерал Юденич на западе, но к тому времени он уже не владел никакой территорией, отбыл в Париж, а остатки его небольшой армии были уже разоружены в Эстонии и отчаянно голодали.) В 1905 году этим приемом воспользовался император, и притом успешно, однако думать о реформе власти, грузя правительство в вагоны, поздно.

Колчак, парадный портрет

Пока в тупике, загаженном годовой стоянкой жилых вагонов, грузились вагоны колчаковских ведомств, на чистой санитарной ветке по ночам в белые вагоны с красными крестами солдаты грузили ящики с золотом. Маскировка не помогла: золото в Чите захватил атаман Семёнов. Золота было много, 43 миллиона рублей, но главная беда была в том, что этим Семёнов возобновил открытую войну с Колчаком, вроде затихшую в предыдущие полгода. Основной золотой запас пришлось везти иначе.

И вот «золотой эшелон» готов к отправке: 29 четырёхосных вагонов, почти полмиллиарда рублей, масса охраны с пулеметами, и, словно спаявшиеся с золотом, старики-финансисты (царского ещё Госконтроля). Эшелон стоит уже двое суток после отбытия (10 ноября) поезда с правительством. Эти два дня, пока «раб долга» (слова Будберга — см. Прилож. 5) не решался оставить ни армию, ни золотой запас империи, оказались роковыми: правительство прибыло в Иркутск через неделю беспрепятственно, а золото и следовавший за ним в одном перегоне Колчак — через 65 дней под конвоем повстанцев.

* * *

А пока поезд беспрепятственно вышел из Омска, шёл уже третьи сутки, и челядь готовилась поздравлять Верховного с сорокапятилетием. Но едва он встал, вышел из купэ и прошёл в салон, офицер-шифровальщик принес из штабного вагона телеграмму: вечером красные вошли в Омск.

Колчак был в отчаянии и ярости, хотел даже отдать главкома под суд, хотя сам был виноват, назначив его[230] и допустив ему помощником того же Ринова. Вообще, в поезде адмирал продолжал смещать сановников, издавать грозные указы, топать ногами и даже бить посуду. Словом, как выражался Будберг, — штормовать.

Замечательно, что сам адмирал полагал поначалу, будто всё ещё движется вместе с армией и командует. Так, через 10 дней пути он сообщал в Иркутск из Ново-Николаевска (ныне Новосибирск):

«Я совершенно связан сейчас театром военных действий, и пока армия не примет вполне устойчивого положения, я не могу её оставить» [231].

Движение поездов было возможно постольку, поскольку соглашались везти чехи, державшие на дороге хоть какое-то подобие порядка. Чехи и адмирал яро ненавидели друг друга, а тут ещё обнародован был «Чешский меморандум», в котором Совет чехословацкого корпуса объявлял дальнейшую службу корпуса по охране и обслуживанию магистрали бессмысленной, поскольку

«охраняя железную дорогу и поддерживая в стране порядок, войско наше вынуждено сохранять то состояние полного произвола и беззакония, которое здесь воцарилось».

Обвинялся здесь не сам Колчак и не его правительство, а «местные русские военные органы», которые «позволяют себе действия, перед которыми ужаснется весь цивилизованный мир», и требовали авторы лишь предоставления права «к воспрепятствованию бесправия и преступлений, с какой бы стороны они ни исходили». Так что сердиться Верховному было не на что.

По сути, он с чехами согласился, когда сказал своему министру Виктору Пепеляеву по прямому проводу (лента сохранила нам его слова точно):

«Основной причиной неудовлетворительного внутреннего управления является беззаконная деятельность низших агентов власти как военных, так и гражданских», которая «представляет сплошное преступление». Оно лишь «усугубляется деятельностью военных частей польских и чешских».

Однако адмирал укоротить своих атаманов не умел и заштормовал:

«повелеваю прекратить всякие сношения с этими лицами, вступившими на путь политического интриганства и шантажа». Чешское вмешательство «приведёт к полному прекращению движения русских эшелонов и гибели многих из них», и он ответит «вооружённой силой и борьбой, не останавливаясь ни перед чем»[232].

Глядя на те события из нашего сегодня, отрицать заслуги чехословацких и польских войск в белом деле нелепо, но в те дни всё смотрелось иначе. Чехи и словаки (в отличие от поляков[233]) вот уже год не воевали, и отказ их охранять дорогу лишал их, в глазах русского командования, всякого права на внимание; они же требовали себе дорогу целиком, чтобы уехать вне очереди.

Притом чехи в массе гнали паровозы на восток, пока те не выходили из строя [Черкашин, с. 307], и везли огромное количество припасов и награбленного добра[234]. Согласитесь: видеть, как чехи отнимают паровоз у санитарного поезда, чтобы везти себе всё это, невыносимо. Одиннадцать дней Верховный игнорировал меморандум (чего делать было никак нельзя), а на двенадцатый сел писать цитированные протесты. Через полвека Тимирёва вспоминала:

«За окном лютый мороз и солнце.

Он поднимает голову:

— Я пишу протест против бесчинств чехов — они отбирают паровозы у эшелонов с ранеными, с эвакуированными семьями, люди замерзают в них. Возможно, что в результате мы все погибнем, но я не могу иначе.

Я отвечаю:

— Поступайте так, как Вы считаете нужным»[235].

* * *

Дальнейшее малоинтересно для политической истории, ибо гибель «Колчакии» не могло уже остановить ничто, а приказов Верховного всерьёз уже не слушал никто, однако портрет нашего героя нуждается ещё в нескольких штрихах.

Конфликт с чехами замяли, и Колчак кое-как ехал ещё месяц, но теперь министры и генералы стали разговаривать иначе. Совет министров требовал созыва Земского собора, т. е. законодательного парламента, а Колчак хотел ограничиться Земским Совещанием, власти не имеющим. Правительство в Иркутске согласилось и на это, поскольку Совещание могло стать властью де-факто, но Колчак медлил и здесь.

«Разногласие произошло из-за трёх евреев», которых он не хотел включать в состав Совещания, — вспоминал его управляющий делами Георгий Гинс, известный правовед. Но, полагаю, вопрос, как и финский, лежал глубже: Колчак не ждал от депутатов ничего, кроме вреда.

Ещё в начале 1918 года адмирал писал в дневнике (т. е. в письме к Тимирёвой): или демократия захлебнется, или «её утопят в её же крови. Другой будущности у неё нет». Обосновывал он это «законом глупости чисел», заимствованным тогда же у знакомого полковника японского генштаба:

«Решение двух людей всегда хуже одного, трёх — хуже двух и т. д., и наконец уже 20–30 человек не могут вынести никаких разумных решений».

Можно теперь возмущаться, можно, наоборот, видеть в его словах гениальное провидение, но только никогда в Омске он один ничего не решал — всегда вершил дела рой советников. А вот теперь пришло время испытать мудрость единицы, то есть самого себя, Александра Васильевича.

* * *

21 декабря, вечер. Эшелон Верховного, после многодневной перебранки с чехами в Красноярске, прошёл за три дня 400 вёрст (в нартах случалось ехать быстрее) и, вкатив в Иркутскую губернию, снова застрял — нет паровозов. До Красноярска он шёл восемью составами, чем вызывал издевку союзных генералов — дескать, вчетверо больше, чем у покойного императора. Не видали (или не хотели видеть), что адмирал вёз отнюдь не свиту (каковую всегда возил второй царский поезд), а золотой запас России, отставшие от правительства службы и, конечно же, беженцев. Их было безнадёжно, бесконечно много, и чтобы двигаться, их конечно же надо было бросать; но они вновь и вновь облепляли собою адмиральские составы. Тут были чиновники омских ведомств, раненые, больные, старые знакомцы и знакомцы знакомцев — и все с семьями, с детьми, с умирающими.

Из Красноярска союзники выпускали Верховного только одним составом, но он всё же едет тремя, в одном перегоне друг за другом — бронепоезд, золото, штаб. И вот опять застрял.

В штаб-вагоне весь день сидит полковник Сыробоярский, агент атамана Семёнова, добивается приема у Верховного. О чём пойдёт речь, ясно — что власть пора передать атаману, — и нет на это у Верховного сил. Телеграф молчит, ибо впереди по линии, в Черемхове, бунт. Это катастрофа, поскольку Черемховские копи — единственный источник угля для паровозов. В вагоны уголь не дают давно, солдаты конвоя валят придорожный лес. Малиновым жаром пышут в салон-вагоне железные печки, а по углам иней. Негожая всё-таки для морозов штука — вагон. (Помнится, «Зарю» снегом обкладывали от мороза трескучего, а иней из углов кают выгнать тоже не могли.)

Аннушка съёжилась в кресле, поджав ноги. В десять вечера в вагон зашёл начальник походного штаба.

— Ваше высокопревосходительство, семёновец всё ждёт. Не может, говорит, уйти без точного ответа, — в голосе его чуть звучит укоризна.

— Без ответа? Я же ему всё сказал! К чорту его. Гоните к чорту.

— Больной он совсем, жар у него. А он сидит.

Колчак оглянулся смущённо, встретился взглядом с Аннушкой. Та кивнула и вышла, накинув шубку, к себе в купэ.

— Жар, говорите? Ну что ж, тогда просите.

Генерал ушёл в штаб-вагон, а Колчак придвинул ворох телеграмм. В Иркутске зреет бунт. А вот Семёнов — чехоштабу, копии Колчаку и всем союзникам.

«Братья чехословаки! Глубоко ценя вашу героическую…» и так далее. Вот суть: чехами «остановлено больше сотни эшелонов… а вперёд двигаются только чешские эшелоны». И дальше: «Братья, остановитесь! Опомнитесь!»… «Станьте с открытой грудью против врагов человечества, беспощадно добивающих в оставляемых, благодаря вам, эшелонах больных и раненых воинов, детей и женщин».

Всё верно. Надо же, и лютый атаман вдруг гуманным стал.

«Во имя братства славян, во имя человечества и долга сильных перед слабыми я требую от вас исполнения долга сильных и прекрасно вооружённых здоровых людей. Остановите потоки безвиннно и беззащитно льющейся крови».

И тут верно. Значит, у него, убийцы, тоже красиво в штабе писать умеют.

«Я требую немедленно и беспрепятственно пропуска вами до Иркутска поездов с высшим командованием, ранеными воинами, семьями бойцов и ценностями, составляющими последнее народное достояние государства Российского».

Вот она, пружина семеновского патриотизма: атаману, чтобы его слушали союзники, золото нужно, но нельзя же требовать его одно. Только не отдадут его чешские генералы: оно им самим нужно не меньше — чтобы их слушали наступающие большевики.

«В случае неисполнения вами этого требования, я, с болью в сердце, пойду и всей имеющейся в моём распоряжении вооружённой силой заставлю вас исполнить ваш долг перед человечеством и замученной сестрой — Россией. Атаман Семёнов».

С полгода назад Верховный и сам говорил так с союзниками. Когда во Владивостоке они пытались разоружить русский гарнизон, адмирал телеграфировал его начальнику: «Владивосток является русской крепостью, Вы исполняете только мои приказания. В случае чего, разрешаю применить оружие»[236]. Тогда союзники отступились, ибо тогда у Колчака было государство. А теперь командир чехов только и ответил Семёнову: «Попробуйте».

Хоть и бил Сыробоярского озноб, он бросил в морозном тамбуре шинель денщику и вошёл к Верховному в мундире — грудь в крестах, фронтовик. Адмирал указал ему на кресло у гудящей печки (пусть отогреется) и стал говорить о положении на фронтах — в Сибири и у Деникина. (О Юдениче говорить было поздно — Эстония уже разоружила остатки его войска.) Больной блеск полковничьих глаз выражал недоумение, и лишь через четверть часа полковник решился перебить Верховного:

— Ваше высокопревосходительство! Атаман Семёнов поручил мне… Находясь вдали от центра всех текущих событий, атаман Семёнов только теперь мог вполне разобраться с общей картиной чешских действий и своим решительным выступлением, твёрдо поддержав верховного правителя и главнокомандующего, сделал те исключительно важные шаги, которые одни только могут возыметь должное действие.

Верховный молчал, полковник взвинчивался:

— Атаман Семёнов определённо рассчитывал на ваше понимание. Он с часу на час ожидает получение вашей возможной поддержки его авторитета и усиления его реальной мощи объединением всех вооружённых сил Дальнего Востока в его руках. Это усилит его в глазах чехов, союзников и общества и позволит ему при необходимости подтвердить слова действиями.

Адмирал, как видно, только и ждал этой фразы:

— Не могу же я здесь, в пути, в поезде отдавать такой серьёзный и важный приказ! А главное, я совершенно не вижу, что изменит это в реальных действиях атамана? Если он имеет реальные силы, то он и без этого приказа может захватить Иркутск и воздействовать на чехов. А если нет, то и приказ не поможет. Я вообще не верю в приказы…

Григорий Михайлович Семёнов, есаул, эмиссар Временного правительства России, посланный Керенским в Забайкалье. 1917 г. Позже (с окт. 1918 г.) был атаман см Забайкальского казачьего войска и (с алр. 1919 г.) атаманом казачьих войск Дальнего Востока. При Колчаке генерал-губернатор Забайкальской обл. и генерал-майор, с 24 дек. 1919 г. ком. войсками Дальнего Востока и генерал-лейтенант. До окт. 1920 г. был правителем в Чите. После ряда попыток взять власть в нек-х гос. образованиях Дальнего Востока, летом 1921 г. отбыл в Японию

Тут вступил начштаба, дотоле молчавший в углу:

— Обращение атамана видимо уже подействовало на чехов, нас пропускают. Как бы не испортить дело резкими шагами…

Полковник ответил твёрдо:

— Атаман Семёнов может занять Иркутск лишь по предоставлении ему всей полноты…

— Я уже запросил об этом согласия японского командования, — парировал Верховный, — а ответа нет.

— Но ведь телеграф прерван! Вы должны отдать приказ прямо сейчас, чтобы он ушёл сразу, как только связь… Красные подходят от Верхоленска к Иркутску!

— Это невыполнимо. Надо серьёзно обсудить со штабом и обдумать. Приеду в Иркутск, встретимся с атаманом где-нибудь на Байкале, тогда и решу.

— Ваше высокопревосходительство, какой Байкал? Три дня назад вы сами не знали, уедем ли мы все из Красноярска! Вы сами сказали мне, что надежда только на атамана Семёнова! Или я неверно понял?

— Вам, полковник, надо знать, — ответил адмирал резко, — что слова верховной власти не могут вводить никого в заблуждение, эти слова никогда не меняются и всегда исполняются.

— Я в этом не сомневался, — полковник немного ошарашен, но и уступить не может никак. — Виновато моё неумение понимать смысл сказанных верховной властью слов. Вот ваша позавчерашняя телеграмма японскому командующему: «Мой выбор останавливается на атамане Семёнове». И вот: вы же просите японской поддержки, если другие державы будут против. Так, ваше превосходительство, или я опять не понял?

Колчак сломал в руках карандаш, вспыхнул:

— Это просто какое-то вымогательство данного назначения.

Весь красный, полковник встал, поклонился и вышел. Шатаясь, обходя неверной поступью во тьме горы замёрзших нечистот, долго брёл он с денщиком в самый хвост адмиральского поезда, где прицеплен его вагон. Теплей бы сейчас у офицеров конвоя, но «высокое полномочие представителя атамана Семёнова» требует ездить в отдельном вагоне. Впрочем, отдельным он был лишь по названию: что ни день, приходил кто-нибудь проситься ехать — кто с письмом от старого друга, кто с направлением от одного из тьмы генералов, а кто просто со слезами на глазах и младенцем на руках.

Заспанный казак стал кочегарить у печурки, денщик затеплил коптилку, а Сыробоярский, прежде чем дерябнуть стакан спирта и лечь под все одеяла и тулуп, спешно записал, стуча зубами, пункты отчёта атаману. Назавтра, отлежавшись, сядет у печурки писать отчёт, чем и сохранит ту беседу для истории[237]. Поезд же всё стоит и будет стоять завтра.

Нет, не создан адмирал для кабинетных интриг. Что же касается его намерения встретиться с ненавистным атаманом, то оно не сможет быть исполнено ещё 26 лет, до того дня, когда Семёнов будет по воле Сталина повешен.

А сейчас, когда в Иркутской губернии кончается 21 декабря 1919 года, в Москве ещё только завершается рабочий день, и Сталин (занимающий сразу четыре высоких поста, но всё ещё малоизвестный) спешит кончить дела, чтобы вечером отметить своё сорокалетие, благо есть с кем — не расстрелял ещё он друзей.

* * *

27 декабря в Нижнеудинске (Иркутская губерния) поезда встали совсем, и адмиралу сообщили, что остановить их приказал командующий союзными войсками французский генерал Жанен — якобы ради безопасности самих поездов. После недели отчаянных переговоров (через чешских, разумеется, связистов) выяснилось, что сторонников у Верховного правителя больше нет, но что как частное лицо Александр Колчак может покинуть Сибирь и ему даже позволят остаться в своём вагоне. 4 января 1920 года адмирал заявил о передаче формальной власти Деникину (чей режим тоже погибал), а фактическую власть вручил «Генерал-Лейтенанту Атаману Семёнову».

Ох как тяжело было писать это! Через две недели после гордого заявления о «словах верховной власти», которые «никогда не меняются и всегда исполняются». Пришлось, выводя новый титул ненавистного Гришки (в 1918 году есаула, то есть казачьего капитана) с заглавных букв, забыть о полутора годах явной и полуявной войны, в которой Семёнов постоянно унижал самолюбивого адмирала. Ведь он позволял своим писакам называть его «грязным и больным человеком», прерывал, когда советовали японцы, телеграф и движение по магистрали, чем заставлял «всероссийского» правителя выполнять любые требования читинского царька «Григория I» — забыть ради чего? Ради спасения родины или ради надежды проехать через Читу живым?

И Колчак решил показать, что Чита ему лично не нужна: решил уходить пешком с отрядом офицеров через снега, скалы и леса, а затем и через вьюжные степи Монголии. Его таймырский опыт давал ему моральное право вновь быть командиром, а перенесённое загодя в его вагон походное казначейство (шесть пудов серебра) вселяло надежду не умереть в пути с голоду и всегда иметь транспорт — санный или вьючный. Предлагал ли он Аннушке Тимирёвой повторить подвиг Татьяны Прончищевой или надеялся, что верный адъютант довезёт её до Харбина? Не знаю.

Зато известно (например, из книги историка Сергея Мельгунова) другое: верный адъютант у него был — гвардейский лейтенант Дмитрий Трубчанинов, а вот отряда офицеров не нашлось. Ещё накануне почти весь конвой (500 солдат и офицеров) ушёл кто куда, даже к большевикам, а нынче оставшиеся офицеры мягко дали понять, что уходят без адмирала. Всем надоели «штор-мования». Только теперь Колчак рухнул в собственных глазах. Войдя утром к адмиралу, адъютант увидел его седым.

Лейтенант предложил ему бежать вдвоем — в солдатских шинелях затеряться в одном из эшелонов, но это слишком уж походило на Керенского, и гордый адмирал отказался. Да и куда он спрячется со своим огромным носом, всем известным с парадного портрета? и что будет с Аннушкой?

* * *

Ужас замёрзших поездов описанию не поддается — согласны все, их видавшие. Общее число таких поездов оценивают в две сотни[238], и ужас этот навеки лёг пятном на Чехословацкий корпус и звавших его по домам чехословацких демократов.

Воинский долг и элементарная порядочность требуют в таких ситуациях сперва пропустить погибающих, а затем уж спасаться самим. Личную ответственность за данное преступление несут генералы: командир Корпуса Ян Сыровы и командующий союзными войсками в Сибири французский генерал Морис Жанен — те самые, что сдали Колчака красным. Оба ненавидели Колчака лично, однако вряд ли это может служить им оправданием. Наказаний они не понесли, если не считать тридцати серебряных рублей, которые офицеры (то ли колчаковцы, то ли семёновцы) поднесли этим генералам как предателям — первому достоверно, второму — согласно слухам.

Три генерала (один будущий)

Наоборот, Сыровы позже был военным министром Чехословакии и, после Мюнхенского сговора, стал ненадолго её премьер-министром (осень 1938). Есть даже фото его рукопожатия с Гитлером, но не привожу его, дабы не преувеличивать значение генерала Сыровы в трагических событиях, от него не зависевших.

Зато не могу не показать снимок, где в штабном вагоне перед генерал-майором Сыровы стоят двое — его адъютант (с аксельбантом) чешский капитан Людвик Свобода и его начальник штаба, русский генерал-майор Михаил Дитерихс (вскоре он вернется на русскую службу и станет у Колчака генерал-лейтенантом).

Через год Дитерихс, в те дни колчаковский главком, будет упрашивать Колчака отказаться от безнадежной защиты Омска, дабы отойти за Иртыш, сделать его естественной линией обороны и тем спасти армию и белое дело. Использовать свой единственный плюс: втягиваясь в Сибирь, фронт сужается. Получив отказ, Дитерихс уйдёт в отставку и уедет, но не на запад, воевать, а на восток. И не к Сыровы (надо помнить, что Дитерихс, прежний начальник капитана (затем полковника) Сыровы, был из числа немногих, кто мог бы пробовать влиять на него), а к атаману Семёнову. Затем поселится с семьёй в Шанхае, где и умрёт в 1937 году.

А фронт всё сужался и, по выражению историка флота Николая Черкашина, сузился к декабрю до хвостовой площадки последнего белого эшелона. На деле было не совсем так (почти пол-армии ушло на юг, в Туркестан и Китай, а основная масса сибирского войска уходила двумя гужевыми трактами близ железной дороги), но образ фронта как хвостовой площадки вполне ярок.

Волею судьбы и чехов, у станции Тайга (западнее Красноярска) хвостовой стала Польская дивизия. Поляки бились храбро, но, потеряв более ста человек, 24 дек. ушли к Красноярску. А за Красноярском, от станции Клюквенная (ныне Уяр) до Заозерной, застряло 56 польских эшелонов, и на просьбу лишь трёх паровозов для вывоза семей и раненых, Сыровы ответил отказом (телеграмма из Иркутска). Поляки, наконец, поняли, что защищают лишь бегство чехов.

10 янв. 1920 г. почти все поляки сдались красным у Клюквенной. Сколько их, включая семьи и раненых, замёрзло насмерть[239], а сколько погибло в плену, не знаю. Известно лишь, что в лагерях их косили голод, тиф и чекисты. Участник событий профессор Роман Дыбоски оценил общие потери дивизии в 1,5 тыс. чел. из 14 тыс. [Dyboski, s. 142], но, судя по тексту, это — ещё без замёрзших в поездах. Для сравнения: чехи и словаки потеряли 4 тыс. из 60 тыс., притом никто из них не замёрз и не умер от голода с детьми, никто не был казнён.

Поляки чехам этого не забудут [240]. Когда после Мюнхенского сговора (1938) Германия отъест у Чехословакии Судетскую область, Польша тоже отъест у чехов крохотную местность Заользию и вскоре сама будет съедена. Ах, если бы «буфер» между Германией и СССР, от Венгрии до Финляндии, вёл себя как единое целое, вряд ли Гитлер и Сталин смогли бы делить Европу столь своевольно. Но это — если бы. Никто ни с кем подружиться не мог и не сможет.

Через 20 лет после того снимка Сыровы, временный президент Чехословакии, будет убеждать народ, и вполне успешно, отказаться от безнадёжной борьбы с фашистским нашествием. А ещё через 30 лет, в 1968 году, почти то же самое проделает, и тоже довольно успешно, его ученик генерал Свобода — но уже в отношении нашествия советского, брежневского. Всё-таки история повторяется.

Все давным-давно умерли, и всё же нужно сказать даже сейчас, что вина Сыровы несравненно больше, чем других: в отличие от Жанена, служившего по штабам и миссиям, он имел боевое прошлое, и в 1916 году, командуя ротой, капитан Сыровы в бою с немцами потерял глаз. Не к лицу было ему, сидя в Иркутске, обрекать своими телеграммами на жуткую смерть тысячи недавних союзников, а заодно беженцев с детьми и раненых.

Насколько знаю, никто в Чехословакии так никогда и не признал огромной вины их корпуса и преступлений его командира. Все стояли и стоят на дремуче древней позиции: «мой народ всегда прав». Пишут про огромную вину колчаковской власти, и это верно, но не снимает вины с чехов и словаков нисколько.[241]

К чему всё это говорится? К тому, что и Колчак имел основания «штормовать».

Впрочем, в лесах и степях Сибири в ту зиму замёрзло людей ещё больше, чем в поездах. Счёт скорченным трупам (если бы его вели) заведомо превысил бы сотню тысяч в одних лишь поездах, а всех замёрзших было много более двухсот тысяч. Это близко к общиму числу убитых в армиях всех сторон всей Гражданской войны (каковое демограф Борис Урланис оценил в 300 тысяч человек[242]), и к низшей оценке числа жертв ВЧК [243]. Какую долю числа замёрзших следует отнести на счёт несуразных приказов самого Колчака (возведение храбрых парней в генералы, опора на преступных атаманов вроде Ринова, отказ от плана Дитерихса, ссора с чехами и пр.), сказать не берусь, но она тоже огромна и, можно полагать, превышает число убитых всех сторон на Восточном (колчаковском) фронте за всю Гражданскую войну.

* * *

Ну а как Иванов-Ринов? Как его казаки? Сам он служил затем на Дальнем Востоке у Семёнова, потом перебрался с семьёй в Китай, но был уличен в сотрудничестве с советскими агентами, выехал в Советскую Россию, где и исчез.

Казаки его, в основной своей массе, в ту позорную осень за генералом своим на восток не двинулись, а разъехались по домам, по западносибирским станицам. Награбленного хватило им для торговли надолго, некоторым до самого 1930 года, до окончательного расказачивания.

На иркутском допросе

В иркутской тюрьме адмиралу учинили обстоятельный допрос. Начали его не большевики, а интеллигентные социалисты, они (пока их не оттеснили) не торопили бывшего правителя, и потому мы имеем изумительный документ.

На допросе адмирал вёл себя спокойно и достойно, словно пленённый монарх. Даже странно: зная, что живёт последние дни, он именно поход на Беннета изложил всего подробнее. И заметьте: ни слова о наградах и об острове, названном в его честь[244], зато вспомнил он мыс Преображения, не помянутый даже в подробных отчётах:

«Наконец мы добрались до земли Венета 5 августа, на Преображенье, этот мыс я назвал Преображенским»

— знаем мы ещё из главы 1.

На самом деле, Преображенье 6 августа, а прибыл он на остров много раньше и к совсем иному месту — между горой Клык и ледником Зееберга. Более того, пленный адмирал не только размножил одну шлюпку в две, но и приписал себе подвиг, в действительности совершённый Бегичевым и Олениным (доставку вельбота с «Зари» в Казачье). Стенографистка, естественно, могла напутать[245], но не могла же она изменить суть. Многие писали, что ко дню ареста был Колчак в неважном душевном состоянии, что плохо понимал происходящее и потому, дескать, отдавал странные приказы, порой нелепые.

Мне самому многие годы казалось, что путаный рассказ о плавании на Беннета был последним штрихом к портрету больного; однако в 1990-х годах, с рождением потока литературы, прежде запретной, оказалось всё не так. Выяснилось, что Колчак и прежде плохо помнил экспедицию, часто путая события, имена и даты. Например, ещё весной 1918 года он писал, как шёл на вельботе,

«пробираясь вдоль Южно-Сибирских островов между островами Федосеевский и Новая Сибирь (Благовещенский пролив)». «После трёхнедельного плавания во льдах, ночуя и останавливаясь на плавучих льдинах, идя на веслах и под парусами, перетаскивая через льдины часто вельбот и находясь иногда в совершенно безвыходных положениях, я 6-го августа 1903 года высадился на острове Беннетта, но партии барона Толля я там не нашел». «Обследовав острова и окончательно убедившись в отсутствии партии, я отправился обратно (на Новосибирские острова) и прибыл на остров Котельный после 43-х дней плавания на открытой шлюпке во льдах полярного океана» (.Колчак А. В. Автобиография // Грани, 1992, № 165, с. 132).

Написано это в духе скверных газетных отчётов, помянутых в главе 4, и у биографов породило, разумеется, нелепые описания спасательного похода («43 дня в открытом океане!», «Полтора месяца в непросыхающем платье!», тогда как на самом деле океаном спасатели плыли дважды по 2 дня), поэтому следует глянуть, как писали тогда другие, казалось бы, способные и должные помнить.

Сам Бегичев всего лет через 15 после спасательного похода уверял, что сразу после второй ночевки на острове Беннета он и остальные покинули остров (Бегичев, с. 45–46), хотя на самом деле они на третий день снова искали пропавших, и кто-то из них несомненно видел при этом мыс Надежды на северном берегу, а ночевали трижды.

Позже, в конце 20-х годов, Софья Фёдоровна Колчак писала из парижского дома призрения Нансену, прося у него денег, про

«остров Беннетта, где покоится прах (!) Вашего друга барона Толля, а северный (!) мыс назван мысом Софьи в честь моей израненной и мечущейся души».

Примерно тогда же известный нам из гл. 3 газетчик Иван Попов вспоминал:

«Только в вагоне я узнал, что Колчак возвращается. Действительно, в марте он приехал в Иркутск, где в Географическом обществе сделал доклад о собственной экспедиции… Он был и на Санниковой Земле и на острове Беннета, где были найдены следы и записка Толля, отправившегося на вельботе в южном направлении. Колчак порадовал нас, что он нашёл М. Бруснева с двумя якутами на острове Котельничном, где они прожили более двух лет, отрезанные от мира» (Попов И. И. Забытые иркутские страницы. Иркутск, 1989, с. 227–228).

Вот так. Как видим, Попов за 25 лет придумал докладу новую суть. (Зато именно он, как мы уже знаем, сообщил, когда в Иркутск приехала Софья Омирова, и в этом напутать не мог, а мог только начисто выдумать, что в то время было бы абсурдно.) Даже Коломейцев помнил свой героический зимний поход весьма своеобразно. В 1933 году он рассказывал Михаилу Стахевичу, что

«Толь предложил командиру „Зари“ лейтенанту Коломейцову отправиться в Сибирь и устроить два угольных склада: один… в порту Диксон, на случай возвращения, второй — в устье Лены или на острове Котельном, на случай, если „Заря“, обогнув мыс Челюскин, пойдёт дальше на восток». «Коломейцов достиг цели… а склад, устроенный на о. Диксон, обеспечил возвращение экспедиции» [Стахевич, с. 6–7].

О том, что данный склад ничего не обеспечил, не сказано, и это можно понять. Хуже, что о втором складе сказано лишь, будто Толль полагал, что «Заря» «должна была принять запасы угля», чтобы идти к острову Беннета, а не то, что в запасе том Толлю было отказано, причём при активном содействии самого Коломейцева.

Стоит ли удивляться, что публицисты, знавшие о событиях понаслышке, шли в измышлениях намного дальше? Вот пример из бравурной брошюры, далеко не единственной, белого агитатора (в данном случае, деникинского):

«В январе 1904 года на лёгком вельботе с несколькими гребцами [Колчак] добирается наконец до цели своего путешествия»; «в первом селении на крайнем севере навстречу к нему приехала его невеста» (Б. И. Ч. Адмирал Колчак. Ростов н/Д., 1919, с. 4).

Увы, за этим сообщением проследовал Ростислав Колчак, сын адмирала:

«Будучи невестой в 1903 году, когда адмирал Александр Васильевич был в полярной экспедиции, она решила к нему поехать, и одна, девушкой 26 лет, проехала с Капри в Усть-Янск на Ледовитом океане»[246].

Острова Капри и Крит через много лет легко спутать в рассказе, ко времени написания его статьи она умерла, он писал по памяти и ни одной реалии, кроме начального и конечного пунктов, не привёл. Капри ему, видимо, когда-то назвала мать, Усть-Янск он мог найти по карте как «первое селение на крайнем севере» (отчётов отца он явно не читал), но где всё остальное? Да и на что девушка могла рассчитывать, если бы ехала на север летом, не зная, вернётся ли её жених вообще и, тем более, — когда?

Ростислав Колчак, рядовой, с матерью и сыном, Париж. 1939 год

Ростислав Колчак не сказал об отце ничего, кроме наивной истории с Усть-Янском[247], и некоторые биографы её бездумно пересказали.

Но не будем корить их. Лучше примем как непреложный факт — никогда не пользоваться ни воспоминаниями, ни восхвалениями, ни проклятьями как самостоятельными источниками, однако будем помнить, что они бывают весьма полезны для выявления возможных вариантов. Варианты же следует подтверждать или опровергать по документам, если же это не удаётся, их можно лишь упоминать как догадки.

* * *

Одно можно сказать уверенно: о мысе Преображения адмирал на допросе вспомнил. Именно там, на острове Беннета, прочертилась его судьба, словно линия жизни на ладони. Он летел, ни себя, ни спутников не жалея, впрягался в сани, голодный кормил собак консервами, тонул в полынье — а нашёл пустой сугроб. Он собрал об учителе всё, что мог, единственный из современников увидал нелепость казённой версии его гибели — и провозгласил её же, следуя мнению других.

Тимирёва в тюрьме

Он храбро и умело воевал с японцами, а вся война позорно провалилась. Он был во главе тех, кто создал морской мозг империи, а та безмозгло рухнула, задавив свой флот. По его плану был заминирован Финский залив, что обеспечило безопасность Петрограда, — а эти же мины не дали Антанте всерьёз поддержать с моря наступление белых на Петроград. Возглавив в 1916 году Черноморский флот, он внушил страх врагам и уважение своим, а свои же матросы через год унизили его, и он покинул флот. Он собрал из осколков империи государство, думая избежать всех прежних ошибок, а оно распалось за год при содействии грубейших ошибок самого же адмирала.

Наконец, чтобы золотой запас империи не достался красным, он решил прикрывать с тыла «золотой эшелон» собственным поездом — и сам достался красным противникам вместе с золотом. Десять дней везли его в его вагоне под чешско-повстанческим конвоем, и почти весь его штаб сбежал, а он отказался — в вагоне оставалась давняя любовь, Аннушка Тимирёва, переводчица. И этим лишь загубил ей жизнь: до старости, до хрущёвской поры она мыкалась по советским тюрьмам.

Что смог Колчак вспомнить с гордостью перед расстрелом? Только собственноручно подписанный на карте бело-чёрный утёс — мыс Преображения, гранит во льдах.

Заключение

Семьдесят лет был Колчак показным злодеем для нас и бескорыстным идеалом героя для белых эмигрантов. Между прочим, моя попытка переправить в 1978 году на Запад очерк о нём провалилась как раз потому, что везти должен был сын белоэмигранта, приезжавший проведать московскую родню. Он отшвырнул текст с омерзением, слышать не желая о вине или недостатках героя. Наоборот, когда настала гласность, демократы слышать не желали о достоинствах диктатора и печатать о нём что-либо.

Потом «эпоха гласности» приучила нас ко всему — и не такое-де читали. Зато редактор журнала «Вокруг света» в 1990 году вычеркнул безжалостно моё рассуждение о карте и памятнике — кому это теперь интересно? Он, по всей видимости, был прав, но оно так мне нравилось! Обратно (в повесть) рассуждение это лечь само не пожелало (время опять стало другое, и опять не то), однако прошло ещё 10 лет, и рассуждение снова, кажется, обретает смысл. Так что всё-таки приведу его.

На школьной карте остров Беннета похож на дохлого жучка, спинкой выгнутого к Полюсу, головку (мыс Эмма) вытянувшего на юго-запад, к Котельному, а сжатыми под брюшком лапками обращённого к Чукотке. Больше ничего не разобрать и мыса Преображения не углядеть. А других карт не добыть — секрет. Вроде бы любому ясно, что не пойдут мятежные отряды месить липкую грязь Новой Сибири, не сбежит зэк в скалы Беннета, но инструкция на Руси есть закон, и никому, кроме иногда лишь иностранцев, карты наши не показывают. Только секретить всё — значит не секретить ничего, и то, что мне нужно, я довольно быстро нашёл.

Хвостиком дохлый жучок торчит в сторону далекой Канады. Хвостик — базальтовая пятикилометровая россыпь, кончается мысом Эммелины. А сжатые под брюшком лапки жучка — это скалистый полуостров Чернышёва, и на востоке его — мыс Преображения. На котором нет памятника.

Вообще-то я равнодушен к памятникам, и даже, на мой взгляд, лучший из них — сидящий Гоголь на Никитском бульваре в Москве — мог бы, по мне, и не быть вовсе. Гоголю памятником — его книги, ни к чему ему гранит и бронза. Полководцу памятник нужнее, но не лежит у меня душа к душегубам. Да, бывает иной раз, что воины заслоняют собою свой народ от истребления, но это — редкость чрезвычайная. Куда чаще дерутся правители-душегубы, и кто одолеет, тот и спаситель, и освободитель, и с девочкой на руках. А документы подберут так, что они докажут, будто миролюбив он был, словно агнец.

Тому же, кто разбит, как ставить памятник? Не почёт, а позор преследуют его — он-де и сам войну начал, и вёл её неумно, и жесток был с пленными и мирными, и культуру громил. Подтверждают это документы — не поддельные, вполне подлинные. И однако же они подложны, если подложили их один к другому, на виду у всех, все в одну пользу. Повернись война иначе, и документы бы на виду легли иные.

Вот почему и жаль мне, что на Преображенском мысу нет памятника. И верится, что когда-нибудь люди на этот мыс придут и памятник поставят.

Быть может, редактор и был прав: в 1990 году это звучало не как моя потайная мысль, а как показ верности одному из лагерей, боровшихся за власть. Колчак и без моей помощи стал тогда аргументом в споре — трудно поверить, но его даже называли, повторяя одного белоэмигранта, русским Вашингтоном. А мне хотелось совсем иного: показать человека, оживить, насколько могу, его образ, высветить исторический тупик, в который завела его самого и сподвижников душевная слепота (конец моего тогдашнего очерка[248] касался адмирала как Верховного правителя Сибири).

Вот и жаль, что на том мысу нет памятника — ведь Колчак был умен, деловит, честен и храбр. Когда он был на своём месте, перед ним отворялись двери, расступались льды и отступали недруги. Огромное достижение в освоении Советской Арктики — Северный морской путь — основано Колчаком[249]. При нём Николай Урванцев описал Норильское месторождение.

Но под конец он был не на месте, и, кроме как на острове, памятник, по-существу, ставить негде — в любом другом месте он у кого-то вызовет радость, у кого-то бешенство, у кого-то иронию. И все будут по-своему правы.

В 1991 году решили поставить ему памятник в Иркутске, на предполагаемом месте его расстрела. Дело тянулось 13 лет — одни хотели увековечить героя, другие не хотели и слышать о памятнике злодею. Наконец, в ноябре 2004 года памятник открыли. Не там, а у Знаменского монастыря, где была прорубь. И что же видим?

Насколько можно судить по снимку, бронзовый Колчак — русский Ваня, он упитан и круглолиц, словно скульптор не видал его фотографий. Полное отсутствие тюркского типа в лице говорит о жёстком заказе — патриотам нужен чисто русский герой. На плечи накинута шинель, под нею английский френч, в каких ходили белогвардейцы. Тяжёлые невоенные брюки с сапогами намекают, видимо, на полярное прошлое.

«По словам автора памятника Вячеслава Клыкова, он изобразил Колчака за несколько минут до расстрела. Или он шагнул к нам, чтобы предостеречь нас?» —

пишет иркутский журналист[250]. Заметка полна нелепых ошибок[251], но неразумно винить в них репортера, когда к правде равнодушны историки и даже сам ваятель, взявшийся изобразить героя.

От чего мог предостеречь нас Колчак настоящий, сам не знавший, что делать? И шинели на нём быть не могло — он был арестован в шубе и, по официальной версии, расстрелян в ней же (а вернее, что в одном белье, см. [Чайковский, 2002]). Словом, всё это столь же нескладно, как если бы Колчака изваяли с погонами лейтенанта, адмиральскими орденами и в турецкой феске.

памятник Колчаку в Иркутске

А вот что получилось хорошо, так это воины на постаменте (белый и красный), скрестившие винтовки в знак примирения (через 70 лет) и мрачное выражение лица адмирала. Но иркутские противники памятника грозят взорвать его. А в Питере, в Морском корпусе, так пока и не удалось установить памятную доску с надписью:

Колчак. Мемориальная доска (для бывшего Морского корпуса, Петербург)

Морской корпус в 1894 г. окончил адмирал Колчак Александр Васильевич, выдающийся российский полярный исследователь и флотоводец. 1874–1920

Тут лицо на барельефе похоже на подлинное.

Итак, по-моему, мыс Преображения по-прежнему ждёт памятника. Памятника спасателю, памятника, который никого не возмутит.

В конце главы 2 было мельком сказано, что туристы-экстремалы недавно поставили на острове Беннета памятный крест «в честь столетия спасательной экспедиции». За этот крест огромное им спасибо, но о старом кресте, который надо бы посетить и подправить, экстрим-туристы, видимо, не знали. Впрочем, могли делать вид, что не знают — так проще. Сужу об этом по тому, как лихо они обошлись с Софьей Фёдоровной, женой Колчака. Её портрета экстрим-туристам известно не было[252], поэтому в конце их фильма показано широко известное фото Анны Васильевны Тимирёвой, и диктор произносит: «Софья Фёдоровна Колчак». При показе в Институте океанологии из президиума раздался вежливый голос Владислава Корякина, полярника и историка Арктики: «У вас ошибка, это не она, а Тимирёва», на что ведущий рявкнул привычно: «Это наукой не установлено».

Показали, правда, отличный кадр: гранитная стена на фоне низкого солнца; кажется, как раз мыс Преображения. Остальные кадры — льды и волны. Кадры красивы очень, трудности в пути были огромны, но никому, кроме самих экстрим-туристов, они нужны не были, так что говорить о «повторении похода Колчака» нелепо, да и не очень прилично — ведь он шёл на вёслах, шёл через Благовещенский, к коему экстремалы и подойти не посмели, хоть нынче и потепление. Притом он шёл спасать.

По-моему, могли бы они не просто пожирать бездумно километры, а попробовать хоть кому-то стать хоть чем-то полезными. Не захотели.

Оплатили всю затею нижегородские бизнесмены, и после фильма был богатый стол. Вступать в беседу ни с экстрим-туристами, ни с их «научным руководителем» не хотелось, да вряд ли бы и вышло: полярник Фёдор Романенко, просивший у них снимок мыса Преображения для меня, ушёл ни с чем. Хотелось скорей бежать с этого позорища, но где ещё побеседуешь со знакомыми? С тех пор, как бизнесмены московские отняли у Географического общества помещение на Никольской, мы почти не видимся. И вот теперь, покуривая в сторонке и глядя, как коллеги расхватывают бутерброды с сёмгой и балыком, обмениваемся впечатлениями. Оказывается (слышу с удивлением), начальников понять можно: денег на экспедиции решительно нет, так что на толстосумов единственная надежда. А вдруг что-то и науке перепадёт? Даже если, как вышло сейчас, не перепадёт ничего, всё-таки небольшая польза есть: давши турпоходу свою научную вывеску, можно вписать в годовой отчёт научную экспедицию. В борьбе за выживание института и это важно.

Вспомнили мы, как хотели к столетию экспедиции издать настоящий, неискажённый, перевод дневника Толля и даже вроде бы толстосумов нашли, но сорвалось: видимо, те не сочли книгу важной для саморекламы. Нынче нам только и осталось — вновь обсудить за чашкой кофе (деликатесы съедены, и мы спокойно подошли к столу), кем всё же был Толль и кто виноват (если вопрос имеет смысл) в той трагедии.

На допросе в Иркутске в январе 1920 года пленный адмирал уверял: «Барон Толль верил в свою звезду и в то, что ему всё сойдёт». Он знал, что говорил, ибо сам шёл вдвоём с бароном по Таймыру сорок дней, теряя собак и слабея от голода. Оба едва не погибли, но барон, едва оправившись, снова ушёл в тот же маршрут (теперь с Зеебергом) и опять без помощников. Толль, можно сказать, сам искал себе полынью.

Его натуре надо было искать мнимую землю и реальные беды. Осуждать таких не принято, даже если они ведут спутников к гибели. Толль часто грузил нарту сверх меры и затем «устраивал склады», то есть выбрасывал запасы (так делал и Нансен). Вот и в последний свой день барон бросил астрономические средства, чтобы грузить камни, которые спокойно могли бы ждать корабля под крышей поварни, ждать с этикетками. Сколько ему удалось взять, мы не знаем (на берегу осталось восемь пудов, и только безумец мог хотеть грузить их в нарту, и без того гружённую до предела), зато знаем, что перегруженная нарта его жизни ушла под лёд.

Ни словом никогда не упрекнул Колчак Толля, однако ясно выразил отношение к его способу руководства, планируя новую экспедицию[253] — штатских на борту не было. Роли учёных (геологов и биологов) играли военврачи, они старались, как могли, но могли они мало, так что итоги экспедиции оказались (вне гидрографии) минимальны. Праздника, весельем искрящегося, «нижние чины» на ледоколах не устроили. И вообще, не прочь были экспедицию покинуть: до конечного пункта (Архангельск) из первоначального состава добрались всего три матроса и офицер (зато и оба врача). Так что дух Норденшельда и Нансена, ещё витавший на «Заре», улетучился.

Следов группы Толля так никогда и не нашли (что для Арктики странно, ведь у неё долгая память), но это, полагаю, потому, что не там искали. Искали впереди, на южных островах, но не догадались искать позади, на южном берегу Беннета. Колчаку пришлось даже оправдываться. Из Иркутска он писал в Полярную комиссию:

«я… не счёл вправе оставаться на этом острове более того времени, какое я там провел, т. е. трое суток; искать остатки байдарок или случайно выброшенный труп я считаю вещью, не оправдывавшей риска потерять время для возвращения…; и без того я шёл назад при очень серьёзных условиях: в мороз без тёплой одежды», а «на детальный осмотр побережья… надо несколько лет» [Синюков, с. 184–185].

Да, времени на обход острова в самом деле не было, но суть не в этом, а в отсутствии настроя на поиск: не искали даже прямо перед глазами, даже когда сами предметы прямо-таки вопили о погибших.

Носовую банку вельбота занимал Железников, и при подходе к берегу у Беннета он, как всегда, встал на носу с багром. «Гляньте-ка!» — крикнул он, едва киль зашуршал по гальке, и достал из воды алюминиевую крышку от котелка. Как в тот миг все радовались — первый знак о Толле, что добрался он до острова. Никто не подумал, как и почему она могла попасть в воду. Ведь крышка могла быть не первым, а последним знаком о злосчастном походе. То ли обронена она при загрузке нарты во тьме, то ли её одну, вмёрзшую в лёд, и выплюнула летом злая полынья. Лёд мог стаять, как он стаял под медвежьей шкурой, вот крышка и билась теперь у края промоины. И об остальных найденных там весьма странных вещах тоже никто не подумал.

Следов гибели Толля не нашли, но нашли, надо думать, кое-что поважнее, для жизни живых нужное. Колчак, описывая работу ссыльных, то и дело удивлялся стойкости и надёжности этой странной породы людей, дотоле ему незнакомой и чуждой — разрушителей империи, (см. Прилож. 6). Бруснев, к примеру, узнав, что Толль ушел с Беннета и пропал, решил теперь сам, без всякого приказа и даже совета, обойти всю Новую Сибирь — нет ли следов погибших? И ведь обошел. А зима уже бушевала.

Перешеек, на котором Толль хотел строить дом

Что уж Колчак думал тогда о взглядах смутьянов, не знаю, но только стал он после экспедиции сильно отличаться от остальных морских офицеров — был близок к Государственной думе (она была, даже в третьем, на мой взгляд — худшем — составе куда серьёзнее нашей нынешней) и посредничал между нею и Морским генштабом. Кстати, одним из его создателей тоже был Колчак. По своим симпатиям никогда не шёл он левее правых «кадетов» (конституционных демократов), но и таких на флоте тогда не очень-то видывали.

А ещё любопытнее было с Брусневым: он просто ушёл от своих, от социал-демократов, из разрушителя стал делателем.

Преображение!

Благодарности

За 30 лет работы над повестью круг моих близких менялся, помогали мне многие, и всем я весьма признателен. В 1978 году при моральной поддержке моей первой жены Риммы Михайловны Байбуровой был написан очерк «Адмирал». Тогда же мой друг Сергей Викторович Мейен (1935–1987) сделал тщетную попытку переправить очерк на Запад. Это довольно опасное дело было бы невозможно без моральной поддержки его жены Маргариты Алексеевны, тоже вскоре за ним умершей. И хорошо, что тщетно: тот вариант был никуда не годен.

Зиновий Михайлович Каневский

Второй вариант, очерк «Гранит во льдах», в 1991 году был опубликован. В его подготовке мне помогли моя вторая жена Наталья Петровна Кириллова и архивист Сергей Владимирович Дроков (затем 9 лет он снабжал меня интереснейшими сведениями, пока не сменил род занятий).

Сёстры Елена (в центре) и Анна (по мужу Тимирёва) Сафоновы на фоне портрета их отца, известного дирижёра и педагога Василия Ильича Сафонова. Слева их племянник Илья Кириллович Сафонов (один из создателей книги «Милая, обожаемая Анна Васильевна»). Около 1973 года

Тогда возникли и мои контакты с учёными-полярниками. Первый из них, кто позвонил ко мне, писатель Каневский, признал, что до прочтения моего «Гранита» излишне идеализировал Толля. Эта поддержка была для меня неоценима.

Затем мне помогали историки Арктики Владислав Сергеевич Корякин (он, в частности, дал мне для работы «Лёд…» Колчака, когда у меня ещё не было своего) и Леонид Михайлович Свердлов, первым признавший мою догадку о расколе между Толлем и Зеебергом. Помогали географ Фёдор Александрович Романенко, объяснивший мне многое о природе и истории Арктики, зоолог Никита Викторович Вронский и другие (увы, не всех могу вспомнить поимённо). Прекрасный фотограф Владимир Григорьевич Устинюк (журнал «Вокруг света») сумел сделать в 1990-х годах вполне качественные снимки из, казалось бы, ни на что не годных книжных иллюстраций.

Особенно помог мне Вронский, дав для работы воспоминания Бегичева (а ему их дал архивист Илья Кириллович Сафонов, племянник Анны Васильевны Тимирёвой). Где бы мне ещё прочесть про «пуд керосину», про «загадочную даму» и про второй «мыс Колчак»[254]? Последнее особо важно, поскольку раскрывает подлинное (а не как в советских работах, повторяемых поныне) отношение Бегичева к своему трудному начальнику: даже много позже их совместной службы Бегичев помнил его и ценил.

Замечу, что вычитать фразу про банку и ей подобные было бы в читальном зале архива невозможно — такое находишь, только ища специально, когда потребовалось, а для этого следует иметь полный текст под рукой всегда, не один год. Снять же копию с ветхого едва читаемого текста простому посетителю архива невозможно.

Издать книгу о Колчаке мне тогда не удалось, и это хорошо: тогдашний текст тоже не был удовлетворителен. В 1999 году историк науки Елена Леонидовна Желтова сделала отчаянную попытку опубликовать его, а затем, после неудачи, сама же убедила меня, что его вторая часть («Флотоводец в болоте») гораздо слабее обоснована документально, чем первая («Мыс Преображения»), и что они едва ли уживутся под одной обложкой. Превратив «Мыс…» в отдельную повесть, я смог скомпоновать её двумя разделами — описательным (главы 1–2) и как бы аналитическим (главы 3–4). Довести же до кондиции «Флотоводца в болоте» так и не удалось. Теперь мне это уже не по силам, и здесь ограничиваюсь тремя отрывками (глава 5), нужными для целостности изложения.

Первый читатель «Мыса…», генетик Наталья Александровна Малыгина, сделала ряд важных замечаний литературного свойства. Затем, вместе со своим сыном Дмитрием Дерягиным она выполнила много утомительных компьютерных работ с книгой. В этих работах оказал помощь также и мой сын Тимофей. Ещё раз повторю: всем огромное спасибо.

Ноябрь 2005 года

Памятный крест Толлю и его спутникам на полуострове Эммелины (1913 г.)У креста геолог Дмитрий Вольнов (1956 г.)

Приложения

Приложение к Прологу и к Повести

ПОЧЕМУ ПОГИБ ЭДУАРД ТОЛЛЬ?

(Опыт междисциплинарного анализа старой загадки)[255]

Эту историю всегда считали загадочной: четверо опытных полярников среди полярной ночи покинули о-в Беннета, чтобы утонуть в Великой Сибирской полынье. Совершили коллективное самоубийство. Долгое время никто у нас не хотел касаться этой истории, тесно связанной с одиозным именем А. В. Колчака, но разобраться в ней важно не только для торжества истины, но и из чисто практических соображений: несмотря на все технические новшества, подобная трагедия может вновь повториться, ибо корни ее носили, как я хочу показать, личностный характер.

1. Общепринятая версия

Знаменитый полярник Эдуард Васильевич Толль (1858–1902), геолог, географ и зоолог, в 1900 г. возглавил Русскую полярную экспедицию (РПЭ) на барке «Заря». Первая зимовка прошла у берегов Западного Таймыра, вторая — в бухте о-ва Котельный. 5 июня 1902 г. (все даты — по новому стилю) Толль покинул с тремя спутниками вмерзший в лед барк и на двух нартах с двумя байдарами и двухмесячным запасом отправился по льду на о-в Новая Сибирь, а оттуда — на о-в Беннета. Командиру «Зари» Ф. А. Матисену он дал распоряжение подойти к о-ву Беннета до 3 сентября. В случае невозможности этого Толль намеревался остаться на зимовку, заготовив провиант охотой. (Остров не был изучен, но от Дж. Де-Лонга, открывшего его в 1881 г., было известно, что здесь много птиц и водятся морские звери.) После санного пути и дрейфа на льдине (собак пришлось убить) полярники достигли цели в байдарах 3 августа. Ледовая обстановка не позволила «Заре» двинуться к северу от Котельного, но группа Толля зимовать не стала, а 8 ноября покинула о-в Беннета и бесследно исчезла. Через 2 года комиссия Академии наук признала ее погибшей. В решении комиссии говорилось: «…партия, лишенная запасов продовольствия, выступила по окончании исследования острова на юг в разгар арктической ночи с запасом продовольствия на 14–20 дней, но, не имея смены одежды на случай ее промокания и не имея горючего…». Далее: «Море между Новосибирским архипелагом и островом Беннета…, вероятно, никогда не замерзает», и в темноте на большом морозе для кожаных байдар полынья «представляет непреодолимое препятствие». Итак, официально причинами гибели экспедиции были названы недостаток пищи, одежды, горючего и транспорта [1].

В отношении байдар, непригодных для зимнего плавания, комиссия была права, но в остальном выводы ее голословны. Они основаны на догадках, высказанных до этого спасателями. В последней записке, оставленной на о-ве Беннета, Толль сообщил: «Отправляемся сегодня на юг. Провизии имеем на 14–20 дней. Все здоровы». Это было понято как отсутствие большего запаса, а потому возникло лишь одно желание — объяснить, почему полярникам не удалась охота. Первая догадка принадлежала ссыльному социал-демократу М. И. Брусневу, руководившему вспомогательной партией спасателей. Толль встретил на острове оленей, а Бруснев решил, что они, «напуганные прибытием туда партии барона Толля, ушли оттуда на лед в октябре месяце, иначе было бы непонятно, каким образом промышленники, бывшие с бароном Толлем, не добыли мяса» [2, с. 193]. С тех пор лишь уточнялась эта версия. В частности, лейтенант Колчак, возглавлявший спасательную партию, заметил: «Думается, что… запасов в течение августа не готовили… в расчете на осеннюю охоту», а потом, если стадо ушло на лед, «готовить запасы было уже поздно» [3, с. 517]. В таком виде версия и кочует из книги в книгу. Посмотрим теперь, что говорят документы и найденные предметы.

2. «Имеем во всем достаток»

На острове не осталось ни примуса, ни банок от керосина; значит, уходившие взяли все это с собой. Керосина у них оставалось много, поскольку почти все время, кроме трех недель дрейфа на льдине, они жгли плавник (выброшенные морем деревья). Была и сменная одежда. Далее, Толль прекрасно знал, что возможность подхода «Зари» к острову сомнительна [1], так что этот факт не мог застать путешественников врасплох. О дальнейшем мы знаем из двух отчетов Колчака [3,4], из воспоминаний полярников, посетивших остров, и четырех записок, привезенных с острова отрядом Колчака (фотокопии записок приложены к отчетам [2, 4]). Три записки находились в бутылке, лежавшей у основания гурия (горки камней) недалеко от мыса Эмма (см. карту). Первая была написана рукой Толля, сообщала о прибытии на остров, а вторая являла собой эскиз карты острова (помещена в гл. 2 Повести}, на котором спутник Толля астроном Ф. Г. Зееберг мастерски набросал топографию южного и восточного берегов острова и дал краткие пояснения к ней. В конце значится: «1го/14го числа сентября месяца мы отправились вдоль западного берега к месту постройки дома (около 30 вер[ст]). Имеем во всем достаток. Э. Толль».

Итак, убедившись, что льды не пропустили «Зарю» к острову, двое ученых записали, что имеют «во всем достаток» (эти слова написаны рукой Зееберга), и продолжали методично обследовать остров. В противоположном конце его на карте было обозначено «место постройки дома». Другая пара людей в обследовании острова не участвовала. Это были опытные охотники — эвенк Омук (в крещении Николай Протодьяконов) и якут Чичаг (Василий Горохов). Естественно заключить, что им было поручено охотиться и строить в указанном месте дом. Истолковать слово «достаток» лучше и проще всего как указание на уже сделанный запас на зиму, но может быть, оно означало всего лишь легкомысленную надежду на будущую охоту?

Птицы к этому времени уже улетели (в 1956 г., сходном по погодным условиям, они покинули остров в первых числах сентября [5; 6]), так что обмануть ожиданий уже не могли. Быть может, предстояла охота на зверей? О них в четвертой записке (оставленной 8 ноября, в день ухода с острова, в избушке) Толль писал: «Ныне живущим обитателем о-ва Беннетта, кроме белого медведя и временного гостя моржа, оказался олень; стадо в 30 голов водилось по скалистым пастбищам острова. Мы питались его мясом и шили себе необходимую для зимнего обратного пути обувь и одежду». Как видим, никаких оснований говорить о неудачной охоте на оленей нет, но есть некая неопределенность — что же было основным продуктом питания на острове? Вопрос несколько проясняется немецким вариантом записки, написанным вслед за русским.

Для Толля немецкий язык был родным, и легко заметить, что немецкий текст не следует точно за русским, а как бы отредактирован. Неточные характеристики заменены на точные, и, в частности, цитированная выше фраза выглядит так: «Ныне живущим обитателем острова оказался олень. Стадо в 30 голов жило на скалистых пастбищах. Мы прокормились оленями (Wir haben uns von Rennthierfen] genahrt) и сшили необходимую для обратного пути обувь и одежду из их шкур». Здесь намного яснее: не медведи и моржи, а именно олени послужили основой как для питания, так и для снаряжения в предстоящий обратный путь (который, кстати, не назван здесь зимним). Теперь простой расчет может прояснить ситуацию: поскольку Колчак, кормя собак олениной, тратил 5 1/2 оленей в день на 161 собаку [3, с. 501] и поскольку человек весит как минимум вдвое больше собаки, а тощий беннетский олень был гораздо легче домашнего якутского, то даже при урезанном пайке четверо людей не могли питаться беннетским стадом более чем 140 дней. Прожив на острове 96 дней, они съели большую часть стада и никак не могли рассчитывать на оставшуюся часть как на зимний запас.

Понимая это, Колчак сделал еще одно допущение — что отряд Толля сильно ошибся летом с оценкой поголовья оленей. Но, пробыв на острове всего трое суток, лейтенант явно не оценил того, что, конечно же, было ясно людям после месяца обследования острова: оленям там пастись почти негде. Остров покрыт ледниками, скалами и базальтовыми россыпями, и лишь кое-где вкраплены «тундроподобные участки». Единственное сколько-то плодородное пастбище («оазис», как назвал его в 1956 г. С. М. Успенский) находится на юго-западном берегу и, следовательно, было обнаружено учеными уже после оставления ими записки, констатировавшей «во всем достаток». Судя по эскизу, при составлении этой записки они не знали о западной и северной сторонах острова ничего, кроме приблизительного контура, увиденного ими с ледяного купола. Можно с достаточной уверенностью сказать, что 30 голов — оценка, в которой учтен оазис (только там Успенский обнаружил оленьи скелеты). До знакомства с ним можно было ошибиться в оценке поголовья лишь в сторону занижения.

Что же было тогда основой «достатка»? Ответ по сути дан тоже Колчаком: даже мяса тех трех медведей, чьи шкуры он нашел на острове, «хватило бы партии на большую часть зимовки» [3, с. 517]. А ведь сами брошенные шкуры ясно говорили об избытке шкур. Кроме того, Успенский обнаружил у избушки Толля позвонки крупного моржа [5, с. 66]. Словом, путешественники, вероятно, сделали во льду достаточный запас мяса, прежде чем расстались в конце августа на восточном берегу, у перешейка. Ученые отправились в обход острова, поручив охотникам строить дом, уверенные в достатке, явно не собираясь уходить на «Заре». В таком случае ноябрьская фраза «провизии имеем на 14–20 дней» касалась не всего наличного запаса. Людям теперь предстояло самим тянуть нарты, на которые Толль намеревался погрузить 8 пудов геологических образцов (на берегу их осталось 120 кг [7, с. 188], не считая той части, которую увез отряд Колчака; если бы Толль собирался эти ящики оставить, то указал бы в записке место их нахождения), так что взять большой запас было невозможно. Да и потребности в нем уходившие не видели: на острове они оставили астрономические средства (круг Пистора и навигационный альманах [4, с. 154]), т. е. рассчитывали идти прямо по компасу, а не искать ледяные «мосты» и не дрейфовать на льдине. В таком случае путь до склада на о-ве Новая Сибирь не превышал бы 150 км.

Встают вопросы. Первый: если остался склад на о-ве Беннета, то где он? Поскольку никто не искал его, то остается лишь указать маленький гурий на медвежьей шкуре, обнаруженный Колчаком [4, с. 153], и оленьи скелеты, обнаруженные Успенским [6, с. 202], а также напомнить, что склады Толля вообще трудно было находить — не только нынешним следопытам [8], но и самому Толлю [9]. Второй вопрос: коль скоро склад не найден, то нельзя ли объяснить ссылку на «достаток» иначе? О другой версии скажем в разделе «Крах». И третий: что заставило людей уйти в самое безнадежное время? Ведь нехватка продуктов должна была стать очевидной еще в сентябре. Тогда, судя по погодным данным, у берега должна была исчезнуть открытая вода, а с нею и морские звери, и надо было спешить уходить через дрейфующие льды посветлу, как Де-Лонг. Толль знал, что полынья никогда не замерзает [1, с. 140] и что поэтому ждать полярной ночи нелепо, однако отряд дождался ее, как это издавна делали охотники, возвращавшиеся на материк с более южных островов. Создается впечатление, что распоряжался теперь не Толль, а двое охотников. Оно усиливается при знакомстве с жилищем полярников.

3. «Тесная убогая избушка»

Итак, ученые ожидали застать на северо-востоке острова дом. Однако, вернувшись на перешеек, они смогли убедиться, что строительство дома даже не начато — никто из бывших с тех пор на острове не видал там никаких следов сруба. Что же произошло?

Хорошо известно, что охотники едва согласились идти с Толлем даже на лето, и биограф Толля П. В. Виттенбург писал: «Вынудить Толля оставить в такой неблагоприятный момент остров Беннета, по нашему мнению, могло угнетенное состояние его спутников — двух промышленников» [1, с. 185]. Легко понять, как восприняли они приказание строить дом, отданное, когда ждали «Зарю». Мы никогда не узнаем, чем охотники объяснили свой отказ строить, но ясно, что открыто бунтовать им не требовалось, так как у них были вполне мирные отговорки. Место было указано неудачное, продуваемое всеми ветрами. Вероятно, это чувствовал и сам Толль, поскольку его рукою на карте Зееберга пояснено: «Здесь изобилие плавника». Это была лишь половина правды: на южном берегу перешейка был плавник, с северного же берега можно было постоянно глядеть на горизонт, а Толль за этим на остров и прибыл. Дело в том, что его сжигала страсть — открыть мифическую землю Санникова.

О поисках этой земли есть большая литература [1], здесь же отметим, что на о-ве Беннета часты туманы и увидеть северный горизонт Толль не смог, о чем и сообщил в последней записке. Легко понять его решение, принятое в конце августа, — остаться на острове и ежедневно глядеть на север. Тогда охотники не протестовали, а теперь, когда прочно установились морозы, могли заявить, что здесь ставить дом нельзя. Избушка появилась южнее, под прикрытием скал, защищающих от южных ветров, господствующих в этом регионе зимой. Возможность видеть северный горизонт была игнорирована, и это понятно: день стремительно убывал. Но значит, Толль собирался жить здесь зимой. Наоборот, охотники теперь уже открыто намеревались покинуть остров, т. е. конфликт стал явным, — это очевидно, когда ознакомишься с тем, что было построено.

Хотя рядом на берегу лежало много бревен, построена была «тесная убогая избушка, непригодная для жизни зимой», щелявая, «из грубо, на скорую руку срубленных жердей и плах», размером всего 2x2 м; «разместиться в ней четырем человекам просто невозможно»; шатучая дверка на деревянных шарнирах открывалась прямо на мороз [5, с. 64–65]. Если это строили охотники[256](они были искусны в строительстве), то налицо ультиматум: вот вам то, что вы требовали, но о зимовке забудьте. Вернее то, что домик строили сами ученые, а это означало разрыв между двумя парами. Так или иначе, дружной четверки больше не было, и трагический финал был предрешен.

Восемь пудов геологических образцов надо было собрать, принести со всех концов острова и обработать, так что строительство не могло быть главным делом ученых. Пошли в дело только короткие бревна, какие мог приносить на плече один человек (избушка была в ста метрах от берега), да и те пришлось колоть вдоль — чтобы искать в снегу и носить вдвое меньше. Судя по обилию утерянных предметов, часть работ велась в темноте и, вероятно, в нервозной обстановке. Держать тепло домик не мог, и его, вероятно, обложили снежными блоками (на это указывает найденная тут роговая пила [7, с. 188]), но получился не дом, а берлога — ведь даже Ф. Нансен в 1895 г. на Земле Франца-Иосифа сумел, не имея плавника, сложить из камня, мха и льда убежище 3x1,8 м и коридорчик к нему. Охотникам Толля в палатке (или в чуме) было и суше, и теплее, чем ученым в домике. И все же он был жилой — там остались нары и ношенные вещи ученых.

Охотникам надо было чинить снаряжение в обратный путь, поэтому их становище следует искать там, где с лета оставались нарты и лодки. На карте Зееберга показан ледник, сползающий на юг в море, но на самом деле их тут два — значит, это место отряд Толля не проплывал, а обходил поверху, через ледяной купол (чтобы оглядывать остров и северный горизонт). После же составления карты сплошь стояли морозы (на Новой Сибири было около -20 °C [1, с. 188]), и плавать было нельзя. Ясно, что хотя бы одна лодка осталась к западу от ледников. Забираться с нею (7 м длины) в горы было нелепо, жить на наветренном берегу — трудно, нужно было узкое ущелье. Оно на южном берегу есть, и как раз к нему пристал в 1903 г. вельбот Колчака[257].

Тут обнаружены следы стоянки [4, с. 153] — не одной из тех шести стоянок, что обозначены на карте Зееберга, а, по всей видимости, зимней. Многое говорит о том, что именно отсюда охотники ушли в свой последний путь.

Остался маленький гурий, но без записки (оставлен неграмотными?). Как бы вместо нее под ним лежала медвежья шкура. Уходившим надо было отметить место на случай вынужденного возвращения (возможно, здесь оставался и склад), но выковыривать камни зимой изо льда в темноте трудно, поэтому гурий вышел маленький и сразу утонул бы в снегу, если бы его не поставили на жесткую невыделанную шкуру. Далее, рядом валялись бронзовые наконечники, обрубленные с палаточных кольев, — вероятно, от них, как и от остального, избавились, желая облегчить нарту. И, наконец, у самого уреза воды блестела алюминиевая крышка от котелка; ее могли потерять в темноте при погрузке.

А ученые явно уходили с иного места: по другую сторону ледников, к востоку, лежит обширный пляж, в разных частях которого в зоне прибоя были брошены две пары ящиков с образцами. Тут гадать не приходится: Толль думал погрузить их в две нарты, но спутники отказались. Такова география конфликта. Попробуем коснуться его психологии.

4. Крах

Современники дружно признавали, что Толль умел ладить с людьми, в том числе и с местным населением Якутии; и сам Толль записал (ссылаясь на реплику адмирала С. О. Макарова): «По своему характеру я склонен использовать „свое положение в качестве буфера“ между офицерами и учеными» [9, с. 10]. Но биограф (не стеснявшийся то и дело «редактировать» закавыченный текст) изложил это место более благостно: «Макаров… шутливо отметил в своей речи, что Толль благодаря своему мягкому и отзывчивому характеру окажется „в качестве буфера между офицерами, учеными и командой“» [1, с. 80]. Подобные приемы создали понемногу вокруг знаменитого полярника ореол добродетели, и вопрос о возможности его личной вины даже не ставился. Толль был замечательным человеком, но вряд ли нужно объяснять, что идеализация всегда закрывает путь к выяснению истины. Не имея возможности описывать здесь обстановку на «Заре», отмечу только, что уходу отряда к о-ву Беннета предшествовали драматические события: конфликт Толля с командиром «Зари» лейтенантом Н. Н. Коломейцевым, отчего судно лишилось прекрасного хозяина [10], и затем безумная попытка Толля организовать зимовку на Беннете осенью 1901 г. (о чем он подробно писал в дневнике [9]). Доброта и отзывчивость действительно были основными чертами, характерными для манеры обращения Толля с окружающими, но свою линию он проводил поразительно жестко.

Люди, изможденные двумя зимовками, в 1902 г. нуждались в отдыхе, а не в отчаянном броске с видом на третью зимовку, условия которой едва ли способствовали выживанию даже свежего отряда. Достаточно сказать, что здоровье обоих ученых находилось в плачевном состоянии [9], а Толль согласился взять «лишь самую маленькую дорожную аптечку» [1, с. 160]. Главное же было в нехватках на самой «Заре» и в том, что Толль не хотел этого замечать. На «Заре» было всего 20 человек (на таком же судне у Де-Лонга — 33 человека). Не хватало ученых (не было ни одного ботаника), матросов, а с отъездом Коломейцева — и офицеров. От главных парусов отказались еще в Петербурге (их бы некому было быстро убрать при внезапном порыве ветра), поэтому ход в основном обеспечивала машина, а угля тоже не хватало. Идти на о-в Беннета было нельзя.

Формально Коломейцев был командирован на сушу именно для пополнения запасов угля, но как раз обеспечить «Зарю» углем Толль и не дал: Коломейцев хотел доставить баржу с углем на о-в Котельный, куда направлялась «Заря», а Толль предложил сперва завезти уголь к Диксону, в устье Енисея, уже «Зарею» пройденное. Объяснил он это как обеспечение предполагаемого возвращения [9, с. 117], хотя до этого было намечено возвратиться через Берингов пролив [1, с. 73]. Такое решение погубило экспедицию, поскольку на второй склад Академия наук денег не дала[258], а потому и первый склад (добросовестно устроенный Коломейцевым) пропал зря. Склад следовало сделать в устье Лены, но это означало бы, что Коломейцев сразу же вновь станет командиром и сможет воспрепятствовать рискованным приказам Толля. Оппозиция офицеров Толлю ясно видна из записи в дневнике Колчака (1900 г.): «Я считаю, что начальником должен быть просто образованный человек, ясно и определенно сознающий задачи и цели предприятия, а будет ли он специалистом по геологии, не имеющей никакого отношения к ходу самого дела, — это не имеет значения. Для начальника […] прежде всего необходимо быть моряком…» [12, с. 35].

В навигацию 1901 г. двое оставшихся офицеров (Матисен и Колчак) с ног валились от попеременных вахт. Толль не раз отмечал это, но вместо того, чтобы с очередной почтой предложить Коломейцеву вернуться на судно, ограничился лишь тем, что взялся сам стоять «собачью вахту» (от полуночи до 4 часов утра), если судно становилось на якорь. Получив предложение сократить в 1902 г. круг работ РПЭ, он понял его своеобразно: бросил «Зарю» почти без плана работ, научного персонала и ездовых собак. «Толль не хотел больше плавать на судне, а хотел просто от него избавиться», — с горечью писал Матисен [1, с. 161]. Как видим, «буфер» не получился.

Бросая «Зарю», Толль ссылался на опыт Нансена, бросившего «Фрам», и этим многое объясняется. Нансен был для Толля образцом, хотя его успех при всех достоинствах великого норвежского полярника был еще и цепью чудесных удач. На «Фраме» было всего 13 человек (4 офицера) и слабое парусное вооружение, но достичь района о-ва Котельный удалось в одну навигацию ввиду удачной ледовой обстановки и благоприятной погоды. В марте 1895 г. 33-летний Нансен вдвоем с лейтенантом Я. Юхансеном (Иогансеном) отправился к полюсу по льду на лыжах и трех нартах (все 28 собак были понемногу съедены). Не дойдя до полюса 419 км, они повернули на юг и достигли в августе Земли Франца-Иосифа, где зимовали, почерневшие от грязи, питаясь почти одной медвежатиной и обогреваясь лампой с моржовым жиром. Оба не раз были на грани гибели, но в июне 1896 г. встретили случайно английскую экспедицию, доставившую их в Норвегию. По сравнению с этим будущий поход Толля выглядел безопасным, но чудеса не повторяются. Вспомним еще, что Толлю было 44 года, здоровье сдавало, а видов на морскую экспедицию в ближайшие годы не было. Он знал, что идет к земле Санникова в последний раз и подобно многим полярникам предпочел убить себя и спутников, чем вернуться ни с чем.

Толль избегал писать о трениях с подчиненными, а его вдова Эммелина, издавая дневник [15], сочла нужным еще и «опустить, как несущественное, подробности совместной жизни участников экспедиции» [15, с. 579]. Изъяла она, видимо, немного — не в пример З. И. и П. В. Виттенбургам, сократившим текст в русском издании [9] на треть и давшим вместо перевода сомнительный пересказ. Чтобы привести Толля к стандарту прогрессивного русского ученого, русский текст умалчивает, как Толль обращался к родным («Да хранит вас Господь» [15, с. 70]), слушал царский гимн стоя и от души радовался интермедии про польского еврея [15, с. 196], сообщал, что родной язык в его семье — немецкий [15, с. 199], и т. д. Касающееся Колчака сокращено, а иногда текст прямо искажен. Так, 16 сентября 1900 г. Толль записал, что Коломейцев не любит, когда Толль стоит на мостике во время хода, поскольку у него «дурной глаз», и судно в такие моменты нередко садится на мель. Это выглядит в русском тексте [9, с. 49] шуткой, но в немецком есть продолжение: чтобы не пугать командира, Толль смог подняться на мостик лишь вечером, когда «Заря» встала на ночь у большой обтаявшей льдины [15, с. 91]. (Вместо этого в [9] появилась нелепая фраза: «Неожиданно нас остановила большая льдина».) Как видим, отношения непростые, и яснее становится запись боцмана Бегичева: «Как-то нам… не верилось, зачем… уголь на Диксон и прочее, а оказалось, что барон Толль не мог жить с командиром…» [10, с. 56].

Барон строил безумный план — взять на о-в Беннета Колчака [9, с. 231], хотя с одним офицером «Заря» вообще не смогла бы плавать. Кто и как разъяснил ему этот простой факт, не знаю, но сам Толль определяться по светилам не умел, и вот Зееберг, которого до этого Толль считал непригодным из-за болезни, все-таки пошел на о-в Беннета. Взятому в экспедицию сверх штата, соглашавшемуся (по примеру Юхансена) быть кочегаром, астроному было труднее отказаться, чем кому-либо.

В попытках понять, что случилось на острове, я долго рассматривал двух ученых как идейное целое, пока не узнал, что на пороге полярной ночи Зееберг вытесал из бревна доску и вырезал на ней одно слово: SEEBERG [16]. Тут только мне стало ясно, как ему было одиноко и что его положение было посредине — между охотниками и Толлем. Геолог с головой ушел в изучение уникального для арктической Азии объекта — вулканического плато с широчайшим спектром пород, от кембрия до голоцена; весной он ожидал открыть мечту жизни — землю Санникова. Астроном же был привязан к мрачному острову лишь чувством долга, свои наблюдения мог с равным успехом вести где угодно, в экскурсиях служил начальнику просто коллектором, а в убогой избушке вел хозяйство (с каждым днем все более тяжелое), пока начальник обрабатывал образцы. Еще за год до этого 30-летний Зееберг был настолько вымотан, что стал страдать одышкой и волочить левую ногу [9, с. 231], а теперь предстояло ждать еще и цинги в сырой берлоге. И вот за неделю до полярной ночи он пошел на лыжах за 23 версты к мысу Эмма — оставить у гурия третью записку. Пошел один (иначе была бы подпись Толля) и наверняка в пути ночевал — вероятно, у охотников. Тогда ли и с ведома ли Толля они договорились уходить вместе с острова — неизвестно, но записка была об уходе.

Вот ее текст: «23.Х.1902. Четверг. Нам оказалось более удобным, выстроить дом на месте означенном здесь на этом листке. Там находятся документы. Зеберг». Затем то же по-немецки, причем неверная русская пунктуация повторяет верную немецкую — как и Толль, Зееберг думал по-немецки. Но если ученые общались друг с другом на языке, непонятном охотникам, то легко представить, что отдаваемые по-русски распоряжения выглядели как результат обсуждений, скрытых от охотников. В этих условиях предложение делать запас на зиму и строить дом могло быть воспринято охотниками как сознательный обман (каковым по сути и являлось) и вызвать саботаж — в августе скрытый, а в октябре и явный. В августе охотники вполне могли так же скрывать от Толля скудость запасов, как Толль от них — желание зимовать, и создать ложное впечатление «достатка». Если Толль загодя не рассказал им о зимней полынье (факт, известный тогда немногим), то осенью они ему, конечно же, не поверили. Увидели в этом новый обман.

Более веским доводом были для охотников олени. Думаю, что их занесло сюда дрейфующей льдиной случайно (ни до, ни после их на острове не видали), но охотники могли (и тут можно признать аргумент Бруснева) думать, что путь на материк есть, и ждать морозов. Мы знаем, что обе пары людей намеревались уйти 8 ноября (т. е. такова была договоренность между ними); что из обещанных Зеебергом документов Толль не захотел оставить ничего (оба ученых писали домой много и страстно [9, с. 120]), зато оставил бесцветное письмо президенту, в день ухода написанное; что с острова исчезли обе нарты, хотя необходимый груз поместился бы и на одной, которую тащить вчетвером все-таки легче. Об остальном приходится гадать. Вероятно, Толль хотел, на манер Нансена, зимовать вдвоем и весной идти по льду на землю Санникова, но Зееберг предпочел уходить с охотниками, убежденный их доводами и не имея сил на третью зимовку. Возможно, охотники прошлись еще раньше на юг по льду налегке и сообщили потом ученым, что полыньи не видно. Во всяком случае, Толль поверил, что широкой полыньи нет — оставил астрономические средства, хотя и взял лодки. Это самый удивительный момент всей истории. Вероятно, Толль был сам готов поверить, ибо такой самообман давал ему успокоение в общении со спутниками (подробнее см.: [17, ч. 2]). Возможно, запас еды (размер которого Толль указал неточно) оказался у охотников неожиданно велик, не говоря уж о добыче охотников — мамонтовой кости и пушнине. Это могло привести к последней размолвке, после которой на берегу остались образцы, а каждая пара повезла свою нарту. Байдары обычно скрепляли нартой в катамаран [1, с. 160], иначе они, обледенев, легко переворачивались [1, с. 188]. Требовалась дружная компания, а ее давно не было.

5. Ремесло натуралиста и ремесло историка

При всей неясности деталей общий вывод можно сделать достаточно уверенно: группу Толля погубил конфликт. Причина его видится мне в самом Толле, доведшем до предела типичное тогда фанатическое «служение прогрессу знаний». Толль не мог взглянуть на себя со стороны и не пытался понять спутников. Но почему до сих пор на это не обращали внимания историки? Попробую высказать несколько соображений, важных для истории науки в целом.

Во-первых, современники Толля были малоспособны к такому анализу, поскольку сами были заражены той философией «общего дела», которая ставила любые шаги к «прогрессу» (даже безумные) много выше судьбы конкретных людей. Через 15 лет эта философия явилась миру в куда более страшной форме и все-таки нашла огромное число приверженцев. Анализ стал возможен через полвека, когда оформилось нынешнее понимание истории науки, но он требует от историка Арктики быть еще и просто историком, а это трудно. Ходячее убеждение, что историю естествознания может успешно писать любой натуралист, а историю путешествия — любой путешественник, наглядно опровергается «историей» гибели Толля.

Историкам науки давно известно, что факт не имеет смысла вне объясняющей его схемы, тогда как натуралист, занявшись историей, чаще склонен просто перечислять «факты» (т. е. свидетельства), не замечая даже их противоречия друг другу. Не заботясь о приведении «фактов» в соответствие друг другу (т. е. о создании непротиворечивой объясняющей схемы), натуралист пишет не историю, а в лучшем случае материалы к ней. Биография [1], несмотря на весь огромный труд, проделанный ее автором, полярным географом, не может служить надежным источником материалов.

Дело в том, что (и это во-вторых) натуралист может, сам того не ведая, сильно искажать данные. Так, Виттенбург не видел ничего дурного в том, что редактировал тексты документов. Для историка изменить что-то в закавыченном тексте немыслимо, а Виттенбург делал это постоянно. Он воспроизвел приведенную мною выше крохотную записку Зееберга с девятью искажениями [1, с. 182], четыре из которых оказались смысловыми[259]. Еще хуже бывает, когда натуралист с таким же невниманием собирает материальные свидетельства. Так, группа судового врача Л. М. Старокадомского в 1913 г. не сочла нужным идти к гурию Колчака, поскольку «там ничего, кроме надписи на доске, нет» [7, с. 188]. В действительности здесь полагалась записка, и в 1956 г. в этом гурии обнаружили ржавую банку с трухой от документа, который мог бы спасти Старокадомский. Об этой находке Успенский всерьез рассуждал: Де-Лонг или Толль ее оставил, хотя сам собрал тут из кусков доску Колчака [5, с. 62]. А гурий Де-Лонга (где Толль и оставил записки в бутылке) так никто и не искал. Он расположен примерно в пяти верстах к западу от гурия Колчака.

В «оазисе» Успенский нашел восемь или девять оленьих скелетов [6, с. 202], однако не только не обследовал их (нет ли следов пуль и т. п.), но даже не пересчитал. Он был уверен, что до него здесь «человеческая нога еще не ступала» [5, с. 48], а ведь и он читал отчеты прежних экспедиций. Теперь такие просчеты не исправить — все или почти все истлело.

В-третьих, сама история естествознания застыла у нас в понятийных рамках прошлого века. Идеализация образа ученого, якобы всю жизнь боровшегося только с природными стихиями, с косностью чиновников и консерватизмом глуповатых (а подчас и недобросовестных) коллег, до сих пор вполне обычна. В качестве самого яркого примера сошлюсь на дарвиноведение: если на Западе давно раскрыты сложность и противоречивость становления дарвинизма [18], то у нас продолжают поклоняться иконе, которую сделали из Ч. Дарвина сто лет назад. Особенно это относится к исследованиям по истории русской биологии, где чуть ли не всех «прогрессивных» ученых принято считать дарвинистами. Недавно я постарался показать [19], что ранних откликов на учение Дарвина было в России вдесятеро больше, чем считалось, и что теорию естественного отбора российские ученые приняли весьма сдержанно, хотя практически все приняли идею эволюции (или придерживались ее еще ранее). Здесь, как и в теме гибели Толля, переписываются старые идеологизированные схемы, без обращения к анализу документов.

Поэтому, в-четвертых, надо сказать немного об обстановке в нашей науке. В «годы застоя» совершился распад научного сообщества, были утрачены эталоны научности, особенно в науках гуманитарных [20]. Что же касается истории науки, которая как раз в это время обретала на Западе самостоятельный облик, то у нас она так в сущности и не родилась, а осталась, как была в начале века, придатком изучаемых ею научных дисциплин. От историка биологии или географии до сих пор требуют лишь быть хоть немного биологом или географом, но не требуют быть историком. Чтобы понять причину гибели Толля (в той мере, в какой это вообще возможно), надо, по-моему, постараться узнать о Толле все, что имеется. Он очень любил жену, дочек, науку, природу и людей Севера, самый процесс путешествия. Обо всем этом много написано. Однако если внимательно прочесть его дневник, то встает и другой Толль — тот, который сознательно и, я бы сказал, вдохновенно привел спутников к гибели. Да, он любил природу, но охотился столь самозабвенно, что моряки одергивали его — нельзя, дескать, убивать бездумно [9, с. 51, 59]. В его рассуждениях о богатстве Севера легко увидеть основы того будущего расточительства, которое сейчас поставило Север на грань деградации. Да, он сожалел о тяготах и болезнях своих спутников, но сам же планировал в 1901 г. зимовку на Беннете с голодным пайком [9, с. 240]. Да, он вел себя куда приличнее, чем Г. Я. Седов (матерившийся и бивший матросов по лицу [21]), но оба действовали по модному тогда шаблону, ведя себя и друзей на верную гибель.

Колчак смутно чувствовал в этой гибели какую-то тайну («по какому-то недоразумению партией барона Толля не было использовано удобное для охоты время» [3, с. 517]), затем ее чувствовали писатель («Может быть, когда-нибудь… будет установлена причина, толкнувшая их на столь безрассудный поступок» [10, с. 105]) и зоолог (обстоятельства гибели группы Толля «вероятно, так и останутся никогда не разгаданными» [5, с. 67]), но не историки Арктики. До сих пор Толль выступает исключительно как «замечательный геолог-романтик» [21, с. 77], и когда лет 20 назад группа спортсменов, захотев принести своими походами пользу истории Арктики, заинтересовалась экспедицией «Зари», то прочесть им по сути было нечего, и привлек их лишь оставленный на Таймыре Толлем консервный склад, каковой они и нашли в итоге огромных усилий. При этом «Книгу истории каждый из нас прочитывал словно трижды: до путешествия (в буквальном смысле), во время пути и после возвращения домой, снова бросаясь к книгам, вспоминая и рассказывая о пройденных километрах» [8, с. 5]. Прочтя это место, я вспомнил, как однажды мой начальник экспедиции сказал: «Ученых волнует проблема, а туристов — пройденные километры» (подробнее см. [22]); но укорять легко, а вот что можно сделать?

По-моему, лучше всего (и это в-пятых) читать не только книги, но и документы. Пока я читал о Толле в книгах, проблемы не было, но вот мне понадобилось для очерка о Колчаке [17] узнать, куда пристал его вельбот — к мысу Преображения (как в [1]) или к мысу Эмма (как в [5]). Сопоставив записки Толля, отчеты Колчака, картосхемы Зееберга и Успенского, каталог ледников [23] и статьи о природе острова, я составил примерные маршруты Толля и Колчака по острову, нашел искомое место (см. карту в гл. 1 Повести}, и вдруг передо мной встал вопрос: почему здесь так много странностей? Не связаны ли они со странным уходом людей в полынью? Каков был Толль и каковы — его спутники? Перечитывая и сопоставляя детали, сверив, где мог, «публикации» с подлинными текстами, я понемногу пришел к тому, о чем рассказано выше.

Вообще (это в-шестых и в-последних) истина открывается всегда, когда об одном событии узнаешь достаточно много разнородных свидетельств. Значение каждого из них может быть непонятно («„за“ и „против“ порой причудливо меняются местами» [21, с. 78]), многие могут быть недостоверны и противоречить друг другу, но ведь истина отличается от вымысла тем, что она на самом деле была, происходила. Поэтому, если сведений много, они непременно сложатся в непротиворечивую схему, из которой ложные свидетельства будут торчать как нечто чужеродное. Конечно, строго доказать ни одну версию историк не может (иначе она не была бы версией), но косвенно ему помогает то, что лишь одна версия обычно обладает иммунитетом к новым деталям. Именно так, в частности, была отобрана та версия конфликта, что изложена выше, причем новыми деталями служили прежде всего подробности, вновь находимые в, казалось бы, хорошо изученных текстах. Почти все свидетельства можно истолковать иначе, чем это сделано мною, но каждое такое толкование будет, как говорят методологи, гипотезой ad hoc (к данному случаю), а нужна целостная схема.

Словом, историк, как и натуралист, имеет свой инструментарий, а потому имеет и право на слово. К сожалению, ему чаще всего дают слово тогда, когда уже поздно собирать свидетельства. Полагаю, что если бы квалифицированный историк (это не равнозначно археологу) побывал на о-ве Беннета хотя бы с одной из бывших там после Колчака пяти партий, то сейчас загадки гибели Толля не было бы. Я постарался показать, что даже анализ опубликованных данных выявляет полную непригодность устоявшейся схемы, а что касается схемы, предложенной мною, то надо попробовать проверить ее полевыми и архивными изысканиями. Вообще же, как радист нужен путешественникам для связи с миром людей, так историк — для связи с миром идей.[260]

Автор признателен историкам Арктики З. М. Каневскому и В. С. Корякину, а также архивисту С. В. Дрокову за материалы и замечания.

Литература к статье

1. Виттенбург П. В. Жизнь и научная деятельность Э. В. Толля. М., 1960.

2. Бруснев М. И. Отчет начальника экспедиции на Ново-Сибирские острова для оказания помощи барону Толлю // Известия Имп. Ак. наук. 1904. Т. 20. Физ. — мат. отд., с. 161–194.

3. Колчак А. В. Последняя экспедиция на остров Беннетта, снаряженная Академией наук для поисков барона Толля // Известия Имп. Рус. геогр. о-ва. 1906. Т. 42, с. 487–519.

4. Колчак А. В. Предварительный отчет начальника экспедиции на землю Беннетт для оказания помощи барону Толлю // Известия Имп. Ак. наук. 1904. Т. 20. Физ. — мат. отд., с. 149–157.

5. Успенский С. М. На пределе жизни. М., 1959.

6. Успенский С. М. Птицы и млекопитающие о. Беннета // Новосибирские острова. Л., 1963, с. 180–205.

7. Старокадомский Л. М. Экспедиция Северного Ледовитого океана 1910–1915. М.; Л., 1946.

8. Шпаро Д. И., Шумилов А. В. Три загадки Арктики. М., 1982.

9. Толль Э. В. Плавание на яхте «Заря». М., 1959.

10. Болотников Н. Я. Никифор Бегичев. М., 1954.

11. Пинхенсон Д. М. Проблема Северного морского пути в эпоху капитализма. Л., 1962.

12. Дроков С. В. Полярный исследователь Александр Колчак // Северные просторы. 1989. № 6, с. 32–35.

13. Вольное Д. А., Сороков Д. С. Геологическое строение острова Беннетта // Труды НИИ геол. Арктики. Т. 123. Л., 1961, с. 5–18.

14. Попов С. Б., Троицкий В. А. Топонимика морей Советской Арктики. Л., 1972.

15. Toll Е. Die russische Polarfahrt der «Sarja» 1900–1902. Aus den hinterlassenen Tagebiichern. Berlin, 1909.

16. Визе В. Ю. Третья высокоширотная экспедиция на «Садко» 1937 года // Проблемы Арктики. 1938. № 1, с. 73–77.

17. Чайковский Ю. В. Гранит во льдах // Вокруг света. 1991. №№ 1–2.

18. Greene J. C. Reflections on the progress of Darwin studies 11 J. Hist. Biol. 1975. Vol. 8. № 2, p. 243–273.

19. Чайковский Ю. В. Первые шаги дарвинизма в России // Ист. — биол. исслед. Вып. 10. М., 1989, с. 121–141.

20. Розов М. А. Философия без сообщества? // Вопр. философии. 1988. № 8.

21. Каневский З. М. «Не сотвори себе кумира» // Природа. 1988. № 8.

22. Чайковский Ю. В. Почему лиса рыжая // Пути в незнаемое. Вып. 17. М., 1983, с. 152–195.

23. Бажева В. Я. Острова Де-Лонга // Каталог ледников СССР. Т. 17. Вып. 7. Ч. 1. Л., 1981. С. 20–25.

Приложения к очерку 1

1. Арктика на очень старых картах

Вот карта мира 1490 года, то есть изданная еще до путешествия Колумба. Как видим, на ней показан сплошной водный путь из Атлантического океана в Китай вдоль арктического побережья. Еще лучше он виден на карте Вальдзеемюллера. Откуда картографы это узнали?

На карте этой еще много удивительного: хорошо очерчены не только Европа и Африка, но и Карибский бассейн, и восточный берег Южной Америки, и всё это через 15 лет после первого плавания Колумба. Два клейма (малые карты вверху) довольно верно намечают Индийский океан (рядом с портретом Птолемея) и Тихий океан (рядом с портретом Америго Веспуччи). А ведь еще не плавал Магеллан, открывший его и назвавший Тихим. Восток Азии венчает как бы Чукотка, но упертая носом в северный тропик.

Открытый северный берег вдоль всей Евразии и пролив между Ледовитым и Тихим океанами — общее место самых ранних карт, а грубые фантазии на сей счет появились позже. Для примера напомню карту 4 на с. 18 из упомянутого в самом очерке атласа Ортелия, где мы видим даже пролив, а за ним Америку.

Карта Мартина Вальдзеемюллера. 1507 год на сделанных мною (Ю. Ч.) врезках даны крупно углы карты. Слева внизу: первое появление на карте слова AMERICA. Справа вверху: как бы Чукотка, но — но юге (CANCRI — это тропик Рака)

Отнестись к данному сходству можно по-разному. Часто его игнорируют, полагая всё полярное на старинных картах досужей фантазией. Наиболее резок был Лев Берг, крупнейший наш географ и биолог [Берг, 1949, с. 97]:

«Надо со всею категоричностью ответить:… домысел о проливе между Азией и Америкой есть кабинетное измышление, случайно предвосхитившее истину».

Вряд ли еще кто-либо из знаменитых географов был столь же далек от истины, ибо пролив тот указан, как мы теперь знаем, еще на средневековых китайских картах. Вот одна из них.

Китай на китайской карте 1137 года. Справа вверху виден пролив

Дабы не впадать в подобные ошибки, примем в предлагаемой книге иной принцип, презумпцию правдивости: не отвергать никакой факт, если не предъявлено веских доказательств его ложности. Пока таковых нет, следует пытаться согласовать его с остальными документами, на которых построена история знаний данной эпохи. Презумпция правдивости побуждает принять, что неведомый корабль проплыл Северным океаном в XVII веке или раньше, но съёмки не вел, а лишь дал зарисовку своего пути. Когда это могло произойти?

Гевин Мензис, английский военный моряк и историк-любитель, был уверен, что тот исследователь плыл с китайским флотом в 1422 году [Мензис, 2004], но это принять невозможно: громадные китайские корабли (с наложницами для благородных персон), к тому же не умевшие лавировать, сделать этого заведомо не могли, даже при самом радикальном из потеплений Арктики, известных в историческое время. Тем более, не могли в одну навигацию, а большего Мензису не дают источники. Речь может на сегодня идти только о неизвестной нам цивилизации, но на нее нет пока достаточных фактических указаний.

Единственное, что пока можно сделать, не впадая в фантазию, — очертить рамки реальных возможностей неведомой экспедиции.

Мензис обратил особое внимание на древний поселок из каменных построек, обнаруженный у западного берега пролива Кейна (Kane Basin, между Северной Гренландией и Канадским архипелагом) и приписал его создание, без всяких, правда, обоснований, китайцам [Мензис, 2004, с. 430–432]. Палеоклиматология довольно определенно указывает, что XV век был совершенно непригоден для плаваний в тех местах (графики летних температур [Болыниянов, Священников и др., 2002] показывают для Гренландии той поры близкие к нулю (а значит, для гренландского севера чётко отрицательные) значения, и, тем самым, отсутствие открытой воды. Однако, к сожалению, мы не знаем пока тех времен, когда такое плавание было возможно. А ведь когда-то оно состоялось — иначе бы поселка, свойственного южным народам, у Kane Basin не было.

Всё, что по графикам можно сказать — что в зоне Гренландии некоторое потепление имело место около тысячи лет назад, а в зоне северо-востока Канады — около двух тысяч лет назад и еще лет двести позже. Еще можно довольно уверенно сказать, что этого нельзя было сделать со стороны Китая, через Берингов пролив; так что в пролив Кейн попали носители какой-то иной культуры.

Пролив Кейн Бэсин. на западном берегу которого, на севере канадской провинции Нунавут, найдены самые древние следы поселения американской Арктики. Даже при нынешнем потеплении подплыть к нему можно только на ледоколе

Однако Китай действительно мог начать освоение Севера очень давно. Об этом гласят как находка древних монет на Камчатке[261], так и сведения о раннем достижении китайцами Чукотского моря — см. [Мензис, 2004, с. 435], а также приведенную выше средневековую карту Китая.

Данное соображение вместе с достоверными фактами — поселок у Kane Basin, карта 1508 года, найденная Норденшельдом, и несколько других [262] — говорят, что главное о доколумбовых плаваниях в Арктике нам неизвестно. Надеюсь, что это историкам еще предстоит узнать.

2. Аполлоновы скифы

Приложение интересно только любителям анализировать тексты

Историк средневековой географии Леонид Пекин в своей подробной статье [Пекин, 2004] почти не исследует то мнение, что под именем Груланды в письме Мюнцера упомянута Новая Земля. При личной встрече Леонид Сергеевич сказал мне, что тут нечего анализировать, ибо эту позицию никто до сих пор не брался всерьез обосновать. Пришлось пробовать мне.

Пекин привел интересующее нас место письма Мюнцера в обоих дошедших до нас вариантах. Вот Мюнхенский экземпляр:

la te louuam рог grande principe os alemaos e italicos e os rutanos apolonios scithos, e os que moram debaixo da seca estrella do polo artico: con ho grande duque de moscauia. que nam ha muytos annos que debaixo da sequidade da dicta estrella foy nouamente sabida a grande llha de grulanda. que corre por costa.ccc. leguoas. na quail ha grandissima habitac,am de gente do dicto senhorio do dicto senhor duque.

А вот Эворский экземпляр:

la te louuam por grande principe os Alemaos e Italicos e os Rutanos. Apolonios scitos os que moram debayxo da Seca estrella do polio artico. Com ho grande duque de Moscauia: que nam ha muytos annos que debayxo da sequedade da dita estrella foy nouamente sabida a grande llha de Grulanda: que corre por costa trezentas leguoas: na qual a grandisima habitacam de gente do dito senhorio dodito senhor duque.

Перевод предложен Чекиным такой:

Уже прославляют тебя как великого правителя и немцы, и итальянцы, и рутены, аполонии, скифы, [и] те, кто пребывает под сухою звездой арктического полюса, вместе с великим герцогом Московии. Ведь немного лет тому назад под сухостью этой звезды стал вновь [или: впервые] известен большой остров Груланда, длина береговой линии которого 300 лиг. На нем находится огромное поселение людей из вышеупомянутого владения вышеупомянутого господина герцога.

Верно отметив, что взятый им в скобки союз «и» отсутствует в эворском варианте, Пекин обошел вниманием тот факт, что в этом варианте между словами Rutanos и Apolonios фраза обрывается. То есть, этот вариант как бы утверждал, что славят герцога только три первых народа, a Apolonios scitos лишь пребывают вместе с московским государем. Что хуже, Пекин вставил (следуя предыдущим историкам) запятую после слова Apolonios, обратив один народ в два.

Обе эти вольности привели к выводу, что Мюнцер поместил в перечислении народов пять разных народов, в том числе рутенов, аполониев и скифов. Принято в них видеть русских, полониев (поляков) и татар соответственно.

Однако поляки не могли славить Жуана в письме Максимилиана, поскольку именно они были главным неприятелем Максимилиана и никак в ряд с другими не становятся. Далее, если видеть в скифах татар или один из кочевых народов Восточной Европы (что и принято делать), то они были весьма далеки от западных забот, и потому лесть Максимилиана выглядит неумно.

Нам остается искать смысл в «сухой звезде».

Странная Seca estrella (Сухая звезда — испан.) и странное упоминание скифов, исчезнувших еще в Античности, побуждают вспомнить ту пору, когда скифы были реальным народом, а звезда и созвездие обозначались общим греческим словом астрон. «Сухое созвездие» находим еще у Гомера:

Арктос, сынами земными еще колесницей зовомый;

Там он всегда обращается, вечно блюдет Ориона

И единый чуждается мыться в волнах Океана (Илиада, XVIII, 487).

В эпоху Гомера небо еще не было поделено на созвездия, созвездий было выявлено мало, и единственным созвездием, известным как незаходящее, была (Большая) Медведица, имевшая также названия «Воз» и «Колесница». Приведенный перевод Н. И. Гнедича неточен: в подлиннике перед словом Арктос стоит артикль женского рода, то есть Гомер упомянул Медведицу.

Тем самым, Мюнцер дал адресату письма ключ к чтению, всем образованным людям тех времен понятный: из всех северных народов (живущих там, где бывает в зените полярное созвездие[263]), Жуану следует обратить свой взор на тот, который назван греческим термином аполлоновы скифы. Сам термин тоже не мог вызвать трудностей ни у кого, кто знал античную географию: аполлоновы скифы — это гипербореи (о них см. 4–11), народ, живущий на крайнем Севере, избранный народ Аполлона, который проводит среди них лето.

Итак, Жуану предлагалось включить в круг своих интересов Северный океан, ибо там есть для него большая выгода, связанная с обитающим там народом, который (в том порукой Максимилиан) дружествен португальскому королю — столь же, сколь и все народы, близкие римскому императору. Что за выгода, объясняет всё письмо Мюнцера — это морской путь в Китай.

Тут-то и ясно, почему в качестве автора избран известный картограф: только от его лица предложение Максимилиана о союзе и могло выглядеть серьезным. Римский император нуждался в союзе с португальским королем (это подробно описано у С. В. Обручева) и, хотя не мог предложить ему никаких земель и сокровищ, зато предлагал искать северный путь в Китай, и тут оказывались кстати русские: они и с Максимилианом дружны, и на севере властвуют.

Итак, суть письма Мюнцера, полагаю, лежит не в европейской дипломатии, а в желании искать тот путь, который вскоре получил имя СВ-прохода.

3. Из Оби в Енисей морем

LIA надвигался с запада на восток, так что проплыть из Оби в Енисей и далее, до Пясины, в начале XVII века было еще можно, хотя из Печоры в Обь — нет.

Удивительный голландский историк России Исаак Масса, юный собиратель сведений и купец, позже — зрелый дипломат [264], подчас чувствовал Россию лучше русских. Так, он первым из историков (за 250 лет до Костомарова) отказался повторять версию Бориса Годунова — будто самозванцем Лжедмитрием был известный всей Москве Григорий Отрепьев. (О Лжедмитрии см. 4–11.)

Восточная часть карты Исаака Массыс дополнениями, сделанными самим Массой. Воспроизведена в кн. [Алексеев, 1941]. Слева Югорский Шар, о. Вайгач и край южного о-ва Новой Земли; в центре о. Белый и Ямал с Ямальским волоком, справа вверху устье Пясины (здесь она обозначена как Peisida геса); внизу Тобольск, Тазовская губа и, повыше, Тазовский город (Мангазея)

Его называли «первым европейским писателем, обратившим внимание на тунгусов» [Алексеев, 1941, с. 249]. Еще до зимовки в Пустозерске англичан, искавших пути с Печоры на Обь и далее, в Китай (см. ниже), Масса уверенно заявлял: «Я прекрасно знаю и могу это доказать, что этот северный путь закрыт» (там же, с. 245). Однако именно он описал самую в те поры восточную русскую экспедицию — с Оби в Енисей и Пясину.

Эту экспедицию не позже 1606 года послал сибирский воевода с целью выяснить возможности освоения мест за Енисеем. Возглавлял ее московский купец Лука[265], в ее ходе погибший. По словам Массы, Лука начал плавание весной, спустился в устье Оби и проплыл морем до Пясины, откуда мореходы повернули назад и прошли в устье Енисея. Там их ожидала группа, пришедшая по Енисею. Вернулись назад «тем же путем, каким сюда пришли» (очевидно, что по Енисею, а не по морю). Археолог Вадим Старков [1998] назвал это плавание первой русской государственной полярной экспедицией.

Вероятно, по ее итогам составлена восточная часть знаменитой карты Массы, помещенной в пункте 7 Очерка. Здесь предлагаю ее восточный фрагмент. Итак, морские пути от Архангельска как до Мангазеи, так и до Пясины были в России известны не позже 1606 года.

Закончил Масса свой рассказ о подвиге Луки и товарищей горьким предчувствием, что доклад сибирского воеводы о нем пропадет в московском хранилище прежде, чем будет, по окончании войны, рассмотрен (война эта, самая ужасная в русской истории, вошла в историю как Смутное время).

Исаак Масса

«Доклад, о котором говорил Масса, действительно исчез» [Магидович, 1967, с. 249]. Однако он был еще читан в 1618 году при царском дворе. И в грамоте царя Михаила Федоровича в Тобольск, другому уже сибирскому воеводе, мы узнаём две подробности, которых нет у Массы (время плавания и число уцелевших), а также вывод о невозможности плавания морем вокруг Ямала:

«…при государе царе и великом князе Федоре Ивановиче всеа Русии, ходил Москвитин Лука гость с товарыщи проведывати обского устья тремя кочи, и те люди с великие нужи примерли, а осталось тех людей всего четыре человека; и то де они слыхали, что от Мутные реки и до обского устья и к енисейскому устью морем непроходимые злые ветры от великих льдов и всякие нужи» (РИБ, стл. 1062).

Царь Федор умер в 1598 году, а значит, плавание совершено ранее. Как видим, Лука уже знал, что пути вокруг Ямала к Енисею нет, но всё же из Оби решился плыть, достиг цели и погиб. Уцелевших спутников в устье Енисея ожидали их товарищи, приплывшие по Енисею (открытому, тем самым, еще раньше), и все вернулись на Обь по Енисею, речкам и волоку, которые, тоже, как видим, тогда были известны.

Следующим, кто достоверно проплыл из Оби в Енисей морем, был лейтенант Овцын (1737 год). За эти полтора века LIA достиг пика и уже стал спадать.

4. Три куста сведений о Енисее

Согласно Пёрчесу, с 1607 года, то есть в годы Смуты, англичане, голландцы и датчане плавали в Московию с целью достичь Индии [Purchas, т. 13, с. 7], и донесения пустозерских агентов следует рассматривать в этом же ключе. По всей видимости, Обь уже не занимала их ввиду невозможности плавать по ней (там же, с. 229)[266], и главный интерес представлял Енисей.

Хотя сами англичане и не поняли полученных в Пустозерске сведений, однако анализ собранных в Пустозерске данных обнаруживает три куста их — условно говоря, приморский, тунгусский и кузнецкий, и никакой связи между ними не видно. Чтобы увидать эти кусты на карте, нужно, кроме книги [Алексеев, 1941], иметь под рукой оригинал английских донесений (он есть в т. 13 книги Пёрчеса) — в основном, для чтения названий рек. Они даны у Пёрчеса в различных написаниях, что облегчает соотнесение их с нынешними.

Сэмюэл Пёрчес, историк географии

Такова, прежде всего, многоводная река Хантайка, текущая из Малого Хантайского озера в Енисей. В сообщении

«на полпути между Пясидой и Хатангой были найдены камни, из которых некоторые похожи на золото, а некоторые на серебро» [Алексеев, 1941, с. 217],

легко увидеть в названии Catonga не Хатангу, а Хантайку.

Другой вариант тоже, вернее всего, указывает на Хантайку:

«между Пясидой и и Хатангой (Catowga), приблизительно на полпути к морскому берег, были найдены различные минералы, как бы похожие на золото, другие елые, похожие на серебро» (там же, с. 232).

По всей видимости, обе цитаты гласят о Норильском месторождении полиметаллических руд, расположенном близ озера Пясино, на полпути от Хантайки до юга Енисейской губы. Прямо Хантайка названа у Пёрчеса как Hawtick, большая река ниже Туруханска (там же).

Михаил Павлович Алексеев, историк литературы, шекспировед

Тунгусский куст включает сведения о Нижней Тунгуске и Верхней Тунгуске (Ангаре). Ангара не названа, зато есть Большой и Малый Енисеи. Поскольку информаторы никак не могли говорить про истоки Енисея в Туве, естественно видеть тут Ангару и Енисей при слиянии (где нынешний Енисей выглядит притоком нынешней Ангары). Это важно для понимания того, что и кого называет сообщение:

«По этой реке ходят большие корабли, похожие на русские, имеющие много мачт и пушек… Эти корабли принадлежат, по-видимому, китайцам (Chinians), которые торгуют там летом и возвращаются до наступления зимы» (там же).

Кузнецкий куст (сведения о Кузнецком Алатау) наименее чёток у пустозерских агентов, но всё же и он просматривается. Он тоже интересен, но к нашей теме не относится.

Итак, англичане собрали сведения о сибирской части Енисея, но ничего не узнали о его китайских (в нынешнем смысле) верховьях, что было бы им наиболее интересно. Это отчасти проделано через сто лет русскими (см. 4–10).

5. Спор вокруг запрета волока

В февральском письме 1616 года Куракин выражал царю опасение, что «немцы» могут прибыть в Сибирь через устье Енисея, куда

«и большими кораблями из моря в Енисею пройти мочно; а Енисея де глубока, караблями ходить по ней мочно ж, и река угодна, боры и чорной лес и пашенные места есть, и рыба в той реке такова ж, что в Волге, и твои государевы сошные и промышленные люди на той реке живут многие» (РИБ, стл. 1050).

Верно здесь лишь то, что в Енисей, в отличие от Оби, может войти морской корабль. Может ли он подойти с запада к устью Енисея, сведений у Куракина не было, а все описанные им достоинства Енисея относятся к его средней и, в основном, южной частям, каковыми еще предстояло овладеть. Никаких «государевых людей», кроме сборщиков ясака из Туруханского зимовья, не было (лишь в 1618 г. Куракин послал на Енисей разведчиков, что привело к основанию Енисейского острога [Миллер, т. 2, с. 36]). Следовало привести какие-то доводы о наличии опасности от «немцев», и Куракин привел один:

«сказывал Немчин… Сава Француженин: тому лет с семь ходили Галанские Немцы кораблями морем к Мангазее, а хотели пройти к Енисею, и пришли того же лета к себе назад; а сказывали, что де лето было сиверно, льдом их в Енисею не пропустило, а только де дождались полуденного ветру, и им бы де в Енисею пройти было мочно» (РИБ, стл. 1051).

Ссыльный Савва Француженин[267] был весьма ненадежен, на севере не бывал никогда, так что верить ему не следовало. Голландцы могли иметь целью либо Мангазею (туда в те годы корабли морем давно не плавали), либо Енисей (туда вообще неизвестны плавания из Европы), но не их вместе. То ли тут передан без понимания слух, ходивший в Голландии, то ли это просто выдумка.

Хотя все известные посещения «немцами» Арктики были мирными, Куракин в следующем письме (март) заметил, что

«в Мангазее и в иных Сибирских городех люди немногие, стоять против многих людей некем», что «из Тобольска и из иных Сибирских городов помощи вскоре немочно» (стл. 1056)

Фактов опасности от «немцев» князь назвать не мог, зато привел донесение Кондратия Курочкина, единственного, кто (кроме спутников погибшего Луки — см. выше, Прилож. 3) посетил енисейское устье. О походе Курочкина см. далее, Прилож. 6. Как тогда полагалось, воевода поручил своему писарю пересказать в челобитной донесение целиком (откуда мы его содержание и знаем), хотя нужно было ему оттуда лишь одно: 5 лет назад был коч, который с огромным трудом смог на два дня выйти из Енисея в море в конце лета.

И вот, от лица безвестного Курочкина, воевода заявил царю: «поспеть де от Архангелского города в Монгазею недели в полпяты[268] мочно» (стл. 1052). Курочкин сказать этого не мог (и в его донесении этого нет), ибо сам плавал этим путем и знал, что один только волок занимает 5 недель и больше, а весь путь редко укладывается в один год. Не мог он также сказать и того, что в Мангазею способны проходить корабли (их тогда чётко отличали от кочей).

Вот на такой сомнительной основе Куракин и писал, что он,

«будет Немцы с торги и придут на Енисею или в Монгазею, и им (мангазейским воеводам) с ними торговать не велел» (стл. 1053).

Более того, он в конце первого письма спросил царя: велеть ли «немцам» торговать, а русским в Мангазею и из нее «ходить ли?» (там же). И, не дожидаясь царского ответа, во втором (мартовском) письме просил царя запретить плавание — нет, не в Енисей (туда и так никто не плавал, чего сам Куракин не скрывал), а в Обь, в Мангазею. Трудно поверить, но вскоре из Москвы пришло согласие. Воевода тут же объявил в Мангазею о желанном ему запрете.

В оправдание юного царя замечу, что ему было совсем не до сибирских дел. В Боярской думе шла отчаянная борьба «тушинцев» (прежних сторонников «Тушинского вора» Лжедмитрия II) и «пожарцев» (сторонников Дмитрия Пожарского, освободителя Москвы), причем первые явно побеждали. Что еще хуже, Московия была, как мы бы сейчас сказали, в кольце фронтов, и в польском плену пребывал отец царя Филарет, будущий патриарх.

Царская грамота вызвала протест, и возглавили его оба мангазейских воеводы, Иван Биркин и Воин Новокщёнов. Он многократно описан, и мне остается сказать, что протестовавшие однозначно заявили — морем в Обь никакое судно пройти не может, а волок пропускает лишь малые кочи:

«писали к нам из Монгазеи воевода Иван Биркин да Воин Новокщенов: в прошлом де во 124 году, весною, как лед скрылся, посылали они из Монгазейского города на енисейское устье проведывати морского ходу тобольского стрельца Мишку с товарищи, и Мишка де с товарищи, с енисейского устья приехав в Монгазею, в роспросе им сказывали: смотрели де они на море и не могли досмотрити, где бы за льдом вода объявилась». «А как сьехались в Монгазею с промыслов торговые и промышленые всякие люди, и они де Иван Биркин да Воин Новокщенов про тот морской ход тех торговых и промышленых людей роспрашивали. А в роспросе розных городов торговых и промышленых и всяких людей, сто семдесять человек, сказали, по нашему крестному целованью: от Архангельского де города… ходят они в Мангазею… на Карскую губу в Мутную реку, через сухой волок на Зеленую реку и в Обь, да в тазовское устье, а ходят в малых кочах; а через сухой волок суды волочат на себе; а в енисейское устье малыми или большими кочами морем из двинского устья сами не бывали, и из начала про ходоков Руских и никаких иных людей не слыхали».

Зато напомнили из Мангазеи совсем иное:

«А… при государе царе и великом князе Федоре Ивановиче всеа Русии, ходил Москвитин Лука гость с товарыщи проведывати обского устья тремя кочи, и те де люди с великие нужи примерли, а осталось тех людей всего четыре человека; и то де они слыхали, что от Мутные реки и до обского устья и к енисейскому устью морем непроходимые злые места от великих льдов и всякие нужы. А кого де Руских людей от Архангилского города Немцы в вожах наимывали, и про то они не слыхали, и у Карские губы кораблей немецких не видали» (стл. 1061–1062).

Был ли протест в среде московских дьяков? Об этом не пишут, однако факт его очевиден. Достаточно заметить, что приведенная цитата взята из письма, каковое московским дьякам, за подписью царя, вскоре же пришлось направить в Тобольск. Несомненно, что кто-то положил царю на стол не только донесение мангазейских воевод, но и объяснил ему суть дела — Куракин и компания лгут. Царь, видимо, не протестовал, и в Тобольск отправилась царская грамота совсем иного содержания. В ней, помимо изложенного выше, значилось:

«а в челобитной их [Биркина и Новокщёнова] написано, чтобы нам их пожаловать, велети им из Монгазеи к Руси и в Монгазею с Руси ходити поволить болшим морем и через Камень по прежнему, чтобы им вперед без промыслов не быть, а нашей бы соболиной казне в их безторжище и безпромыслу в десятой пошлине убытку не было. И мы торговых и промыш-леных людей всех городов, которые ходят для торгов своих и промыслов в Монгазею, пожаловали, велели им ходити с Руси в Монгазею, а из Монгазеи на Русь болшим морем и через Камень по прежнему» (стл. 1065–1066).

Запрет морского хода был царем отменен, но запрет контактов с «немцами» не только оставлен, но и стал наказуем смертной казнью:

«А будет которых городов торговые и промышленые люди учнут с Немецкими людьми в Монгазею ездити, или с ними торговая, или в Монгазею кто Немецким людем дорогу укажет, и тем людем от нас быти в великой опале и в смертной казни. А однолично б тебе о том велети учинить заказ крепкой» (стл. 1066).

Если бы дело было действительно в «немцах», Куракин мог на этом успокоиться, но нет: в октябре того же 1618 года он писал царю, что Тобольск несет большие убытки от торговли, идущей мимо Тобольска, и просил царя принять меры (стл. 1068). Остальное содержание письма неизвестно, однако и этой цитаты достаточно, чтобы понять, что именно не устраивало его в отмене запрета морского мангазейского хода — отнюдь не воображаемые «немцы», а упущенная крупная выгода.

Если такое поведение богатого помещика кому-то покажется странным, то замечу, что поместья Куракина были в Центральной России, а здесь приходилось жить едва ли не на жалованье, что князю было непривычно.

Царь незамедлительно ответил, что вовсе не хотел обидеть воеводу:

«а положили мы в том морском монгазейском ходу и всякие наши дела на тебя боярина нашего и воеводу на князя Ивана Семеновича, чтобы Немецкие люди на Енисею и в Монгазею дороги не проискали».

Куракину, однако, игра в «немцев» явно наскучила. В июле 1619 года он писал в челобитной царю:

«И в прошлом, государь… году, от Архангилского города в Мангазею, по твоему государеву указу, торговые и промышленые люди на кочах стовары и сзапасы пришли болшим морем многие люди; и я холоп твой писал в Монгазею… чтоб из Монгазеи торговых и промышленых людей, как исторгуютца и с промыслов придут, назад болшим морем не отпущал, а отпущал бы их на Березов через Камень и в Тоболеск, для того, чтоб твоей государеве казне в пошлинах истери не было: толко поедут болшим морем и учнут торговать с Немцы или с Рускими людьми, утаясь…, и твоей государеве казне в пошлинах истеря будет, а сыскать будет про то нечем, потому: городов и приказных людей в тех местех нет» (стл. 1070–1071).

И царь (вот, казалось бы, удивительно) сдался. В ноябре 1619 года он послал Куракину указ, не только не карающий воеводу за самоуправство, но, наоборот, оное узаконивающий:

«И по нашему указу, велено вперед торговым и промышленым всяким людем ездити в Мангазею из Пустаозера и от Архангилского города и ото всех поморских городов в Сибирские городы на Березов город через Камень и на Тоболеск, а назад велено Ездити из Мангазеи теми же дорогами, а опричь тех дорог иными местами от Архангилского города болшим морем на Карскую губу…, а из Мангазеи назад теми же местами ходить не велено» (стл. 1072–1073).

О «немцах» же сказано особо:

«а будет кто с Немецкими людми учнет ездити или в Монгазею дорогу учнет указывая, и тем людем быти от нас в великой опале и в смертной казни» (стл. 1074).

Жестоко? Да не очень — ведь никаких «немцев» не было. Бешеная жестокость, не свойственная, кстати, юному Михаилу, явлена им через 5 месяцев:

«А будет которые Руские люди пойдут в Монгазею болшим морем и учнут с Немцы торговая мимо нашего указу, а тем их непослушаньем и воровством и изменою Немцы или иные какие иноземцы в Сибирь дорогу отыщут, и тем людем, за то их воровство и за измену, быти кажненным злыми смертьми и домы их велим разорити до основания» (стл. 1076).

К счастью, указ этот ни разу применен не был — ибо, опять-таки, в Карском море давно не было «немцев». Теперь, более того, не стало и самой запретной дороги. Ее съел LIA. В мае 1623 года царю из Тобольска писали:

«А острогу меж Мутные и Зеленые реки поставить негде и не в чем, места песчаные да и тундра, и лесу никакого нет»

(стл. 1092).

Однако в ответ на новое требование Москвы тобольские власти снова (прежний отряд пропал без вести) послали туда отряд (большой: 40 человек во главе с тобольским дворянином Яковом Шульгиным) и стали ждать. А в конце декабря бодро отписали царю:

«а как, государь[,] Яков Шулгин с заставы с Мутные и с Зеленые реки с служилыми людми в Тоболеск придет и что у него каких вестей объявится, и мы холопи твои о том к тебе государю отпишем» (стл. 1095).

В Тобольске хорошо знали, что кто не пришел с Обской губы в Мангазею к концу сентября, не придет никогда. А поскольку из Мангазеи ехать в санях в Тобольск никак не больше 11 недель, то подождали 12 недель и сели писать длиннейшую отписку (стл. 1079–1095), ту самую, конец которой приведен выше. Словом, как выяснил сто лет назад Житков (см. выше, с. 29),

Луце-Хавы-то.

У историков Сибири можно прочесть про безуспешные поиски ямальской «заставы» (за этим словом не стоит ни в одном донесении ничего, кроме записи: «и заставу ныне на том месте велели поставить», стл. 1076)[269] и про доносы на таковые поиски «воровского ходу», но и только. На данной основе историки Арктики дружно писали и пишут, будто нечто было построено.

Суть дела

Что побудило московскую власть к этому шагу, можно лишь гадать, чего делать не хочется. Скажу только то, что известно доподлинно.

Молодой царь сам решений не принимал, в правительстве же задавали тон его родственники «романовцы», а также «тушинцы», то есть вельможи, прежде служившие Лжедмитрию II и полякам. Совсем слабой была третья группа — «пожарцы» — сторонники князя Дмитрия Пожарского, кому (среди многих) Москва была обязана освобождением. Разоренная Смутным временем страна нуждалась в помощи союзников, среди которых ведущую роль играли Англия и Голландия — те самые, чьи агенты прежде плавали к Ямалу. Иностранцам раздавались всякие привилегии, в том числе сильно вредившие русским купцам (НБЕ, т. 26, стл. 733–734). Злить их каким-либо запретом было никак нельзя.

Запрет плавать на Обь как раз и толкал бы иностранцев (будь они там в действительности) на поиск прямого пути в Енисей — на то, чего будто бы боялись Куракин и компания. Очевидно, что в Москве этого не боялись, зная, что никто из «немцев» давно востоком не озабочен[270].

Важно, что окончательный запрет принят уже по возвращении Филарета, царского отца, в Москву из польского плена (июнь 1619 г.). Он, прежде тушинский патриарх, удивительным образом стал по окончании Смуты не узником дальнего монастыря, а патриархом московским и подлинным правителем России, жёстким и упорным. Это значит, что беспринципные тушинцы и романовцы соединились, оттеснив подлинных героев Смутного времени (пожарцев). Так на Руси бывает всегда, но Филарет, кажется, превзошел всех: он начисто изъял из архивов все порочившие его прежние документы[271]. Нам остались обрывки, попавшие в архивы Запада.

В таких условиях антизападный акт, каким часто представляют запрет мангазейского хода, был немыслим, и, следовательно, подлинная причина была не в том, на что упирала челобитная тобольского воеводы, а совсем в ином.

О воеводе Куракине зоолог Борис Житков написал:

«Всего вернее, что боярин заботился не столько о государевой казне, сколько о своей собственной» [Житков, 1903, с. 13].

Действительно, Куракин, способный военачальник Смутного времени, одержавший ряд побед над поляками, сам далеко не был чист: якшался с «тушинским вором» (РИБ, док. 93) и даже был назван изменником за краткий союз с королем Сигизмундом. Однако он отделался ссылкой, как раз в Тобольск, в 1615 году, в кресло воеводы (НБЕ, т. 23, стл. 685).

Очевидно, что двое тушинцев (Куракин и Филарет) теперь объединили усилия, не постеснявшись выставить (актом 1619 года) молодого царя игрушкой в своих руках. Могла сыграть роль и личная неприязнь к мангазейским воеводам, возглавившим протест: Новокщёнова, второго воеводу и бывшего простого ссыльного, вельможи вряд ли принимали всерьез, зато первый из них, Биркин, старший воевода, был прежде видным пожарцем.

Борис Михайлович Житков, зоолог и путешественник

Куракину нужно было проявить свой патриотизм, хотя бы для получения разрешения вернуться в Москву. А сам запрет должен был намного расширить возможности его и его соратников брать «посулы» и расправляться с неугодными. Дело в том, что

«главной причиной царского решения о запрете морского хода явилось не стремление оградить Сибирь от иностранцев. В „смутное время“ Мангазейская дорога в Сибирь была одной из основных, по которой передвигалась крестьянская вольница и беглые в далекие сибирские земли. После ликвидации смуты началось наступление крепостников на крестьян и городское население по всей стране […] Чтобы преградить пути прохода беглых крестьян в Сибирь и из Сибири, царским правительством строились вооруженные заставы. „Каменный путь“ по рекам Усе и Соби был трудным и обременительным, обставленным всевозможными налогами и затратами, а поэтому средний, а тем более бедный крестьянин не мог позволить себе такой проездки в Сибирь» (Потапов И. Ф. Красноярск: история в фотографиях и документах. Красноярск, 2007, с. 14–18).

Верно, но на самом деле Ямальским волоком не могло проходить в год больше сотни беглых, а шли они тысячами. Беглые шли, в основном, как раз путем «через Камень», так что именно его и постаралась Москва ограничить прежде всего. Запомним это для очерка 2, а здесь снова замечу, что поведение тобольских властей вскоре же показало их подлинную цель, весьма далекую от прежде заявленной. Вскоре ямальский путь был забыт, так что в XVIII веке, «в отчетах Великой северной экспедиции… название рек Мутной и Зеленой не встречается» [Житков, 1903, с. 11].

Василий Скалой, географ и историк Сибири, описал историю царского запрета и напрасные протесты сибиряков, которых запрет буквально убивал. Странно, что после этого Скалой восславил князя Куракина как мудрого бескорыстного государственного мужа и заключил [Скалой, 1951, с. 45], что

«закрытие морского пути в Сибирь было действительно важным решением, которое вызвало далеко идущие отрицательные экономические последствия… И все же, в полном понимании этого, мы считаем принятые меры своевременным и необходимым историческим актом. Не будь его, не миновать бы сибирскому северу испытать нашествие иностранцев, а быть может и попыток устройства западноевропейских колоний…».

Как говорится, подожги свой дом, чтобы выгнать клопов.

Вряд ли Скалой мог писать это искренне — вернее, что он просто поддакивал позднесталинской политике «железного занавеса» и всегдашней российской боязни иностранцев. Казалось бы, зачем этот курьёз вспоминать, однако и теперь, через полвека с лишним, многие из пишущих верят, что у запрета был какой-то внешнеполитический смысл. Например:

«активность стран Западной Европы по отысканию Северо-восточного прохода, которая особенно бурно проявилась во второй половине XVI в., создавала реальную угрозу политическим и экономическим интересам России в северном регионе Восточной Европы и Азии» [Старков, 1998, с. 45].

В действительности, эта активность уже давно ушла тогда в прошлое (что признал сам Старков), и ничто России в Арктике не грозило, а главное — после Смуты Россия была очень слаба и не могла себе позволить хоть чем-то рассердить Западную Европу[272]. Наоборот,

«правительство не скупилось на привилегии иностранным купцам, принимая… участие в иностранных предприятиях, вредивших торговле русского купечества… Политика, движимая столько же финансовой нуждой, сколько и частным интересом правящих, не могла наложить узду на подчиненную администрацию, злоупотребления которой не сдерживались никаким контролем» (Михаил Федорович // НБЕ, т. 26, стл. 734).

Одним из таких злоупотреблений и видится мне запрет ямальского хода, которого никто на Западе, по-видимому, даже не заметил[273]. А внутриполитические причины явно были. Вот первая:

«В это время наивысшего расцвета достигает северная торговля. В течение полувека… разросся город Мангазея. Но он был внезапно покинут всеми его жителями около 1672 г. Среди причин оставления города важное место занимает продолжавшееся в течение XVII в. похолодание. Одним из последствий изменения климата — понижения температуры и увеличения ледовитости на морских путях — стали трудности осуществления продовольственных поставок».

«Если неустойчивость погодных условий не сразу повлияла на арктические плавания и морской промысел, то крестьянское население Русского Севера тотчас же испытало негативный эффект изменения климата. Интенсивная славянская колонизация Русского Севера, которая продолжалась до конца XV в. и усилилась с татаро-монгольским разорением южных областей, к этому времени останавливается. Снижение активности строительства новых деревень и покидание поселений совпадает с начавшимся похолоданием на Севере».

«На протяжении XVI и XVII вв. происходило массовое перемещение северного крестьянства в Сибирь в поисках лучшей доли… в составе русских переселенцев в Енисейском уезде в 1629–1691 гг. преобладало поморское население».

«М. В. Битов и И. В. Власова также доказали запустение на Севере. Они составили на основе писцовых книг карты расселения в северных землях в XVI–XVII вв., из которых следует, что в начале XVII в. исчезли многие беломорские поселения» [Клименко и др., с. 154–155].

С этим-то бегством крестьян (как от похолодания, так и от еще быстрее нараставшего крепостничества) и боролась власть. Надо полагать, что именно поэтому запрет на снабжение Мангазеи продолжал действовать, хотя сам «тобольский Герострат» скоро лишился должности (был отозван в Москву и жил в своих поместьях).

Оба новые тобольские воеводы, назначенные (одновременно) при отставке Куракина, как раз пытались выяснить возможность прохода Ямальским волоком, и к ним привели знатока. То был Лев Шубин, он прошел этим волоком один раз 20 лет назад (РИБ, стлб. 1087 и далее) — видимо, другого знатока не нашли. Уже это могло навести на мысль, что волоком мало кто пользовался, а подробности рассказа должны были убедить чиновных слушателей, что волок ни в каком отношении интереса (и, тем более, опасности) не представляет.

Основная масса купцов явно ходила в Мангазею иначе. Историк Буцинский назвал один такой путь, самый старый: через реку Кару волоком в реку Щучью (см. выше, с. 19). Поток беглых вряд ли мог двигаться здесь; они, видимо, следовали южнее.

Вторая причина была финансовая. Для завершения борьбы со Смутой отчаянно не хватало денег (войско разбегалось, уходя к казакам), основным же экспортным товаром (а с тем источником денег) стала, в силу развала хозяйства, пушнина. Но если ее поток через Тобольск шел в Москву и, тем самым, контролировался правительством, то мангазейский поток — в Архангельск и Колу, где неизвестно сколько уходило «немцам». Об этом честно говорит царский указ, запрещавший не только ход через Ямальский волок, но и требовавший «объявить торговым и промышленным людям, чтобы они с Немецкими людьми не торговали» (РИБ, стл. 1049).

«Немцы», в отличие от русских чиновников и купцов, платили мореходам звонкой монетой, порохом, свинцом и тогдашней новинкой — кремнёвыми ружьями. Подкупить таможню, годами не получавшую жалованья, вряд ли было сложным делом в Архангельске, а среди Кольских шхер не очень и требовалось. Московская власть прибегла к обычным в таких случаях угрозам, вполне бессмысленным. Тобольская же власть вместо угроз применила для удушения мангазейской торговли действенные меры, давший, как в России обычно, результаты, противоположные ожидаемым, но принятые бюрократией как желаемые.

Итак, московская власть решала внутренние проблемы, решала не всегда успешно, объясняя свои конфузы требованием борьбы с западной угрозой.

6. Восточнее Енисея

В 1590-х годах известна была и река Пясина — это видно из того, что уже Лука знал ее название. По всей видимости, Пясина была открыта путем сплава из озера Пясино [Алексеев, 1941, с. 223]. Восточнее устья Пясины морской берег круто поворачивает на север, и дальше не было никаких сведений 200 лет.

Из Енисея в Пясину проплыть было можно и позже, еще в начале XVII века, что и сделал двинский купец Кондратий Курочкин. В 1610 году он перешел с товарищами из Мангазеи по рекам и волоку в Туруханское зимовье, где они построили кочи и, видимо, в 1611 году отплыли вниз по Енисею. В устье они встретили мощные льды, ждали 5 недель и уже собрались вернуться, но тут южный ветер отогнал льды и позволил проплыть на восток, до Пясины. Они открытий совершать не намеревались (сообщали, что «шли на промысл»), но одна деталь любопытна как исследовательская по существу (РИБ, стл. 1051):

«А как де, государь, лед был в Енисее, и в те поры лед был и в Пясиде, а как из Енисея лед в море унесло, и в те поры лед и из Песиды вынесло».

Значит, кто-то ждал Курочкина в устье Пясины — очевидно, спустившись по ней из верховья (как ждали прежде Луку в устье Енисея), поэтому одновременность и могла была отмечена, а это уже гидрографический факт. Несомненно, что назад отряд возвращался через Пясину, так как морской коридор не мог держаться долго, а ведь промысел требовал значительного времени.

Сведения Курочкина явственно говорили, что дальняя навигация в Ледовитом море невозможна («а лед давной, ни о которую пору не изводится, в толщену сажень тридцети и болше»), что и было верно понято современниками. Однако изложение рассказа Курочкина в донесении Куракина содержит фразу: «проезд с моря к енисейскому устью есть», и Куракин использовал ее как повод для прошения о запрете.

Смелое плавание Курочкина считается датой начала освоения таймырского побережья, хотя это был его конец. Следующая попытка, совершенная в 1616 году по требованию мангазейского воеводы, была безуспешна, причем мангазейцы бежали из устья Енисея в ужасе (РИБ, стл. 1061), что повлекло отказ от мысли использовать устье Енисея. Важно, что тогда было лето средне тёплое, а значит, удача Курочкина, весьма по нынешним меркам скромная, обязана особо тёплому лету (см. график на с. 59, а также графики 4 и 89 статьи [Christiansen, Ljungqvist, 2012]).

Никто не запрещал промысел на Ледовитом море, однако следующим, кто достоверно проплыл из Енисея морем до Пясины и вернулся, был штурман Федор Минин в 1738 году, причем плавал он отнюдь не для промысла, а по приказу высшей власти. Все мореходы, пытавшиеся плыть на восток от Енисея между плаваниями Курочкина и Минина, пропали без вести.

Приложения к очерку 2

1. Ясак, аманат, ясырь и первая полярница

Первой полярницей принято называть Татьяну Прончищеву (см. Очерк 4), чем задается понимание полярницы как участницы русского полярного плавания. Если не требовать, чтобы она сама была русской, то у нее было много предшественниц, и самая, насколько мне известно, ранняя была в ПСФ.

Украшения (медные щитки, трубочки и колокольчики) несомненно принадлежали участнице ПСФ: они были использованы в ее одежде (сохранились следы прикрепления: остатки шнурков и ремешков [Долгих // ИПРАМ, с. 188]), а не взяты в путь для обмена. Они говорят о наличии в ПСФ женщины вполне определенно, тогда как небольшой череп, найденный в избушке, был оценен как женский предположительно. Описанная у Долгих верхняя одежда принадлежит энке или нганасанке[274], а энцы в то время перемещались с Обь-Енисейского междуречья в Пясиду (на Северо-Сибирскую низменность).

Кроме нее, в ПСФ вполне возможно и участие русских женщин, но определенно этого утверждать нельзя, поскольку о них говорят только русские украшения и обрывок роскошной ткани, каковые могли быть крадеными.

Другие известные мне участницы русских полярных плаваний известны позже, так что владелицу энецких вещей вполне можно называть первой на сегодня морской полярницей (увы, безымянной). Первой морской полярницей, известной по имени, на сегодня является Калиба, спутница Михаила Стадухина (см. Очерк 5). Она была, по всей видимости, его ясыркой (пленницей, обращенной в рабство), как могла быть ею и участница ПСФ. Отписки первопроходцев полны упоминаний о ясырках, в том числе и на кочах.

Ясак, аманат и ясырь — ключевые слова при описании (а не измышлении) покорения Сибири. Аманатов не возвращали, а лишь заменяли на новых, поэтому нередко возникал бунт. Иногда туземцам удавалось отбить аманатов силой, но тогда надо было уходить от карателей, уходить с прежних стойбищ, тесня соседей или осваивая земли, дотоле слывшие негодными к обитанию. В Мангазее аманатов держали в тюрьме, держали годами, кормили отчасти хлебом, а больше падалью и гнилой рыбой [Буцинский, 1999, с. 30]. В других местах их предлагали кормить родственникам. Часто они, боясь попасть в плен сами (что случалось), решались совать пищу лишь в особое окно в стене острога, к которой изнутри примыкала аманатская тюрьма.

В отличие от иных народов, чукчи отказывались платить ясак за аманатов, даже в случае их казни. Жестоко и безжалостно? Да, но зато объясачить основную массу чукчей так и не удалось [Зуев, 2009, с. 39–41].

Если аманатами почти всегда были взрослые мужчины, то ясырями — дети и женщины. Этнограф Владилен Туголуков, обычно писавший в рамках принятой традиции оправдания русских, в этом пункте не выдержал:

«Однако, несмотря на строгие предписания, служилые люди чинили на местах полный произвол». Один весьма известный начальник навязывал туземцам свои товары, «а у тех, кто не мог расплатиться за них соболями, забирал жен, дочерей, сестер и племянниц, обменивал их потом у промышленных людей на соболей». «Охотники за ясаком зачастую намеренно создавали поводы для усмирения юкагиров „ратным боем“ чтобы иметь основание захватить военную добычу, в том числе жен и детей… Этот живой товар продавался и перепродавался служилыми, промышленными и торговым людьми наряду с другими товарами. Для него существовал даже особый термин — ясырь» [Туголуков, с. 20].

Огромная доля женщин-ясырок, вырванных из репродуктивной системы племён, была одной из причин вымирания племён. Вот главные:

«диспропорция между числом мужчин и женщин, военные столкновения, смешение с соседними народами, а также эпидемии… привели к резкому сокращению численности юкагиров» (там же).

Почти вся Сибирь была завоевана в XVII веке, когда о внесении какой-либо культуры в быт покоренных народов речь еще не шла, когда общение чаще всего влекло убийство и взятие в аманаты мужчин, в рабство детей и женщин. Мальчиков обращали просто в рабов, а девочек и женщин — в наложниц, поскольку иных путей ни для утоления страсти, ни для размножения у первопроходцев не было. Подробнее см. 4–11, статью «Характер освоения Сибири», а здесь добавлю только одно:

«Еще патриарх Филарет вооружался против того, что русские в Сибири отнимают у инородцев их жен и дочерей… Но несмотря на подобные запрещения, обычай брать в жены и наложницы инородческих рабынь продолжал существовать до времени окончательного замирения Сибири в конце XVIII в.» [Шашков, с. 98–99].

Это важно помнить (а пишущие постоянно как бы забывают): историю следует писать не по заявлениям властей, а по делам. Существенно, что

«именно захват туземных женщин казаками и жестокое с ними обращение были одной из основных причин выступлений аборигенов против московской власти по всей территории Сибири […] именно женский вопрос — вернее отсутствие ответа на таковой — и стал причиной общего неустройства» [Кречмар, с. 312].

Положение стало меняться в XIX веке, не столько от смягчения нравов или власти, сколько от охлаждения ее к ясаку — соболь почти исчез, а страна перестала зависеть от его экспорта еще где-то в XVIII веке. Сборщик ясака перестал быть хозяном жизни, и сибирские нравы стали приближаться к собственно российским, где гарем мог быть, за редким исключением, лишь у помещика.

2. Казна денежная, ювелирная, меховая. Воровская?

Монетная казна ПСФ сходна по соотношению монет с русскими кладами XVII века [Свердлов, 2001]. То, что на острове и у избушки лежали две части одной казны, видно из близости их структур: в обеих монеты разного возраста имеют близкие доли, притом резко отличные от тех, что в торговле. Если бы это были личные деньги разных участников, то в обеих преобладали бы новые монеты, как на рынке. Даный вывод общ для всех вариантов путешествия, излагаемых в Очерке, и нам важно одно: деньги, вероятно, имели единый источник. Он явно не был рыночным, а потому мог храниться до ПСФ долго.

Часть монет найдена лежащей столбиком — видимо, монеты были зашиты в пояс, позже сгнивший в ничто. Все остальные монеты, наоборот, найдены россыпью — видимо, они лежали по карманам. То ли владелец платил спутникам за работу, то ли их разобрали после его смерти, то ли их у него отняли.

Смелее всех обошелся с монетами ПСФ Алексей Бурыкин, известный лингво-топонимист: хотя всем и всегда было очевидно, что они были разбросаны людьми в беде, как попало (следовательно, часть осталась по карманам и для нас утрачена), наш автор выводит из их количества численность экспедиции: 7 человек либо 14. Для этого ему пришлось еще и предположить равное распределение монет по участникам-мужчинам (что для XVII века невероятно), но для женщины половинную долю, да еще неполноценными монетами [Бурыкин, с. 107]. Неравномерное распределение монет по годам он связал с «состоянием торговых дел компании мореходов, которой принадлежала казна» (с. 111).

Мне кажется верным назвать более скромный источник тридцати рублей — итог долгого накопления, какое вела не слишком богатая семья служивых.

Есть у Бурыкина важное замечание, ранее не известное: полушки распределены по времени чеканки совсем не так, как копейки, — чем старше, тем их больше, не только абсолютно, ни по сравнению с копейками тех же лет. Это не случайно, так как эффект виден и на острове, и в избушке. Объяснения данному факту у Бурыкина нет.

* * *

Полярный гидрограф Владилен Троицкий, энтузиаст истории Таймыра, легко собрал на острове Фаддея полкилограмма шерсти, и экспертиза показала, что там примерно половину составил соболь, половину песец [Троицкий, 1991]. Экспертиза комков шерсти, привезенных ранее Окладниковым, дала примерно ту же долю. Тем самым, вне «складов пушнины» (слова Окладникова, брошенные мимоходом[275]) и даже вне раскопа, притом без особого поиска Троицкий собрал остатки меха с десятка или больше особей.

Владилен Александрович Троицкий

Но мех лежал повсюду (в частности, в 19 квадратах раскопа, а всего их 36). Стало быть, там были остатки сотен шкурок вне «складов», а значит, вместе с двумя «складами» — заведомо много больше тысячи. Если кочей было два, то должно было оказаться более двух тысяч шкурок, из них соболей больше тысячи, а вернее, несколько тысяч. Окладников это явно понимал, но не включал в свои выводы нигде прямо. Зато оставил несколько косвенных, например:

«Да и что могло заставить экспедицию с ее драгоценным грузом оставить лучшие соболиные угодья тайги..?» [ИПРАМ, с. 32],

Ответа Окладников не дал, перейдя вместо этого к описанию «орнаментированной сумочки», где и намекнул на ответ: «к востоку от Енисея, в Якутии и на Чукотке, такой орнаментальный стиль совершенно неизвестен» (с. 33). Демонстративно снова пропущена Хатанга; то есть вовсе не из «лучших соболиных угодий тайги», а из южнотаймырской лесотундры уходили, надо полагать за Окладниковым, герои ПСФ, уже обремененные «драгоценным грузом».

* * *

Обычным способом обрести «воровскую соболью казну» был объезд округи разбойником с ватагой под видом государева приказчика, причем ранее, чем приказчик, и собрать ясак. Способ борьбы с этим злом, разорительным для властей и чреватым бунтами туземцев, был со временем найден: власть позволила сборщикам брать ясак сразу и «на государя», и «на себя», то есть, узаконила разбой. (Похоже и немного раньше английская королева Елизавета поступила с пиратами Атлантики.) Если наша ватага и была законной, то атаман (или приказчик) явно набрал «на себя» много больше положенного. И уж совсем беззаконно были, вероятно, прихвачены ценности у богатых русских. Разглядывая ювелирные изделия ПСФ, трудно отделаться от мысли, что они «воровские», точнее — отнятые у богатых владельцев.

Если плавание состоялось в 1630-е годы или позже, то жетоны уже можно рассматривать как деньги, поскольку они обрели хождение в качестве крупной монеты. Тогда нет надобности предполагать наличие западного торговца, да и мореходы могли быть уже иные: в Сибири выросло новое поколение знатоков корабельного дела, не имевших опыта плаваний в открытом море. Этих новых мореходов можно было нанять за меха и деньги, а если они собирались вернуться в Сибирь (что отнюдь не очевидно), то предложить им возвращаться тем же путем или идти посуху «через Камень» вместе с тогдашней волной «охочих людей», бежавших от нараставшего после Смуты крепостничества.

Так это было или иначе, но, согласно Троицкому, известно, что

«В 1648 году промысловики — поморы и стрельцы отряда Ивана Семенова — построили на Хете два больших коча, вышли на них в Хатангский залив и поплыли на восток к реке Анабар».

Они, предположил Троицкий, открыли остров Бегичева и построили там избу (ее нашел в 1908 г. Бегичев). Среди других охотников, допустил он,

«могла возникнуть идея обойти ясачные зимовья, чтобы не платить пошлины и взятки таможенникам. Очевидно, с этой целью около середины XVII века группа русских промышленников пыталась пройти морем от Хатангского залива на северо-запад к Енисею. Их кочи были остановлены льдом… Наличие большого количества пушнины… говорит о том, что они вывозили пушнину на Русь и приплыли к островам Фаддея со стороны Хатанги или Анабара… Возможно, что такое плавание было совершено на тех самых кочах, на которых стрельцы Семенова ходили из Хатанги на Анабар» [Троицкий, 1987, с. 43–45].

По-моему, эти произвольные допущения излишни, а главное, как теперь выяснилось, в годы после плаваний Ивана Семенова не было теплых лет. Однако соображения Троицкого важны как источник серийных фактов, о которых шла речь в прологе.

В печати высказаны о назначении серебра и забавные утверждения. Кто-то писал, будто наши герои везли из Архангельска в устье Лены серебро якутам (чтобы расплавить монеты по прибытии) или даже плыли прямо в Китай. Спорить с этим странно, но приходится, ибо это повторяют. Горсть копеек для таких целей ничтожна (особенно, если потерять больше половины стоимости при переплавке), русские узнали устье Лены намного позже, чем было освоено устье Хатанги,[276] серебро же обрабатывать в тундре никто не умел. Это умели южные якуты с верховья Лены, но не тундровые. А чтобы продать китайцам соболей, следовало с нижнего Енисея плыть вовсе не в Ледовитое море, но на юг, в устье Ангары, куда китайцы возили в те времена шёлк и чай, каковые шли затем в Россию. Там же, кстати, можно было продать южным якутам серебро.

Самое недавнее и, пожалуй, не менее забавное размышление о ПСФ поведал А. А. Бурыкин — автор, в остальном серьезный. Страстотерпцы под его пером обратились в сказочных героев, бороздящих моря без затраты усилий и времени, подобно богам у Гомера. Например:

«Примерно в 1619–1620 гг. во время навигации (летом или ранней осенью) коч с командой из 7 человек… шедших от устья Оби и далее от устья Енисея на восток, сел на мель или был затерт льдами у острова Фаддея» [Бурыкин, с. 112].

Как мы знаем из Очерка 1, в те годы уже никто восточнее Ямала не плавал, но те, кто плавал немного раньше, тратили всю навигацию на путь либо от Оби до Енисея, либо от Енисея до Пясины. Те, кто мог быть занесен бурей восточнее Пясины, погибли бы близ нее, не имея средств зимовать, а если бы чудом выжили, поплыли бы назад, на запад. Берег за Пясиной круто поворачивает на север, где новых запасов, взамен истраченных, никак не сделать.

Столь же сказочным образом (допускает тот же автор), его герои могли попасть с острова Фаддея Северного на Новосибирские острова, и опять — не тратя ни припасов (давно истраченных), ни времени (весьма короткого лета).

Впрочем, удивляться не стоит, поскольку перед нами всего лишь продолжение давней традиции. В Очерке 5 мы увидим, что Семен Дежнев якобы смог в коче, то есть в большой лодке (а не в корабле, способном лавировать и плыть в бурю), в одну навигацию обойти вокруг всей СВ Азии. Так что Бурыкин даже не самый смелый. В том же Очерке мы узнаем, что совсем уж отчаянный историк Арктики, Б. П. Полевой, «открыл» героя, якобы проплывшего за два летних месяца из устья Лены в устье Анадыря, по пути, между делом, торгуя в реках. Осенью этот герой (звали его Иван Рубец) открыл заодно и полуостров Камчатку, и не только открыл, но (гулять так гулять!) решил до зимы подняться по реке Камчатке, дабы узнать, длинна ли она. И поднялся-таки до верховья — видимо, Полевой не знал, что на одно это нужен был тогда целый сезон.

Ювелирные изделия таймырских находок [ИПРАМ, табл. XIV]. Основная их часть не могла принадлежать простым труженикам (перстни 2,3, 5 — печатки [ИПРАМ, с. 153], инструмент приказчиков и целовальников); многие украшения женские и, в основном, русские. На кресте 25 видны пазы от четырех драгоценных камней

3. Мыс Колчак, или: Здесь они могли зимовать

Обходя по берегу остров, названный позже его именем (см. карту на след, странице), Никифор Бегичев вел дневник. Под конец пути он, между прочим, записал:

«Стали возле разваленной избы. Неизвестно кем это было и когда построена изба. Видно постройка была очень давно и не инородцами. Я нашел в избе пять топоров, на подобие алебард и шахматные фигуры, сделанные из мамонтовой кости» [Бегичев, с. 77].

Вот и всё, что он написал о своей замечательной находке, и никого к ней не привлек. Жаль, находка могла быть не хуже тех, что у мыса Фаддея. Сейчас, через сто лет, там вряд ли стоит что-то искать — на том же, примерно, месте нынешняя карта показывает охотничью избу, а это значит, что остатки древней избушки давно сгорели в печи, остальное затоптано. Впрочем, саму площадку найти нетрудно, поскольку Бегичев, гуляя, ходил отсюда к проливу на юге:

«Простояли здесь неделю. Море взломало в проливе лед… Нам по льду было идти уже нельзя, да и пройти оставалось недалеко». Бегичев отправил помощников с оленями «через тундру прямым путем перерезать мыс…. а сам пошел пешком, обойти вокруг мыса. Южная оконечность острова обрывается каменистым высоким берегом. Я дал ему название мыс Колчак» [Бегичев, с. 77–78].

Словом, надо идти от скал мыса Колчак на север, идти близ берега и искать следы стоянок между скалами с юга и отмелью с севера (см. карту).

Всё же, сказанное Бегичевым весьма содержательно: изба была русской, видимо, зимней (иначе он назвал бы ее поварней); топоры были похожи на алебарды, но не алебарды — вероятно, это были, как и в ПСФ, обычные тогда рабочие секиры. И еще там были шахматы, притом местного изготовления. Этого достаточно, чтобы сопоставить вещи у мыса Колчак и у мыса Фаддея.

Мыс Колчак лежит в стороне от естественного пути из Хатанги вокруг Таймыра, и это, возможно, привело Троицкого к той мысли, что плавание было со стороны Лены. Но он не учитывал (как не учитывали и другие авторы) возможности объединения двух групп (хотя составной характер отряда ПСФ бросается в глаза). Одни могли плыть из Хатанги, другие из Усть-Оленька (см. п. 11 Очерка). Как обычно, ответ на одни вопросы порождает другие. Где могла состояться встреча? Кто из них зимовал в бегичевской избе? Как могли оказаться брошенными пять топоров? Тут снова возможны варианты.

Второй избы там не было, а значит, зимовавших было немного, их вёз один коч или даже лодка. Забыть пять топоров невозможно, а значит, вещи, нужнейшие для обмена, были оставлены как лишние. Видимо, последние обитатели освобождались от непосильного груза, а это наводит на мысль, что они пришли на коче, а уходили налегке, по льду на материк. Это могли сделать те, кто спасся с острова Фаддея Северного, но могли и другие, нам не известные.

4. Бегство с острова Фаддея Северного

Почему это бегство произошло, никто, насколько мне известно, не обсуждал, а без этого невозможна единая картина (точнее, целостные версии) всего трагического плавания. Попробую перечислить возможные причины спешного отбытия и предполагаемые действия людей.

Причина была либо естественной, либо мистической (их могло напугать что-то непонятное). Естественная причина была либо природной, либо людской, а природная была либо живой, либо неживой.

Живой могли стать звери. Для стаи волков не видно предмета интереса на этом почти бесплодном островке, но можно представить стаю белых медведей с разъяренной медведицей[277], которая напугала путников настолько, что они никогда не вернулись за вещами[278]. Хоть и странно, как это путники все вместе оказались около лодки отрезанными от вещей и оружия.

Между мысами Колчак и Нордвик 10 км

Возможна людская причина бегства — беглецы заметили парус (то могли быть промысловики) и заподозрили погоню. Ушли быстро (основная часть меха не разложена), пользуясь тем, что парус было видно намного раньше, чем их собственную лодку без паруса. За вещами не возвращались до ухода чужого судна, а затем море уже могло не пустить к острову. Совпадение двух ватаг в столь отдаленной и безлюдной акватории удивительно, но не слишком, поскольку мы не знаем истинной степени безлюдия региона в то время. К тому же наши путники, вероятно, как мы знаем, плыли в особо теплое лето.

Возможны неживые причины. Самая простая догадка — коч сошел с мели и стал уплывать в море, таща за собой якорный камень (если коч построен на Хете, то железного якоря на нем не было), так что людям осталось только прыгнуть в целую лодку и догонять его. Вторая лодка, без вёсел и разбитая, осталась на острове. Покинутые ценные предметы говорят, что либо перегруженная лодка затонула, не достигши коча, либо коч с людьми был унесен бурей и льдами так далеко, что не было возможности вернуться. Слабое место догадки — вовсе не нужно участие всех людей, чтобы вернуть уплывавший коч.

Другая версия: люди прибыли на остров без коча, везя в двух лодках весь скарб, и одну лодку разбило. То из вещей, что удалось спасти, выложили для посушки вместе с обломками лодки. Забрать вещи на вторую лодку (тоже гружёную) не могли, но забрали всех спасшихся людей. За грузом собирались вернуться, но не сумели. Слабое место: зачем так спешили отплыть? Потерпевшим крушение надо было обсушиться у огня, а следов древнего очага нет.

Эту трудность снимает догадка Окладникова: «не море ли выбросило все это имущество вместе с плавником и обломками разбитого судна?» Вещи разложены, а значит, люди со второй лодки разбирали и раскладывали для просушки то, что выбросило море (возможно, что никто с первой лодки не спасся). В таком случае вполне естественно, если путники, разложив не их вещи на просушку, пошли ловить рыбу (на юго-западном берегу острова найдено древнее грузило [ИПРАМ, с. 20]), намереваясь вернуться за ними, но не смогли.

Не пытаясь выбрать какую-то одну из версий, замечу всё же, что версии, допускающие отсутствие коча у островов Фаддея, лучше сопрягаются с допущением речного (юго-западного) пути наших героев к мысу Фаддея (см. п. 7 Очерка), чем морского. Общим у всех высказанных здесь версий является то, что спешное оставление острова вполне объяснимо и что избушку в бухте Симса строила небольшая часть людей — те, что уплыли с острова.

5. Лодки

Нам точно известны две лодки: остатки одной обнаружены на острове Фаддея, другой у избушки. Увы, существенная часть первой сожжена гидрографами в 1940–1944 годах, о чем в ИПРАМ много упоминаний мимоходом, а вторая уничтожена ими целиком.

Остатки первой лодки описаны в ИПРАМ вч етырех не состыкованных статьях (А. П. Окладников, с. 18; М. И. Белов, Ф. М. Шелдинг, А. И. Зубков), описаны поверхностно, фотографии обломков неинформативны (пояснений к ним нет, большинства упомянутых в текстах деталей не видно), а изображения некоторых важных обломков нет вовсе. Как и весь сборник, статьи несут следы спешки: к предварительному эскизному описанию добавлены окончательные выводы, отнюдь не всегда следующие из текста. Всё же, можно с некоторой определенностью заключить, что лодка имела следующие свойства.

1) Это была настоящая шлюпка около 6 м длины, с килем и форштевнем, со шпангоутами, закрепленными в балке киля. Доски обшивки крепились к шпангоутам проушинами на досках и деревянными нагелями, т. е. вполне профессиональными поморами.

2) Однако она построена явно не на верфи, где обычен запас однородного строевого леса, а из подручного материала. Так, кокора[279] для форштевня и носовой части киля взята из осины (слишком мягкой), а обшивка собрана из разных пород дерева.

3) Построена на удивление основательно: например, есть проушины, а они требуют много труда и большого запаса не только времени, но и древесины (при обломе проушины при стесывании доски надо начинать доску заново).

4) Построена никак не на таймырском берегу (где в плавнике преобладает лиственница и практически нет осины), а много южнее, где осина преобладает.

5) Лодка почти не была использована: не видно следов гниения, даже на легко гниющих деталях. Наблюдаемое разрушение их — почти исключительно за счет ветра и трения.

Всё это вместе исключает возможность как ее изначальной принадлежности кочу, построенному на плотбище (верфи), европейском или сибирском, так и ее изготовлениия в пути, взамен утраченной. Вернее допустить, что лодка построена в ходе долгой зимовки в зоне разнолесья, что возможно южнее Хеты (вероятно, на Котуе). И прибыла она к мысу Фаддея посуху — либо на палубе коча, но почему-то почти не применялась, либо поставленная на пару саней.

Далее (в Повести) мы узнаем, сколь последнее обременительно, но в ПСФ лодка как минимум вдвое легче. На Таймыре собрать многих людей с оленями или собаками было крайне трудно, но исключить такой вариант нельзя — наши путники могли платить щедро, и притом весьма нужными товарами.

Если принять юго-западный вариант, то привезенная лодка могла быть, по всей видимости, единственной, тогда как остальные пришлось изготовлять на месте. Поэтому полное уничтожение второй лодки гидрографами — утрата невосполнимая и особенно досадная. Замечу лишь, что их начальник А. И. Косой вспомнил (с чужих слов) сожженую у избушки лодку как плоскодонку. Это — то самое, что можно было сравнительно быстро сколотить на месте из самодельных досок (железные гвозди у путников были: один найден на острове), используя для конопатки мох и жир.

Была ли плоскодонка у избушки той же самой лодкой, на которой уцелевшие путники покинули остров Фаддея, неясно. Если нет, то лодок было как минимум три. Кроме того, в ИПРАМ дважды мельком замечено, что остатки на острове Фаддея могли принадлежать двум лодкам. Это утверждал и капитан «Якутии» Александр Белугин [ИПРАМ, с. 9], помогавший Окладникову. Если так, то число лодок могло достигать четырех, и лодки могли быть основным транспортным средством ПСФ.

6. Бегичевские таймырские параллели

Никифор Бегичев, «последний землепроходец», хорошо известен (в частности, см. Повесть). Его воспоминания до сих пор не изданы, и это понятно — текст местами бессвязен. Видно, что автор сам не писал и не диктовал, а рассказывал, что писавший, не поспевая, пропускал слова, а то и куски фраз, надеясь вписать их позже, но не всё вписал. Точнее, он впоследствии вписал даты, вёрсты и градусы из бегичевского дневника (часть его сохранилась), но и только. Приходится додумывать, это ненадежно, поэтому все, кто пользовался этими воспоминаниями, ограничивались отдельными фрагментами, сколько-то цельными и понятными. Увы, нам придется последовать их примеру, однако можно и нужно привлечь места, до сих пор не использованные.

К теме таймырских исторических параллелей относятся два эпизода. Первый произошел в поселке Хатанга в феврале 1909 года. Бегичева, вернувшегося с летнего промысла, пригласил к себе главарь недавно прибывшей в Хатангу шайки из 18 беглых убийц и грабителей. Он ходил в мундире полицейского пристава (видимо, им же убитого) с орденами, и это заставило меня вспомнить атаманскую булаву в бухте Симса и рассказать здесь сам эпизод.

Шайка бежала в Арктику, беглецы, не понимавшие географии (хотя у трех было среднее образование), просили Бегичева проводить их до Америки (!). Он объяснил невозможность этого и предложил им весной пробираться реками и лесами до ленских золотых приисков — с деньгами и оружием это возможно, а там можно затеряться среди старателей, сделать себе паспорта и уехать.

«И этот путь им очень понравился», пишет Бегичев. Но они решили ждать весны, и их настиг отряд из офицера и 17 солдат. Несмотря на равные силы, 6 разбойников («которые посмелее») были убиты, живые сдались, были отвезены в Красноярск, где троих приговорили к каторге, а остальных повесили (напомню, был пик «столыпинской реакции»). Впоследствии Бегичев размышлял:

«Я очень об них сожалел. Некоторые ребята очень были хорошие, со мной они обходились очень вежливо. В заключение скажу, если бы из них был хотя бы один человек знающий, то они бы ушли и добрались бы благополучно до Бодайбо, а там бы и скрылись. Но для этого надо людям быть, чтобы ни перед чем не останавливаться, а они боялись пуститься в путь лесами, где ни один человек никогда не проходил» [Бегичев, с. 87].

Те, у мыса Фаддея, не побоялись, и кто-то, может быть, спасся. Кто мог спастись, а кто нет, проясняет второй эпизод. На остров, ныне носящий его имя, Бегичев ходил с двумя спутниками, это были Николай Семенов и Ефим Горкин. Оба не были ни новичками, ни слабаками, а остров полюбили настолько сильнее «большой земли», что в 1912 году решили зазимовать там еще раз, после отъезда самого Бегичева. Напрасно он напоминал им: «вы промышленники неважные и из вас [за] все время… ни один не убил диких оленей» — они были уверены, что всё смогут сами.

В итоге оба, съев привезенные с материка припасы, умерли с голоду. Они сумели оставить записки. Согласно Бегичеву,

«В дневнике своем пишет Горкин, если бы вы были, Никифор, Алексеевич, то с нами этого никогда бы не случилось. А также пишет Семенов, когда был Бегичев, то у нас был полон амбар жирного мяса… а теперь у нас нет ничего и мы напрасно понадеялись на себя» [Бегичев, с. 97].

Сделаем скидку на некоторое самолюбование Бегичева, вполне оправданное, примем это свидетельство как истинное и тогда поймем, насколько могут переоценить свои возможности даже опытные полярники. Если и на не слишком северном острове, изобильном дичью, хорошо снабженные охотники не смогли выжить самостоятельно, то что говорить о троих беглецах в шатучей поварне у мыса Фаддея? Шансов у них явно не было никаких.

7. Малый ледниковый у мысов Челюскин и Фаддея

Иногда пишут, что мореходы могли обогнуть мыс Челюскин в какое-то особо удачное лето. В самом деле, Курочкин успешно проплыл дальше всех в особо теплое лето, так не могли ли и наши герои совершить нечто сходное у мыса Челюскин? Рассмотрим данную версию.

Даже в самые теплые годы, бывавшие в ходе LIA, едва удавались куда более легкие плавания в куда более доступных местах, нежели у северного берега Таймыра; на нем же неизвестно ничего, кроме «древних огнищ» у мыса Лемана при входе в залив Миддендорфа (см. с. 32).

Малый ледниковый период по данным озёрных отложений

[Большиянов. Павлов. 2004. с. 49]

Тот факт, что кто-то побывал там задолго до ДКО (пришедшей сюда в санях), поразителен, однако едва ли те герои могли быть успешны: попасть сюда, вдали как от Пясины, так и от Нижней Таймыры, они могли только осенью, но следов стоянки, а тем более зимовки, нет. Очевидно, что они, отдохнув, отсюда уплыли, однако добраться до подходящего места зимовки (второй или третьей?) уже едва ли могли. У СВ берега Таймыра было иначе, там плавали: кроме ПСФ, погибшего, но о тавившего след (избу), известна изба на мысе Петра, и ДКО дважды проходила тут успешно на корабле.

Впрочем, все эти рассуждения будут излишни, если будет аккуратно показано отсутствие открытой воды у северного берега Таймыра в течение всего времени, когда данное путешествие могло состояться. К сожалению, нет данных о палеотемпературах около самого пролива, но данные диаграммы, приводимой здесь, ясно говорят, что во всем регионе LIA протекал устойчиво.

Рассказ Курочкина дает понять, что проходимость моря была совсем мала: лишь сильный южный ветер в конце лета образовал прибрежный канал, позволивший ему пройти из Енисея в Пясину (обратный путь был, несомненно, совершен по Пясине). Что же касается мыса Челюскин, гораздо более северного, то там потепление 1610–1620 годов вообще, по нынешним данным, не удается заметить. И это понятно — климат тех мест достаточно самобытен [Болыниянов, Макеев, 1995; Романенко, Шиловцева, 2004], но это значит лишь, что нужно исследовать именно эту местность.

Там нет и не было (в историческое время) деревьев, так что анализ климата по годовым приростам невозможен, но есть данные о накоплении донных осадков в озёрах — как к северу от мыса Челюскин, так и к югу от него. Чем короче летний период открытой воды и стока, тем тоньше слой годовых донных отложений. Для озера Изменчивое (юго-запад среднего острова Северной Земли), которое и ныне редко освобождается ото льда полностью, ежегодные отложения оказались для всего LIA вдвое тоньше нынешних. Оно на 140 км северо-западнее мыса Челюскин, однако сходную картину дают и два озера центрального Таймыра. Наоборот, потепление в 1610-х годах на диаграмме заметно лишь южнее Таймыра (озеро Лама близ Норильска).

Более подробные и несколько иные сведения желающий может найти в прекрасной дипломной работе Елены Александровны Морозовой «…Палеоклимат арктических озер», выполненной на кафедре геоморфологии Петербургского университета в 2009 году. Для примера ниже приведены оттуда фрагменты графиков скорости осадконакопления за последние 400 лет для двух озёр Центрального Таймыра. Картины достаточно различны, однако обе показывают некоторое потепление 370–400 лет назад, то есть ранее, чем на графике из п. 12 Очерка. Различие данных для близких объектов можно видеть и в работе [Мыглан, Ваганов].

Все эти измерения проведены вдалеке от мысов Челюскин и Фаддея, а различие климатических проявлений бывает, как видим, велико даже в близких местах. Так что более точно можно будет узнать тогдашнюю климатическую обстановку у мест гибели ПСФ только тогда, когда будут получены данные для их ближней окрестности. Для этого, при нынешних способах реконструкции палеоклимата, проще всего исследовать донные отложения хотя бы одного из двух озер (Анучина и Эльга), лежащих близ моря между мысами Челюскин и Фаддея.

озеро Левинсон-Лессинга

озеро Щель

Оба расположены к западу от озера Таймыр

Варвохронология: измерение времени путем подсчета пар тонкого (зимнего) и более толстого (летнего) осадков. Годы отсчитаны от современности (0) в прошлое.

Приложения к очерку 3

1. Мученица Евдокия и великомученик Степан

Так назвал их недавно историк-публицист Вольдемар Балязин[280]. Он перепутал все детали, какие мог, однако общий дух отношений влюбленных и жуткую обстановку сыска осветил блестяще. И, главное, впервые прямо назвал Евдокию мученицей, а Степана великомучеником. По-моему, Евдокию тоже следует именовать великомученицей — хоть ее не ломали на дыбе и не сажали на кол, но почти вся ее жизнь была такой страшной пыткой, что понять не могу, как она смогла сохранить рассудок. Иные сходили с ума от куда меньшего.

Почитатели Петра I лишь ругают ее, полагая, что она была годна только для опалы, а его противники, наоборот, видят ее европейское воспитание, поразительную духовную стойкость, способность противостоять жестокостям мужа и никуда не годное отношение самого Петра к ней и их сыну. Одно очевидно: как жена она явно не подходила Петру, и его мать, царица Наталья Кирилловна (Нарышкина), совершила трагическую ошибку, выбрав строптивому сыну эту невесту. Кстати, обе царицы (Наталья и Евдокия) получили необычно хорошее по тем временам воспитание, так что уверения казенных историков в их отсталости как причине бед Евдокии представляются надуманными.

Равнодушие Петра к жене и сыну постепенно переросло в ненависть. В 1697 году он сослал жену в суздальский монастырь, никак это не объяснив и напоказ унизив ее: не дал на ее содержание ни копейки, да еще и преследовал тех, кто кормил ее и одевал. Это никак не объяснить, и об этом уже сто лет не пишут. Разлучив ее с сыном, царь долго был чужд его воспитанию (назначил ему учителя лишь через 3 года, и то негодного, а более хорошего учителя вскоре отослал за рубеж), так что указания историков на старомодное воспитание Алексея во многом верны. Однако повинен в этом целиком его отец, и уж никак не мать, хотя о ее вине как раз пишут часто.

Евдокия отказалась быть монахиней и носила светское платье. Несмотря на вздорный нрав, заслужила общее уважение твёрдостью позиции, и многие, в том числе епископ Досифей, величали ее царицей. Они обеспечили ей скромную, но достойную жизнь в монастыре, за что были позже жестоко наказаны; многие изувечены и казнены. См. книги: [Витберг; Есипов; Синицын].

* * *

В июле 1709 года майор Глебов был послан для набора рекрутов в Суздаль, где встретился в Покровском монастыре с Евдокией. Их пламенная любовь (сохранились письма) длилась 2 года, затем продолжалась в переписке.

В начале февраля 1718 года оба были арестованы по Суздальскому розыску (см. 4–11), Глебов был пытан чудовищно, но «ни в чем не винился, кроме блудного дела» (следователь Скорняков-Писарев и другие требовали признаний о связях его и Евдокии с ее сыном, царевичем Алексеем). 14 марта 1718 приговорен министрами к жестокой казни, его имения конфискованы. Преступления в тексте приговора названы расплывчато: «за сочинение писем к возмущению народа и к поношению» царя (но в архиве их нет, и допросные листы их наличия не подтверждают, скорее наоборот[281]), «да и потому еще, что с бывшею царицей старицею Еленой жил блудно». (То есть: «блуд» признан не причиной приговора, как пишут многие, а лишь отягчающим обстоятельством.)

Назавтра на Красной площади он был посажен на кол. К нему были приставлены 3 попа для принятия «покаяния» (т. е. признания вины, которую он до конца отрицал), и он просил их (в полночь, на 10-м часу казни, корчась на колу) причастить его, но безуспешно — сам царь наблюдал за казнью Глебова всю ночь с перерывами (удалялся в Кремль, чтобы согреться и выпить).

Евдокия достоверно подвергнута чудовищным моральным пыткам и угрозам, а, по некоторым сведениям, также и выпорота. Ходил слух, что на допросе она уверяла, будто хотела, по смерти Петра, выйти замуж за Глебова и жить частной жизнью. Несмотря на нелепость слуха (Глебов был женат на ее подруге Татьяне, и следствие не смогло выявить никаких размолвок между этими женщинами, а ведь такой брак потребовал бы устранения Татьяны), казённые историки приводят его как реальное намерение Евдокии и некоторые даже оправдывают этим все жестокости царя к ней и Глебову.

У тех же историков бытует уверение, что царь не опускался до участия в пытках и что только особая важность дела царевича побудила его к хождению в застенок. Это не так: он хаживал туда еще отроком (описано в романе «Петр Первый» А. Н. Толстого), да и Устрялову попалась в розыскных листах пыточная запись, где маловажный свидетель был «пред царским величеством спрашивай» [Устрялов, 1859, с. 220]. В литературе разбросаны и иные факты[282].

По прочтении дел Алексея и Глебова надо признать, что Петр попросту любил мучать, и в этом видится одна из причин того, о чем у нас идет речь.

Иногда пытку проводили прямо в зале суда, и неудивительно, что судьи никогда не отказывали царю в искомом приговоре. Киевский церковный историк Филипп Терновский в отзыве на книгу Устрялова писал:

«Фактически заговор не существовал; но общее расположение умов было решительно не в пользу государя; в народе существовало общее недовольство». [Терновский, с. 21].

Что касается научного подвига Устрялова, то он остался без рассмотрения историков. Как том об Алексее смог появиться? Только ли дело в маскирующем бесцветном предисловии и в безобидности прежних томов? Почему и по чьей воле Устрялов вскоре был уволен и не смог дописать свой труд?

Известно, что старый царь с разрешением даже на публикацию безобидных томов медлил, а молодой царь разрешил публиковать все (видимо, не открыв рукописи 6-го тома), с чего, можно сказать, и началась эпоха Великих реформ. С этой позиции увольнение Устрялова есть элемент сворачивания реформ.

Историки писали и пишут так, будто крамольного тома устряловского труда не было. Писали, правда, о «шаткости воззрений» Устрялова, однако надо бы, по-моему, вести речь о другом — о возможной смене его взглядов по мере ознакомления с документами и, быть может, о пробуждении совести.

2. Казимир Валишевский о гибели царевича Алексея

(приводимый текст взят из различных изданий его книги; ссылки на использованные им источники можно найти в издании [Валишевский, 1912] на с. 574–582)

Однако драма еще не кончилась. Она осложнилась последним эпизодом, самым мрачным, загадкой, наиболее темной из известных истории. Приговор не был приведен в исполнение. Алексей умер раньше, чем отец его решился предоставить правосудие его течению или помиловать сына. Как он умер?

VII

Официальная версия такова:

«Выслушав чтение приговора, Царевич был поражен чем-то вроде апоплексического удара; приведенный в чувство, он пожелал увидеть отца, еще раз в его присутствии покаялся в своих преступлениях, получил его прощение и через несколько минут испустил последний вздох».

Петр, как утверждают документы, исходящие из того же источника, был склонен помиловать его, но

«в этой неуверенности и неприятном волнении Всемогущему Господу, святые решения которого всегда справедливы, угодно было по Своей божественной доброте избавить государя и его империю от всякого страха и от всякой опасности».

Затем тело царевича было в продолжении недели выставлено напоказ,

«с разрешением всем его осматривать, дабы убедиться, что он умер естественной смертью».

Следовательно, существовали сомнения в «естественной» смерти царевича[283]. Не только сомнение, но категорическое утверждение другой развязки встречаем мы во всех остальных сообщениях современников о случившемся. Существуют только разногласия в способе насильственной смерти. […]

Наиболее подробные рассказы принадлежат Лефорту[284], позднее советнику саксонского посольства, состоявшему в то время на службе у царя, и графу Рабутину, заместившему впоследствии Плейера[285] на резидентском посту. У них разногласия встречаются лишь относительно второстепенных пунктов.

«В день смерти царевича, — повествует Лефорт, — царь в четыре часа утра в сопровождении Толстого отправился в крепость, где в сводчатом подземелье находилась кобыла и остальные приспособления для наказания кнутом. Туда привели несчастного и, подняв его, дали ему несколько ударов, причем, за что не могу ручаться, хотя меня в том уверяли, отец нанес первые удары. В десять часов утра повторилась та же история, и к четырем часам царевич был настолько истерзан, что умер под кнутом».

Рабутин говорит более утвердительно и указывает также на причастность к делу Екатерины. Петр ударил сына и,

«не умея хорошо управлять (кнутом), нанес так удар, что несчастный сейчас же упал без сознания, и министры сочли его мертвым. Но Алексей лежал только в обмороке, и, видя, что он приходит в себя, Петр сказал с досадой, удаляясь: „Еще черт не взял его“. Очевидно, он предполагал возобновить свою работу. Екатерина избавила его от этого труда. Узнав, что царевичу лучше, и посоветовавшись с Толстым, она послала к узнику придворного хирурга Хобби, открывшего ему вены. Петр, предупрежденный, пришел взглянуть на труп, покачал головой, словно догадываясь о случившемся, и ничего не сказал».

Эти свидетельства имеют заслугу ужасного согласования с документом бесспорной правдивости — с записной книгой с. — петербургской гарнизонной канцелярии, в которой велась изо дня в день запись всего происходившего в крепости, где разыгралась драма. Там мы читаем следующие подробности:

«14 июня привезен в гарнизон под караул царевич Алексей Петрович и посажен в раскат Трубецкой, в палату, в которой был учинен застенок. 19-е — в этом помещении дважды происходили пытки, с полудня до часа и с шести часов вечера до девяти; на следующий день снова пытки от восьми часов до одиннадцати; 24-е — пытки происходили дважды, первый раз с десяти часов утра до полудня, второй с шести до десяти часов вечера. 26-е — снова пытки в присутствии царя, с восьми до одиннадцати, и в тот же день в шесть часов вечера царевич скончался».

Таким образом, в этом отношении установлена полная достоверность того, что даже после осуждения Алексей подвергался пыткам. […]

Наконец, резкий характер развязки, при вероятном вмешательстве какого-то насилия — топора, яда или чрезмерных пыток, — по-видимому, вполне подтверждается весьма знаменательным случаем. Перехваченное, подобно донесению Плейера, донесение де Би[286] навлекло на его автора жестокую немилость; произведено было дерзкое вторжение в его жилище в нарушение общепринятых дипломатических обычаев. […]

И, в сущности, с исторической точки зрения нам кажется довольно безразличной действительная причина, повлекшая исчезновение несчастного царевича. Нравственно Петр, во всяком случае, остается за нее ответственным. В этом процессе, где были судимы одни намерения, планы царя не подлежат сомнению: он хотел во что бы то ни стало избавиться от сына, и эта зловещая черта наложила на него свой отпечаток навеки. Его поведение после события также исключает всякую попытку извинения. В журнале петербургского гарнизона и в частных записках Меншикова мы находим подробности времяпрепровождения первых дней после трагической развязки, заставляющие содрогнуться:

«27 июня (следующий день после смерти царевича): после обедни у церкви Св. Троицы и благодарного молебна о Полтавской баталии пополудни во 2 часу была пущена для сигнала ракета, по которой палили с крепости…. Того же числа в девять часов пополудни тело царевича из Трубецкого раскату вынесено в губернаторский дом, что в гарнизоне.

28 июня. Тело царевича пополуночи в 10 часов вынесли к (церкви — Ю. Ч.) Троицы, где и поставлено.

29 июня. В тезоименитство Его Величества (после обычного богослужения и пальбы) спущен в адмиралтействе новопо-строенный корабль „Лесной“, который построен Его Величеством собственным тщанием, где изволил быть и Его Величество и прочие господа сенаторы и министры, и веселились довольно».

В депешах от 4 и 8 июля Петр также сообщает об обеде, данном по этому случаю в Летнем дворце, о ночном празднестве и фейерверке. Спрошенный членами дипломатического корпуса относительно ношения траура, канцлер дал отрицательный ответ, потому что царевич умер, как преступник. И имперский резидент (Плейер — Ю. Ч.) утверждает, что если Екатерина выказывала некоторую печаль среди этих кощунственных развлечений, то Петр казался веселым, как всегда. Даже от этого высшего оскорбления не была избавлена печальная участь сына Евдокии… [287]

Петр сохранил свое хорошее расположение духа. Месяц спустя после катастрофы, 1 августа 1718 года, в письме к Екатерине из Ревеля веселым тоном, с видимым удовольствием переживая воспоминание, он утверждает, что собрал улики, еще более важные, чем все остальные, до сих пор полученные, изобличающие того, кого уже нет на свете. Алексей будто бы пытался вступить в соглашение с Карлом XII. В конце года по приказанию государя была выбита медаль с изображением царской короны, парящей в воздухе и освещенной лучами солнца, пробивающимися сквозь тучи. Внизу надпись «Горизонт очистился».

3. О казнях и телесных наказаниях

Историк права Сергей Викторский, в общем, ценивший Петра, уделил, однако, 26 страниц одному лишь описанию «того, за какие же преступные деяния, прежде необложенные смертной казнью, эта кара угрожает в первую четверть XVIII столетия» [Викторский, с. 146]. Например, задержка доставки почты.

Новшества Петра в области телесных наказаний Александр Тимофеев перечислил всего (!) на трех страницах; зато у него мы находим и вывод об их бессмысленности:

«Возлагая надежды на страх и жесточь, Петр Великий упустил из виду, что… боязнь кнута или казни перевешивалась чрезмерной тягостью существования». «Яркий пример этого представляют указы, имевшие целью предупредить побеги из армии». А именно, указ 1705 г. предписывал вешать беглых (каждого третьего) и укрывателей; но побеги лишь усиливались, пришло «сознание бессилия», требовались солдаты, а не трупы, и казнь заменили поркой; а указ 1713 г. обещал прощение при добровольной явке; и это не помогло, так что указ 1719 г. взывал уже к боязни «не только здешней казни, но и суда Божия» [Тимофеев, с. 82–84].

Для нашей же темы важно следующее:

«Увещания становятся еще трогательнее и подробнее в царствование Анны Иоанновны, в эпоху бироновщины, когда тяготы военной службы возросли, „жесточь“ усилилась; бежали не только солдаты, но и кадеты». Многие себя уродовали, чего, как убеждал указ, «и у варваров не водится» (там же, с. 84).

Казалось бы, хуже, чем при Петре, быть не может, но ведь было (так, набор в рекруты более чем удвоился [П-2, с. 314]), и в этой-то обстановке герои Очерка 4 вершили свои подвиги.

4. Сокращение населения при Петре

Катастрофическое сокращение населения, которое казенные историки именуют измышлением Милюкова или его неумением считать, в действительности имело место: сокращение было оценено еще петровским Сенатом в почти 25 %, а Милюков как раз снизил оценку до 20 % [Ключевский, с. 117]. Эта оценка была основана на уменьшении числа дворов за 32 года между переписями.

Главными ошибками Милюкова принято считать 1) отнесение им основной убыли населения ко времени правления Петра (за 1700–1710 убыло вчетверо больше, чем за 1673–1699 — писал он, не приведя расчетов [Милюков, 1905,с. 188]););2)объединение в одну графу погибших, умерших, ушедших в разбой, нищих и сбежавших; 3) смешение понятий «опустевший двор» и «неучтенный двор».

Разумеется, так поступать Милюкову без подробных объяснений не следовало, и, тем самым, указание критиков справедливо. Однако их вывод ложен: внимательное чтение его книг [Милюков, 1900; 1905] убеждает, что в качественных выводах своих он не ошибся. Его занимало сокращение налогооблагаемой базы при Петре, и он его действительно показал — не хватает только оценки числа беглецов, плативших подати на новом месте.

Другой вопрос — насколько оно было вызвано действиями Петра, а насколько системой власти. Петр в то время действовал, в основном, на Севере — в Архангельске и Петербурге, и как раз в этих двух губерниях отмечено катастрофическое обезлюдение, около 40 % дворов. Причину обезлюдения Милюков пояснил на типичной волости. Это Малая Веретея Белозерского уезда, где

«описано 11 поместьев, в этих поместьях 7 помещичьих дворов, в которых живут только 4 человека дворян мужского пола. Остальные помещики, 6 человек, по государеву указу взяты в драгуны, один в школьное учение; в их дворах остались либо жена с детьми 9–10 лет, либо мать или брат на возрасте, либо просто живут дворовые люди… Из таких покинутых деревень чаще всего бегут крестьяне».

Родные не знают, где их угнанные главы семей, помещики (!). Здесь

«убыль крестьян в 9-ти случаях мотивируется бездетной смертью мужа и жены, в 4-х случаях целые семьи бежали; два крестьянина умерли в Петербурге в работниках; из двоих, взятых на Олонецкую верфь, один тоже умер, другой… сослан в каторжную работу, а жена его с сыном бежала безвестно. Таковы… последствия новых государственных требований» [1905, с. 187].

Этого, безусловно, мало для выводов, тут нужен общий подворный анализ, одному лицу непосильный[288]. Но что мог, Милюков сделал: он указал, что в губерниях, дальше отстоящих от предприятий царя, убыль намного меньше (20–25 %), а в Казанской губернии, мало затронутой угонами, отмечен обычный для мирного времени рост (17 % за 32 года). Что касается Сибирской губернии, куда беглецы стремились, то там рост числа дворов почти достиг 48 %.

В наше время можно добавить еще один важный довод: в XVI–XVIII веках шло обезлюдение Поморья за счет похолодания, поэтому Архангелогородская губерния должна была терять население быстрее, нежели Ингерманландская (вскоре Петербургская). Однако Милюков нашел противоположное: хотя в Петербург сгоняли людей со всей страны, население ее не росло, а падало быстрее всего (по его расчетам, на 40,5 % между 1678 и 1710 годами).

Казалось бы, факт разрушительной работы царя-реформатора установлен, но обратная эвристика не дает большинству данный факт признать и даже упомянуть[289]. Вместо приведенных данных по губерниям, бытует ссылка на радикальную общую неполноту данных 1710 года и на общий рост размеров среднего двора. Конечно, недоучет место имел, но никак не мог резко возрасти за 32 года, скорее наоборот. Что касается расширения дворов, то оно за эти 32 года не достигло и трех процентов [Клочков, с. 255], о чем тоже писать не принято. Зато давнее замечание Михаила Клочкова, что число мужчин в некоторых дворах за эти годы удвоилось (там же, с. 256), любят приводить как общую закономерность и, тем самым, как опровержение Милюкова.

Благотворную роль политики Петра на умножение числа граждан принято видеть в том, что ревизия 1724 года показала удвоение населения. Довод весьма сомнителен: как отметил Милюков, процесс обезлюдения все эти годы шел постоянно, о чем чиновники с мест регулярно докладывали. Изложив их сведения о «продолжающемся процессе запустения России», Милюков сделал (на с. 476) вывод:

«О приросте населения, как видно из только что упомянутых фактов, он (рост населения в отчетах — Ю. Ч.) никоим образом не может свидетельствовать».

А о чем может? Тут Павел Николаевич допустил оплошность — написал, что главное в последней переписи — «та строгость, с которой производилась регистрация». Он, как видно из контекста, имел в виду смертную казнь за «сокрытие» лиц и дворов (что влекло массовый двойной и тройной учёт и должно было влечь двойное и тройное обложение общины, которое, однако, не каралось вообще), но для наших «историков» слова Милюкова остались как бы непонятными. Слово «строгость» тогда означало жестокость, а никак не аккуратность. Но они как бы сочли их за признание резкого улучшения качества переписи в последний год жизни Петра. Не думаю, чтобы даже самый слабый «историк» мог делать это искренне.

Даже такая трактовка не давала оснований полагать перепись 1678 года более достоверной, чем перепись 1710 года, однако вскоре стало общепринятым исключать из рассмотрения именно 1710 год. Наоборот, данные переписи 1724 года с их двойным и тройным учетом[290] приводят как истинные (обычное следствие обратной эвристики) и затем попросту (о, sancta simplicitas!) заявляют о росте населения за всё время правления Петра. Подробнее см., например, [Резников, 2012].

Что касается достоверности переписи 1710 года, то она действительно сомнительна, но в какую сторону? В своей беспорядочной, но интересной книге Петр Колесников привел замечательный факт: в 1709 году в Кеврольском уезде местный чиновник провел перепись и нашел 892 жилых двора, а через год прибыл полковник и насчитал 1351 двор [Колесников, с. 229]. По Колесникову, это было уличение местных чиновников в сокрытии, и далее он счел всю (всю!) убыль дворов намеренным сокрытием, если только в переписи не указано, что данный двор пуст. Словно бы сам автор не знал, что между переписями прошло 32 года, а тайга съедает покинутый двор куда быстрее. О двойном учете он вообще не помянул. Стоит ли эту книгу читать? Вполне стоит.

Колесников несколько осветил вопрос, прежде для меня совсем тёмный: почему на петровских стройках люди гибли, как на войне? И на войне-то лишь треть их и меньше гибла при Петре в боях, а остальные от голода и холода, это известно, однако это можно было отнести на счет неестественной жестокости петровского способа воевать, когда войско истребляло, вместе с мирным населением, базу своего существования (см. далее, Прилож. 5). Почему такая же смертность наблюдалась и на строительстве собственной столицы, оставалось непонятно, но Колесников эту неясность разъяснил. Оказывается, согнанных вовсе не брали на казенное содержание: Петр приказывал собирать деньги на их питание с самих сгоняемых (точнее, с их близких). Колесников привел два требования — собрать в одном случае по 4,7 руб., в другом по 3,6 руб. на человека. Сколько из них было собрано, он не сообщил, но привел общий сбор за три года: собрано по 3,08 руб. на человека (с. 248). Поскольку посылали их в разные места, то одни других кормить не могли, и встает вопрос: каким образом питались те, на кого в нищих волостях собрать деньги не удалось? Вот что надо бы почитателям Петра исследовать.

5. Политика Петра (по Костомарову)

Из книги: [Костомаров]

Глава 15. ПЕТР ВЕЛИКИЙ. Параграф III.

Выдержка 1 (с. 579–580)

Русские после этой победы [над шведами, июль 1702 г.] опустошали Ливонию с таким зверством, которое напоминало поступки их предков в этой же стране при Иване Грозном. Города и деревни сжигали дотла, опустошали поля, истребляли домашний скот, жителей уводили в плен, а иногда целыми толпами сжигали в ригах и сараях. По одной рижской дороге русские сожгли более 600 деревень и, кроме того, ходили в стороны отрядами и везде, куда только ни приходили, вели себя чрезвычайно жестоко. Шереметев стер с лица земли города Каркус, Гельмет, Смильтен, Вольмар, Везенберг, покушался было взять Дерпт, но не мог, по причине сильных укреплений, и приступил к Мариенбургу. Начальствовавший в Мариенбурге подполковник Тильо фон Тилау сдался на капитуляцию, выговоривши свободный выход гарнизону; но, как только русские на следующий день стали входить в город, артиллерийский капитан Вульф взорвал пороховой магазин, с целью погибнуть самому с товарищами и погубить вошедших врагов. За это Шереметев не выпустил никого из оставшихся в живых и всех жителей взял в плен, около 400 человек.

[Далее рассказано о пленении среди них будущей Екатерины I]

Выдержка 2 (с. 580–581)

Ливонию продолжали разорять русские и в следующем 1703 году, а в 1704 г. Шереметев доносил царю в таких выражениях: «Больше того чинить разорения нельзя и всего описать невозможно; от Нарвы до границы считают восемьдесят миль, а русскою мерою будет с лишком 400 верст, и Бог знает, чем неприятель нынешнюю зиму остальные свои войска прокормит, можете ваше величество рассудить; только остались целыми Колывань, Рига и Пернов, да местечко за болотами, меж Риги и Пернова, Реймеза (Лемзаль)». Петр похвалял за это Шереметева и приказывал разорять край до последней степени.

Выдержка 3 (с. 587–592)

В 1705 году велено было переписать всех торговых людей с показанием их промыслов. Промыслы на Северном море (китовые, тресковые и моржевые), производившиеся до сих пор вольными людьми, отданы исключительно компании, во главе которой был Меншиков. С тою же целью — умножения казны — сделаны были важные перемены в делопроизводстве.

Еще в 1701 году устроены были в городах крепостные избы и установлены надсмотрщики, которые должны были записывать всякую передачу имуществ, всякие договоры и условия. В 1703 году не только в городах, но и в селах велено было заключать всякие условия с рабочими, извозчиками, промышленниками не иначе, как с записью и платежом пошлин.

Потребность в солдатах повела к самым крайним средствам привлечения народа в военную службу. В январе 1703 года всех кабальных, оставшихся после смерти помещиков и вотчинников, велено сгонять и записывать в солдаты и матросы, а в октябре того же года у всех служилых и торговых людей велено взять в солдаты из их дворовых людей пятого, а из деловых (т. е. рабочих) седьмого, не моложе двадцати и не старше тридцати лет. Такое же распоряжение коснулось бельцов, клирошан и монашеских детей. Ямщики обязаны были давать с двух дворов по человеку в солдаты. Со всей России велено взять в военную службу воров, содержавшихся под судом. В 1704 году, под угрозою жестокого наказания, велено собраться в Москве детям и свойственникам служилых людей и выбирать из них годных в драгуны и солдаты.

Последовал ряд посягательств на всякую собственность. В ноябре 1703 года во всех городах и уездах приказано описать леса на пространстве пятидесяти верст от больших рек и двадцати от малых, а затем вовсе запрещалось во всем государстве рубить большие деревья под опасением десятирублевой пени, а за порубку дуба — под страхом смертной казни. Через несколько времени (января 1705 года) сделано было исключение для рубки леса на сани, телеги и мельничные потребы, но отнюдь не на строения, а зато за рубку в заповедных лесах каких бы то ни было деревьев назначена смертная казнь. Страсть царя к кораблестроению (а не охрана лесов — Ю. Ч.) вынудила эту строгую меру.

Январь 1704 года особенно ознаменовался стеснением собственности. Все рыбные ловли, пожалованные на оброк или в вотчину и поместье, приказано отобрать на государя и отдавать с торгов на оброк: для этого была учреждена особая Ижорская канцелярия рыбных дел, под управлением Меншикова. Потребовались повсюду сказки о способе ловли рыбы, об ее качестве, о ценах и пр. Все эти рыбные ловли сдавались в откуп, а затем всякая тайная ловля рыбы вела за собою жестокие пытки и наказания.

Описаны были и взяты в казну постоялые дворы, торговые пристани, мельницы, мосты, перевозы, торговые площади и отданы с торгу на оброк. На всяких мастеровых: каменщиков, плотников, портных, хлебников, калачников, разносчиков, — мелочных торговцев и пр., наложены были годовые подати по две гривны с человека, а на чернорабочих по четыре алтына. Хлеб можно было молоть не иначе, как на мельницах, отданных на оброк или откуп, с платежом помола. Оставлены мельницы только помещикам с платежом в казну четвертой доли дохода. Все бани в государстве сдавались на откуп с торгов; запрещалось частным домохозяевам держать у себя бани под страхом пени и ломки строения. Во всем государстве положено было описать все пчельники и обложить оброком. Для всех этих сборов были устроены новые приказы и канцелярии, находившиеся под управлением Меншикова.

Через несколько времени банная пошлина была изменена: позволено иметь домовые бани, но платить за них от пяти алтын до трех рублей; а в июне с бань крестьянских и рабочих людей назначена однообразная пошлина по три алтына и две деньги по всему государству. Также в январе 1705 года дозволено частным лицам иметь постоялые дворы, с обязательством платить четвертую часть дохода в казну. Для определения правильного сбора требовались беспрестанно сведения или сказки, что служило поводом к беспрестанным придиркам и наказаниям. Соль во всей России продавалась от казны вдвое против подрядной цены. Табак, с апреля 1705 года, стал продаваться не иначе, как от казны, кабацкими бурмистрами и целовальниками; за продажу табака контрабандою отбирали все имущество и ссылали в Азов: доносчики получали четвертую часть, а тем, которые знали, да не донесли, угрожала потеря половины имущества.

В январе того же года учрежден был своеобразный налог: во всем государстве приказано переписать дубовые гробы, отобрать их у гробовщиков, свезти в монастыри и к поповским старостам и продавать вчетверо против покупной цены. Каждый, привозивший покойника, должен был являться с ярлыком, а кто привозил мертвеца без ярлыка, против того священники должны были начинать иск. В этом же месяце введен был налог на бороды: со служилых и приказных людей, а также с торговых и посадских по 60 рублей в год с человека. С гостей и богатых торговцев гостиной сотни по 100 рублей, а с людей низшего звания: боярских людей, ямщиков-извозчиков, по 30 рублей; заплатившие должны были брать из приказа особые знаки, которые постоянно имели при себе, а с крестьян брали за бороды по две деньги всякий раз, как они проходили в ворота из города или в город: для этого были устроены особые караульные, и бурмистры должны были смотреть за этим под страхом конечного разорения. Также подверглось пени русское платье. У городских ворот приставленные целовальники брали за него с пешего 13 алтын 2 деньги, с конного по 2 рубля.

* * *

Несмотря на строгие меры и угрозы, повсеместно происходила противозаконная беспошлинная торговля, и царь, чтобы пресечь ее, поощрял доносчиков и подвергал телесному наказанию и лишению половины имущества тех, которые знали и не доносили, хотя бы они были близкие сродники. За всякое корчемство отвечали целые волости и платили огромные пени, для чего и были учреждены особенные выемные головы, которые должны были ездить от города до города по селам и ловить корчемников. Беспрестанно открывалось, что в разных местах продолжали, вопреки царским указам, производить свободно разные промыслы, а в особенности рыбные ловли. И те лица, которые должны были смотреть за казенным интересом, сами делались ослушниками.

Кроме всякого рода платежей, несносною тягостью для жителей были разные доставки и казенные поручения, и в этом отношении остались поразительные примеры грубости нравов. Царские чиновники, под предлогом сбора казенного дохода, притесняли и мучили жителей, пользовались случаем брать с них лишнее: удобным средством для этого служил правеж. Со своей стороны, ожесточенные жители открыто сопротивлялись царским указам, собираясь толпами, били дубьем чиновников и солдат.

Старая привычка обходить и не исполнять закон, постоянно проявляясь, ставила преграды предприятиям Петра. Так, например, несмотря на введение гербовой бумаги, каждый год следовали одно за другим подтверждения о том, чтобы во всех актах и условиях не употреблялась простая бумага. И вообще за всеми распоряжениями правительства следовали уклонения от их исполнения.

Торговля, издавна стесняемая в Московском государстве в пользу казны, в это время подверглась множеству новых монополий. Так, торговля дегтем, коломазью, рыбным жиром, мелом, ворванью, салом и смолою отдавалась на откуп, а с 1707 года начала производиться непосредственно от казны через выборных целовальников, с воспрещением кому бы то ни было торговать этими товарами. К разным стеснениям экономического быта присоединялось еще в Москве запрещение строить в одной части Москвы (Китай-городе) деревянные строения, а в других частях — каменные, и приказание делать мостовые из дикого камня. Гости и посадские люди должны были за свой счет возить камень, а крестьяне, приходя в Москву, должны были принести с собою не менее трех камней и отдать у городских ворот городским целовальникам.

* * *

Между тем наборы людей в войско шли возрастающим образом: в январе 1705 года с разных городов, посадов и волостей взято было с двадцати дворов по человеку в артиллерию, возрастом от 20 до 30 лет. В феврале положено взять у дьяков подробные сведения об их родственниках и выбрать из них драгун. В том же феврале со всего государства определено с двадцати дворов взять по рекруту, от 15 до 20 лет возраста холостых, а там, где меньше двадцати дворов — складываться. Этим новобранцам должны были сдатчики доставить обувь, шубы, кушаки, чулки и шапки; если кто из этих рекрут убегал или умирал, то на его место брали другого. Затем встречаем мы последовательно наборы рекрут в войско. В декабре 1705 года назначен набор по человеку с 20 дв., то же повторилось в марте 1706, потом в 1707 и 1708 годах. Кроме того, из боярских людей в 1706 г. взято в боярских вотчинах с 300 дворов, а в других вотчинах со 100 по человеку, а в декабре 1706 г. взято в полки 6000 извозчиков.

При поставке рекрут помещики обязаны были давать на них по полтора рубля на каждого; торговые люди обложены были на военные издержки восьмою деньгою с рубля, а те, которые должны были сами служить, но оказывались неспособными к службе, платили пятнадцать рублей.

Дьяки и приказные люди в 1707 году были поверстаны в военную службу и должны были из себя составить на собственное иждивение особый полк. Со всех священников и дьяконов наложен сбор драгунских лошадей, с 200 двор, по лошади, а в Москве со 150 дворов. Кроме набора рекрут, царь велел брать рабочих, преимущественно в северных областях, и отсылать их на Олонецкую верфь в Шлиссельбург, а более всего в Петербург.

* * *

Народ постоянно всеми способами убегал от службы, и царь издавал один за другим строгие указы для преследования беглых; за побег угрожали смертною казнью не только самим беглым, но и тем, которые будут их передерживать, не станут доносить о них и не будут способствовать их поимке. Но беглых солдат было так много, что не было возможности всех казнить, и было принято за правило из трех пойманных одного повесить, а двух бить кнутом и сослать на каторгу. С неменьшею суровостью преследовали беглых крестьян и людей. Передерживавшие беглых такого рода подвергались смертной казни. Беглецы составляли разбойничьи шайки и занимались воровством и грабежом. Принято было за правило казнить из пойманных беглых крестьян и холопов только тех, которые уличены будут в убийстве и разбое, а других наказывать кнутами, налагать клейма, вырезывать ноздри. Последний способ казни был особенно любим Петром. В его бумагах остались собственноручные заметки о том, чтобы инструмент для вырезывания ноздрей устроить так, чтобы он вырывал мясо до костей.

Неудовольствие было повсеместное, везде слышался ропот; но везде бродили шпионы, наушники, подглядывали, подслушивали и доносили; за одно неосторожное слово людей хватали, тащили в Преображенский приказ, подвергали неслыханным мукам. «С тех пор, как Бог этого царя на царство послал, — говорил народ русский, — так и светлых дней мы не видим: все рубли, да полтины, да подводы, нет отдыха крестьянину. Это мироед, а не царь — весь мир переел, переводит добрые головы, а на его кутилку и перевода нет!»

* * *

Множество взятых в солдаты было убито на войне; они оставили жен и детей, и те, скитаясь по России, жаловались на судьбу свою и проклинали царя, с его нововведениями и воинственными затеями. Ревнители старины вопияли против брадобрития и немецкого платья, но их ропот сам по себе не имел бы большой силы без других важных поводов, возбуждавших всеобщее негодование: бритье бород, немецкое платье в эпоху Петра тесно связывались с разорительными поборами и тяжелою войною, истощавшею все силы народа.

Абзацы, в основном, расставлены мной — Ю. Ч.

6. Сперва прочтите, а потом уж, если невмочь, пишите

Поклонниками политики Петра являются, в основном, люди монархического склада, и их можно оставить без внимания, коль скоро век монархий давно прошел. Однако есть поклонники и среди либеральной интеллигенции. Более всех заметна там Юлия Латынина, замечательная журналистка и отважный человек. До статьи в «Новой» она не раз бросала мимоходом одно и то же замечание о Петре: он-де сделал Россию великой державой, сделал это путем ее модернизации, и что без его реформ России бы сегодня не было. Например:

«Россия при Петре I была модернизована и стала империей. Персидское царство модернизовано не было и сошло с мировой арены» (Латынина Ю. Л. Русский булочник. Очерки либерал-прагматика. М., 2012, с. 361–362).

Аргументов о Петре нет, что для российских экскурсов Латыниной обычно: она любит поражать читателя обилием разрозненных фактов о древних Афинах и Риме, о средневековом Китае

и колониальной Африке, Россию же вниманием обходит. Видно, что по русской истории Нового времени она не читала ничего, кроме, в юности, учебников. Иначе, зная ее симпатии, смею утверждать, такого не написала бы. И на следующей странице у нее читаем:

«Россия обезлюдела в результате сталинской индустриализации», «которую справедливее назвать геноцидом» (с. 363).

Странно, почему столь сходным реформаторам даны столь различные оценки. Ведь «Россия обезлюдела» больше всего при Петре, сходство правителей подчеркивал сам Сталин, а недавно (2009 г.) Краткая Britannica выразилась о Петре кратко и прямо: «Его правление стало образцом для тоталитарного диктатора И. В. Сталина». И как раз Сталину никто до сих пор не отказывал в акте модернизации России, а кто-то даже сформулировал чеканно: «Сталин принял „колосс на глиняных ногах“, а оставил сверхдержаву». Другое дело, радоваться этому или ужасаться.

Если радоваться, то — схожим деяниям, хотя успехи Петра в сравнении со сталинскими скромны. Большинство его достижений сошло на нет: наибольшие завоевания утрачивались, заводы закрывались, школы разбегались, непомерный военный флот гнил без дела, гражданский флот был разрушен и медленно возвращался к допетровским позициям. Петровские коллегии всё больше напоминали прежние приказы, а то и просто уступали дела приказам. На радость почитателям Петра, остались: голландские морские термины, скандинавские названия учреждений да венгерские кафтаны. Наоборот, живучести сталинских идей и порядков мы дивимся поныне.

Любопытно, что С. А. Нефёдов, выявляя факторы исторического развития, в том числе России, подробно описал модернизацию военной техники и военного искусства как фактор (Новый мир, 2012, № 8), но Петра при этом даже не упомянул. А ведь Петр полагал войну главным делом государя, Нефёдов же видит в нем крупного реформатора. Где же, в какой области, его величие?

Что касается законов, то их при Петре просто не было. Был им издан указ, вводивший в каждом учреждении, военном и гражданском, людей, «в законах сведущих», но он остался на бумаге, ибо таких людей не готовили, да и понятия закона не было. Были только почти ежедневные указы, и часто один гласил против другого. После Петра Россия волей-неволей вернулась к мрачному «Уложению» 1649 года, и это был, увы, шаг к свету. А Сталин оставил единую систему законов, притом не только цельную, но и ясную для чиновника: когда есть подзаконные акты, исполняй именно их, когда нет, то закон — лишь ширма, полезная для совсем иной практики.

Если же ужасаться злодеяниям, то бледнеет как раз Сталин: при нем не колесовали и не сажали на кол (как уже не делали этого в годы Петра и на Западе[291]), он не беседовал с казнимыми, и сына до смерти не забивал. (Петр же, забив сына, траур запретил, чтобы весело пьянствовать, на что не отважился даже Иван Грозный.) Число погибших при Сталине (даже в мирные годы) ужасает, однако угробил он меньшую долю населения России, чем Пётр. Это к теме геноцида. Сталин больше уничтожал людей своей страны, чем ее инфраструктуру, и население средней России восстановилось после него за 20 лет, тогда как после Петра — за 130 (см. диаграмму Милюкова на с. 75).

Мыслящих людей жестоко преследовали оба, и оба были неучи, но Сталин как раз опекал науку, искусство и литературу, как он их понимал, а Пётр не понимал никак, и их просто не было. Было обслуживание военных нужд и разорительно жестоких увеселений, для чего он приглашал иноземцев и требовал переводить книги, не имевшие читателя, — вот, пожалуй, и всё. [292]

Семьи европейского типа понемногу появлялись при прежних правлениях — Алексее Михайловиче и его детях Фёдоре и Софье. Из таких семей вышли все родственницы Петра: мать, тётки, сводные сёстры и первая жена, а Софья ввела это в норму для верхов общества [Фирсов, 1927]. Как раз данный сколько-то образованный слой Петр извёл, оставив только балы (ассамблеи). Зато на балы сгонял даже беременных[293]. Это к теме «женщины вышли из теремов».

Почему так? Ведь ум Петра был пытлив и хваток, в этом он Сталина заметно превосходил. Да, но ум Петра, увы, был плоским. Он до конца дней не научился отличать литературу от донесений, профессора от учителя с палкой, а учёного от техника, что и отмечали многие, например, Биллингтон. Это к теме «Пётр I привил европейский культурный сорт на русский дичок».

Главный же просчёт Латыниной — незнание истории крепостничества. Петр не только закрепостил всех (включая дворян), но само крепостное право обратил в рабовладение, давно на Руси отмершее. Поясню: крепостные по определению (а до Петра и фактически) прикреплены к земле, а не к помещику. Только при Петре их стали в массе продавать поодиночке, разбивая семьи, и он это (лицемерным образом) узаконил, хотя сам признал, что такая продажа людей, «как скотов» есть злодеяние, какого «на целом свете не водитца». Это — к теме дворянской чести.

К ней же: напомню Глебова, избравшего кол, а не потерю дворянской чести, и тем вызвавшего такую ярость Петра, какую и от него редко видывали. Его любимец «дедушка Кикин» счёл долгом чести предупредить царевича Алексея, что отец готовит ему западню[294], и был за это колесован. Скажете, государственная необходимость? Но Пётр останавливал колесо, шёл выпивать в Кремль, затем снова продолжал казнь и наутро ещё беседовал с бывшим любимцем.

Других за выражение чести Петр коптил, придумав для них эту более чем жуткую казнь. Почему? Только потому, что бывал безумен? Нет, Юлия Леонидовна, потому еще, что честь была несовместима с его реформами. Не верите? Тогда вот еще: в 1721 году он обязал всех ходить на исповедь, а священников — доносить о смысле исповеди всех прихожан. Итоги видим по сей день.

Душу Богу, сердце даме, честь — никому («Глебов на колу». Скульптор Мих. Дрогонов. 2012. дерево)

Тезис Латыниной «после Петра родилось в российском дворянстве совершенно неведомое дотоле и центральное для Европы слово „честь“» следует уточнить. Дворянская честь — понятие не демократическое, а рыцарское, средневековое — этим полна литература. Таковую честь всячески изгонял Грозный, унижая придворных, а в норму возвел эти унижения именно Петр I, примеров не счесть[295].

Дворянская честь времен становления капитализма неразрывно связана с тем, что служба государству была их почетным правом, но не обязанностью. При Петре I и речи об этом не шло, данное право в России родилось в 1762 году[296], и даровал его дворянству Пётр III, совсем не жестокий, но ненавидимый (по неведению) Латыниной. Это к теме: «новые Иваны Грозные — Пётр III и Павел I».

Модернизация требует, по Латыниной, вольнонаёмного труда и рынка, но Петр, сперва признав их (о чем любят писать), позже изгнал их (о чем прочесть трудно). Более того, он додумался ввести класс крепостных рабочих, горных и заводских[297], чем почти вовсе прекратил модернизацию промышленности, каковую активно вел (начата она была не им) до того, как убил сына.

Уничтожил он в конце жизни и местное самоуправление, каковое есть основа самоорганизации общества (а с тем и всякой модернизации), о чем не устает напоминать сама Латынина. Не устает она и напоминать, что классическую Европу и Америку создало именно самоуправление (а не всеобщее избирательное право); но если так, то у нее нет оснований заявлять, что Петр «создал империю европейского типа», как она сделала недавно по радио. Замечу: Фернан Бродель, признав отчасти европеизацию России в XV–XVIII вв., ставил ее в ряд империй восточных, где типичен «азиатский способ производства» (по К. Марксу), при котором государство давит экономику [Бродель, с. 49].

Казённые историки, которых Латынина презирает, но чьи приемы повторяет, пишут историю реформ Петра на основе его указов и его самовосхвалений в манифестах (а не на анализе результатов их применения). Да и их используют избирательно: казнил за рубку леса? Напишем, что был отцом охраны природы. В юности жил просто, поощрял самоуправление и вольнонаемный труд? Напишем, что он был таким всегда. Если же «историки» полагают, что Петр славен именно тем, что начал да сам убил, то зачем полагать именно его правление эпохальным? Начинали реформы многие; например, начал Лжедмитрий I (но без зверств), и Петр I во многом его повторял, особенно по части вестернизации.

И коли Петр сам уничтожил свои начинания, то вряд ли Латыниной стоило развивать тему: «Если бы не Петр I, то не было бы Российской империи».

В самом деле, если речь идет о размерах страны, то взгляд на историческую карту убеждает, что вклад Петра I весьма скромен: это участок Прибалтики от Сердоболя (нынешняя Сортавала, север Ладожского озера) до Риги[298]. Наоборот, вклад Анны Иоанновны, совсем не любившей дел, куда как больше: Центральная Украина плюс Уральская область и юг Западной Сибири. При ней и школы стали сколько-то обычны. Более того, при ней, а не при Петре, состоялась ВСЭ — крупнейшая в мировой истории экспедиция, во многом научная. То есть: Россия в те века росла в силу обстоятельств, от царей мало зависевших.

Если вести речь о культуре, то Латынина права в том смысле, что общество России стало культурнее «после Петра I». Но было это настолько после, что царей надо бы назвать иных.

Если же вести речь о модернизации управления и хозяйства, то она началась (как раз в латынинском смысле слова) еще при Иване III, продолжалась при начале правления почти каждого правителя и постепенно обращалась при нем же в террор без всякой модернизации. (Вот бы нашей героине о данной закономерности русской истории и задуматься.) В этом Иван Грозный, Петр I и Сталин схожи, особенно в истреблении своих армий и своих крестьян.

Успехом Петра часто полагают вестернизацию управления государством, не вникая в суть дела, и тут стоит напомнить Павла Милюкова, историка и политика, исследовавшего процесс досконально 120 лет назад.

По Милюкову, создание, вместо прежних, учреждения, «которое Петр украсил громким именем „сената“», повело к потере управляемости, так что «новые губернаторы хозяйничали в своих губерниях совершенно бесконтрольно, и управление потеряло всякое единство». Понадобились новые центральные учреждения, которые Петр решил заимствовать у поверженной им Швеции, где они были наилучшими [Милюков, 1900, с. 166].

«Но все эти намерения наткнулись на одно непреодолимое препятствие. По шведским порядкам управление одной Лифляндией обошлось бы государству дороже, чем стоило прежде управление всей Россией». При их введении «пришлось сделать в них такие значительные упрощения, что они потеряли в сущности всю свою цену… Поэтому, немедля после смерти Петра, правительство сочло за лучшее почти вовсе отменить их». Уцелели «шведские коллегии», но «так, как они были введены, в них ничего не оставалось шведского» (там же, с. 166–167).

Этот стиль управления (ввести новацию, на которую нет ни денег, ни нужных для этого людей, а потом оставить от нее одно название да толпу обездоленных) мы наблюдаем и сегодня.

* * *

Авторы, равнодушные к людским жизням, любят говорить, что жестокие правители творили благо[299], ибо, возвеличив свою страну, обеспечили лучшую жизнь потомкам мучеников. Но даже если признать это «благо» за нашими злодеями, то Сталин был лишь верным учеником Петра I.

Аукнулись петровские реформы через двести лет, когда о крепостном праве уже почти забыли. В начале XX века зоны преобладания крепостных рабочих (иваново-вознесенские ткачи, уральские горняки и металлурги) еще несли следы крепостничества и оказались самыми революционными (большевики даже называли Иваново-Вознесенскую губернию «Красной губернией»).

На мой взгляд, модернизация России состоялась (в том смысле, что та отчасти встала в ряд с Западом в производственном, гражданском и культурном смыслах) лишь при Александре II, но и он свои реформы свернул. Тут бы, глядя на наше нынешнее свертывание, Латыниной и подумать о модернизации Петра. Она подозрительно схожа с нынешней модернизацией стран исламского фанатизма: от Запада берут технологии и внешние атрибуты государства (ныне это республики), дабы усилить систему восточного деспотизма.

(Столь же «верны» уверения Латыниной, что защитники природы суть террористы. В сентябре 2013 года, в выступлении по радио «Эхо Москвы», она даже назвала организацию Greenpeace «экологической Аль-Каидой»[300]. Мысль о том, что всякая модернизация может иметь смысл и место только при наличии должных природных ресурсов, ей, как и Петру I, еще чужда.)

А ведь публицистика Латыниной — это, во многом, лучшее, что у нас есть, вернее, было. Она одна решается прямо указывать язвы государств, нашего и других, в их сути, а не только в их легко заметных ярких проявлениях. Она первой заявила, что свободные всеобщие выборы ведут у нас и в других бедных странах к тирании, а в богатых странах к загниванию. Она уточнила недавно, что разумные прорывы в государственном устройстве проводит «пассионарное меньшинство», а свободно избранные депутаты губят их достижения, сдавая власть бюрократам. В этом, на мой взгляд, ее главное теоретическое достижение, но как нам быть, она не знает. Она лишь указывает, чего не надо[301], и тут приходится заметить, что ненавидимые ею социальные экологи знают больше.

Еще в 1991 году эколог и общественный деятель Святослав Забелин обращал внимание на то, что радикальные новации свершались в истории не через большинство в парламенте, а согласованным действием интеллектуальной элиты, едва ли превышавшей когда-либо 0,1 % населения. Ждать перемен следует именно от понимающих:

«Надо принять как аксиому горькую неизбежность грядущих апокалиптических лет и уже сейчас начать… строить в недрах нынешнего общества, как бы рядом с ним и независимо от него, новое общество» (Забелин С. И. Люди, которым «не всё равно»… // Спасение [экологическая газета], 1991, № 3).

За истекшие десятилетия данная мысль высказывалась не раз, не став, однако, хоть сколько-то привычной. Мне остается заметить, что известны всего два способа изменить ход дел в обществе — путем улучшения наличных учреждений и путем создания новых с отменой старых. Демократы видят только первый путь, а экологи (любим мы их или нет) — второй, чего остальные боятся. Боязнь была до недавних пор разумна (как бы не дошло до кровавого бунта), но когда кровь уже вовсю льется, пора (как раз с позиции Латыниной) понять, что надежда на прежние учреждения исчерпана. Пришло время выхаживать ростки новых. В такой момент отсылать к Петру I как к образцу преступно, ибо он, как никто, под речи о новом и западном насаждал старый Восток.

Однако именно Латынина указывает обществу, сколь далеки дела экочиновников (не путать с экологами) от спасения природы. Даже если ее выводы неприемлемы, в том числе и для людей ее круга, ей нельзя отказать в желании понять суть проблем. Откуда же этот конфуз с Петром?

Загадка была бы мне необъяснима, если бы не похожий конфуз Александра Любищева, блестящего биолога-теоретика: он полагал Ивана Грозного злодеем, а Петра «демократическим самодержцем», «революционером на троне»[302] Мне уже приходилось писать об этом, разъясняя ту мысль, что у всякого человека есть свой горизонт познания, за которым он не видит ничего (см. Прилож. 7). Думаю, что Латынина так же, как большинство, столь уверена с детства в правдивости школьных сказок о Петре, что даже не пробовала ничего выяснять. Как беззаботно радует ее идущее ныне в самой разорительно опасной форме освоение российской Арктики[303], так же радует ее разоритель Петр. Ее воля, но тогда не надо браться за перо, позоря себя и свою газету.

Например, позорна ее параллель между изощренным извергом Иваном, жестоко истребившим всех, кто мог возражать, и двумя политическими младенцами, не умевшими даже приискать телохранителей. А приводить убийство беззащитного «табакеркой в висок» [304]как образец «дворянской чести» просто неумно, тут и незнание истории не оправдывает.

На вопрос же Латыниной: «Если мы не Запад, то кто мы?» — вернее всего, по-моему, ответить так: мы являем меж Азией и Европой в начале XXI века примерно то же, чем была в начале XVIII века стареющая Турция. Но времена не те: тогда вместе с Турцией, но быстрее, старели Швеция и Польша, Литвы не было уже, а Японии для внешнего мира не было еще. Стареющая империя турок могла гнить еще двести лет, пока молодые империи вдохновенно делили остальной мир, а теперь мир давно поделён, и такую империю съедят куда быстрее. Так было с Британской.

Даже если прогноз неверен, высказать его, на мой взгляд, полезно: это ширит горизонт познания, что и есть одна из целей данной книги. Другая ее цель — напоминать роль Арктики в российской истории. Любят говорить, что Россия прирастала Сибирью, но она прирастала и Севером.

Туда бежали и от усобиц, и от Ига, и от Опричнины, и от Смуты, и от крепостничества. Когда выбили соболя в тайге, Россия платила дань моржовой костью Арктики. Когда Петр разорил европейский Север, люди бежали на север Сибири. Теперь, когда исламизм грозит отъесть Кавказ и Поволжье, Китай — южную Сибирь, а Япония — юг Дальнего Востока, нам остается беречь Арктику. Так, высокозатратная разработка нефти и газа на ее шельфе нынче, при наличии наземных месторождений и полной безответственности фирм, еще преступнее, чем изведение лесов Петром.

7. Горизонт познания

Из статьи 4–8, где есть и литературные ссылки, в данном отрывке опущенные

У историка Юрия Андреева есть замечательная мысль: «Историческая стилизация всегда считалась одним из самых эффективных приемов политической пропаганды». Мне тоже случалось писать, что с помощью истории учат не столько тому, что было, сколько тому, что должно (по мысли учителей) быть. До каких пределов может доходить «стилизация», показал нам блестящий ученый и публицист биолог А. А. Любищев. Он известен широким кругозором, слыл знатоком истории, ироническим скептиком и въедливым критиком, не хотевшим ничего брать на веру. И, тем не менее, полвека назад он написал:

«Мы можем назвать великим государем лишь такого, деятельность которого направлена в прогрессивную сторону; это — подлинные революционеры на престоле, и к их числу мы бесспорно можем отнести нашего Петра Великого». «Ближе всего к понятию демократического самодержца подходил, конечно, Петр Великий».

Поразительно: ведь труд Любищева ставил целью доказать, что Ивана Грозного нельзя счесть великим, поскольку он укрепил крепостное право; но ведь именно это дело и завершил блестяще Петр через полтора века после Ивана. Более того, Иван действовал в рамках шедшего тогда в центральной и восточной Европе «вторичного закрепощения», Петр же, обратив крестьян в рабов, явно тянул Россию назад, и не близко, а в «тёмные века» варварских королевств раннего Средневековья. Заодно Петр свел к голой форме сам принцип коллективного руководства, до него в России обычный.

Можно ничего не знать о жутко знаменитых «петровских казнях»; можно не брать во внимание, что беспредельную власть чиновника, с которой Россия не может совладать до сих пор, ввел именно Петр; можно не видеть в его методах террора[305] связующего звена от методов инквизиции[306] к методам чрезвычайки. Можно даже признать (чего Любищев не делал), что высокая цель оправдывает мерзкие средства. Всё это можно если не принять, то понять. Но как можно писать о вторичном закрепощении крестьян с негодованием и напрочь умолчать при этом, что именно Петр сделал его всеобщим и уравнял крестьян с рабами юридически?

И ведь об этом Любищев мог прочесть в самых известных источниках, например, в словаре Брокгауза-Ефрона, где крупный историк права писал: «Рядом указов 1719–1722 гг., вызванных введением подушной подати… для крестьян водворилось формальное рабство». Про то же упоминал даже учебник истории С. Ф. Платонова, по которому сам Любищев, вероятно, учился в школе. Там же говорилось, что основные реформы, приписываемые Петру, начались до него. Далее, по Платонову: «при Петре началась продажа крестьян без земли не только семьями, но и в розницу». Добавлю: Петр, наделив правом владеть людьми купечество, породил класс крепостных рабочих (до этого и Грозный не додумался), сбор налогов отдал генералам, с этого кормившимся, чем обратил армию в оккупантов (она при Петре стала жить «по квартирам», вконец разоряя нищее население). И ведь Любищев книги Платонова упоминал.

Перечень «демократических» деяний Петра можно продолжать почти бесконечно, но, думаю, сказанного достаточно, чтобы признать, что они остались за любищевским горизонтом познания. Этот горизонт оказался тем самым, какой давала сталинская пропаганда. В те годы бытовал злой анекдот, который я слыхал школьником: «Мама, мама, скажи — Иван Грозный, Петр Первый, кто еще из царей был за Советскую власть?»

А ведь Любищев был одним из самых независимых умов ранней послесталинской поры. Он попытался расширить свой горизонт в направлении Ивана, но в благости Петра был настолько уверен, что даже не пробовал ничего выяснять. Вероятно, его заворожила формула «Петр прорубил окно в Европу», хотя и она весьма сомнительна (характерны слова Петра: «Европа нужна нам еще на несколько десятков лет, а там мы можем повернуться к ней спиной»). Его конфуз заставляет задуматься: откуда вообще мы знаем то, в чем уверены?

Горизонт познания похож на географический горизонт: для видения вдаль надо высоко подняться, а при этом не видишь, на чем стоишь.

8. Когда кончились Романовы?

О том, что конец династии Романовых случился в середине XVIII века, пишут давно. Еще Николай Костомаров неявно указал этот конец, когда завершил свою «Историю России» правлением Елизаветы, описав ее уход как завершение целой эпохи. Казимир Валишевский высказался на сей счет прямо: его книга о Елизавете названа «Елизавета, последняя из Романовых» (La derniere des Romanov: Elisabeth I. Paris, 1902). Через 70 лет его вдохновенно поддержал исторический писатель Валентин Пикуль в романе «Пером и шпагой».

В наше время историк династии Романовых Евгений Пчелов в ряде публикаций (в том числе книги 2003 и 2013 гг.) твердо проводит тезис, что династия Романовых была существенно женской до Елизаветы включительно (много здоровых царевен и мало царевичей, притом почти сплошь больных и недолго живших) и вырождалась. По Пчелову, при Петре I она погибала за отсутствием наследников (именно поэтому ему пришлось отказаться от принципа наследования престола), а с Павлом возродилась. Именовать наследственную линию Екатерины II новой династией (как и обсуждать тему отцовства Петра III) Пчелов избегает в печати, но и в ней не раз указывает, что женский характер династии был с Павлом, имевшим четырех взрослых сыновей, начисто замещен мужским.

Пусть все они и правы по сути, однако как бы забывают, что после смерти Елизаветы в 1762 году полгода правил Петр III (внук Петра I), что именно он подписал указы, начавшие новую эпоху: о вольности дворянства, об упразднении Тайной канцелярии и в защиту свободы вероисповедания. Вероятно, автором их был его ближайший секретарь Дмитрий Волков, но это не умаляет царских заслуг: ведь приблизил его и ему подобных к себе Петр III. Подробно см.: [Мыльников]. Участие Екатерины исключено, поскольку она пыталась (и весьма успешно) выставить мужа идиотом, а не приписывать ему эпохальные акты.

Словом, вопрос о конце династии Романовых должен быть увязан именно с местом Петра III[307]. Поэтому важно, что Екатерина сама рождала слухи о зачатии Павла вне брака с будущим Петром III. Сторонники 300-летнего правления Романовых объясняли это ее нежеланием уступать трон мужу, Петру III (что лукаво либо наивно: она распространяла слухи как раз после его гибели.) Правдивы слухи или нет, но ими она фактически утверждала, что начинает новую династию, и это тоже верно по сути.

Разобрав вопрос об отце Павла, Валишевский в главе 5 первой книги «Романа императрицы» пришел к выводу, что отец Павла не может быть назван точно, но что вряд ли это Петр III. При царской власти, покоившейся на династической традиции, поколебать официальную позицию было невозможно, однако и ныне, через сто лет, она господствует. Почему?

Квалифицированный и благосклонный читатель первого издания моей книги Ч-11 Кирилл Михайлов, известный биолог и издатель, отметил, что на сей счет «доказательства отсутствуют». Он возразил мне (вернее, повторил очень старое возражение), что портретное сходство Павла с его официальным отцом Петром III позволяет не говорить про иного отца [308]. Поскольку мой прежний довод (что тронные портреты обоих достаточно условны) оказался недостаточным, его следует либо подкрепить, либо отказаться от гипотезы физически новой династии. Пришлось заново сравнить наличные портреты и прийти к неожиданному для меня выводу, что Павел несхож с Петром III, но похож на Сергея Салтыкова, которого критики официальной версии, вслед за самой Екатериной, уже 250 лет полагают самым вероятным отцом Павла. Достаточно сравнить Павла (особенно на рисунке пером, сделанном Сальватором Тончи) не с тронным (стилизованным) портретом Петра III, а с двумя обычными.

Тем самым, у официальной версии тоже «доказательства отсутствуют». Нам остается, как сказано в Прологе, пытаться составить непротиворечивую картину событий. Об этом могу добавить к сказанному следующее.

1) Пишут, что Петр III и Павел оба были больны душевно. Если это и так, то совсем по-разному, поэтому болезнь — не довод о родстве. Павлу была свойственна болезненная ярость, тогда как Петр III был известен добротой. Если даже поверить, что он был глуповат (его биограф отрицает это, приводя веские доводы [Мыльников]), то Павел был отнюдь не глуп, а его душевная болезнь развилась, как признают едва ли не все, в ходе постоянного подавления его личности матерью. По всей вероятности, сыграли роль и доходившие до него (иногда в грубой форме) слухи о его незаконном зачатии.

Петр III

Павел

С. В. Салтыков

2) Писали, что Екатерина не любила Павла как сына от ненавистного мужа, но это тоже не довод: она грубо избегала и другого сына, Алексея Григорьевича (графа Бобринского), внебрачного заведомо.

3) На счет неявного сравнения Валишевским версий рождения Петра I и Павла вне брака замечу, что в обоих случаях молва объясняла неверность цариц государственной необходимостью — якобы власть (в первом случае Боярская дума, во втором императрица Елизавета) тихо отстраняла слишком хилого отца, то есть осознанно прекращала угасавшую династию. Выходит, что в обоих случаях молва исходила из очевидного тогдашнему обществу угасания династии, о чем и у нас речь. Потому и Е. В. Пчелов не раз заметил, что

4) династия Романовых была изначально явственно женской, и правление Петра I ничего в этом не изменило: когда он начал, по смерти Ивана, править один, она состояла из 14 женщин и двух мужчин (Петр и его сын), а в момент его смерти в ней было 10 женщин и один мальчик (Петр II). Екатерина I рожала 11 раз, но от нее и Петра I остался всего один внук, мало способный Петр III (и, вероятно, одна внучка, дочь Елизаветы Петровны). Вырождение налицо.

Наоборот, у Павла I было четверо взрослых сыновей, и это стало нормой.

По-моему, факты российской истории лучше укладываются в схему двух династий — романовской и екатерининской, и можно этим пользоваться, но не стоит считать данную схему единственно верной.

Приложение к очеркам 3 и 4

Кто задумал и кто устроил Великую Северную экспедицию?[309]

Триста лет назад, 23 апреля 1713 года[310], корабельный мастер Федор Степанович Салтыков, отправленный в Англию в качестве морского агента, послал из Лондона Петру I записку, известную как «Пропозиции» и содержавшую целый ряд предложений, в том числе — о посылке экспедиции на Ледовитое море. Через год (1 авг. 1714 г.) он послал царю развернутое изложение тех же тем, известное как «Изъявления». Это — первые документы, содержащие идею Великой Северной экспедиции (ВСЭ). Их почти никогда не упоминают, хотя они во многом определили характер и ход знаменитого обследования берегов Ледовитого океана.

На мой взгляд, историю этой удивительной экспедиции[311] необходимо начинать именно с посланий Салтыкова. Дело в том, что все прежние экспедиции шли из Европы, причем ни одна не прошла дальше Ямала. И вот Салтыков сформулировал идею, ставшую главной идеей ВСЭ, — обследовать арктическое побережье серией кораблей, построенных на главных реках Арктического бассейна.

Сама ВСЭ отправилась в путь лишь через 20 лет, в феврале 1733 г., при правлении Анны Иоанновны, однако все эти годы совершались действия, ее предварявшие. Они заслуживают большего внимания историков, чем мы видим на практике, поскольку не только на много лет вперед определили всю российскую политику освоения Арктики, но и высвечивают важные стороны российской истории вообще.

Далее приняты обозначения:

АК — Адмиралтейств-коллегия

Берг — Берг Л. С. Очерки по истории русских географических открытий. М.-Л., 1949

ВКЭ — Вторая Камчатская экспедиция. Морские отряды. Сб. док-тов. Часть 1. 1731–1733. М., 2001

ВСЭ — Великая Северная экспедиция

ПСИ — Памятники Сибирской истории XVIII века, т. 2. СПб., 1885 СВ-проход — Северо-восточный проход

СИРИО — Сборник императорского Русского исторического общества

ЭБ — Экспедиция Беринга. Сборник документов / Сост. А. Покровский. М., 1941

LIA — Little ice age (Малый ледниковый период).

В свое время историк-архивист А. А. Покровский с сожалением писал:

«Главное внимание исследователей было обращено на вопросы: каких широт достигали отдельные части этой экспедиции, какие препятствия встречались, как участники экспедиции героически их преодолевали, какие страны и народы они видели и как они самоотверженно гибли… Необходимо однако оговорить, что экспедиция Беринга представляет интерес и с других точек зрения. Прежде всего эта экспедиция важна сама по себе, как крупное историческое явление» (ЭБ, с. 9).

Александр Игнатьевич Андреев

Его рецензент А. И. Андреев, известный историк Сибири и источниковед, вернувшийся из сибирской ссылки, особо развил данную мысль. По убеждению Андреева, Покровский удачно

«остановился на многих исторических фактах, которые до сих пор не рассматривались в связи с экспедициями Беринга (например, сношения с Испанией, опала Волынского и др.); в результате получился тот исторический фон, на котором деятельность Беринга и других участников экспедиции… приобретает большое государственное значение. Статья А. А. Покровского должна привлечь к себе внимание историков и в особенности историков этой эпохи»[312]

К сожалению историки освоения Арктики продолжают писать о ВСЭ так, как это с огорчением описано у Покровского. И нигде, даже у Покровского и Андреева, не попалось мне рассказа о том, как столь грандиозная затея возникла, кто всю ее обеспечил людьми, кораблями, вещами, продуктами, деньгами и инструкциями. Она выглядит родившейся, словно Афродита из пены морской. Благодаря этому «синдрому Афродиты» самое важное и интересное обычно остается вне исследования[313]. Ниже мы сможем обсудить лишь некоторые из этих вопросов.

1) Ранние исследования евразийской Арктики

Принято считать, что организованные исследования Арктики начались с английской экспедиции сэра Хью Уиллоби (1553–1554), два корабля которой погибли (вместе с командующим), а один вошел в устье Сев. Двины и положил начало англо-русской морской торговле. Западные мореплаватели нашли европейское побережье Арктики хорошо освоенным норвежскими и русскими мореходами, причем последние рассказывали, что плавают на восток до реки Обь и даже дальше, и предлагали свое содействие. Однако затем ни один западный мореплаватель не сообщил, что достиг хотя бы севера Ямала. Да и эти плавания почти прекратились со смертью Ивана Грозного (1584 г.) и совсем не упоминаются после 1623 г.

Наши историки иногда пишут, что Иван Грозный перед смертью отказал англичанам в праве плавать на Обь и «Ислендь» (Енисей?)[314] и даже склонны толковать данный отказ как запрет всем иностранцам. Через 25 лет, в 1619 г., царь Михаил Федорович действительно издал запрет плавать (притом всем, включая русских) на восток от устья Сев. Двины, и у историков Арктики стало общим правилом полагать, что плавания прекратились именно по этим причинам. Однако сомнительно, что данные два акта могли иметь столь беспрекословное действие, так как они не были подкреплены должными охранными мерами[315]. Да и не могло таких мер быть, поскольку ни флота, ни войск правительство в то время в Арктике не имело, а чиновный аппарат был там зачаточным. Очевидно наличие иных причин.

Главной явилось похолодание Арктики, известное ныне как LIA[316]. Оно началось в XIV в. и закончилось в XIX в., причем пик похолодания в зоне Ямала и Таймыра пришелся на XVII век[317]. Вот почему иностранцы не смогли в конце XVI в. проплыть в те места, куда русские плавали раньше. Дело в том, что они появились слишком поздно, а вовсе не в том (как тоже иногда пишут), что западные корабли были радикально хуже русских кочей. Наоборот, когда полярные плавания возобновил в 1730-х годах регулярный флот, кочи (притом направляемые поморскими кормчими), проиграли военным ботам, способным к лавированию[318]. В тогдашней ледовой обстановке Ямал смогли обогнуть только боты, и о кочах с тех пор не слышно.

Хотя о похолодании Арктики у нас писали давно[319], позднесоветская традиция отрицать LIA сильна у нас до сих пор и мешает пониманию истории освоения Арктики. Мне уже случилось писать[320], что в действительности попытки проникнуть в моря евразийской Арктики начались задолго до Уиллоби, еще со времен плаваний Колумба, и были вызваны желанием стран Северной Европы открыть и освоить СВ-проход, т. е. морской путь в Тихий океан через евразийскую Арктику. Попытки не удались и в начале XVII в. были оставлены — как теперь ясно, в силу продвижения LIA с запада на восток. Современникам требовался какой-то новый подход к делу, и его через сто лет предложил как раз Салтыков.

2) Записки Ф. С. Салтыкова и их последствия

В своих «Пропозициях» Салтыков, среди многих прочих тем, предлагал:

«Велеть построить корабли на Инисейском устье и на иных реках, понеже оной реки устие позади Ледовитого моря, и в Сибири от Енисеского устия до Китаи все надлежит Вашему владению оной морской берег. И теми кораблями, где возможно, кругом Сибирского берега велеть проведать, не возможно ли наити никаких островов, которыми б мочно овладеть под Ваше владение. А ежели таковых и не сыщется, мочно на таких кораблях там купечествовать в Китаи и в другие островы, такожде и в Европу мочно отпускать оттуды леса, машты и доски, смолу и тар [деготь], понеже там изобилство великое, а здесь в Европе зело в том великая нужда и дороговизна, и в том будет в государстве прибыль великая» (Берг, с. 24).

Уже здесь мы видим основную идею ВСЭ — исследовать арктическое побережье не одним кораблем, идущим из европейского порта, а серией кораблей, одновременно идущих из разных российских рек. Главная географическая мысль Салтыкова — проплыть СВ-проходом в Китай. В записке «Изъявления прибыточные государства» той же теме посвящена одна из 33-х глав (25-я). Она именуется: «О взыскании свободного пути морского от Двины реки, даже до Омурского устья и до Китай» и состоит из следующих девяти позиций[321].

Предложные 1. Велеть построить по 2–3 небольших судна в Архангельске, Березове, Якутском остроге и около Святого Носа, «а такожде и на Амурском устье, буде она в вашем державстве, только я о том не известен».

Предложение 2. «Велеть им описывать по тому берегу от ходу морского, от двинскаго устья до до обскаго устья, а от обскаго до енисейскаго, а от енисейского до ленского и до последнего речного устья, которое обыщется удобное…».

Предложение 3. «…велеть тем плавателем описывать по берегам и на море устья рек, как они найдут и в тех реках глубину и течение воды, какого образа земля на дне, в какой ширине и длине[322] и на которой румб какое ни есть знатное место, дерево, гора, строение, или сим подобное лежит, и расстояние их, и какая там Клима; и в которой мочно быт пристаням и в которых не мочно быть, и какие около тех мест лесы, такожде поберегам потому же смотреть и описывать заливов морских пенинзулей[323] или отлогов морских, банков песчаных… и в которых местах какие есть якорные земли, в которых широтах и на море потому ж островы, какой они ширины и длины и какие на них сыщутся люди и что будет богатства и какие где леса, звери и люди; а на таких островах описать реки, буде есть и пристани, и в каких местах где есть пресная вода, также в море каменье, которые сыщутся под водою и поверх воды».

Предложение 4. Если путь в Японию и Китай будет открыт, это даст «вашему государству великое богатство и прибыль», так как северный проход удобнее южного, где «от жаров множество у них людей помирает и от скудости провиантов».

Предложение 5. У острова Вайгач построить на Новой Земле и на материке крепости для сбора пошлин, как это делается в других странах. Такую же крепость сделать «в Сибире на Ангамане реке» и в «прочих местах, где будет пристойно на проливах».

Предложение 6. «Мочно тогда из вашего государства посылать для купечества Ост-Индскаго корабли», что ближе, чем из иных стран.

Предложение 7. Хотя многие полагают, что плаванье там невозможно из-за льдов, но «мочно, чаю, в вешние и в летние месяцы то чинить плавание, о чем пробу невозможно никому иному, так удобно чинить, как вашему величеству из вашего государства».

Предложение 8. Следует обязать сибирского губернатора послать выяснить, «далеко ли за Святым Носом[324] вашего величества берег и по которую реку и от той последней реки, какие люди живут там и к кому они подлежат, к Китаем-ли, или сами собою правятся, или в вашем подданстве».

Предложение 9. «Хотя в том искании какая и трудность сыщется, без чего никакое дело непроисходит. Агличане и галанцы ищут новых земель для своих прибытков и повсеместно того пробуют».

В следующей главе, 26-й, предлагается искать торговые пути в верховьях сибирских рек от Иртыша до Амура, для чего послать и туда экспедиции. В этом можно видеть десятое предложение Салтыкова. Оно, как увидим, привлекло Петра тоже.

Экспедиционная тема отнюдь не была у Салтыкова главной — его больше волновали вопросы развития флота, хозяйства, права, нравов и просвещения (включая женское). Главной его целью была (писал Павлов-Сильванский, издатель) «общая европеизация России», а главной чертой предложений — «крайняя подражательность», которая «доводит его до забвения условий русской жизни». Вышло так, что только приведенным выше предложениям суждено было пережить автора и повлиять на дальнейшие события. Как историк-источниковед А. И. Андреев установил, «все пункты этой программы вошли позднее в инструкции… описателям северного побережья в годы Второй камчатской экспедиции»[325].

Вопреки утверждению издателя «Изъявлений», идеи Салтыкова сразу же стали живо обсуждаться в кругу Петра. Английский капитан Джон Перри, покинувший Россию в 1715 г., успел заметить и описать его реакцию:

«Я сам не раз слышал, как Царь выражал свое намерение послать людей с целью снять верную карту страны, как только наступит мир и он будет иметь досуг заняться этим исследованием, чтоб определить, есть ли возможность кораблям проходить мимо Новой Земли (Nova Zembla) в Татарское море (Tartarian Sea) на восток от реки Оби, где можно было бы строить корабли для отправления к берегам Китая, Японии и проч. Если бы оказалось, что означенное море в некотором расстоянии на восток от Новой Земли действительно удобно для плавания судов, как то можно было предполагать, то в таком случае открылся бы путь для перевозки груза и товаров, частью сухим путем, частью водою, к тому порту, где Царь решит устроить заведение для постройки кораблей. Перевозка товаров зимою на санях, т. е., самым легким способом из всех перевозов сухим путем, не потребовала бы больших расходов и производилась бы до другой какой-либо реки, или порта, на запад от реки Оби, между Архангельском и Новой Землей… Европейские корабли совершали бы незатруднительные плавания и получали бы товары из Китая и Японии, не имея надобности переезжать через равноденственник[326]. Для Царя, во всяком случае, этот путь был бы несравненно удобнее того, посредством которого производится ныне торговля между Москвой и Пекином, т. е., на всем протяжении сухим путем, что требует большое количество людей и лошадей, и представляет столько же замедлений, сколько и расходов»[327].

Уже здесь мы видим понимание главной трудности торговли с Китаем через Сибирь — огромная длительность и дороговизна перевозки «сухим путем». И хотя на самом деле почти весь путь грузы проходили по рекам, Перри был прав в том смысле, что даже небольшие (несколько верст) перевозки между реками требовали огромных усилий на перевалку грузов и гужевой транспорт. Но еще важнее следующее замечание Перри, разъясняющее огромные трудности будущего предприятия:

«Страна, называемая Новая Земля, куда посланы были многие Английские корабли, для открытия пути в Индию, обитаема Самоедами на расстоянии нескольких градусов от Ледовитого Океана, через который, как уже сказано, Царь предполагал посылать разных лиц с поручением исследовать, нет ли чрез него какого-либо пути сообщения, хотя сам он был такого мнения, что путь этот не существует, и говорил, что, по его соображениям, эта страна, вероятно, в этом месте соединяется с Америкой, и что эта часть света была населена в те времена, когда не было еще тут такого множества льда и холод не так сильно свирепствовал около полюсов. Действительно, не без основания можно предполагать, что в то время, когда крайний Север был населен, климат в этих местах был гораздо приятнее и мягче, представляя более удобств в жизни…»[328].

Откуда царь мог заполучить мысль о похолодании Арктики, в целом чуждую тогдашним представлениям? Перри поясняет:

«Это особенно хорошо можно согласовать с предположением Доктора Чейна, который, в своих „Философских началах религии“[329] приводит доказательство того, что и в самом солнце уже сила тепла утратилась. Это также и мое мнение, и из этого следует заключить, что с течением времени, по мере того, как прибавлялась масса льда, холод, который он порождает вокруг себя, распространился в этом направлении далее, чем в начале создания мира. Но об этом пускай каждый судит, как ему угодно»[330].

Есть и другие свидетельства обсуждения полярной темы в кругу Петра[331], но нет никаких данных о реальной посылке экспедиции на Север. По-видимому, царь действительно «был такого мнения, что путь этот не существует». Иначе откликнулся он на южные и восточные замыслы Салтыкова.

3) Верховья рек

Петр I вполне воспринял идею Салтыкова о поиске пути в Индию через верховья сибирских рек. Он неоднократно отдавал приказы сибирскому губернатору Матвею Гагарину относительно обследования Сибири и ее рек, и Гагарин превосходно их исполнял, но присваивал казенные суммы. Делали это в петровском аппарате едва ли не все, однако Гагарин попал в застенок, а затем на виселицу.

Следствие по его делу носило странный, трудновообразимый характер. Его пытали на дыбе с целью получить как можно больше денег (у одного лишь Петра Шафирова, вице-канцлера, нашлось на 250 тыс. руб. гагаринских денег и ценностей — СИРИО, т. 3, с. 358) и в то же время с интересом расспрашивали о сибирских экспедициях и рассматривали карты обследованных по его приказам земель.

В 1714 г. Петр поручил (после получения «Пропозиций», но до получения «Изъявлений») через Гагарина подполковнику Ивану Бухгольцу обследовать верховья Иртыша, что тот и выполнил. Однако царь остался недоволен, и в январе 1719 г. (сразу после ареста Гагарина) лейб-гвардии майор Иван Лихарев получил странное поручение: повторить плавание Бухгольца, с упором на возможность выхода с озера Зайсан в Китай, и, одновременно, собрать данные для обвинений Гагарина и Бухгольца (царское поручение Лихареву приведено в ПСИ, док. 53–1). Бухгольц, к счастью, был вскоре забыт в дальнем гарнизоне и ареста избежал (ПСИ, с. 448).

Обе эти военные экспедиции были удачны в отношении освоения южной Сибири (Бухгольц основал в 1716 г. Омск, а Лихарев в 1721 г. — Усть-Каменогорск[332]), но выхода в Китай не дали[333], и Петр к данной идее охладел.

Его теперь интересовали реки Востока. Как писал А. И. Андреев,

«еще в 1716 г. два торговые дома в Петербурге подали в Сенат просьбу о дозволении им производить торговлю с Японией и Ост-Индиею; они полагали вести ее водным путем из Архангельска в Обскую губу, а затем Обью и другими реками до Байкала и оттуда Селенгою, Ингодою, Шилкою и Амуром в Восточный океан. Просьба была передана Я. В. Брюсу, который отнесся весьма сочуственно к задуманному предприятию»[334].

Такое плавание состояться не могло, поскольку Амур не принадлежал России, но идея заинтересовала Петра. Возможно, она и побудила его переключить интерес с Юга на Восток, на поиск рек, по которым можно выйти в восточные моря.

При Петре I активность землепроходцев была направлена, в основном, в сторону Охотского моря и Камчатки. Она была открыта в 1696–1700 гг. по суше, со стороны Чукотки, и связь ее с «большой землёй» долго велась из Якутска кружным путем,

«через Верхоянск, Индигирск, Алазейск и колымския остроги пустыми далними местами со многим трудом, и от противных народов с нападками» —

резюмировал позже ситуацию сенатский «экстракт» (ВКЭ, с. 115).

Став в 1711 г. сибирским губернатором, Гагарин сразу же весьма дельно и деятельно включился в проблему поиска новых земель. Он направил на северное и восточное побережья Сибири несколько поисковых групп, включавших пленных шведских специалистов, которые собрали ряд важных сведений и обеспечили первое плавание на Камчатку[335].

В частности, в 1711 г. в Охотск был послан приказчик Петр Гуторов с целью отыскать кратчайший путь на Камчатку[336]. Но пути этого Гуторов не нашел, и Гагарин в 1714 г. отправил в Охотск новую партию под командой казака Козьмы Соколова[337]. Тот сумел впервые пройти морем из Охотска на Камчатку.

Не менее важно, что перед этим, на основе сведений, полученных у местных кочевников, был открыт давно искомый речной путь в Охотск[338]. Он, согласно упомянутому сенатскому экстракту (ВКЭ, с.115),

«безопасной и ближе до Охотска верст с тысячю, а от Охотска морем переходят на Камчатку в четверы сутки. Только де тот путь не окончен, а надлежит росчистить чрез хрепты и розмерять верстами, и построить в пристойных местах зимовья».

На самом деле, он короче прежнего почти на 3 тыс. верст, и освоение Камчатки пошло по нему. По нему партия Соколова вернулась в Якутск в августе 1717 г.

4) Большой Камчатский наряд

Однако еще до возвращения Соколова губернатор должен был удовлетворить интерес Петра I, когда тот обратился к восточной тематике. В 1716 г. Гагарин направил в Москву, в Сибирский приказ, Якова Ельчина «для личных объяснений о положении вновь приобретенных земель»[339]. Итогом был указ Гагарина (19 дек. 1716 г., на основе царского решения) о создании, под командой Ельчина, Большого Камчатского наряда, каковой ныне считается первой российской государственной экспедицией на Дальнем Востоке. Якутским воеводой вместо Ельчина стал Иван Ракитин, вскоре написавший на него донос Гагарину, погубивший Ельчина и всю экспедицию.

Как писал историк флота А. С. Сгибнев (он работал с бумагами Якутского архива, позже утраченными), указ Гагарина предписывал 1) исследовать Камчатку, Чукотку и прилегающие земли, «заведя с окрестными жителями торговлю»; 2) построить в этих землях остроги и 3) «открыть и объясачить сопредельные острова и проведывать новые земли». В подчинение Ельчину поступило 200 человек служилых, а также 7 острогов и сбор ясака с части территорий. Сам Ельчин должен был плыть на юг Камчатки и обследовать острова, а заодно покорить непокорных коряков, хотя те жили совсем не там.

Словом, по необъятности задач указ был вполне сравним с предложениями Салтыкова, сравнимы оказались и их судьбы. Ельчин успел немногое: распорядился обустроить вновь открытый речной путь на Охотск (прежде всего, расчистку юдомо-уракского волока, о котором скажу далее) и послал экспедицию на реку Уду и на Шантарские острова. Следуя тогдашней моде, он всюду пробовал учредить земледелие, и в Удском остроге это ему удалось: с тех пор там выращивают ячмень.

Сам Ельчин никуда не поплыл, поскольку был вызван Гагариным в Тобольск для объяснений по доносу Ракитина. Оправдаться ему не удалось, он вернулся в Якутск, в распоряжение Ракитина, а вскоре после ареста Гагарина сам был в арестован и отправлен в Петербург. Наряд возглавил капитан Петр Абыштов, который в июне 1719 г. умер, едва добравшись с женой до Охотска.

Пишут, что на этом Наряд перестал существова, но это не так. Еще при жизни Абыштова на его место был назначен приказчик Иван Харитонов, который

«4 августа 1719 г. доносил, что в Охотске совершенное безначалие: команда разбрелась по охотскому краю и бесчинствует, лесу заготовлено мало и не хватит на 4 судна»[340]. Он принял под своё командование «служилых людей камчацкого наряду и полковые припасы у подьячего Ивана Петрова; а отправились из Охотска через Ламское море на Камчатку августа в 20 день, а переплыли за море на Камчацкую землю августа в 26 день и пристали в реку Ичу»,

после чего пошел покорять непокорных и собирать ясак (ПСИ, док. 65, с. 273).

Закончился же Наряд тем, что Иван Петров, прибыв в 1720 г. в Якутск,

«зарезался, не имея возможности привести в порядок запутанные дела наряда» [341].

Проще говоря, боясь повторить судьбу Ельчина.

О дальнейшей судьбе Ельчина ничего неизвестно, и бытовала догадка, что он погиб в застенке при следствии по делу Гагарина. Всё возможно, и скажу лишь, что полезных людей Петр уничтожал часто. В том числе в 1715 г. он приказал арестовать тяжело больного Ф. С. Салтыкова (тоже по доносу о присвоении им казенных сумм), но тому повезло: к этому времени он уже умер. Гагарину повезло меньше. После пыток и «суда» он был повешен, а царь еще долго огорчался поспешности и лёгкости казни, так что распадавшийся труп князя перевешивали в Петербурге с места на место более года, а когда похоронили, неизвестно[342].

И Гагарину тоже еще повезло: обер-фискал Алексей Нестеров, на чьих обвинениях строилось дело Гагарина, через 3 года тоже был, после чудовищных (даже по тем временам) пыток, колесован. (Как любил Петр, колесо останавливали для «допроса» казнимого, уже неспособного говорить.) Обезглавлен и фискал Савва Попцов, который под пыткой донес на Нестерова, а генерал Григорий Скорняков-Писарев, ведший уголовные дела фискалов, приговорен к смерти, замененной на службу рядовым с конфискацией всех имений. Та же участь (помилование на эшафоте и конфискация) ждала и Петра Шафирова, вице-канцлера, обвинившего Писарева в лихоимстве. Все они, кроме Попцова, были ближайшими сподвижниками Петра, причем Шафиров в 1711 г. спас царя от турецкого плена.

Этот страшный ряд изумляет, но по-своему логичен и помогает понять варианты возможной судьбы Ельчина. Диктатор часто устраняет слишком ярких деятелей, боясь заговора, а у Петра была еще и особая нужда. В конце жизни он не мог, несмотря на самые жестокие меры, обеспечить казну сбором налогов и пополнял ее разорением богатых[343]. Целью пыток было выяснить, сколько и где спрятано ценностей. (Нестерову назвать было нечего, отчего и пытки были чудовищны.) Но если жизнь основных обвиняемых дознатели и палачи берегли для новых пыток, суда и казни, то с побочными участниками не было и этого, так что записи типа «расспрошены семеро, трое померли» в розыскных делах обычны. Так мог погибнуть и Ельчин (вспомним, что царь был явно раздосадован недостаточностью признаний Гагарина), но он мог выжить и оказаться среди множества сосланных в Сибирь. Данное соображение нам далее понадобится.

5) Важна не сама Камчатка, а вокруг

Второй государственной экспедицией на Дальнем Востоке было плавание геодезистов Ивана Евреинова и Федора Лужина, описавших северные Курильские острова (1720–1721 гг.). Третьей была Первая Камчатская экспедиция Витуса Беринга, достигшая в 1728 г. пролива, ныне именуемого Беринговым, а четвертой — Чукотская экспедиция полковника Афанасия Шестакова и капитана Дмитрия Павлуцкого (1729–1732 гг.), направленная против непокорных чукчей. Все они хорошо известны. В частности, известно, что покорить чукчей не удалось, зато на судне данной экспедиции подштурман Иван Федоров и геодезист Михаил Гвоздев сумели в 1732 г. впервые положить на карту Берингов пролив.

Тем самым, ВСЭ (часто именуемая Второй Камчатской) на самом деле была уже в тех краях пятой государственной. А. А. Покровский, один из немногих серьезных исследователей камчатских экспедиций, полагал, что реальной целью их всех было вовсе не то, что записано в документах (в частности, не исследование Камчатки), а поиск, в тайне от иных государств, еще никем не завоеванных новых земель (ЭБ, с. 21–31). С ним согласны и Андреев, и, в наше время, составители ВКЭ. В таком случае секретность экспедиций вполне понятна: Россия не имела на Дальнем Востоке ни войск, ни флота и была вынуждена избегать любых столкновений.

Труднее понять столь настойчивый интерес к новым землям, когда совсем не освоены земли, уже открытые. Но такова вся история завоевания севера Сибири: интерес являла исключительно пушнина, а все знали, что соболь (главный пушной зверь) вскоре же будет выбит. Россия нуждалась в новой стратегии освоения земель, и ее, как мне представляется, как раз и предложил Салтыков. В то время он успеха иметь не мог (жажда пушнины забивала все иные интересы), но позже смена задач все-таки произошла, и в этом важную роль сыграла как раз ВСЭ.

6) Возвращение интереса к Северу

Беринг, отправившись в первую свою экспедицию сразу по смерти Петра, вернулся в Петербург в 1730 г. при Анне Иоанновне и в конце года обратился в АК с предложением повторить Камчатскую экспедицию, но при этом ни словом не коснулся вопроса посылки отрядов на Ледовитое море. Впервые этот вопрос видим у него во второй записке в АК, в ее конце. Вероятно, северная тема была вписана Берингом перед самой отсылкой записки, т. е. в феврале 1731 года. После оценки собственно Камчатской экспедиции он добавляет:

«Ежели за благо рассуждено будет (обследовать — Ю. Ч.) северные земли или берег от Сибири, а именно от реки Оби до Енисея, а оттуда до реки Лето (следует знать, что — Ю. Ч.) к устьям оных рек можно свободно и на ботах или сухим путем выведывать, понеже оные земли под высокою державою Российской империи суть» (ВКЭ, с. 25).

Так впервые упомянуты «северные земли», причем только до Лены. Отсюда и началась официальная история собственно Северной экспедиции. Но сам Беринг не имел ни должного чина, ни веса при дворе и мог выступать лишь как проситель. Очевидно, что ее продвигали в кабинетах власти другие лица, и нам важно знать не только их имена, но и их мотивы — ведь они были не путешественники, а политики.

Вопрос, почему ВСЭ вообще могла состояться, первым поднял полтораста лет назад историк флота А. П. Соколов. Он назвал причиной «стечение многих счастливых обстоятельств» и перечислил их. Суть их в следующем.

1) Царствование началось мирное, особых военных расходов не было, а офицеры желали дела.

2) Во властных структурах огромное влияние имел вице-канцлер граф Андрей Иванович (Генрих Фридрих) Остерман, а он заботился о флоте.

3) В Сенате предложения Беринга активно продвигал обер-секретарь Сената Иван Кириллович Кирилов, известный государствовед и географ.

4) В АК в нужное время властвовал «умный и деятельный» граф Николай Федорович Головин.

5) Прокурором АК был Фёдор Иванович Соймонов, игравший там ту же роль, что Кирилов в Сенате.

6) В недавно созданной Академии наук «иноземцы-академики» желали показать делом свою полезность государству.

7) Был еще довольно силён «дух Великого Петра»[344].

Рассмотрим перечень, минуя пункт 6, поскольку академики подключились к подготовке экспедиции довольно поздно, когда судьба ВСЭ была уже определена, да и своих денег Академия Наук не имела. Организация академического отряда экспедиции — это отдельная тема.

Да, при разработке плана ВСЭ войны в России не было (началась она вскоре же), и офицеры в самом деле желали дела, что и показал весь ход ВСЭ, но Соколов упустил важное обстоятельство: флот находился в состоянии давнего жестокого недофинансирования[345], и сильным стимулом было для офицеров желание заработать.

Перечень Соколова задает список главных возможных деятелей, но в нем кое-кого недостаёт. К тому же надо выяснить — кто и когда мог определять ход дел, а кто и когда не мог. Дольше всех и больше всех у власти был Остерман, определявший тогда основы внешней и внутренней политики России. Тот факт, что он заботился о флоте, конечно, важен, однако тут еще нет оснований видеть в Остермане поборника экспедиции — это надо доказать, что пока не удалось[346].

Потому весьма важно узнать, что Остерман был сам лично знаком с Берингом (ходили в один лютеранский приход, письма их носят довольно личный характер) был воодушевлен идеей новой экспедиции, и вхож к императрице — его жена была с ней давно, с девичьих пор, знакома (ВКЭ). Составители этого сборника назвали Остермана мотором экспедиции. Добавлю: мотором был и Головин.

Головин направлял ход дел в АК, но появился он там слишком поздно, лишь в конце января 1732 года (до этого служил министром, т. е. послом, в Швеции), когда указ об экспедиции уже готовился. Возглавил АК он еще позже, 2 апр. 1733 г. (СИРИО; т. 106, док. № 45), т. е. уже после отъезда первых отрядов ВСЭ из Петербурга. Следовательно, почти всю работу устроения ВСЭ явно провели до него.

Что касается роли Кирилова, то Соколов был прав, называя его главным поборником ВСЭ в Сенате, однако должность его была слишком низка для принятия решений. Поэтому нужно Соколова дополнить: с октября 1730 г. по ноябрь 1731 генерал-прокурором Сената был граф Павел Иванович Ягужинский (он занимал эту должность и ранее, еще при Петре I). Именно он предложил Сенату обсудить предложения Беринга и Кирилова, причем выступил не от себя лично, а как начальник Сибирского приказа. Видимо, именно он направил Кирилова с проектом экспедиции к Эрнсту Бирону, фавориту Анны, а тот обеспечил его утверждение императрицей (ВКЭ).

Кирилов называл Бирона «скорым помощником», и есть прямое свидетельство обращения Кирилова к Бирону о нашей экспедиции. Это письмо академика Герарда Миллера (ВКЭ, с. 388), где говорится о подготовке ВСЭ:

«Главнейшим двигателем этого дела был сенатский обер-секретарь Иван Кириллович Кирилов, великий патриот и любитель географических и статистических[347] сведений. Он был знаком с капитаном Берингом, который вместе с двумя своими лейтенантами Шпанбергом и Чириковым изъявил готовность предпринять второе путешествие». «Кирилов составил записку о выгодах, которые могла из того извлечь Россия». «Сочинение Кирилова следовало перевести на немецкий язык для представления… Бирону, на поддержку которого Кирилов более всего рассчитывал».

Издатели ВКЭ датируют данную записку Кирилова 1733 годом, не заметив, что спутники Беринга названы лейтенантами (Шпанберг произведен в капитаны 3-го ранга, а Чириков в капитан-лейтенанты, еще в 1730 г.) и что Андреев назвал в 1959 году эту записку «до сих пор не напечатанной»[348], хотя записку Кирилова 1733 года он сам же опубликовал[349]. Очевидно, что записок было две, причем первое обращение Кирилова к Бирону состоялось, по всей видимости, в 1731 году.

Иначе с Соймоновым. Он сам в молодости предлагал Петру нечто похожее на Камчатскую экспедицию[350] (это, видимо, и привлекло внимание Соколова к его личности), но никаких упоминаний Соймонова в связи с ВСЭ не видно вплоть до 1738 года, когда он выступил ее открытым противником.

Итак, главные действующие лица названы, но главные вопросы (кто же дал экспедиции жизнь и почему в Камчатской экспедиции появились северные отряды), остались. Как мы уже знаем, северная идея появилась во второй записке Беринга, где была едва обозначена. В почти том же виде она прошла по всем ранним документам Сената, включая время отправления экспедиции (февраль-апрель 1733 г.). Очевидно, что подлинное обсуждение (в том числе тема финансирования[351]) шло по каким-то иным каналам. Один из них немного известен, и о нем стоит рассказать.

В январе 1732 г. Остерман возглавил Воинскую морскую комиссию, призванную возродить флот. Будучи также президентом Коллегии иностранных дел, он привлек Головина для работы в Комиссии, отозвав его из Стокгольма. Головин же, как оказалось, был в той же мере человеком Бирона, как и Остермана.

Комиссия Остермана пришла к выводу, что созданный при Петре огромный (и уже наполовину сгнивший без дела) Балтийский флот бессмыслен — для обороны он чрезмерен, для завоеваний на Балтике недостаточен (мал в сравнении с совокупным флотом враждебных государств), а для решения более широких задач непригоден, ибо заперт в Балтийском море. В итоге Комиссия приняла (совместно с Сенатом) решение строить в Архангельске вторую базу флота. В верности такого решения осталось убедить Бирона, но это было весьма трудно, ибо он наивно полагал, что боевые корабли вообще России не нужны (достаточно-де иметь галеры — для перевозки военных грузов и высадки десантов, как убеждал его фельдмаршал Бурхард Миних), а деньги, идущие на флот, лучше потратить на еще большую пышность двора, столь милую его милой Анне[352]. Зачем еще строить что-то очень дорогое на севере?

Остерману нужен был в споре с Бироном веский довод, причем идущий не от самого Остермана, а от постороннего авторитета. Довод пришел с Запада.

7) Странная поддержка

Молодой князь Антиох Кантемир, впоследствии известный писатель, прибыл в Лондон 30 марта 1732 года как посол России и сразу стал писать подробные донесения императрице. В конце 1732 года Кантемир сообщает (секретная реляция от 29 дек. 1732 г.), что сразу по прибытии получил письмо от англичанина, имени которого не хочет называть ради его безопасности, и излагает суть письма. По словам Кантемира, англичанин обещает «сыскать безопасную морскую дорогу в Япон, в Хину и в Америку иждивением только 12 тысяч фун. стер.» Автор письма перечисляет выгоды: Архангельск станет центром восточной торговли, а Северный океан — центром китобойного промысла, который в Европе приходит в упадок, поскольку там труд слишком дорог (а в России, наоборот, дёшев). И нужен для всего этого один лишь русский корабль[353]. Словом, в письме речь шла о реанимации идеи СВ-прохода.

Согласно англичанину, Архангельск станет вторыми морскими воротами России и источником новых денег для казны. Это указание, равно как и отсутствие самого текста письма, заставляет подозревать российскую подделку, а еще больше в данном подозрении укрепляет чисто российский интерес автора письма к сокрытию будущей экспедиции от правительств Запада:

«сие может учинено быть таким образом, что никоторая морская держава о том не сведает, и когда такая экспедиция отправлена будет, то никакая держава не может препятствовать учинению там поселения».

Английский текст письма неизвестен, а русский текст (оригинал?) отыскал в Архиве древних актов А. В. Ефимов[354]. Возможно, что письмо «англичанина» составлено в ведомстве Остермана. Если так, то в Северной экспедиции следует видеть существенную часть планов Остермана по усилению своей власти. Безусловно, Бирон прочел письмо, на что и был расчет, кто бы ни был его автором.

Замечу, что Беринг впервые предложил пройти Ледовитым океаном и выйти в Тихий в записке от 19 сент. 1732 г. (ВКЭ, с. 147), то есть после написания письма «англичанина», но до его отправки в Петербург. Беринг уверял там, что можно на одном боте пройти от устья Оби до Чукотки. Это наивное предложение в устах опытного мореплавателя, недавно побывавшего среди льдов Чукотского моря, звучит странно, однако вполне естественно как элемент согласованного давления группы Остермана на Бирона, в чьих руках фактически был ключ от казны империи[355].

Как бы то ни было, в Решении Сената о задачах ВСЭ, которое было утверждено Анной 28 дек. 1732 года, то есть до получения письма «англичанина», был впервые упомянут Архангельский (т. е. Двинский) отряд, и указано, что необходимо выяснить возможность плаванья от Оби до Лены (ВКЭ, с. 174–188), но и только. Для фактического начала работ Остерману и Головину нужен был еще указ самой императрицы, притом касавшийся всего СВ-прохода, и он появился.

Письмо «англичанина» дошло до Анны по дипломатическому каналу и, судя по всему, сработало блестяще: в феврале 1733 года Сенат впервые упомянул северные отряды не от своего имени, а как указанные самою императрицей. А именно, Анна указала (устно или в неизвестном нам документе) искать, «имеется ли проход Северным морем» (ВКЭ, с. 288). Что конкретно изволила разрешить Анна, неизвестно, но именно после ее слов северные отряды были узаконены и посланы.

Конечно, весьма желательно найти другие свидетельства решения Анны, однако одно и сейчас ясно: если этого англичанина не было, Остерману следовало его выдумать[356]. Но что двигало им самим? Оказывается, Остерман, Головин и Кирилов на самом деле верили в СВ-проход. Это сквозит в последующих настойчивых письмах из АК и Сената в Сибирь, которые ставили командирам северных отрядов в пример поморов и казаков прошлого, свободно плававших по Ледовитому морю. Но плавали те свободно лишь до 1580-х гг. (Берг, с. 92), т. е. до прихода LIA в Карское море.

8) Юдомский Крест как модель будущих бед

В феврале 1731 г. Беринг так описал путь будущей экспедиции:

«От Санкт-Питербурха до города Твери или до Москвы сухим путем, и потом на нис до реки Камы, а Камою вверх до Соли Камской. От Соли Камской сухим путем зимним временем до Тоболска. От Тоболска вниз рекою Иртышем до Самаровского Яму (ныне в составе г. Ханты-Мансийска — От Самаровского Яму вверх реками Обью и Кетью до Маковского острога. От Маковского острога сухим путем до города Енисейска. От Енисейска до Илимска чрез Енисей-реку и вверх реками Тунгускою (Ангарой — Ю. Ч.) и Илимом. От Илимска сухим путем до реки Лены (до Усть-Кута — Ю. Ч.), и по оной реке вниз до Якуцка. От Якуцка Леною-рекою до реки Алдана. А Олданом, Маею и Юдомою-реками вверх до Юдомского Креста. От Юдомского Креста сухим путем до Урак-реки и до Охотского острога, а Ураком рекою, ежели судном плыть, то немалой труд возымеет, понеже оная не в дождливое время бывает весьма маловодна. От Охоцка до Болшерецкого чрез море. От Болшеретцкого до Камчатцкого устья сухим путем или круг Камчатского Носу морем. А оного пути сщи[с]ляетца до Камчатского устья з СанктПитербурха 10 811 верст» (ВКЭ, с. 27).

Беринг здесь всюду упрощает дело — видимо, чтобы не отпугнуть высоких начальников от самой идеи экспедиции. В частности, расстояние 10 811 верст сильно занижено. Оно измерено по весьма приблизительной карте, и расстояния между всеми названными пунктами сложены. Но и оно оказалось на тысячу вёрст больше расстояния от полюса до экватора, и включает не менее девяти перевалок — с подвод на лодки, с больших лодок на малые (или на вьючных лошадей) и обратно. А ведь от Камчатки, в сущности, Камчатская экспедиция только и должна была начаться.

Нам тут важно, что Беринг всюду описывает путь как очевидный и только относительно реки Урак вступает с кем-то в скрытую полемику. Рассмотрим ее, поскольку при этом выяснится главная трудность экспедиции, породившая долгие споры о ее выполнимости и даже целесообразности.

Дорога «от Маковского острога сухим путем до города Енисейска» примерно в сто вёрст давным-давно освоена, однако вскоре выяснится (в ходе ВСЭ) неприятный факт: для перевозки одного лишь головного отряда здесь нужно 150 подвод, и даже это окажется на пределе возможностей местного населения и местных властей. Трудностей на Ураке несравненно больше, а оседлого населения вообще нет, и вот Берингу приходится заранее обсуждать альтернативы.

Юдомский Крест — вовсе не перевал (как пишут некоторые) и не дорожный крест-указатель (таких было много), а приметное место на самой Юдоме, в двухстах км по прямой от Охотска. Здесь водные потоки образуют крест: в русло реки Юдомы справа входит ее рукав[357], а прямо напротив него в нее слева впадает речка Крестовка. Тут, кстати, до сих пор есть зимовье Юдома-Крестовское. Речка несудоходна, зато по ее долине вблизи правого берега возможен зимник (проезд в санях), по которому до верховья Урака 40 верст езды. Частично этот путь был расчищен от крупных камней в ходе Большого Камчатского наряда.

Теперь мы знаем, что ни разу за всю долгую Великую экспедицию никому не удастся доставить грузы из Якутска в Охотск по рекам без зимовки у Юдомского Креста, а это будет означать гибель людей, падёж лошадей и огромные затраты, не говоря уж о долгой задержке главного предприятия, плавания на Камчатку и далее. Видимо, на эту опасность Беринг глухо намекает. Суть дела в следующем.

Охотское зимовье существует уже 85 лет, а острог — более сорока лет. Население (11 дворов, около 30 казаков и несколько ссыльных) питается рыбой и, изредка, мясом дичи, а из растений — диким луком и «сладкой травой»[358], из которой варят щи и «сидят вино» (мы бы сказали: гонят самогон). Никакой дороги, кроме тысячеверстной вьючной тропы. В Якутск возят ясак (пушнину), а оттуда порох, свинец, ткани и металлические вещи. Даже соль не возят (накладно; варят ее из морской воды), не то что хлеб. Через Охотское море никто не плавал до 1715 г., до Козьмы Соколова.

Речной путь из Якутска в Охотск был открыт около 1712 г., его и описывает Беринг. Как видим, он согласен, что от Якутска до Юдомского Креста надо добираться реками, а не идти через горы вьючной тропой (как он сам делал и в прежнюю экспедицию, и в будущую). По Ураку он плыть не собирается и, как видно, предостерегает от этого будущую экспедицию, что объясняет маловодностью реки. О том, сколь огромные издержки и беды этот отказ повлечет, не сказано, хотя уже известно.

Трудность, из-за которой Беринг не хочет плыть по Ураку, та, что река эта стремительна, мелка и порожиста; лодки проходят только вниз и только несколько дней весной, в дни паводка, а затем еще несколько часов в июле, если будет обильный дождь. Плавание трудно и опасно (часть лодок разбивается), зато длится всего 17 часов до самого моря (тогда как лошадь с двумя вьючными мешками идет до Охотска 10 дней), причем лодка берет 200 пудов груза, тогда как лошадь везет в санях (т. е. надо ждать зимы) лишь 15 пудов, а вьючная — всего 5 пудов. Столько же может тянуть зимой человек с санками, но только если он здоров и сыт, чего тут не бывает.

Эти и другие подробности можно прочесть у Свена Вакселя, лейтенанта из команды Беринга[359], у Георга Стеллера[360], а также в замечательном анонимном докладе. О нем следует хоть немного сказать.

9) Первый учёный на пути в Охотск

Этот доклад (ВКЭ, док. 172), поступил из Якутска в Сенат летом 1733 года, и, следовательно, написан до отъезда нашей экспедиции. Но если Ваксель пишет о бурной реке весело, как о приключении, то аноним весьма озабочен происходящим и еще более — предстоящим. Издатели ВКЭ, отметив хорошую грамотность доклада, видят всего двух его возможных авторов — это ссыльные: Григорий Скорняков-Писарев, в те дни глава Охотского порта, и Генрих фон Фик, бывший президент Коммерц-коллегии. Однако оба тут недавно, тогда как автор показал доскональное знание дел. К тому же Писарев писал иначе (известен склочностью), а Фик не мог покидать Якутск и видеть то, что с таким знанием и пониманием описал аноним.

Полагаю, что автором был кто-то третий, вернее всего, тоже ссыльный. Именно его следует считать первым ученым, посетившим русский Дальний Восток. Точнее, видны три соавтора — Писарев или кто-то из его круга (кто еще мог знать, что ожидаемая секретная экспедиция будет значительно многочисленнее прежней?); опытный финансист (Фик?), способный коротко и дельно описать рост цен на провоз грузов; и участник хотя бы одной из прежних экспедиций (Соколова, Евреинова, Беринга или Шестакова), знавший обстановку изнутри.

Этим третьим мог быть и Ельчин, если он был тогда жив и в Сибири. Его краткая записка о пути на Камчатку[361], равно как и два его напутствия, приведенные у Сгибнева, грамотны и содержательны. Хотя приведенные в ПСИ пространные отписки и предписания за его подписью вряд ли написаны им, но есть там несколько мест, выделяющихся нестандартностью содержания и формы, продиктованные писарю, видимо, самим Ельчиным. Так, напутствуя Козьму Соколова, он, среди обычных угроз и требований, вдруг проявляет необычную заботливость:

«И естли по милости Божией возвратятся в целости, то зело по его великого государя милостивому обещанию пожалованы все будете великою его царского величества милостию, и переменены чинами, и повышены многим числом окладами и дачею в приказ его великого государя жалованья, и богатством будете уснабждены. Буде же по воли Христа Бога нашего в той посылке и кончину животу своему примете, надеяние на Него, содетеля всех Христа Бога нашего, что Он, содетель наш, даст вам во оном веце живот вечный; предела сего смертнаго ни кая плоть минути не может, и о сих посланных всегда просити будет Церковь Божия, чтоб прося себе от Христа помощи, шли в тот путь по повелению его царского величества без всякого сомнения, а надежду б имели, что Он, всего содетель, не оставит вас своего ради имени. А оставшие жены и дети не будут оставлены, по указу его царского величества уснабжены будут» (Е[СИ, док. 12, с. 38).

Надежды Ельчина были наивны, зато можно надеяться, что языковый анализ еще позволит выявить авторство необычного анонима — Ельчина или другого.

Между прочим, аноним отметил, что стоимость провоза на пути из Якутска в Охотск возросла в 35 раз всего за 15 лет[362]. Для удешевления он предложил радикально улучшить средства перевозки — например, где можно, отказаться от лодок в пользу барж, берущих по тысяче пудов и больше. А на Юдоме, где баржи не проходят, нужно построить пристань для перевалки с барж на лодки, берущие по 500 пудов, и в них плыть 300 верст до Юдомского Креста. Здесь следует дожидаться зимы, чтобы перевозить грузы в санях до Урака, где до весны строить лодки. Это — самая дорогая часть пути[363], но без лодок выходит дороже, ибо влечет огромную потребность в людях и лошадях, а они во множестве гибнут от голода, холода и перенапряжения. По данным анонима, так было в первую экспедицию: «хотя немного людей в ней было, а лошадей с три тысячи ходило[364], и не возвратилося назад и ста лошадей» (ВКЭ, с. 470). Число погибших людей он назвал так: «около 30 служилых» — видимо, трупы согнанных на работу крестьян и кочевников вовсе никто не считал.

Вскоре осторожный Беринг предпочел обойтись и без Урака, и без зимовки. А именно, в 1737 г. сам он проследовал из Якутска в Охотск посуху, вьючной тропой, использовав более 200 крестьянских лошадей[365]. Его можно понять: АК давно торопит; поэтому людей, хлеб и одежду следует доставить в текущем году, чтобы в 1738 г. отправить на Камчатку хотя бы один корабль (он был уже готов[366]) и строить остальные. Но налицо грубая жестокость к местным жителям, ибо, не дав им заготовить вовремя припасы, Беринг обрек их на голод, а многих — на голодную смерть вместе с детьми. За это на него поступало множество жалоб, но то уже другая тема.

10) Итог: Салтыков и Великая Северная экспедиция

Великая Северная экспедиция была военной (солдаты составили, по Вакселю, половину ее численности), она сгоняла на работы крестьян и коренных жителей с их транспортом, а также ссыльных, тысячами. С одной из этих толп проехал в Охотск сам Беринг с семьей, и таких событий было в ходе экспедиции множество (они частично описаны у Вакселя и в ВКЭ). Этим она, разумеется, донельзя осложнила свои отношения и с местным населением, и с местными властями, причем данная трудность была предопределена в самом ее замысле.

Салтыков не называл предлагаемую им экспедицию военной, не видят ее таковой, по сути, и до сих пор, но иной она быть не могла, так как шла по необследованным местам, часто среди непокорного населения, да еще за его же счет питалась, одевалась и двигалась. Могла ли она быть менее затратной, а с тем и менее жестокой? Думаю, могла, если бы не ставила себе несовместимых задач (о чем многие писали). Поиск СВ-прохода не стоило соединять с освоением Охотского бассейна и Камчатки, не говоря уж о «поиске новых землиц».

Доставка в Якутск всего необходимого для северной экспедиции (отплывшей из Якутска в 1736 г.) настолько истощила силы местного населения, что собственно камчатскую экспедицию удалось отправить только через пять лет после северной (отплыла из Охотска в 1741 г.). Ее и следовало послать из Петербурга на пять лет позже северной (не ранее весны 1738 г.), а не держать все эти годы на Лене тысячу и больше крестьян (и еще больше ссыльных) на положении голодных каторжников.

Следовало, как предлагал Салтыков, строить корабли на северных реках, не связывая это дело с Камчаткой. Затем, плывя, надо бы действовать по требованию открывшихся обстоятельств, а не по столичным инструкциям. Разумеется, не следовало пытаться исследовать Дальний Восток и Крайний Север в рамках одной экспедиции, однако соединение двух огромных экспедиций в одну, по-моему, было вызвано не сутью задачи, а ходом политической интриги. Вопрос, как видим, требует исследования.[367]

Приложения к очерку 4

1. Указ Анны Иоанновны о Второй Камчатской экспедиции

Указ нашему Сенату

Указали Мы капитана-командора Беринга отправить паки (снова — Ю. Ч.) на Камчатку, и по поданным от него пунктам и предложениям о строении тамо судов и протчих дел к государственной ползе и умножению Нашего интереса, и к тому делу надлежащих служителей и материалов, откуда что надлежит отправить, разсмотря, определение учинить в Сенате. А для приведения тамошней народ в христианскую веру священников и протчее, что до духовенства принадлежит, учинить надлежащее определение, снесшись с Синодом. А сверх того по тому ж требованию что возможно велеть исправлять, и оному Берингу вспоможение чинить сибирскому губернатору с товарыщи и иркуцкому вице-губернатору. А определеннаго в Охоцк Григорья Скорнякова-Писарева перевесть в прежнее место, где он содержан был.

И повелеваем Нашему Сенату учинить о том по сему Нашему указу. А помянутые Беренговы пункты и протчие предложении прилагаютца при сем указе.

Анна

Апреля 17 дня 1732 году [ВКЭ-1, с. 78]

Примечания

1. Как видим, в качестве того, что в наши дни именуют подуказными актами, названы только чисто качественнные наброски Беринга и их пересказы в решениях Сената. Тем самым, ВСЭ была назначена к исполнению до всякой, в том числе финансовой, проработки вопроса. (Ее не было проведено, несмотря на ряд попыток, и впоследствии.)

2. Указ о переводе Писарева из Жиганска (куда тот был сослан при Петре II и работал по сбору ясака) в Охотск и назначении его начальником края издан 31 июля 1731 г. [ВКЭ-1, с. 43]. В Охотск Писарев не выехал, но послал туда из Якутска отряд строителей (часть погибла от голода, остальные разбежались). В марте 1733 г. был со скандалом возвращен из Якутска в Жиганск, где пробыл полгода, в мае был указом вновь назначен командиром Охотского порта и в ноябре прибыл в Якутск [ВКЭ-2, с. 268, 175]. Непригодность Писарева как руководителя была всем очевидна, но Ягужинский хотел, по всей видимости, иметь там соглядатая (Писарев служил при Петре I помощником Ягужинского). Это желание Писарев оправдал с избытком, завалив Сенат обширными доносами. Среди них бывали и справедливые обвинения — о притеснении местных жителей и разорении «лутшаго края», особенно с появлением ВСЭ. Но он не умел руководить, как не умел и в Петербурге (всерьез строительство кораблей было начато в 1735 г. Шпанбергом). Его временная отставка была, видимо, связана с борьбой различных сил в окружении Анны.

3. Приведенный указ не объясняет причин новой опалы Писарева, но документ, пришедший в Якутск, объяснял: «за малые успехи порученных ему дел» [Явловский, 2002, с. 115]. В 1738 г. АК просила вновь отстранить Писарева как неспособного. В апреле 1739 г. на его место был назначен ссыльный Антон Девиер, бывший генерал-полицмейстер Петербурга [СИРИО, т. 126, с. 362]. Он приступил к делам осенью и очень помог экспедиции, взявшись за строительство Охотского порта и прекратив писаревские кражи. Однако Девиер же и препятствовал ей, полагая тяготы, приносимые ею людям, и расходы ее чрезмерными, и предлагал Сенату прекратить ее [Андреев, 1943, с. 23].

4. Замечу, что прекращение экспедиций Чжэн Хэ тоже мотивировано чрезмерностью расходов при отсутствии наглядных выгод для государства [Свет, 2011, с. 163].

5. Не желая, как уже сказано в Очерке 2, мазать даже очень плохих людей одною черною краской, приведу пример полезного дела Писарева. Он откликнулся на указ (в целом невыполнимый и бесчеловечный), требовавший повсюду завести хлебопашество. В Удском остроге (760 верст к юго-западу от Охотска) был по требованию Писарева в 1735 г. посеян ячмень (видимо, впервые он был там посеян по приказу Ельчина еще в 1716 г.) и дал приемлемый урожай. Писарев сообщил об этом в Сибирский приказ (в Москву) и приложил конвертик с семенами [ВКЭ 2, док. 228 и фото 28]. Документ не имел хода (ни резолюции, ни надписи о пересылке по назначению на нем нет, конвертик не распечатан), но в самом Удском остроге ячмень прижился, став подспорьем окрестному населению. К сожалению, от этого Охотск ничего не получил, он остался на прежних средствах пропитания — рыба, немного мяса, дикий лук и «сладкая трава» (борщевик Heracleum dulce). Лет через сто тут появились огороды, на них картофель.

2. В. Беринг. Описание маршрута до Камчатки

От Санкт-Питербурха до города Твери или до Москвы сухим путем, и потом на нис до реки Камы, а Камою вверх до Соли Камской. От Соли Камской сухим путем зимним временем до Тоболска. От Тоболска вниз рекою Иртышем до Самаровского Яму (ныне в составе г. Ханты-Мансийска — Ю. Ч.). От Самаровского Яму вверх реками Обью и Кетью до Маковского острога. От Маковского острога сухим путем до города Енисейска. От Енисейска до Илимска чрез Енисей-реку и вверх реками Тунгускою (Ангарой — Ю. Ч.) и Илимом. От Илимска сухим путем до реки Лены (до Усть-Кута — Ю. Ч.), и по оной реке вниз до Якуцка. От Якуцка Леною-рекою до реки Алдана. А Олданом, Маею и Юдомою-реками вверх до Юдомского Креста. От Юдомского Креста сухим путем до Урак-реки и до Охотского острога, а Ураком рекою, ежели судном плыть, то немалой труд возымеет, понеже оная не в дождливое время бывает весьма маловодна. От Охоцка до Болшерецкого чрез море. От Болшеретцкого до Камчатцкого устья сухим путем или круг Камчатского Носу морем. А оного пути сщи[с]ляетца до Камчатского устья з Санкт Питербурха 10 811 верст.

Из третьей записки в Адмиралтейств-коллегию (не позже февр. 1731 г., опубл. впервые [ВКЭ-1, с. 27])

Примечания

1. Беринг всюду упрощает ситуацию — видимо, чтобы не отпугнуть высоких начальников от идеи экспедиции. Расстояние в 10 811 верст сильно занижено. Оно измерено по карте между названными пунктами и не учитывает бесчисленных поворотов рек (что и невозможно — они еще не подвергнуты съёмке). Истинное расстояние заведомо превышает половину экватора и притом включает не менее девяти перевалок — с подвод на лодки, с больших лодок на малые или на вьючных лошадей и обратно. А ведь от Камчатки, в сущности,

Камчатская экспедиция только и должна была начаться. Неудивительно, что вскоре из АК пришли в Сенат два предложения отправить экспедицию через океаны (см. Прилож. 9).

2. «От Маковского острога сухим путем до города Енисейска» около ста вёрст. Позже даже для перевозки одного лишь головного отряда Шпанберга здесь потребовалось 150 подвод, что оказалось на пределе возможностей местного населения. Этот путь удалось, благодаря необыкновенной напористости Шпанберга, преодолеть за три дня. В Енисейске даже ему пришлось потратить две недели на борьбу с «нерадением» чиновников [ВКЭ-1, с. 496]. Основной обоз под командованием Чирикова ушел из Тобольска силой двухсот солдат и полутора тыс. ссыльных [ВКЭ-2, с. 815].

3. Доставка грузов занимала свыше трех лет. Самым узким местом экспедиции был участок Якутск — Охотск. (См. Прилож. 11). Указанным у Беринга кружным путем (через реку Алдан и далее, вплоть до реки Урак, впадающей в Охотское море южнее Охотска) ни разу не удалось доставить грузы из Якутска в Охотск без зимовки, поэтому Беринг глухо намекает на иной путь. Суть его в следующем.

Трудность, из-за которой Беринг не хотел плыть по Ураку, та, что река эта стремительна, мелка и порожиста; лодки проходят только вниз и только несколько дней весной, в дни паводка, а затем еще несколько часов в июле, если будет обильный дождь. Плавание трудно и опасно (часть лодок разбивается), зато длится всего 17 часов до самого моря (лошадь с двумя вьючными мешками идет до Охотска 10 дней), причем лодка берет 200 пудов груза, тогда как лошадь везет в санях (т. е. надо ждать зимы) лишь 15 пудов, а вьючная — всего 5 пудов (столько же тянет человек с санками, но если он здоров и сыт, а этого тут не бывало). Тяжелые предметы (колокол, якорь, пушка и т. п.) всё равно доставлялись в Охотск только в лодках и санях. Подробнее про историю Юдомского Креста см. Приложение к Очеркам 3 и 4.

Сам Беринг в 1737 г. проехал «посуху» иначе: верхом от Якутска в Охотск. Огромное число занятых в этом лошадей (800) при малом числе людей (61) [ВКЭ-2, с. 816] говорит, что лошадей у якутских крестьян просто отняли, лишив их хозяйства основной тягловой силы. 10 лет подобных мер привели к повсеместному голоду и росту смертности, что послужило одной из причин прекращения всей экспедиции, хотя ее тихоокеанская часть оставалась еще перспективной.

5. Позже, по окончании ВСЭ, Ваксель описал путь по Ураку почти с восторгом: если тот полноводен, то радикально экономит время и усилия, но он порожист и опасен, а вода уходит через час после сильного дождя, оставляя лодки среди леса [Ваксель, 1940, с. 33–35]. Он проплыл здесь дважды, т. е. не испугался.

6. Общую картину передвижения частично обрисовал через 120 лет Соколов:

«Надобно было разчищать дороги, накидывать мосты, устраивать пристани, ставить магазины (склады — Ю. Ч.), делать суда и… перегружать с вьюков на суда и с судов на вьюки. Суда часто разбивались, лошади падали (гибли — Ю. Ч.), проводники разбегались, многие люди заболевали и даже умирали в дороге. „И не мало мы на себе важивали“ говорил впоследствии Чириков» [Соколов, 1851, с. 238].

Итогом были как выдача «нижним чинам» подмокших заплесневелых продуктов, а потому массовые желудочные болезни и ропот, иногда переходивший в бунт, так и задержка начала строительства Охотского порта и кораблей в нем.

7. На трудных участках использовалось от 500 до 1500 человек местных жителей, часто тянувших сани вместо лошадей. Солдаты тянули тоже, но их основной задачей были охрана путей и складов. Они же обеспечивали путевые «теплые избы», служили «для понуждения к работе людей» (слова Шпанберга [ВКЭ-1, с. 564]) и пресечения массовых побегов. Всё это — при острой нехватке провизии и фуража, а также при полном отсутствии (судя по перечням казенных продуктов) снабжения противоцынготными средствами, столь хорошо известными землепроходцам и местному населению.

3. Г. Ф. Миллер. К обысканию проходу по Ледовитому морю

Два судна, отправленный от города Архангельскаго в Березов, да два другия из Березова в Туруханск прошли действительно в назначенный им места; но построенный в Якуцке два судна, из которых одному должно было идти от устья реки Лены на устье реки Енисей, а другому от тогоже места на восток, чтоб пройти до Камчатки, неимели такого успеху. Первое немного далее прошло как до того места, где река Таймура впала в море: понеже ряд островов, простирающихся от берегу к северозападу проход запирали, льдины преужасной величины, и сколько видно было, неподвижныя, отнимали всю надежду, чтоб дойти до конца сих островов, и в том искании потеряны были труды и судно. Другое судно из числа тех, который пришли с реки Оби в Енисею, покусилось было итти на встречу отправленному с реки Лены судно, но такой же худой успех имело и принуждено было назад воротиться у реки Пязиды. Таким образом, берег между Пязидою и Таймурою остался бы незнаемым, ежели бы неприложено было старания описать оной с Сухова пути. С другой стороны судно, отправленное с реки Лены на восток к Камчатке, пропало между льдинами около устья реки Индигирки. По толиким нещастливым покушениям можно рассудить, чего надеяться можно от проходу Ледовитым морем, котораго агличане и голанцы прежде всего искали…

Из анонимной статьи «Письмо российскаго морскаго офицера…»)

[Миллер, 2006, с. 658], опубликованной по-французски (Берлин, 1753)

Примечания

1. Утверждение: «Первое немного далее прошло как до того места, где река Таймура впала в море. ив том искании потеряны были труды и судно» — свидетельствует, что Миллер имел данные только за 1736–1739 гг. Позже, в 1740–1742 гг. выяснено, что «Таймура» (Нижняя Таймыра) впадает в море не там, а у Зап. Таймыра, и между этими местами был открыт обширный полуостров, носящий ныне имя Челюскина.

2. Через 5 лет Миллер изложил ход экспедиции подробнее [Миллер, 1758], но Таймыр задел еще более кратко, и о походе к мысу (ныне мысу Челюскин) нет ни слова. Или он понял, что не знает темы, или узнал, что писать о ней не следует. Другой академик, Иоганн Гмелин, узнал примерно столько же. Странно, но немногим больше знал о ДКО и Свен Ваксель, хотя он был последним начальником тихоокеанской части ВСЭ.

То же видим на итоговой карте в книге Гмелина [Gmelin, 1752]: Таймыр дан без названия и уходит за верхний край тонким перешейком (что означает нехватку сведений).

3. В отличие от академиков, Ваксель все-таки знал, что некая северная точка материка найдена, но не смог верно назвать ее широту, измеренную Челюскиным, и (главное) не знал, что она венчает Евразию, поскольку полагал, что от этой точки путники повернули назад [Ваксель, 1940, с. 28] и, стало быть, часть побережья счёл непройденной.

4. «Камчатские» экспедиции (справочные сведения)

Ниже конспективно приведена официальная позиция, бытующая и ныне.

1) Прежние камчатские экспедиции

в изложении по книге Иосифа Магидовича

Первые две научные экспедиции на Камчатку отправлены Петром I:

«В 1718 г. Петр I приказал, чтобы геодезисты Иван Михайлович Евреинов и Федор Федорович Лужин, обучавшиеся в Морской академии, досрочно сдали курс обучения, и послал их на Дальний Восток с секретным заданием„…до Камчатки и далее, куды вам указано, и описать тамошние места, где сошлась Америка с Азией…“». В 1720–1721 гг. они плавали на Камчатку, уже частично освоенную сборщиками ясака, и нанесли на карту 14 островов Курильской гряды, до Симушира включительно. «Вероятно, целью их секретной командировки была не только съемка Курильских островов, но и разведка… пути в Японию».

В конце 1724 г. Петр I вспомнил

«то, о чем мыслил давно и что другие дела предпринять мешали, то есть о дороге через Ледовитое море в Китай и Индию… Не будем ли мы в исследованиях такого пути счастливее голландцев и англичан?».

Во главе экспедиции был поставлен капитан 1-го ранга Витус Беринг. Он должен был плыть от Камчатки на север и «искать, где оная сошлась с Америкой». Первая Камчатская экспедиция, 70–75 человек, шла 2 года из Петербурга до Охотска. От устья Юдомы громоздкие вещи везли на нартах, запряженных людьми. От жестоких морозов и голода многие умерли, некоторые сбежали. В Охотске негде было жить, пришлось строить избы и сараи. Летом 1727 г. приплыли в Болыиерецк на Камчатке, оттуда зимой перевезли грузы в Нижне-Камчатск, причем «упряжных собак отнимали у камчадалов, и многие из них были разорены и обречены на голод»[368]. Построили бот «Св. Гавриил», в июле 1728 г. двинулись вдоль материка на север. Прошли нынешний пролив Беринга, но американского берега не видели. Убедившись, что «берег далее к северу не простирается», вернулись на Камчатку и (в 1729 г.) в Охотск.

Во время Первой экспедиции Беринга состоялась также военная экспедиция Дмитрия Павлуцкого против «непокорных чукчей». Экспедиция не удалась, но в ее рамках в 1730 г. геодезист Михаил Гвоздев, плывя на том же боте «Св. Гавриил», положил на карту Берингов пролив, не дав ему названия.

[Магидович, 1967, с. 338–342].

Примечания

1. Труд Магидовича — основное пособие, из которого несколько поколений географов черпало сведения о географических открытиях. От современных ему советских книг и статей его выгодно отличает минимум патриотических перекосов.

2. Большой Камчатский наряд (см. выше, с. 309) и открытие речного пути на Охотск нигде в книге не упомянуты. Это делает изложение не вполне вразумительным.

2) Великая северная экспедиция

Из статьи [Епишкин 2]

Экспедиция работала десять лет — с 1733-го по 1743 год. Ее главным достижением стала первая достоверная карта страны… Собраны уникальные сведения о природе и истории Сибири и Дальнего Востока… Во время экспедиции российские корабли «Св. Петр» и «Св. Павел» под командованием Витуса Беринга и Алексея Чирикова впервые в отечественной истории пересекли океан.

… Исследовательские работы потребовали огромных материальных и людских ресурсов. Тринадцать кораблей, построенных в Архангельске, Тобольске, Якутске и Охотске, обслуживали шесть морских отрядов… По особой программе работала группа профессоров и студентов Академии наук. Затраты составили астрономическую по тем временам сумму — почти 5 % годового бюджета государства.

… Число участников основных и вспомогательных отрядов составило порядка 5000 человек. Точную цифру назвать невозможно, так как к работе по перевозке грузов привлекалось местное население.

… Работы велись в исключительно трудных условиях. В Сибири практически отсутствовало промышленное производство и зерновое хозяйство. Стало быть, требовалось везти с собою из европейской России за Урал абсолютно все: пушки, якоря, канаты, паруса, паклю…, железо, порох, инструменты, бумагу, продовольствие (в основном муку). Где могли, использовали водный путь, а так — на лошадях, собаках, иногда сами впрягались вместо животных.

Мешали и административные препоны. Формально границы империи достигали Тихого океана. Реально — правительство оперативно контролировало ситуацию лишь до Западной Сибири… Далее на восток страна жила по своим законам, завися больше от местных чиновников, чем от Петербурга. Охрану территории и сбор дани осуществляли казаки, письма и указы приходили с оказией. Произвол чиновников не имел границ, они не боялись никого и ничего, обворовывали и местное население, и казну. Экспедиция была им досадной помехой, поэтому, несмотря на сенатские указы, местные администрации часто вместо помощи создавали дополнительные проблемы.

Два года потребовалось, чтобы добраться до Якутска, заложить верфь и построить судно. Наблюдая современные «долгострои», можно только удивляться темпам XVIII века. Но в Петербурге считали иначе: Беринга упрекали за медлительность и постоянно торопили.

Тихоокеанские отряды

в изложении по книге [Магидович, 1967]. Подробнее см. П-4

«К концу второго года (данной экспедиции — Ю. Ч.) передовой отряд прибыл в Охотск и приступил к постройке судов. Но сам Беринг три года сидел в Якутске… Там были офицеры, иногда с женами и детьми, научные работники, топографы, мастеровые, матросы, солдаты и ссыльные для перевозки грузов из Якутска. Петербургское начальство вышло из терпения и лишило слишком медлительного Беринга прибавочного жалованья. Тогда он перешел в Охотск, но там сидел еще три года».

4 июня[369] 1741 г., т. е. на 9-й год экспедиции, Беринг и Чириков на двух судах вышли в сторону Америки. Пакет-бот Беринга «Св. Петр» 17 июля достиг американского берега в районе хребта Св. Илии, но никто не высадился. Повернули назад, открыли остров Каяк. Беринг послал туда за водой лодку, в которой был и молодой ученый Георг Стеллер (он жаловался, что экспедицию готовили 10 лет, а на изучение открытой земли ему дали 10 часов). После трех недель блужданий в океане и при усиливающейся цынге команды, Беринг, сам больной, направил корабль к Камчатке. 29 авг. открыли несколько островов из числа Алеутских и единственный раз встретились с местными жителями. 4 ноября открыли нынешний остров Беринга, причем судно было штормом заброшено через бурун в бухту, а иначе была вероятна его гибель.

Все страдали цынгой, от которой Беринг 8 дек. умер. Море и пролив, не им открытые, тоже были позже названы его именем. Команду принял Свен Ваксель, и «все вопросы решались на общих собраниях». Вырыли землянки, зимой питались мясом морских зверей и мукой, а весной 1742 г. уцелевшие стали есть траву, и цынга прошла. Из частей разбитого судна удалось собрать меньшее («теснота, конечно, была страшная»), на котором 21 авг. 46 уцелевших (из первоначальных 75) вернулись на Камчатку.

Западный отряд: от Сев. Двины до Оби

в изложении по книге [Магидович, 1967]

В 1734 г. два коча под общей командой Степана Муравьева прошли из Архангельска через пролив Югорский шар в Карское море, свободное ото льда, пересекли Байдарацкую губу и вдоль Ямала дошли до широты 72°35′. Вернулись на зимовку в устье Печоры. Весной 1735 г. выслали отряд казаков на самый север Ямала и летом поплыли туда же (море опять свободно ото льдов), но не заметили их костра и прошли мимо пролива, ведущего в Обскую губу. Вернулись на зимовку, где «сильно докучали» местным жителям. Оба командира часто ссорились, позже были разжалованы в матросы «за многие непорядочные, леностные и глупые поступки». Кочи были признаны негодными для дальнейшего плавания и заменены ботами.

Начальником отряда был назначен Степан Малыгин, «человек решительный, крутой и жесткий, но искусный и сведущий моряк, ученый-навигатор». Летом 1737 г. отряд прошел нынешним проливом Малыгина в Обскую губу, пользуясь маяками, заранее расставленными геодезистом Василием Селифонтовым. Боты достигли устья Оби, где зимовали. В 1739 г. вернулись, после промежуточной зимовки на Каре, в Архангельск. Сам Малыгин еще в 1738 г. отбыл из Берёзова в Петербург с отчётом.

Примечания

1. Магидович ошибся, написав, что в 1735 г. море было опять свободно ото льдов. По документам, за все 5 навигаций 1735–1739 гг. льдов не было лишь в первую (поморы удивлялись, говоря, что путь к Ямалу забит льдами всегда), а в остальные годы Байдарацкую губу кораблям приходилось обходить вдоль берега.

2. Моряки «сильно докучали», прежде всего, изъятием тёплых вещей и непосильными требованиями оленных упряжек — не только для перевозки грузов экспедиции (что было предусмотрено) и изб, но и как транспорт сухопутных отрядов Селифонтова и других. Ненцы перевозили также команды судов, зимовавших в Обдорске и даже в Березове. Кроме того, моряки спаивали ненцев, что было тогда запрещено. Для сравнения: спаивание узаконено постановлением Политбюро в 1931 г. [ЛР, с. 13].

3. Лейтенанты С. В. Муравьев (командир отряда) и М. С. Павлов заменены и разжалованы в солдаты «за нерадение» и притеснение местных жителей. Их сменили лейтенанты С. Г. Малыгин (командир отряда) и А. И. Скуратов, ставшие более успешными. Подробнее см. [ВКЭ-2, с. 819]. Малыгин был, даже по тем временам, неимоверно жесток, но, в отличие от других, в ДКО наказан ни разу не был.

Обь-Енисейский отряд

в изложении по книге [Магидович, 1967]

У этого отряда «было два трудных для судоходства участка: к северу от Явая (73° с. ш.), длинного и узкого с.-з. выступа Гыданского аолуострова, и у входа в Енисейский залив». Начальником был Дмитрий Овцын. В 1734–1736 гг. отряд пытался пройти из низовья Оби в Карское море, что не удавалось, и команды зимовали в Обдорске, а офицеры в Берёзове. Там Овцын познакомился со ссыльной семьей князей Долгоруковых. В 1737 г. удалось выйти в море, а оттуда попасть в Енисей. Зазимовали в его низовьях, летом 1738 г. поднялись по нему до Енисейска. Оттуда Овцын отправился было с докладом в Петербург, но в Тобольске был арестован по доносу, разжалован в матросы и отправлен в Охотск, в распоряжение Беринга. Плавал с ним, позже восстановлен в чине.

После ареста Овцына отрядом командовал штурман Федор Минин. Он трижды пытался обогнуть Таймыр морем и достиг 75° 15 с. ш., а его помощник штурман Дмитрий Стерлегов на собаках в 1740 г. произвел опись берега Таймыра до 75°25′ с. ш. (мыс Стерлегова Южный).

Походы отряда Харитона Лаптева. Не показаны:

1) обход Чекиным острова Русский в 1740 г. (см. далее, с. 335),

2) обход X. Челюскиным выступа Диксон в 1741 г. (см. [Троицкий, 1982, карта на с. 34]),

3) изба Челюскина в Петровской губе (см. Очерк 3, с. 63)

Примечания

1. Еще до указанных Магидовичем «трудных участков» надо было преодолеть забитую льдами Обскую губу, что удалось только на четвертый год. Факт не привлекает внимания историков Арктики, а ведь за 120 лет до того, в начале XVII в., это не удавалось никому (см. очерки 1,2). Сам Овцын отметил в отчете, что ненцам известен лишь один случай прохода торгового судна из Пустозёрска в «устье Оби» (до северного Явая), бывший около 1715 г. [ВКЭ-2, с. 250]. Это, как и проходы отрядов Малыгина и Овцына, стало возможно в силу небольшого потепления в начале XVIII века. 1735 год был немного теплее, чем год 1737 [Christiansen, Ljungqvist, график 89], однако плавание удалось (с огромными трудностями) лишь в последнем.

2. Отряд составил великолепные карты, одну из них см. на с. 327. Она дает представление об исчезновении населения в то время, когда LIA уже спадал.

3. Про Долгоруких и Овцына см. Прилож. 6.

Ленско-Таймырский отряд и мыс Челюскин

По книге [Магидович, 1967]

Отряд должен был описать побережье на запад от устья Лены… Начальник отряда Василий Прончищев… на дубель-шлюпке «Якутск» вышел в море и пришел на зимовку в устье Оленька. Весной 1736 г. он заболел цингой и все-таки летом прошел на «Якутске» вдоль берега на запад-до устья Анабара и на север до 77°29′ с. ш… «Из-за великих льдов» повернули на юг; ввиду тяжелой болезни командира вел судно штурман Семен Иванович Челюскин. В море Прончищев умер от цинги, а через две недели, осенью 1736 г., в устье Оленька умерла и его жена… В журнале дана краткая характеристика возвышенности (до 315 м), которая протягивается между устьями Оленька и Анабара (теперь — кряж Прончищева, 180 км длины). Летом 1737 г. боцман[мат] Василий Медведев привел судно в Якутск.

Начальником отряда был назначен (в 1737 г.) Харитон Прокофьевич Лаптев. Летом 1739 г. он на «Якутске»… достиг мыса Фаддея, но из-за льдов повернул на юг… Зимой Медведев с одним солдатом дважды пересек Таймыр: он прошел на запад, по открытой им реке Дудыпте, по Пясине спустился до моря и тем же путем вернулся к отряду.

Летом 1749 г. X. Лаптев прошел на «Якутске» вдоль берега до 75°26′с. ш., где был затерт льдами. Покинув судно и выгрузив все запасы на льдину, Лаптев перебрался со всеми людьми на берег… Весной 1740 г. подчиненный ему геодезист Никифор Чекин на собаках пересек полуостров Таймыр с востока на запад… произвел съемку морского берега к западу от устья Таймыры на протяжении более 100 км. Успех Чекина убедил Лаптева в мысли, что надежнее всего производить опись берегов… сухим путем, а к этому времени приспело и соответствующее разрешение из Петербурга. […] Оставалось, однако, установить, где кончается на севере Таймыр. Этот важнейший географический вопрос разрешил Семен Иванович Челюскин. Зимой 1741/42 г. он проехал из Туруханска до устья Хатанги и затем описал весь восточный берег Таймыра до «Восточно-Северного мыса» — теперь это мыс Челюскин, 77° 4Г с. ш.

Ленско-Колымский отряд и берега Восточной Сибири

По статье [Епишкин 2]

Начальником отряда был назначен швед Петр Ласиниус. Бот «Иркутск» представлял собой одномачтовое судно длиной 18,3 метра, шириной 5,5 метра. На нем находились 52 человека, снаряжение и запас продовольствия на два года. Объем груза превышал возможности корабля. Поэтому часть припасов везли на малом боте (большая шлюпка) и дощаниках — плоскодонных речных судах. В устье дощаники пришлось отпустить.

«Карта устья Енисея» по данным отряда Дмитрия Овцына

(реки Gydy и fury фантастичны, но река Ozema реальна)

…Выход в море серьезно осложнил «жилищный вопрос». После перегрузки всех припасов на борт и заполнения бочек пресной водой теснота стала невероятной. Десять человек не помещалось ни в жилых помещениях, ни в трюме. Они ночевали на палубе. На широте 73 градуса в августе холодно даже днем, а ночью вполне реальны заморозки. Перегруженное судно плохо держалось на волне, в шторм вода захлестывала палубу. Часть экипажа — солдаты сибирских гарнизонов — не имела запасной одежды, люди мерзли.

Фрагмент нынешней карты устья Енисея

Видны: прежнее зимовье Толстый Hoc (Tolstonosko) и река Муксун иха, в устье которой прежде было зимовье Муксунинское (Muksuninsko). Основная масса зимовий исчезла без следа.

От поселка Караул (широта 70°05’) до устья Муксунихи 30 км по прямой

… Самым крупным препятствием на пути стали льды. Они встретили моряков сразу по выходе в море. День ото дня ледовая обстановка осложнялась. Стала очевидной необходимость выбора места зимовки. Никто не ожидал, что это случится всего в 100 километрах от дельты Лены.

… Самым крупным препятствием на пути стали льды. Они встретили моряков сразу по выходе в море. День ото дня ледовая обстановка осложнялась. Стала очевидной необходимость выбора места зимовки. Никто не ожидал, что это случится всего в 100 километрах от дельты Лены. Несколько дней ушло на поиск подходящего места. Идеального не нашлось, поэтому выбор пал на устье небольшой реки Хара-Улах (Черной речки — якут.).

Сегодня мы знаем, что место было выбрано неудачно — река безрыбна.

… Экипаж бота был по своей структуре неоднороден: здесь и добровольцы из Петербурга, и сибирские солдаты, и ссыльные. Начали возникать конфликты.

… Неожиданно, без видимых причин, геодезист Дмитрий Баскаков, подлекарь Симон Тренер, иеромонах Феофил и упомянутый Борис Рассилиус заявили на лейтенанта «слово и дело». Это страшное обвинение в государственной измене. По закону следующий старший по чину, подштурман Василий Ртищев, должен был отстранить командира от исполнения обязанностей и всех отправить под арестом в Якутск для дознания. Однако этого не произошло. Судя по журналу, Лассиниус продолжал командовать отрядом, а в Якутск под арестом отправили одного Рассилиуса. Факт необъяснимый. (Причину см. в Очерке, на с. 119 — Ю. Ч.)

… Командир Питер Лассиниус умер первым. Это случилось 30 декабря 1735 года. Ему единственному сделали вскрытие, подробное описание которого сохранилось до наших дней. Именно на этой основе судмедэксперт профессор В. Н. Звягин пришел к выводу, что причиной смерти Лассиниуса стала уремия, то есть самоотравление организма ядовитыми продуктами обмена веществ. Это часто случается при остром нефрите. Нефрит — болезнь почек, которая обычно возникает при переохлаждении. Тяжелая форма цинги усугубляла положение.

… После лейтенанта люди умирали один за другим. За судном уже давно перестали присматривать. Морозы стояли лютые, ветры валили с ног. Порою больные не могли вынести на улицу тела умерших, и их трупы по несколько дней лежали в казарме.

Такую жуткую картину застал прибывший от Беринга курьер. Он немедленно отправился за 500 километров на реку Оленек за помощью в другой отряд экспедиции Беринга[370]. Вскоре пришла подмога, смерть отступила. Но 40 человек не пережили зиму… В живых осталось только 8. Беринг собрал новый состав, который под командой лейтенанта Дмитрия Лаптева и подштурмана Михаила Щербинина приняли «Иркутск» и продолжили плавание.

Далее: по книге [Магидович, 1967, с. 353]:

Летом 1736 г. Д. Лаптев спустился на трех дощаниках с грузом по Лене. Оставив груз в устье, отряд прошел до зимовья Ласиниуса, на «Иркутске»… вышел в море… но из-за сплошного льда отступил. Зимовал отряд на нижней Лене. Летом 1737 г. Д. Лаптев привел бот в Якутск и поехал в Петербург за инструкциями. Вернувшись в 1739 г….. обогнул Святой Нос, [вошел в Индигирку и] зимой 1739–1740 г. описал реку Хрому… Летом 1740 г. Д. Лаптев перешел на боте от Индигирке к Колыме, а оттуда к мысу Большой Баранов, где был остановлен льдами… Осенью 1741 г. после второй неудачной попытки обогнуть мыс перебросил отряд на собаках и оленях по Большому Анюю на Анадырь и летом описал эту реку до устья.

3) Почему их зовут Камчатскими?

Первой Камчатской экспедицией принято называть плавание 1727–1729 гг., которым руководил Беринг, хотя до этого туда плавали многие, в том числе по царскому указу. Первая официальная экспедиция (Большой Камчатский наряд, 1716–1719) описала западный Охотский берег, затем геодезисты Иван Евреинов и Федор Лужин (1721) описали Северные Курилы, позже Шпанберг плавал в Японию (1738–1739). Плавание Беринга было направлено не на исследование Камчатки, а на поиск границы Азии и Америки. Наконец, знаменитое второе плавание Беринга (1741–1742) направилось в саму Америку, южней Аляски.

Ни одна из этих экспедиций не была предназначена для исследования Камчатки, так что их названия маскировали истинное их назначение — поиск новых земель в области интересов западных держав, особенно Испании. При полной необустроенности недавно захваченных областей Дальнего Востока политика поиска новых земель вряд ли уместна, но весьма характерна: места, где выбит пушной зверь, Москву больше не интересовали. (Вскоре была надолго заброшена и Камчатка.)

Тем не менее, благодаря Камчатским экспедициям Камчатка была тоже частично освоена и описана. Прежде всего, надо отметить Степана Крашенинникова и его знаменитое «Описание земли Камчатки» (СПб., 1756).

4) О финансах экспедиции

Когда-то А. П. Соколов привел составленную в АК справку, согласно которой вся экспедиция обошлась в 360 тыс. руб. на конец 1742 года [Соколов, 1851, с. 452]. По-видимому, она всех историков устроила (видимо, по ней С. М. Епишкин оценил стоимость ВСЭ в 5 % годового бюджета России — см. выше), хотя ее изъяны бьют в глаза. Она, как позже выяснилось, была логическим продолжением аналогичной записки, затребованной Сенатом у АК в сентябре 1738 года, той самой, где стоимость экспедиции на конец 1737 года оценена в 300 тыс. руб. Она рассмотрена в самом Очерке, и здесь скажу только, что появление второй записки было естественным результатом безнаказанности первой, и что серьезные данные о расходах экспедиции еще предстоит вычислить.

Документы ВСЭ достаточно хорошо обследованы, и серьезных общих сведений о финансировании ВСЭ никем не обнаружено[371]. Поэтому строгие оценки можно дать только путем утомительного анализа массива более частных документов, а это требует долгой работы целого коллектива.

И всё же некоторые оценки сделать можно уже теперь. Хотя сведения о ценах на продовольствие разрозненны и противоречивы, но известно, что уцелевшим спутникам Беринга их командир Ваксель просил выдать по тридцать с чем-то рублей компенсации каждому за недополученные ими за 9 месяцев продукты питания. Это значит, что в камчатских отрядах одно лишь питание простого участника стоило около 40 р. в год, то есть около 11 коп. в день[372]. В Якутске оно обходилось в 2 коп. в день [Покровский, 1941, с. 233], но основная масса едоков была не там, а близ моря и (отчасти) в море, так что оценка 7 коп. в день (25 р. 50 к. в год) на человека не будет завышенной. Это даст 255 тыс. руб. за 10 лет питания основного состава (без офицеров), то есть около 600 тыс. руб. на одно лишь питание всех участников. Если добавить плату за труд (оценить ее не берусь), то вывод Писарева выглядит грубой оценкой снизу, и мы имеем более 25 % годового бюджета.

Писарев, ссыльный, исходил из того, что видел или мог разузнать в Якутске и Охотске, а отчасти в Иркутске, где сам не был. Он, например, ничего не знал про Двинско-Обский отряд (который снабжался через Архангельский порт — см. [Огородников, с. 105–107]), а там, среди прочего, пришлось сменить за негодностью не только командиров кораблей, но и сами корабли. А именно, поморские кочи были там заменены на более дорогие военные боты, более узкие, а потому ходкие. Основная же причина замены — неспособность коча к лавированию [Соколов, 1851, с. 260][373].

Необходимость замены древних кочей и лодий на современные суда ясно видел еще Петр I, но замена требовала больших затрат, а он, как обычно, ограничился рядом запретов. Это повело к упадку северного гражданского флота, но не к появлению флота нового. Наоборот, для западного отряда ДКО корабли были построены средствами Адмиралтейства (видимо, изъятыми у флота военного, но вопрос требует изучения).

5) О транспорте экспедиции и тяготах населения

Свен Ваксель, последний начальник ВСЭ, дал такие оценки: в ней было занято более 1 тыс. постоянных участников (половина — солдаты сибирских полков), и более 2 тыс. временно привлеченных — местные жители (коренные и русские) и ссыльные [Ваксель, с. 22]. Теперь мы знаем, что людей привлечено было гораздо больше: на один только участок с перевалкой было согнано полторы тыс. ссыльных [ВКЭ-2, с. 815]. Вероятно, Ваксель имел в виду число одновременно привлеченных, тогда как за 10 лет общее их число явно превысило 10 тыс. человек.

Одна поездка Челюскина к мысу потребовала 15 нарт и 150 собак (хотя до мыса он дошел с одной упряжкой), из них всего одна собачья упряжка (та, что плыла на «Якуцке») была куплена [Миддендорф, с. 74, 75]. Остальные отняты.

Кое-где действия администрации приводили к полному истреблению населения. Первым это отметил Писарев еще до прибытия отрядов ВСЭ в Сибирь:

«комиссары и сборщики с ясашных людей берут взятки и чинят обиды и разоренья, тако ж и воеводы и головы берут немалыя взятки, отчего несут тамошние жители обиду и разорение, и у многих брали жен и детей в холопы, и ни в котором городе, как в Якутску, что в 2 года тысяч по 15 и больше воеводы наживают[374]». И, в другом докладе: «ежели те их, сборщиков, лихоимственныя взятки пресечены не будут, то все ясашные люди со временем переведутся, как и в других сибирских городах (при других зимовьях — Ю. Ч.) перевелись» [Филиппов, 1911, с. 564].

Власть как бы вняла этим и подобным призывам: появился

«Высочайше утвержденный доклад Сената против разорения ясашных камчатских инородцев сборщиками и управителями и о назначении Григория Писарева в Охотск командиром» (Журн. Кабинета, 9 мая 1733 г. // СИРИО, т. 106, с. 207).

К сожалению, внимательное чтение доклада и ему подобных [ВКЭ-1, док-ты 118, 119, 153; ВКЭ-2, с. 269] показывает, что реальных результатов было всего три: 1) ссыльный Писарев, прежде отстраненный от командования за неспособность организовать строительство, возвращен в Охотск командиром; 2) якутский воевода Фадей Жадовский, грабивший особо жестоко, лишен должности и вызван в Петербург[375]; 3) приказано казнить (как, не оговорено) трех зачинщиков бунта на Камчатке, хотя признано, что и сам бунт был следствием «несносных обид камисарских», и что «бить челом им в такой дальности некому, и может быть что и не знают» [ВКЭ 1, с. 431, 435][376]. Притом в Решении Сената никаких имён провинившихся чиновников нет, хотя у Писарева они есть. Вместо этого приказано разыскать и пытать неких безымянных «камисаров».

Последовал Высочайший Указ того же содержания. Его было предписано вывесить во всех острогах и зимовьях, вручить старшинам племён и зачитывать всем, кто сдает ясак, на их языке [Явловский, 2002, с. 114–115]. Более никто, по всей видимости, наказан не был, и практика осталась прежней. (Словом, похоже на извечную российскую практику.)

Ограбление продолжалось в тех же формах и размерах. В 1741 году об этом независимо сообщали в Петербург с Камчатки Беринг (сам в этом не безгрешный) и его натуралист Георг Стеллер — так пишет архивист Наталья Охотина-Линд [Under Vitus, 2003]. Так что экспедиционные налоги на население (транспортный, строительный и продовольственный) легли на плечи жителей, уже вконец обобранных. Поэтому прекращение ВСЭ по причине голода, на первый взгляд странное (ведь едоки ее остались на месте), на самом деле имело смысл: экспедиция теряла право требовать от населения исполнения повинностей.

Хотя инструкции для экспедиции «написаны в духе кротости и человеколюбия»[377], не следует на сей счет обольщаться: архивы полны сведений о сборе недоимки ее отрядами. То есть, они выколачивали из уже разоренных ими же бедняков то, чего не сумели местные сборщики ясака и подушного налога вкупе с войсками (напомню: местная власть отвечала за будущие платежи и потому стремилась сохранить население, а отряды экспедиции — нет). Вот зачем корабли ВСЭ имели гораздо больше солдат, чем матросов. Солдат использовали и как матросов, гребцов и бурлаков; главной же их задачей именовались охрана припасов и «понуждение к работе» [ВКЭ-1, с. 564].)

Платили далеко не всем и не за всё. Например, платить арестантам полагалось, но известно, что одному отряду арестантов Шпанберг за трехмесячную работу не заплатил ничего, так как из Иркутска «денежное жалованье им не дано» (дано лишь хлебное), хотя они «имеют за собою разные мастерства» [ВКЭ-1, с. 455]. Нет никаких сведений о платах за смерть тех, кто был согнан на работы.

Лейтенант Василий Ларионов, прибыв в экспедицию позже других, ужасался: в Якутске уже 5 лет содержатся 330 крестьян, они «много лет от домов своих отлучны и оттого приходят в конечную погибель», платы не получая никакой; даже «кормовые деньги» для них Ларионов выбивает с большим опозданием.

Почему так? Оказывается, Беринг, отбывая в Охотск, приказал держать их для будущих нужд, дабы не собирать в будущем заново. Ларионов требует их отпустить (и некоторых отпустил, благо Беринг был в Охотске) [Покровский, 1941, с. 240]. Вообще же, в течение всех десяти лет экспедиции в Якутске постоянно содержалось в неволе около 600 пашенных крестьян, не считая ежегодных наборов [Мартынов, 1958, с. 37].

6) О добровольности

Обер-офицеры формально считались добровольцами, но А. П. Соколов и Миддендорф, поработав в архиве, усомнились в их реальной добровольности (доводов не приведено). Многие в самом деле желали ехать, что принято объяснять (тоже без обоснований) их патриотизмом, героизмом и энтузиазмом. Не отрицая их, всё же замечу, что в те годы офицерского чина (а с тем и жалованья, нужного для создания дворянской семьи) обычно надо было ждать много лет [П-2, с. 239], притом даже в гвардии [Анисимов, 1986, с. 25]. А в экспедиции чин давали сразу или вскоре, в чем была огромна личная заслуга Беринга. Так, штурман С. Ваксель зачислен в ВСЭ лейтенантом, минуя чин мичмана (после смерти Беринга именно он принял командование кораблем, а затем и камчатской частью ВСЭ).

Бывал и тут обман: жалование оставляли прежнее, а покинуть экспедицию было уже невозможно. Покинуть ее можно было, как и любую службу, только с разрешения высших властей, каковое давалось только при полной негодности к службе или в виде особой милости.

7) Отношение к Камчатским экспедициям

Характерно пренебрежительное отношение к ВСЭ, особенно к ДКО, и сложилось оно давно. Многие энциклопедии, старые и новые, российские и западные, не упоминают их вовсе. Например, знаменитая энциклопедия НБЕ (как и 1-е издание Брокгауза — Ефрона) не сказала о ДКО как таковой ничего (дано несколько статей о ее участниках, но они действуют как бы сами, друг о друге не зная), зато в ней же читаем: «В 1733 г. академией наук была организована так назыв. Вторая камчатская экспедиция» [Корсакова, 1909]. Хотя в той же статье сказано, что бюджет Академии был ничтожен (20–30 тыс. руб. в год), т. е. на свои деньги она не могла послать никого.

Правда, в НБЕ есть статья «Беринг», где сказано о двух его плаваниях и упомянуто вскользь намерение (неясно, чьё) «исследовать берега Ледовитого океана», но через сто лет стала исчезать и она. Ее нет, например, в издании: Охотское море. Энциклопедия. М., изд… «Международн. отношения», 2009, хотя именно Беринг обратил Охотск из зимовья в порт.

Даже такой глубокий географ, как Берг, уделил ДКО всего три фразы: «Исследование северных берегов Сибири было совершено… в 1734–1741 гг. Оно происходило в очень тяжелых условиях. Но, во всяком случае, было установлено, что Сибирь на севере омывается морем» [Берг, 1949, с. 36]. Однако именно он первым обратил внимание на похолодание как фактор истории освоения Арктики. Затем вопрос о роли климата в истории ВСЭ изучал полярник и историк Арктики Владимир Визе. Он подтвердил идею Л. С. Берга о связи ледовитости океана с эволюцией климата [Визе, 1945].

Вскоре океанолог Николай Зубов (служивший, кстати, в молодости у Колчака) писал, что в ходе ВСЭ обогнуть морем Таймыр и Чукотку не удалось потому, что ледовая обстановка в то время была «гораздо суровее», чем за сто лет до того [Русские мореплав., 1953, с. XI]. Фактически, речь у них всех шла про LIA. К сожалению, почти вся наша литература по истории освоения Арктики до сих пор игнорирует данное климатическое явление.

5. Сведения о смерти и могиле Прончищевых

Чего только не писали о «первой полярнице» и ее муже, не зная об этом ничего. Придумали их знакомство в Якутске (на пляже!), безответную любовь к ней Челюскина, ее смерть от тоски по умершему мужу и даже причину загадочной их смерти: все, кроме них, оказывается, ели сырую рыбу, а они брезговали и поплатились цынгой. На самом деле о горячей любви и о болезни писал только Герард Миллер через 22 года после их смерти, причем с чужих слов и без деталей:

«Он и жена его, которая от горячей к нему любви поехала с ним в сей трудный морской путь, отправились из зимовья (Усть-Оленёк — Ю. Ч.) уже весьма больны, а болезнь их день ото дня умножалась».

Свидетельство важное, но ненадежное: Миллер не знал о ходе работ северных отрядов ничего конкретного и пользовался чужими воспоминаниями о давних слухах. То же можно сказать о другом академике, Иоганне Гмелине: он единственный, кто упомянул, что судовой врач «Якуцка» умер примерно тогда же, что и супруги Прончищевы [Истор. памятники, с. 45]. Это важно знать, дабы начать поиски, но нельзя использовать, пока об этом нет документов.

Из списка участников ВСЭ в книге Соколова известно, что врач на «Якуцке» был с самого начала. Во-первых, врачей там было 18, то есть много больше числа кораблей (10), а во-вторых, Соколов, перечисляя начальный состав команды «Якуцка», написал: «подлекарь, иеромонах[378]». Правда, он не назвал их имён, но он делал так по всей книге, в отношении всех отрядов. Что касается священника, то их в ВСЭ не хватало (всего, по Соколову, семеро на 10 кораблей), однако как раз на «Якуцке» он упомянут: при смерти обоих Прончищевых, как свидетельствует морской архив, рядом находился «отец их духовной» [Богданов, 2001, с. 75]. Вопрос еще ждет изучения, но замечу, что С. М. Епишкин всерьез рассматривает версию убийства супругов [Епишкин 1]. Вопроса о возможной насильственной смерти врача он не коснулся.

Сергей Михайлович Епишкин

Теперь о могиле. В статье [Епишкин 1] высказана уверенность, что она принадлежит супругам Прончищевым, однако из разысканий самого Епишкина это едва ли следует. Первый, кто описал кладбище моряков около Усть-Оленька, был штурман Петр Ильин (1822 г.), и могилы Прончищевых он не видал. Там был тогда только крест с надписью:

«На сем месте погребен морского флота подлекарь Иоанн Филатов. Марта КВ дня 1738 года»[379]. Ильин добавил: «Жители знают от стариков, что сюда заходило когда-то большое судно, зимовало, и люди с него перемерли — от голоду или от болезней»[380].

Считается, что могилу Прончищевых обнаружил в 1875 году ссыльный польский геолог Александр Чекановский и дал ее описание [Чекановский, с. 167]:

«Две жалкие, почерневшие, лишаями покрытые гробницы… Малый, невзрачный, извыветрившийся, но не сгнивший крест без перекладины стоит… как столб на могиле самоубийцы. Следы надписи на нем еще приметны, да и предание еще на устах у жителей. Это могила злополучного Прончищева и его неустрашимой жены».

Однако надпись Чекановским не прочитана, предание не записано, а Ильин того креста не видел — очевидно, что тот был установлен позже. Так что утверждать, что Чекановский видел могилу Прончищевых, нельзя. Затем эту могилу описал в 1921 году полярный гидрограф Николай Евгенов (позже жестоко пострадавший от советской власти) следующими словами:

«Черный небольшой выветрившийся крест… Вертикальное дерево креста, види о, очень древнее, вероятно еще с отдаленных времен Вели ой Северной экспедиции, на что указывают с трудом разбираемые буквы, вырезанные на нем сверху вниз славянской вязью. Перекладина у креста много более позднего происхождения».

И, особенно важное:

«Вблизи могилы находятся еще два сгнивших сруба, сравненных с землею, но чьи это могилы, точно неизвестно» [Евгенов, 1929, с. 93–94].

Евгенов тоже не прочел надписи, поэтому вызывает сомнение сообщение, что она была прочитана в 1934 году (и гласила: «Прончищеву, умер от великих трудов и лишений. 1734 год» [Историч. памятники, с. 52]). Позже никто данного «креста Чекановского» не видел, но, видимо, именно он запечатлен на фото 1921 года — до реконструкции наземной части могилы[381]и после нее, вместе с новым крестом [Евгенов, 1929, с. 93, 102].

Могила Прончищевых пород вскрытием, 1999 г. Передний крест с кораблем установлен в 1986 году. Покосившийся крест — «крест Евгенова». Сзади — столб с пазами, видимо на месте «креста Чекановского». Сзади река Оленек

Единственное, что связывает нынешнюю могилу и могилу, виденную Чекановским, это высокий крест с дощечками, старейшая из которых принадлежит экспедиции Евгенова. Этот «крест Евгенова» тоже запечатлен на фото дважды — сразу по установке, вместе со старинным «крестом Чекановского» (оба креста расположены в ограде могилы) [Евгенов, с. 102], и в 1999 году, после полной реконструкции могилы (см.: [Истор. Памяти.], задн. обложка).

Стоящий ныне за оградой парной могилы столб с тремя пазами (для перекладин православного креста) явно недавний — лишен следов выветривания. К истории ВСЭ он имеет лишь то отношение, что, видимо, поставлен на месте истлевшего «креста Чекановского» (как видно из сравнения фото 1921 и 1999 гг.). На несовпадение границ старой и новой оград могил никто не обратил внимания, и потому поиск могилы Прончищевых был ущербным. Неясно и с гробами — при первоначальном описании могилы их нет, а затем, в отчете, они «появились».

Николай Иванович Евгенов. 1929 г.

Если же добавить, что женские туфли вовсе не стары [382] и что Чекановский видел две «гробницы», а Евгенов одну, то вполне вероятна следующая картина. Рядом расположены две двойных могилы, но первая была первоначально оформлена в виде двух «гробниц» (надгробий), а вторая — в виде одной. Естественно, если новую пару супругов, вероятно, тоже погибшую трагически, похоронили рядом с известной старинной (и в некоем смысле священной) парой. Евгенов тоже видел, кроме обустроенной им, еще и двойную могилу — возможно, там и покоятся Прончищевы.

Вещество костей из вскрытой парной могилы было подвергнуто инфракрасной спектрометрии, и заключение гласит:

«По всем своим характеристикам ИК-спектры напоминают нативную кость с давностью захоронения 5–7 лет. Это неудивительно, поскольку захоронение Прончищевых располагается в условиях вечной мерзлоты!» [Историч. памятники, с. 156].

Нет, это удивительно, и даже очень: если скелеты принадлежат Прончищевым, то они оттаивали до эксгумации 262 раза, на 1–2 месяца ежегодно, т. е. гнили как бы 50 и более лет в средних

широтах. Мягкие части, как и следует, сгнили в ничто, сгнил и мужской позвоночник, почему же исследованные кости остались, словно недавно захороненные? Ответа нет.

Вечной мерзлотой покрыта половина России, и если бы дело было в ней, то ведущие эксперты знали бы, что анализ ничего не даст, и не стали бы его проводить. Так что восклицательный знак, в отчете вроде бы неуместный, вероятно указывает на вынужденное умолчание.

Такое же умолчание видим с анализом травм. Например, в отчете: бинт «взят со стопы левой ноги в районе перелома», тогда как перелом находится в середине голени [Историч. памятники, 2002, с. 61, фото]. Если сломана еще и стопа при уцелевшей малой берцовой кости, то вариант двух переломов от одного удара исключен, а значит, тут почти несомненно избиение лежачего железным предметом. Напомню и про удар в грудь. Однако вряд ли этим убитым был Прончищев. По совокупности свидетельств вернее будет признать, что могила не та.

Всюду авторы экспертизы предложили читателю понимать суть дела самому, в расчёте на давний принцип «Умный поймет, а дурак не заметит».

Если же скажут, что не так уж важно, чьи кости лежат где-то третий век, то отвечу вопросом: поверите ли вы заключению того же эксперта касательно животрепещущих тем, таких, когда давление на всех участников процесса действительно серьезно?

После сказанного тускнеет (как доказательство) и крестик на женском скелете: экспертиза сочла его вроде бы мужским старообрядческим; не вернее ли, что он исконно принадлежал ссыльным старообрядцам? Вспомним, что в Заполярье «поселенцы или разбегались, или же вымирали от голода. Вынесли все лишения одни лишь старообрядцы и духоборы» [АР-1, с. 308].

6. Л. М. Свердлов. Эта поездка трагически отразилась на судьбе лейтенанта Овцына

Берёзов был в те времена местом ссылки опальных царских фаворитов… Там умер Александр Данилович Меншиков, сосланный со всей семьёй по указу императора Петра II. К высылке Меншикова приложил руку князь Алексей Григорьевич Долгорукий, который сам вскоре попал в опалу и […] умер в Берёзове в 1734 году. Но в Берёзовской ссылке как государственные преступники оставались его дети: сын князь Иван, дочь Екатерина и еще двое малолетних братьев. Несколько слов о незавидной судьбе княжны Екатерины. 19 ноября 1729 года по политическим соображениям семнадцатилетнюю Екатерину объявили невестой четырнадцатилетнего императора Петра II […] После кончины Петра II, последовавшей 18 января 1730 года от оспы, княжна Екатерина возвратилась в дом родителей и вместе с ними, по вступлении на престол императрицы Анны Ивановны, в апреле 1730 года была сослана в Берёзов. […]

Леонид Михайлович Свердлов. полярник и историк Арктики

Князь Иван стал заводить дружбу с офицерами местного гарнизона… Весьма дружеские отношения сложились у него и с Овцыным, который ежегодно бывал в Берёзове. В числе приятелей князя Ивана состоял и тобольский таможенный подъячий Тишин, которому приглянулась «разрушенная» государыня-невеста, княжна Екатерина. Как-то раз, напившись пьяным, он в грубой форме высказал ей свои желания. Оскорблённая княжна пожаловалась… Овцыну, который жестоко избил Тишина. В отмщение подъячий подал сибирскому губернатору донос, материалом для которого послужили неосторожные выражения князя Ивана […] Долгорукого в 1738 году отправили в Тобольск вместе с […] многими другими берёзовскими обывателями […] По прибытии в Тобольск он (Овцын — Ю. Ч.) был арестован и передан в руки Тайной канцелярии.

Все материалы экспедиции Овцын, к счастью, смог передать сопровождавшему его Выходцеву […] Князь Иван Долгорукий и майор Петров (начальник берёзовской полиции — Ю. Ч.) были казнены, остальные биты кнутом и разосланы по дальним городам или записаны в солдаты.

Дмитрий Леонтьевич Овцын, каким представил его себе художник-полярник Николай Пинегин

Овцын признал, что встречался с Долгоруким, но всячески отрицал, даже под пыткой, какую-либо политическую подоплёку их отношений. Наказание было не слишком суровым — его разжаловали в матросы и в кандалах отправили в Охотск, в распоряжение Беринга. Возможно, на решение Тайной канцелярии повлияло ходатайство Адмиралтейств-коллегии […] Беринг ласково встретил опального Овцына и назначил личным адъютантом. Под командой Беринга он отправился к берегам Америки […] Впоследствии Овцын был восстановлен в офицерском звании и служил на кораблях Балтийского флота. Скончался в августе 1757 года в звании капитана второго ранга.

[Свердлов, Чуков, 2009, с. 44–48]

Примечания.

1. Добавлю: «На допросе Долгоруков (Иван — Ю. Ч.) не выдержал пыток и наговорил того, о чем его не спрашивали: рассказал о подложном завещании. Возникло новое следствие, уже в Шлиссельбурге. Долгоруковы (Иван и три его дяди — Ю. Ч.) были привезены в Шлиссельбург и приговорены: Иван к колесованию, остальные — к отсечению головы… П. В. Долгоруков в своих записках рассказывает, что Иван перенес свою ужасную казнь с поразительным мужеством» (НБЕ, т. 16, 1913, стлб. 569). Тем самым, он казнён не за преступление, а за то, что рассказал под пыткой о преступном намерении умершего отца.

Фамилии «Долгорукий» и «Долгоруков» часто путались. «Подложное завещание», в котором Петр II якобы завещал престол своей невесте Екатерине, было уничтожено сразу, как только оказалось ненужным, и о нем никто из посторонних не знал. Гордая княжна Екатерина долго влачила самую несчастную жизнь в монастырях, но возвращена в Петербург Елизаветой, вышла замуж и вскоре же умерла в возрасте 33-х лет.

2. Тишин получил 600 руб. и повышен в чине [Анисимов, 1998, с. 138].

3. Осужден Овцын был при Анне Иоанновне, а восстановлен при Анне Леопольдовне; она смягчила режим власти и освободила многих осужденных. В службе матросом на Тихом океане проявил себя столь достойно, что его понемногу стал уважать даже С. Ваксель (командир после Беринга), несмотря на его гордое офицерское поведение.

7. Мыс Северо-Западной, или Маячный

На карте Харитона Лаптева, которая была основой всех карт вплоть до плавания Норденшельда, Таймыр обращен на север двумя мысами. Кроме Северо-восточного (Челюскин), указан еще «мыс Северо-Западной», которого на нынешних картах нет, а между ними — огромный треугольный залив, которого в природе тоже нет. В него, по Лаптеву, впадает река «Таймура», то есть Нижняя Таймыра. Копия карты приведена в книге [Соколов, 1851].

Принято считать, что Лаптев посетил остров, ныне именуемый Русским, поставил на северном его мысу «маяк» (приметный знак) и поместил мыс на карте как часть материка. (Ныне это мыс Маячный, на нем установлен световой маяк.) Версия естественна и даже красива, но немыслимо столь долго ездить по гладкому (без торосов) морскому льду от острова к острову и не заметить, что материка тут нет.

Вернее, что маршруты вокруг острова Русский частично додуманы (первым нашел несоответствия в описаниях «мыса Северо-Западного» еще Миддендорф). То есть, что Лаптев рисовал здесь не только без съёмки, но отчасти и без объезда, додумывая единую береговую линию по виденным вдали контурам и прошлогодним данным Чекина. Кроме того, тут есть еще одна крупная ошибка на карте Лаптева, и все надо рассмотреть вместе, чтобы понять суть дела.

Несуществующий залив

(штриховая линия) с карты X. Лаптева, наложенный на карту острова Таймыр и окрестностей, отснятую в 1900–1901 гг. в ходе РПЭ

1 — устье реки Нижней Таймыры по съемке РПЭ; 2 — река Коломейцева; 3 — курс «Зари» в навигацию 1901 года; 4 — место первой зимовки РПЭ; 5 — остров Таймыр; 6 — устье реки Таймуры по X. Лаптеву

На приведенной здесь (с. 336) карте устье Нижней Таймыры изображено (штриховой линией) весьма точно, однако помещено на целых 40 минут южнее его истинного расположения (обычно ошибки измерений широт в ДКО не превышают 20–30 минут). Значит, съёмка тут была проведена, но без измерения широт (не было ясного неба), и не увязана со смежными участками. Причину неувязки можно полагать у Лаптева и Челюскина общей — запредельную усталость.

Понять и простить эти ошибки можно и нужно, но не следует превозносить их как добротный географический результат, что часто делают. Нужно помнить, что в начале 1901 года из-за этого сдвига широт едва не погибли двое замечательных полярников — лейтенант Николай Коломейцев и казачий урядник

Степан Расторгуев (см. далее Повесть, пункт «Ступайте в никуда»).

8. Сведения о дубель-шлюпке «Якуцк» и ее гибели

Странным для нас названием дубель-шлюпка именовался небольшой однопалубный корабль, предназначенный для плаванья в лагунах, а потому удобный и среди льдов. Будучи длиной, как два вельбота[383], он к тому же напоминал шлюпку наличием румпеля (а не штурвала), вёсел и, как у вельбота, скругленной кормой, позволявшей выходить из узких тупиков кормой вперед. Длина судна около 21 м, высота от верхней поверхности палубы до основания киля около 2 м и около 6 м ширины. Экипаж около 45 человек. Имел 6 фальконетов (малых пушек) на носу и корме — для устрашения «немирных инородцев». На деле они в ходе ВСЭ применялись лишь для салютов и звуковых сигналов.

Предназначенная для кратких поездок, дубель-шлюпка была малопригодна для автономного плавания и житья команды. Шестивесельную шлюпку приходилось вести на буксире (что неудобно и грозит ее потерей), ибо на судне помещался лишь двухвесельный ялик. Малые размеры судна влекли, при автономном плавании, чрезмерную тесноту: 36 коек в два яруса в низком (1,8 м) и сыром «жилом трюме», площадью около 24 кв. м, без стен и сплошного пола (под настилом всегда вода)[384]. Жилая палуба (сплошной пол) имелась лишь в кормовой надстройке, где рядом расположены каюта командира и кубрик унтер-офицеров. Не было ни отопления и горячей пищи для «нижних чинов», ни рабочих помещений для специалистов, кроме штурмана. Негде было расположить больных и раненых, большинству негде было сушить одежду и обувь. На каторжных работах не могло быть хуже — это надо помнить при оценке поведения матросов и, особенно, солдат, в последовавших драматических событиях: каторга их пугать не могла.

Дубель-шлюпка «Якуцк» [Павлов А., с. 113] 1 — унтер-офицерский кубрик, параллельно с ним каюта командира, над ними ходовой мостик с румпелем, перед ним нактоуз (шкафчик с компасом и лампой), справа от него ялик, а слева у фальшборта — фальконет (легкая пушка) на вертлюге; 2 — фок-мачта (показана с верхушкой вант, идущих от салинга вниз); 3 — грот-мачта (с тем же); 4 — кливер; 5 — стаксель, под ним шпиль (ворот для подъема якоря) и место для склада досок и брёвен; 6 — гафельный фок; 7 — фока-топсель (ставился при малом ветре); 8 — гафельный грот (от клотика через конец гафеля вниз идет ахтер-штаг, рядом кормовой флаг на лине, т. е. тонком тросе); 9 — грота-топсель (видимо, не ставился); 10 — офицерский камбуз с печью и штурманская со шкафом для карт и инструментов (впереди на палубе видны две скамьи гребцов); 11 — отхожее место (здесь ветер почти всегда дул от корпуса); 12 — пороховая камера и винные запасы; 13 — жилой трюм для «нижних чинов»; 14 — пресная вода в бочках; 15 — продовольствие и амуниция; 16 — канаты и паруса. Не показаны топ-штаг (канат между клотиками мачт) и помпы под жилой палубой

Спасала лишь краткость навигации: почти весь год команда жила вне судна, в избах или казарме, где, по крайней мере, были печка и ежедневная каша.

Дубель-шлюпка не могла взять нужный запас еды, воды и снаряжения, так что в начале похода ее сопровождали дощаники с припасами, часто намокавшими, а то и вовсе гибнувшими. В АК понимали, что следует заранее выслать запасы к местам вероятных зимовок, но средств к этому не было, и пришлось ограничиться требованием устройства складов (через Сенат) от местных воевод, не имевших к тому, однако, ни желания, ни средств.

АК, экономя штат матросов, предписала дубель-шлюпкам треугольные паруса, поскольку они управляемы с палубы. Позже Беринг приказал, для усиления тяги, заменить главные паруса с треугольных на гафельные (они тоже управляемы с палубы), но без гиков[385] [ВКЭ 2, с. 36].

Будучи далёк от морского дела, не берусь дать оценку мореходности данной конструкции, но вопросы возникают, и удивительно, что за 300 лет их не задали знатоки. Для судна в открытом море крепление главных парусов к стеньгам опасно, да еще когда их нельзя быстро убрать из-за нехватки матросов. Напомню, что дубель-шлюпка не рассчитана на плаванье в открытом море. После года траты запасов, «Якуцк» стал терять остойчивость, но стеньги было не убрать (что делают при прямых парусах), и Лаптев был вынужден добавить 5 тонн камней [Троицкий, 1989, с. 19]. Это позже ускорило погружение гибнущего судна, затруднив доступ к течам, и уменьшило спасенную часть запасов.

Удивляет и расположение главного паруса (грота) на месте бизани. Бизань — парус для стабилизации кормы, его направляют против ветра (и для этого удобен бизань-гик, а гиков на «Якуцке» не было), тогда как грот служит движителем, только будучи поперек ветра. Поэтому неудивительно, если «Якуцк» плохо слушался руля. Так, X. Лаптев записал:

«в повороте нанесло на нас великую льдину… и несучи потерло форштевень».

После этого столкновения (13 авг. 1740 г.) события следовали стремительно, и гибель «Якуцка» стала неизбежной. К вечеру

«надломило форштевень, всю дубель-шлюпку помяло, учинилося великая течь… поставя три помпы, стали выливать. А из интрюма, дрова и провиант выбрав, засыпали щели мукою и конопатили, токма воды не убывало». Ночью «весь форштевень от киля до ватерштока выломало и выбросило на лед… нос погрузился, а корму приподняло. Подвели под нос грот и штаксель, засыпали меж ними и бортами мукою и грунтом, но токмо течь не уняли» [Троицкий, 1989, с. 19–20].

Поскольку еще до этого не удалось устранить течь по всему корпусу, то отчаянная попытка лейтенанта обезвредить носовой пролом, подводя пластырь из парусов, была, по всей видимости, бессмысленна, зато высыпан был едва ли не весь запас муки. Полагаю, что упомянутые в п. 13 Очерка «от некоторых нижних чинов „нерегулярныя и неистовыя слова“, смирявшиеся кошками», напоминали зимой командиру, что он оставил команду без хлеба, а спасал вовсе не корабль, но свою должность (имитируя борьбу до последнего). Всё это было верно, но рядовым членам экипажа было невдомек, что наказание командиру за утрату судна могло быть любым, вплоть до смертной казни.

Именно от возможности уголовного дела лейтенант решил обезопасить себя следующей записью о консилиуме офицеров:

«К вечеру „налилась дубель-шлюпка по самую палубу водою… прибылою водою и ветром NW тронуло лед и понесло дубель-шлюпку со льдом на 0S0 куда течение воды…“ Наступил решительный момент. В полночь на 15 августа в журнале сделана на судне последняя запись: „Командующий с ундер-офицерами зделав консилиум, что дубель-шлюпку спасти никак невозможно и дабы спасти хотя людей, того ради сошли на помянутый стоячий лед“» [Троицкий, 1989, с. 20].

Прочтя эти отчаянные до слёз слова, изумляешься — как можно совещаться, когда всё зависит от минуты и даже секунд? В любой миг «Якуцк» может, вскинув корму, столбом уйти в глубину. И как можно сойти на стоячий лед после консилиума, если еще до него «понесло дубель-шлюпку со льдом»?

Ответ дать нетрудно: разумеется, командир приказал покинуть судно, когда вода целиком скрыла трюм, а то и раньше. Об этом была сделана запись в журнале — возможно, еще на ходовом мостике, но вернее, что уже на стоячем льду. С него же, безусловно, Лаптев в тоске наблюдал, как корму вверенного ему корабля уносит течение (нос уже давно погрузился), о чем тоже сделал запись. Следовало скорее оттащить спасенное имущество подальше от хрупкого края льдины, и только после этого можно было думать о консилиуме (запись о нем была обязательна для будущих разбирательств). Его, однако, полагалось провести до принятия решения, что и пришлось записать в журнале.

Напомню, похожий сбой записей был еще в предыдущем журнале «Якуцка» — после гибели Прончищева.

9. Почему Беринг не поплыл на Камчатку океанами

Вернее всего, то была рука Кирилова — именно он был обязан назначать дела к слушанию и распределять их по папкам, а отрицательное его отношение к морскому варианту доставки экспедиции на Тихий океан он сам вскоре высказал. В 1733 году, когда ВСЭ уже отправилась в путь, он подвел итог своей работе по ее подготовке в записке [Кирилов, 1943, с. 35–36]. Он утверждал, «что ныне иного и ближнего пути, как чрез Охоцк, нет», и вот его «резоны».

1) Прежде всего, необходимо обследовать Северо-восточный проход:

«Сие оправдание важной экспедиции, каковой ни от ково никогда не бывало, состоит в разных изысканиях: во-первых, подлинно проведать, могут ли Северным морем проходить [до] Камчатского или Полуденного океана моря (я, по исследованию некоторых, конечную надежду имею, что могут)».

Поясню: Кирилов не мог не понимать, что если экспедиция прибудет прямо на Камчатку, то северные отряды отправлены не будут.

2) Говоря о появлении русских военных кораблей у западных берегов Америки, Кирилов пишет: «ведаю, что гишпанцам сие не любо будет». Поясню: ни Сандерсом, ни Головиным не задет дипломатический аспект — обязательный заход в испанские порты Америки. Без переговоров это невозможно, они займут год и больше, и успешный их исход сомнителен.

3) В Сибири есть «великая выгода»: не надо дважды пересекать экватор и «солнечный зной терпеть незачем». Напомню: со времен Колумба СВ-проход искали, в частности, дабы избегнуть долгой мучительной жары, когда все припасы (включая пресную воду) гниют, а люди умирают — см. Очерк 1.

4) В Сибири не надо бояться пиратов.

5) «…и сверх того, что они (европейцы — Ю. Ч.) в проезде у чюжих портов издерживают, а у нас все то подданным же в пользу придет». Здесь Кирилов прав в том, что сибирский путь избавит от утекания валюты за рубеж.

К возражениям Кирилова можно добавить несколько чисто морских возражений (возможно, их и имел в виду Соколов). Например, такие.

1. Слишком рискованно, не имея океанского опыта, сразу идти в полукругосветное плаванье, пересекая к тому же Тихий океан в никем еще не пройденном направлении. Мыс Горн и «ревущие сороковые» даже опытным морякам намного легче проходить с запада на восток. Поэтому лучше по пути туда идти вокруг мыса Доброй Надежды[386]. Но это намного дальше (почти удваивает жаркую часть плавания[387]) и требует дипломатии со многими странами.

2. Неизбежен наем иностранных морских офицеров, которым предстоит двигаться через весь мир. Это грозит рассекретить всю экспедицию.

3. При потере обоих пакетботов экспедиция вообще не состоится.

Ни к чему этому страна и флот готовы не были, экспедиция пошла через Сибирь — со всеми названными и неназванными издержками и зверствами, — и именно поэтому смог быть открыт мыс Челюскин.

10. О роли Остермана, Кирилова и Бирона в судьбе ВСЭ

Эти трое сыграли в организации экспедиции совсем различные роли. Архивист Евгений Рычаловский в статье «Кабинет-министр А. Остерман и Вторая Камчатская экспедиция» [Under Vitus, с. 63–82] не смог сказать по сути статьи ничего определенного. Фактов личного содействия Остермана рождению экспедиции нет; его подпись стоит на подавляющем большинстве документов, но его «роль в том или ином деле не всегда уловима». Вывод Рычаловского:

«Отношение его ко всему предприятию мы бы обрисовали так: „предстатель“ экспедиции, добившийся издания необходимого указа вначале; внимательный наблюдатель на протяжении нескольких лет, в определенные критические моменты довольно активно действующий; требовательный начальник в конце».

Можно сказать больше: он действительно был «мотором экспедиции», однако, будучи известен своим коварством (в этом историки согласны), в решительный момент занял открыто враждебную к ней позицию, объединившись в этом с Волынским. Вот доношение Кабинета в Сенат [Покровский, 1941, с. 84]:

«рассмотреть в Правительствующем Сенате, обще с Адмиралтейств-Коллегиею, возможно ли оную Камчатскую экспедицию в действо произвести, дабы от того, хотя б впредь, напрасных казне убытков не было.

Андрей Остерман Артемий Волынский 29 августа 1738 году»

Не стоит, конечно, думать, что Остерман в самом деле хотел закрытия экспедиции. Вернее, что он подыграл амбициям Волынского, вроде бы поддержав его, а на самом деле подставил, предоставив ярости Бирона. Но каково было после этого Головину в одиночку отбиваться от противников!

Позже объединились уже Остерман и Бирон, отчего Волынский был жестоко казнён, Соймонов жестоко наказан, а ВСЭ продолжилась. Тут, вероятно, большую роль сыграл Головин (его называли «человеком Бирона»), но в чем эта роль заключалась конкретно (мог ли он влиять на Бирона), мне неизвестно.

Кирилов называл Бирона «скорым помощником» [Анисимов, 2009, с. 493], и есть прямое свидетельство обращения Кирилова к Бирону о нашей экспедиции. Историк Г. Ф. Миллер сообщал о подготовке ВСЭ следующее [ВКЭ-1, с. 388]:

«Главнейшим двигателем этого дела был сенатский обер-секретарь Иван Кириллович Кирилов, великий патриот и любитель географических и статистических[388] сведений. Он был знаком с капитаном Берингом, который вместе с двумя своими лейтенантами Шпанбергом и Чириковым изъявил готовность предпринять второе путешествие». «Кирилов составил записку о выгодах, которые могла из того извлечь Россия». «Сочинение Кирилова следовало перевести на немецкий язык для представления… Бирону, на поддержку которого Кирилов более всего рассчитывал».

Издатели ВКЭ датируют эту записку Кирилова 1733 годом, не заметив, что спутники Беринга названы лейтенантами (Шпанберг произведен в капитаны 3-го ранга, а Чириков в капитан-лейтенанты, еще в 1730 г.) и что Андреев назвал в 1959 году эту записку «до сих пор не напечатанной» [Андреев, 1965, с. 75], хотя записку Кирилова 1733 года Андреев сам опубликовал ранее [Кирилов, 1943]. Очевидно, что записок было две, причем первое обращение Кирилова к Бирону состоялось, вероятно, при Ягужинском, то есть в 1731 году, а если так, то при его содействии (сам Кирилов был слишком мал чином).

Кирилов успел подать записку Бирону весьма удачно: вскоре тот поссорился с Ягужинским, который даже «обнажил против него шпагу» [Фурсенко, 1913, с. 22], за что был отправлен послом в Берлин (ноябрь 1731 г.). Еще удачнее, что Ягужинский и Остерман не могли далее мешать друг другу — это было для ВСЭ спасением. В частности, Писарев, поставленный Ягужинским во главе Охотского порта, был теперь отстранен от дел (см. выше, Прилож. 1).

Кирилов отношений с Бироном явно не потерял: он смог в 1733 году обратился к фавориту с новой запиской, состоявшей из двух частей. В первой части говорилось о пользе ВСЭ, уже к тому времени посланной, и рассмотрены достоинства сибирского ее пути в сравнении с океанским (см. Прилож. 9).

Вторая часть записки касалась освоения недавно завоеванной земли между Яиком и Аралом. Бирон снова помог: представил проект Анне, Кирилов получил награду и был поставлен во главе новой, разработанной им, экспедиции [ВКЭ-1, с. 388–389]. Она очень интересна, но к нашей теме не относится.

Содействию Бирона нужно приписать и тот факт, что ДКО продолжала работу в1737–1740 годах, когда ее прекращения требовали и в правительстве (Волынский, Соймонов, кое-кто в АК), и из Сибири. Оттуда писали как ссыльные вельможи Григорий Писарев, Генрих Фик и Антон Девиер, так и офицеры экспедиции — Михаил Плаутин и Василий Казанцев (последний пострадал за это больше всех) [Андреев, 1943, с. 22–23; Under Vitus, с. 34–37; ВКЭ-2].

Поэтому удивительно, что ВСЭ продолжилась после падения Бирона. Вероятна мощная поддержка ее в тот момент Остерманом, но в чем она состояла, из документов не видно. И, главное, не видно, зачем она была нужна ему теперь, в 1741 году, когда он оказался на вершине власти. Понятно, что ДКО была прекращена вскоре после падения Остермана, однако камчатская часть продолжалась еще год, до падения Головина. Словом, вопрос еще ждет изучения.

Еще больше стоит изучения такой вопрос: как связаны жуткие нравы экспедиции с тогдашними нравами войны и сыска? Вопрос этот пришел мне в голову при чтении истории походов фельдмаршала Миниха в Польшу и в Крым.

На войне тогда позволялось всё, но не всё делалось. Миних, взяв в 1734 году Гданьск, ничего, кроме обычных бесчинств, войскам не позволил, и город, как обычно, остался цел. Через 2 года в Крыму было иначе: от Кабинета министров (по сути, от Остермана) «Миних получил приказ разорить дотла цветущий край, названный в указах „гнездом разбойников“» [Анисимов, 2009, с. 493]. И он постарался: Гёзлев и Бахчисарай сожжены дотла — якобы, с нехристями надо поступать именно так[389]. Потеряв за полгода 30 тыс. человек и ничего не приобретя для России, кроме ненависти жителей юга, Миних покинул Крым.

Увы, Россия обычно воюет именно так (в своей крови топя противников), но вот вопрос: с чего бы тому же Остерману и прочим сановникам обходиться лучше с нехристями сибирскими (даже с крещёными), нежели с крымскими? Может быть, офицеры экспедиции видели себя тоже на войне? Так или иначе, но они громили местное население, словно покоренных врагов.

Что касается нравов внутри страны, то вызывает недоумение попытка нынешних историков трактовать власть Анны Иоанновны как умеренную, а Бирона как нейтральную беззлобную личность. Особо удивляет Игорь Курукин:

«Царствование императрицы не было таким уж кровавым — из столичной Тайной канцелярии в ссылку отправилось всего 820 политических преступников» (Курукин И. В. Артемий Волынский. М., 2011, с. 265).

Иных данных не приведено, что делает вывод несерьезным. Зато эта мысль развита в его же книге «Бирон» (2006), где о Тайной канцелярии читаем:

«В петровскую и послепетровскую эпоху она являлась скромной конторой» с 15-ю служилыми, включая палача, и бюджетом 2 тыс. 100 р…. (1740 г.). В Москве было ее отделение со штатом в 12 человек, а «никаких местных отделений и тем более сети штатных „шпионов“ не было».

Странно: Овцын был пытан как государственный преступник не в столице, а в Тобольске, и «шпион» в том деле тоже был, хоть и не штатный, но платный.

Возражать на полную несуразность неловко, но приходится, ибо ее повторяют. Политических преступников среди осужденных Тайной канцелярией почти не было. Даже в том деле, которое давало основание таковых подозревать — в деле Волынского, один из «судей» позже вспоминал [Долгоруков, 1909, с. 170]:

«мы отлично знали, что все они невиновны, но что поделать? Лучше подписать, чем самому быть посаженным на кол или четвертованным»[390].

Столь же дутым было дело Александра Черкасского, смоленского губернатора, якобы задумавшего заговор в пользу будущего Петра III.

Единицы, кого в самом деле можно квалифицировать (с тогдашних позиций) как настоящих, а не вымышленных, политических преступников, отправлялись отнюдь не в Сибирь. Таковы солдат Иван Миницкий, назвавший себя царевичем Алексеем Петровичем, и поп Гаврила Могило, объявивший его таковым (1738 г.), и они оба были посажены на кол [Корсакова, 1909, стл. 897].

Ссыльных в Сибири было много тысяч, их следовало освобождать и обустраивать, а не добавлять к ним еще 820 из одной лишь конторы Петербурга. Но сосланные составляли всего четверть числа осужденных Тайной канцелярией [Анисимов, 1999, с. 717], так что оценивать режим надо не по ссыльным.

Кстати, казни (включая жестокие) стали при Анне столь обычны, что в Петербурге даже не привлекали зевак. По «слову и делу» то и дело пытали людей, сошедших до этого с ума от условий жизни, в том числе в ВСЭ. Пытанные и казненные исчислялись сотнями по одной лишь ВСЭ, а она не составила и тысячной доли населения России.

Но главное всё же не в этом. Главное в том устройстве, частью которого была Тайная канцелярия. Читая документы ВСЭ, легко видеть, насколько донос и расправа поразили после Петра I общество. Даже если дело кончалось для кого-то успешно (значит, казнили его противника), всё равно ущерб его работе был огромен. Данных по стране в целом нет, их должен был собрать сам Курукин, прежде чем писать (надеюсь, что после этого он писал бы иначе). Вряд ли он мог не знать, что при Петре I Тайная канцелярия была поздней и крохотной частью репрессивного аппарата, каковою и оставалась.

Основой же режима было неслыханное ранее угнетение крестьян, и в этом правление Анны Иоанновны тоже отличилось. Если Петр забирал в рекруты по 0,23 % населения в год, чем поставил экономику на край гибели, то Анна вдвое больше, по 0,48 % [П-2, с. 314]. И, что удивительно, размер армии от этого почти не менялся, поскольку рекруты сразу шли на убой, причем гибли они вовсе не в сражениях. Миних, друг Бирона, ухитрился в Крымской кампании положить за полгода 30 тыс. солдат, притом в боях — лишь 2 тысячи. Остальные умерли от голода и болезней. Этот провал сравнивают с прутским провалом Петра I [Анисимов, 2009, с. 496], но Петр был самовластный царь, а Миниху следовало бы за провал ответить.

Ответа не потребовали, и катастрофа ничему не научила его: вскоре масса солдат замерзла, зимуя под открытым небом, а Миних добавил бед, пресекши использование провианта из наличного запаса, который затем сгнил [П-2, с. 285]. За жестокость к солдатам его ненавидели даже генералы, которые обратились к Анне, однако его взял под защиту Бирон, и дело не получило хода.

Как после сказанного относиться к Бирону? Да, нашей экспедиции он помог радикально[391], однако не в ней же состояла его главная роль в истории России. Пусть он редко ставил подпись, зато высказывался, согласно отзывам современников, весьма определенно. Так, когда Остерман упрекнул его за назначение Волынского канцлером, Бирон, гласит традиция, ответил:

«Любезный граф, Волынский обязан мне тем, что не был повешен… Но что же делать? Все русские таковы. Попробуйте найти из них человека честного и… такого же способного, как Волынский» [Долгоруков, 1909, с. 158].

Конечно, это устная традиция, но в донесениях дипломатов времён Анны Иоанновны есть и письменные сведения о прямом влиянии Бирона на политические решения (СИРИО, т. 20, с. 111, 116–117). И сам он писал, например: «Ягужинский умрет, вероятно, в эту ночь, и мы должны стараться заменить его в Кабинете» [Анисимов, 1998, с. 117]. Человек, всю жизнь избегавший подписывать документы, но имевший бесконечное влияние на императрицу, может быть изучен только по таким данным. И опровергнуть их Курукину нечем.

То, что «Тайная канцелярия не дремала даже в Арктике» [Каневский, 1991, с. 24], видно любому, кто изучал историю ВСЭ, однако слова Каневского: «над страной властвовали Анна Иоанновна и ее зловещий „Берия“, временщик Бирон» — тоже принять не берусь. О жестокостях Бирона слишком мало данных — он решал дела с императрицей устно и замарал себя явно только в деле Волынского и еще нескольких. Анна же сама была подозрительна, злобна и мстительна. Бирон к заплечным делам прямого отношения не имел, а косвенное выражалось в том, что он был хорошо знаком с сенатором Андреем Ушаковым, который вел уголовные дела в Тайной канцелярии еще при Петре I и заведовал ею при Анне Иоанновне. Но Ушаков кнутобойничал при шести правителях, и все они привечали его, даже Анна Леопольдовна, самая из них добродушная [Долгоруков, 1909, с. 147], так что Бирон был в этом, как все. Единственное, что говорит о постоянстве злого начала у Бирона — то, что, при всём его влиянии на императрицу, не видно никаких его действий против ее бессмысленных жестокостей. Наоборот, в случае с Волынским он их откровенно направлял.

Дело Волынского запятнало Бирона навеки, но не следует забывать, каким был сам Волынский. Едва ли он поступил бы с Бироном лучше, и

«борьба его с Бироном… это была борьба двух честолюбцев, жадных и жестоких, стремившихся свалить один другого» (там же, с. 153).

11. Юдомский Крест

О нем уже шла речь в п. 8 Приложения к Очеркам 3 и 4. Добавлю: Юдомский Крест — урочище на левом берегу реки Юдомы (она впадает в Маю, Мая в Алдан, Алдан в Лену) при устье речки Крестовки, в 430 км плавания от устья Юдомы (и в 200 км по прямой от города Охотска). Здесь водотоки образуют прямой крест: слева в Юдому впадает Крестовка, а справа втекает паводковая протока Юдомы. Растительность здесь — горная тайга с каменистыми лугами по берегам рек. Крестовка несудоходна, зато по ее долине вблизи правого берега возможен зимник, то есть проезд в санях, по которому 30 км езды до озера Крестовка, затем еще 10 км по льду ручья и полверсты — волок до верховья Урака. Здесь весною делали одноразовые лодки для летнего сплава по Ураку. Путь был частично расчищен в ходе Большого Камчатского наряда, в 1716 году, по приказу Ельчина. Приведу цитату из главы 1 книги [Греков]:

В Центральном государственном архиве древних актов хранятся листы из донесения Я. А. Елчина, отправленного им в Сенат перед отъездом и Петербург. В них содержатся сведения (главным образом расспросные) о пути из Якутска на Камчатку, о Курильских островах, Японии, о возможности строительства кораблей в Охотске (ЦГАДА, кабинет Петра Великого, отд. 2, д. 43, л. 374–376). К листам донесений подшит чертеж «Карта Якуцкая и Камчатцкому мысу и прежнему пути на Камчатцкой мыс також и новой».

расстояние между меридианами 10 км

Интересны соображения Я. А. Елчина о путях к Камчатке и в другие «поморские места». Они изложены в указе Сената от 3 мая 1727 г. Вместо пути до Камчатки, «которой прежде был отЯкуцка чрез Верхоянск, Индигирск, Алазейск и Колымские остроги, пустыми дальними местами со многим трудом и от противных народов с нападками», Я. А. Елчин предлагал «другой путь безопасной и ближе до Охотска верст с тысячю, а от Охотцка морем переходят в Камчатку в четверы сутки». По мнению Я. А. Елчина, следовало посылать артиллерию, судовые припасы и провиант «Леною вниз, Алданом, Маею и Юдомою реками вверх до Юдомского волоку (Кресту — Ю. Ч.), а чрез Юдомской волок до р. Ураку лошадьми, а Ураком до моря». У устья р. Майи и у Юдомского волока он предлагал поселить русских людей и снабдить их семенами для посева, так как там «всякого угодья довольно». По словам Я. А. Елчина, хлеб можно сеять и «при Охотском остроге и в Камчатке и на других морских островах от восточной стороны в теплых местах». Наконец, «по тому Елчина объявлению, ежели б Амур река была в российском владении и можно б было от Нерчинска выходить судами в Амурское устье, а оттуду во все вышеозначенные поморские места ездить судами, то о вышеописанном от Якуцка до Охотцка пути старания иметь не надлежало б»

С новым путем до Охотска, описанным Я. А. Елчиным, мы будем неоднократно встречаться, рассматривая историю экспедиций на Камчатку. Хотя Сенат не оставил без внимания важное сообщение Я. А. Елчина и в том же указе предложил сибирскому губернатору «приложить старание дабы показанной путь как возможно учредить» (там же), этот путь оставался до конца рассматриваемого периода неналаженным и служил одним из главных затруднений при подготовке крупных камчатских экспедиций.

В последнем историк Вадим Греков был вполне прав. Напомню лишь причину «нена-лаженности»: оба, и Ельчин, и губернатор, вскоре орали на дыбе.

Зимовье Юдома-Крестовское. вид с юга. сенг. 2005 г.

Зимовье Юдома-Крестовское. вид с запада, сент. 2005 г.

Плавание до Креста ярко описал Сарычев в гл. 8 (с. 124–130) книги [Сарычев]. При Беринге здесь основан перевалочный пункт с поселком зимовщиков и складами, послуживший для Первой Камчатской и других экспедиций. Груз с юдомских лодок (брали до 200 пудов) перегружался на вьючных лошадей (бравших по 5 пудов) летом или ожидал зимы и саней (бравших по 15 пудов).

Участок от Юдомского Креста до моря был самым трудным, долгим и дорогим на пути Якутск-Охотск, из-за него экспедиции задерживались на годы. Он стоил жизни многим членам экспедиций и согнанным им в помощь жителям Якутии, а также большинству лошадей. Несмотря на попытки принудительного заселения и даже хлебопашества, местность необитаема до сих пор — зимовье Юдомо-Крестовское постоянных жителей не имеет. Тем не менее, это единственный жилой ориентир, давший поэтому название поселку связистов (см. ниже).

Перевалочный пункт заглох в начале XIX века с развитием снабжения Охотского бассейна русским флотом. Затем тут была почтовая станция, после нее поселок, обслуживавший телеграфную линию Якутск-Охотск (ликвидирована в 1970-х с переходом на радиорелейную связь, каковая уступила около 2000 г. спутниковой), а ныне осталось зимовье — избушка, при ней навес и крест с резной надписью «W. Bering 1739–1989», видимо, на месте прежнего.

Название «поселок Юдома-Крестовская» применялось также к жилому поселку радиорелейной станции с позывными «Милан»; станция была к югу от вершины горы 1788 (на карте видна у западного края), в 56 км к западу от нынешнего зимовья, а поселок — между нею и Юдомой. Набрать гражданский персонал не удавалось, все такие станции (гражданские объекты) обслуживались военными связистами. Станция «Милан» считалась из них самой суровой.

К югу от горы видна река Акан, от устья ее идет тропа к устью реки Безымянки. В устье Акана и вдоль тропы можно видеть развалины строений. Об этих местах Шпанберг в 1734 году доносил:

«…реки Мая и Юдома веема мелки и быстры, и лежат во многих тяжко подъемных порогах». «Того ради ныне определил я на те реки зделать суда по двести… пудов грузом, кроме работников и их провианта». «Пристань Юдомскую (у Юдомского Креста — Ю. Ч.), по мнению моему, надлежит изобрать и зделать на реке Юдоме на устье реки Таловки (Акана — Ю. Ч.) ниже Юдомского порогу, для того, что устье от Юдомского Креста сухим путем напрямо обстоит в дватцати верстах, которым местом зимою и летом имеетца тунгужская дорога от самой Таловки даже до Креста. А ежели до того Креста итти водою по Юдоме через пороги и великие округи мелкими местами, и оными до Креста в две недели едва поспеть можно». «К Таловке ж от Алданского устья на… легких судах ходит могут на всякое лето с оборотом дважды. Та ж река Таловка от Ураковской вершины лежит в штидесяти верстах». [ВКЭ-2, с. 77–78].

Как видим, даже те «легкие суда», которые, как писал неведомый исследователь, берут по 500 пудов груза вместо тысячи (см. выше, с. 317), дальше «Таловки» проходили плохо (вероятно, требовалась частичная перевалка в другие лодки). Поэтому оказалось легче и быстрее везти грузы лошадьми прямо отсюда, что Шпанберг в 1735 году и сделал [ВКЭ-2, с. 355]. Беда в том, что большинство лошадей гибло, а новых взять было негде. Видимо, для большей привлекательности своего варианта он занизил длину сухого пути (20 верст вместо реальных тридцати) и завысил время плавания (2 недели), но мог и спутать, поскольку писал, находясь в Усть-Куте на Лене. Однако успеха он не имел — нехватало лошадей. Словом, Юдомский Крест действительно был, по сути своей, крестом, тяжким для выживших и надмогильным для остальных.

Отмечу важный для позднесоветской власти факт: хотя приводимая карта (М 1:500 000) дает состояние местности на 1983 год, хотя на ней показаны даже отдельные нежилые избы, но нет ни радиорелейной станции (а она работала с 1974 по 2000 год и была объектом гражданской связи), ни поселка при ней. Нет их и на карте 1:200 000, хотя все карты этих масштабов были засекречены. Такие объекты видны со спутников и выдают себя сигналами, так что всеобщее сокрытие их проводилось отнюдь не от шпионов. Оно сужало возможности самодеятельных путешествий и давало заработок огромной массе «секретчиков». Заодно давало оно и пищу для подозрительности всех ко всем, в том числе для всегдашней российской боязни иностранцев, уже упомянутой в Очерке 1.

Боязнь иностранных агентов прочно утвердилась среди населения. Помню, приехавшая в 1969 году из Забайкалья жительница с увлечением рассказывала, как у них «поймали шпиона». Им был объявлен телеграфист, «вина» коего была в том, что он отморозил палец, а значит, решили власти, ходил в тайгу передавать ключом Морзе что-то секретное. «Секретом» же сочли месторождение меди Удокан. К тому времени оно было всем известно, полностью разведано, работ не велось, так что телеграфист ничего сообщить бы не мог. Единственный «секрет», состоявший в тогдашнем отказе от разработки, знали в Москве, но не в тайге. При всей нелепости данного обвинения, следует иметь в виду, что оно имело давнюю традицию. Вот хотя бы: обычное заполнение западным арктическим кораблем освободившегося трюма землей сообщалось в Москву в донесениях начала XVII века как опасный для России акт (РИБ, стл. 1054 и далее).

Недаром голландец Исаак Масса, известный нам из Очерка 1, признавался:

«Все, что я знаю, я собрал с величайшим трудом и обязан этим дружбе с несколькими московскими придворными, которые… могли поплатиться за это жизнью, т. к. русский народ чрезвычайно недоверчив и не терпит того, чтобы открывали тайны его страны» [Алексеев, 1941, с. 251].

А ведь речь тут шла о тех сведениях, какие у иных народов считались и считаются самыми обыкновенными. В связи с этим любопытен вопрос: что побудило «нескольких московских придворных» рисковать жизнью? Ясно, что не те скромные деньги, какие Масса мог им предложить. Полагаю, что они желали, так же, как желал Масса, чтобы знания, со столь огромным трудом добытые первопроходцами, жили, а не пылились и не гибли без пользы. Напомню, что знаменитый «Большой чертеж» погиб весь, кроме, видимо, того единственного листа, что спасли для нас они и Масса (см. с. 23).

Приложения к очерку 5

1. Две отписки Семена Дежнева

Текст приведен по изданию: Подлинные документы о плавании С. И. Дежнева // Русские арктические экспедиции XVII–XX вв. Л. Гидрометео, 1964, с. 130–143.

В квадратных скобках даны недостающие слова и буквы, вставленные издателем, в фигурных — пояснения. Из примечаний издателя[392] (они оговорены) оставлены только те, какие представляются нужными для понимания сути документов. Мною добавлены только примечания, необходимые в настоящее время

№ 1. (Не ранее 1 сентября 1654 г. — не позднее 5 апреля 1655 г. }

Государя царя и великого князя Алексея Михайловича всеа Русии воеводе Ивану Павловичю да диаку Осипу Степановичю Ленского острогу служилой человек Семейка Иванов Дежнев челом бьет.

В прошлом в 156-м году июня в 20 день с Ковымы реки послан я, Семейка, на новую реку на Онандырь для прииску новых неясачных людей. И в прошлом же во 157-м году[393] месеца сентября в 20 день, идучи с Ковымы реки морем, на пристанище торговаго человека Федота Алексеева чюхочьи люди на драке ранили. И того Федота со мною, Семейкою, на море рознесло без вести. И носило меня, Семейку, по морю после Покрова богородицы всюду неволею и выбросило на берег в передний конец за Онандырь реку. А было нас на коче всех 25 человек, и пошли мы все в гору, сами пути собе не знаем, холодны и голодны, наги и боси. А шел я, бедной Семейка, с товарищи до Онандыры реки равно 10 недель, и пали на Онандырь реку вниз близско море, и рыбы добыть не могли, лесу нет. И з голоду мы бедные врознь розбрелись. И вверх по Анандыре пошло дватцать[394] человек. И ходили 20 ден, людей и аргишниц (оленьих обозов}, дорог иноземских, не видали. И воротились назад и, недошед за 3 днища до стану, обначевались, почели в снегу ямы копать. А с нами был промышленой человек Фомка Семенов Пермяк, учал им говорить, что де тут нам начевать нечево, пойдемте де к стану к товарищам. И с ним, Фомкою, только пошел промышленой человек Сидорко Емельянов да Ивашко Зырянин, а достальные люди тут остались, потому что з голоду итти не могут. А приказали ему Фомке, чтоб де я, Семейка, послал им постеленко спальные и парки худые, чем бы де нам напитатися и к стану добрести. И Фомка и Сидорко до стану дошли и мне, Семейке, сказали[395]. И я, Семейка, последнее свое постеленка и одеялишка и с ним Фомкою к ним на Камень[396] послал. И тех достальных людей на том месте не нашли, неведомо и их иноземцы розвезли. А что статков (т. е. товаров} записных приказщиков Безсона Остафьева да Офонасья Ондреева осталось, и у тех статков оставлен был, и приказано ему, покрученик их Елфимко Меркурьев[397]. А в те поры у нас не было подъячих, записывать некому, а осталось нас от 25-ти человек всего нас 12 человек. И пошли мы, 12 человек, в судах вверх по Онандыре реке и шли до онаульских людей. И взяли 2 человека за боем, и ранили меня смертною раною, и ясак с них взяли. И то ясачным книгам поимянно с кого что взято, и что взято государева ясаку, и больше того я, Семейка у тех анаульских людей что взять государева ясаку хочю. И те анаульские люди говорили, что де у нас соболя нет, живем де не у лесу, а приходят де к нам оленные люди. И те аленные люди придут, и мы де у них соболи купим, и ясак государю принесем[398]. И пришел Михайло Стадухин, [к] ясачному зимовью не приворочивал и тех анаульских людей погромил. И после того анаульские люди Лок да Колупай на прошлые на 159 год и на 160-й год дать нечево, потому что де отца ево, Колупаева, Обытая и Негова с родниками в нынешнем в 160-м году тесть ево, Колупаев, Мекара осенью побил всех до смерти и ясаку де промышлять некому. И в нынешнем же де во 160-м году апреля в 15 день Колупай и Лок пошли на Камень к оленным ходынским[399] мужикам для соболиного торгу на государев ясак. И того Колупая и Лока те ходынские [люди отвезли их] на Камень и к ясачному зимовью не бывали. И тот Лок живет по сторонным рекам, а к ясачному зимовью не бывал. А того Колупая те ходынцы убили. А в которую пору Лок и Колупай на Камень ходили и без них родников их побил анаульской князец Микера всех до смерти[400].

А с Ковымы реки итти морем на Онандирь реку и есть Нос, вышел в море далеко, а не тот Нос, который от Чухочьи реки лежит, до того Носу Михайло Стадухин не доходил, а против того Носу есть два острова. А на тех островах живут чухчи, а врезываны у них зубы, прорезываны губы и, кость рыбей зуб. А лежит тот Нос промеж сивер на полуношник[401], а с русскую старону Носа признака вышла: речка, становье тут у чухоч делано, что башня ис кости китовой, и Нос поворотит круто к Онандыре реке под лето. А доброво побегу от Носа до Анандиры реки трои сутки, а боле нет, а итти от берегу до реки недалеть, потому что река Андирь пала в губу[402].

А в прошлом в 162-м году ходил я, Семейка, возле моря в поход и отгромил я, Семейка, у коряков якутскую бабу Федота Алексеева. И та баба сказывала, что де Федот и служилой человек Ерасим померли цынгою, а иные таварищи побиты и остались невеликие, сеи побежали в лотках с одною душою, не знаю де куда. А что я, Семейка, государева ясаку взял соболей, и та соболиная казна на Онандыре реке. Служилого человека убитого Семена Моторы статки взял служилой человек Никита Семенов[403]. Служилой человек Евсейко Павлов, которой збежал из Ленского острогу[404], служил он, Евсейко, с Михаилом Стадухиным и от Михаила збежал же и служил со мною, Семейкою[405]. И от того Евсейка промышленым людям обида великая. И промышленые люди в обидах на него, Евсейка, бьют челом. И он, Евсейко, под суд не дается. И в прошлом в 161-м году в походе бил челом на него, Евсейка, промышленой человек Терешка Никитин в обиде, и стал на суду говорить, невежливо о посох оперса. И я, Семейка, за то невежство хотел ево, Евсейка, ударить батогом. И он, Евсейко, ис [с] тану побежал и ясаулу Ветошке Емельянову и промышленым людям сказал за собою государево дело[406]. А как пришел Юрье Селиверстов[407], и он, Евсейко, перешел убегом к нему, Юрью. И от [т]ого Евсейка Павлова меж служилыми и промышлеными великая смута.

(На обороте:} 164-го апреля в 11 день. Подал отписку охочей служилой человек Данилко Филипов.

Отписка Семенова и Дежнева

№ 2. (Никита Семенов и Семен Дежнев; 1655 г. апреля 4}

Государя царя великого князя Алексея Михайловича всеа Русии стольнику и воеводе Ивану Павловичю Акинфиеву да дьяку Осипу Степанову с новые реки Анандыру служилые и промышленные люди Семейка Дежнев да Микитка Семенов челом бьют.

В прошлом во 157 году [с] Колымы реки от сына боярского Василья Власьева да целовальника Кирила Коткина посланы служилые и промышленые люди яз, Микитко, с товарищы вверх Анюя реки на неясашных людей, что государевым счастьем нашли мы неясашных людей ходынцов и их громили. А взяли мы для государева ясаку тово погрому лутчево мужыка, именем зовут Ангара, и отдали на Колыме реке сыну боярскому Василью Власьеву да целовальнику Кирилу Коткину. А на роспросе тот мужык сказал и то [го] ж погрому ясыри[408], что есть де за Каменем новая река Анандырь, а подошла де та река Анандырь к вершине Анюя реки блиско. И по тем роспросным речам прибрались охочие промышленые люди, а били челом государю царю и великому князю Алексею Михайловичу всеа Руси, а челобитную подали на Колыме реке сыну боярскому Василью Власьеву да целовальнику Кирилу Коткину, чтоб их государь пожаловал, отпустил в те новые места на ту захребетную реку Анандырь, отпустил для прииску вновь неясашных людей и приводу под царскую [вы] сокую руку[409]. А посулили оне, промышленые люди, с того нового места в государеву казну 40 соболей, а с ними бы де с промышлеными отпустили служылого человека Семена Мотору. И их государь пожаловал, отпущены на ту захребетную реку Анандырь. А иные промышленые люди подавали челобитные во [15]8-м году ему, Семену Моторе, чтоб служить им, промышленым людям, по той наказной памяте с ним, Семеном. Да с ним же, Семеном, посланы служивые люди.

И в прошлом во 157-м году Ленсково острогу служивой человек Михайло Стадухин пошел морем с Колымы реки вперед на Погычю реку[410]. А в прошлом во 158-м году сентября в 7 день пришел с моря назад на Колыму реку. А с Колымы он, Михайло, писал в Ленской острог воеводам Василью Никитичю Пушкину с товарищы, что бежали де оне, Михайло с товарищы и с беглыми служывыми людьми, морем вперед семеры судки, а людей де нашли небольших коряков и ясыков переимали. А на роспросе языки сказали, что люди де впереде есть, а реки де впереде никакой не знаем. И он, Михайло, послыша те роспросные речи и покупя того ж нашего погрому ясырей[411], и учал смышлятца в те ж в новые места, на ту ж Анандырь реку, где отпущены мы, служывые и промышленые люди, и учал он, Михайло, с товарищы и з беглыми служывыми людьми с Ярафейком Киселевым с товарищы изгонять и всяко угрожать, дорогою идучи по Анюю и по Анандыре реке, корм и оружье и всякой промышленой завод, собаки и нарты сильно имать и между нами рознь чинить, чтоб та государева служба нам заложыть, завестию своею не хотя нас видеть в царском милостивом призренье. Да он же Михайло, на Колыме реке товарищев наших промышленых людей Матюшку Кальина да Кирилка Проклова з беглыми служивыми людьми били и ясыря [у] него, Кирилка, взяли сильно напрасно. А в той ево, Михайлове, обиде и во всей ево похвальбе подана у нас на Колыме реке в ясашном зимовье служивым людям Мокею Игнатьеву да Ивану Иванову Пермяку изветная челобитная. А как мы пошли [с] Колымы реки, и вверху Анюя реки на Каменю переняв аргишницы иноземские и за ними в поход ходили и государевым счастием взяли ходынсково мужыка доброво в аманаты 50, имянем зовут Чекчой, а брать [ев у него] 4 брата родных, а он 5-ой и иных 51 родников много. А взяли мы [того] аманата марта в 24 день. А к родникам своим посылал Чекчой и велел им [быть] к нам на кош (т. е. стоянку} з государевым ясаком в 4-й день. А тот Михайло Стадухин пришел [с Ко]лымы реки вверх Анюя реки марта в 26 день и стал станом своим подле нас [близк]о. А как те иноземцы пришли к нам с ясаком, и взяли мы государева ясаку под того аманата 9 соболей. А тот Михайло с товарищы в ту ж пору об ясашном [сбо]ре учинил стрельбу из оружья, неведомо для чего, и тех иноземцев отогнал. [И] мы его, Михайла, унимали. И он нас не послушал.

А чаять, что можно было [с] тех иноземцов государева ясаку и больше того взять, потому что иноземцов было не мало, человек с полста и больше. А как мы перешли на Анандырь реку, и он, М[ихайло, п]о первой своей похвальбе, идучи дорогою, росплоша (т. е. врасплох} приказново у нас служивого человека Семена Мотору сильно к себе взял и держал он у себя 9 [ден]. А пришел он, Семен, к нам на дороге в 10-ой день. А сказал он, Семен, [садил] де меня Михайло Стадухин в колоду, а вымучил де у меня в колоде [он, Ми]хайло, таково письмо, чтоб мне, Семену, с товарищы на Анандыре [государеве] службы особь не служить, кроме ево, Михайла, а быть под началом у него, Михайла. Да апреля в 23 день на Анандыре реке дошли Семен Мотора с товарищы до ясашного зимовья… Семейки Дежнева с товарищы с промышлеными людьми 12 человек. Семейка Дежнев, с товарищы с ним, Семеном Моторою, с товарищы стали государеву службу служить с того числа вместе и аманатов кормить собща[412].

А у меня, Семейки, с товарищы 2 аманата анаульские взяты вновь: Колупай имя одному, а другому — Негово. А тот Михайло Стадухин, обошед то ясашное зимовье, и погромил анаульских мужыков, а на погроме побил их, анаулей, много и тех ясашных мужыков Колупая и Негова отцов и родников их погромил. И яз, Семейка, с товарищы пришел к тому Анаульскому острошку к нему, Михайлу, с товарищы и стал ему говорить, что делает он негораздо, побивает иноземцов без розбору. И он, Михайло, говорил, то де люди неясашные, а только де оне ясашные, и ты де поди к ним и зови их вон из острошку и государев ясак возьми с них. И яз, Семейка, стал им, иноземцом, говорить, чтоб оне без боязни вон вышли и дали б государев ясак. И тех анаульских аманатов родник стал подавать из юрты государю в ясак ополники собольи. И он, Михайло, учал меня, Семейку, бить по щекам, а ополники из рук вырвал. И в том что яз стал государеву службу служыть с Семеном Моторою с товарищи собща, потому что мы люди невеликие, и стал он, Михайло, на нас рнитца (сердиться} и всякими обычам изгонять. И мы, служывые и промышленые люди Семен Мотора и яз, Семейка Дежнев, с товарищы с служивыми и с промышлеными людьми, бегаючи и укрываючись [о]т его, Михайловы, изгони, пошли мы осенью нартным путем вперед на захребетную реку Пянжы (Пенжину} для прииску и приводу под государеву царскую вы [соку] ю руку вновь неясашных людей. И у нас на ту реку ведомых вожев [не] было, а ходили мы 3 недели и реки не нашли. И мы, видя нужную голодную и холодную смерть, назад на Анандырь воротились. Да в прошлом во 159-м, осенью, по полеводе[413] послал он, Михайло, служывых и промышленых людей 9 человек вниз Анандыри реки к анаулям. И те иноземцы анаули тех служивых и промышленых людей побили всех, а сами оне збежали вниз Анандыри реки далеко и з государевым ясаком к ясашному зи[мовью] не пришли. И мы ходили к ним, анаулям, вниз Анандыри реки, а у них зд[елан ост] рожек, и мы их из острошку вызывали, чтоб оне государю вину свою при [не] ели и ясак бы государев с себя дали. И оне, анаули, стали с нами дратца.

(Опущены описание этой драки, другой драки с анаулами, где был убит Мотора, и ухода анаулов — это посторонний сюжет, требующий большого комментария}

Да во 159-м году генваря в 12 день шли от нас снизу Анандыри товарищы наши промышленые люди Мишка Захаров, да гостиной сотни торгового человека Василья Гусельникова прикатчиков его Безсонка Остафьева да Офоньки Ондреева покрученик их Елфимко Меркурьев Мезеня, да Петрушка Михайлов, Фомка Семенов вверх Анандыри реки в ясашное зимовье, к государеву аманату Чекчю и к товарищам нашим, к Семену Моторе с товарищы, с кормом и с одеженком и со всяким борошнишком. А те наши товарищы, жывучи у государевы казны и у аманата, помирали голодною смертью, кормились корою кедровою. А что было небольшее место свежей рыбы, и то пасли и кормили потолику государеву аманату, чтоб ему с нужы, оцынжав, не умереть и нам бы за то от государя в опале и в казне не быть. И послыша то Михайло Стадухин, что идут в ясашное зимовье товарищы наши, и он, Михайло, переняв на дороге, товарищев наших пограбил, корм, и оружье, и платье, и собаки, и нарты, и всякой борошень, и завод сильно взяли, а их товарищев наших, били до умертвил. А в том у них бою и грабежу изветные челобитные поданы. А во 160-м году под того аманата Чекчоя взяли государева ясаку.

И того ж 160-го году пошли мы в судах на море, чтоб где государю учинить прибыль большая. И нашли усть той Анандыри реки корга за губою вышла в море. А на той корге много вылягает морской зверь морж, и на той же корге заморной зуб зверя того. И мы, служывые и промышленые люди, того зверя промышляли и заморной зуб брали. А зверя на корге вылегает добре много на самом мысу вкруг с морскую сторону на полверсты и больше места, а в гору (т. е. от берега в сторону суши} сажен на 30 и на 40. А весь зверь с воды с моря на землю не вылегал; в море зверя добре много у берегу. А потому всего зверя на землю не выжидали, что ясашное зимовье вверху Анандыри реки и рыбные ловли высоко в шиверах[414], а корму у нас нет, и того б рыбно[го] промыслу не проходить и не опоздать и голодною смертью не помередь бы. А на [кор]гу мы пришли 159-го[415] году канун Петрова дни и Павлова верховных, апостол (29 июня}. А с корги мы пошли вверх по Анандыре июля в 11 день. А зверей пр[омышля]ть ходили четыржды, и зверь вылегает скоро на землю.

А во 162-м году зверь вылегал пошже: первой промысел был о Ильине дни (20 июля}. А потому вылегал пошже, что льды от берегу не отнесло. А которые промышленые люди — поморцы, и оне сказывают, что в Руском де Поморье столь много зверя того нет. А по[ложили] мы, служивые и промышленые [люди], в государеву казну того рыбья зубу весом 3 пуда, а числом 14. А во 161-м году мы, Семейка и Микитка, с товарищы лес добыли и хо[тели] з государевою казною отпустить морем в Якуцкой острог. И яз, Семейка, с товарищы то ведаем, что море большое и сувои (водовороты} великие о землю блиско, [без до]брой снасти судовой и без доброво паруса и якоря итти не смели. И ино[зе]мцы говорят, не по вся де годы льды от берегов относит в море. А го [рою че]рез Камень государевы казны с невеликими людьми через многие неясашные люди розных р[одов] выслать не смели, потому что служывые и промышленые люди на государевых сл[ужбах] побиты, а иные промышленые люди отошли к Михайлу Стадухину.

(Опущен перечень ушедших и убитых}

И потому та государева казна не выслана, чтоб она не утерялась, и царскому бы величеству в ыно-земцах поносу не учинить, и служывые б и промышленые люди не погибли. А в прошлом во 162-м году зимою и весною ясашные люди ходынцы, аманата Чекчоя братья и родники их, говорили, что де во 163-м году перевезем де государеву казну всю через Камень на оленях на Анюй реку, только де родникам нашим дадите железа всяково дельново. И того ж 162-го году апреля в 27 день с Колымы реки пришел охочей служивой человек Юрье Селиверстов, а с ним охочие служывые [и] промышленые люди.

(Опущено описание бесчинств Селиверстова, сходных с таковыми Стадухина}

Писал де он, Юрье, в Якуцкой острог, что ту коргу и морсково зверя и заморную кость зверя того… (утрачено одно слово} приискал он, Юрье, преж сего как был с Михайлом Стадухиным, а не мы, [служы]вые и промышленые люди. И то он писал ложно, потому, знатно, что в [прош]лом во 158-м году писал с Колымы реки Михайло Стадухин, ходил де он, Михайло, с товарищы с Колымы реки морем вперед на Погычю реку и он, Михайло, бежал де по морю семеры судки, а реки де не дошли никакой, нашол [де] он, Михайло, коряцких людей небольших и языков де переимал. А на роспр[осе] языки людей впереде сказали, а реки де впереде не знают [ника]кой. И он, Михайло, с товарищы и з беглыми служывыми людьми воротились в Колыму реку.

А он, Юрье, был с ним же, Михайлом, и то он, Юрье, писал лож [но, по] тому что не доходил он, Михайло, до Болынево Каменново Носу. А тот Нос вышел в море гораздо далеко, а жывут на нем люди чюхчи добре много. Против того ж Носу на островах жывут люди, называют их зубатыми, потому что пронимают оне сквозь губу по 2 зуба не малых костяных. А не тот, что есть первой Святой нос[416] от Колымы, а тот большей Нос мы, Семейка с товарищы, знаем, потому что розбило у того Носу судно служывого человека Ярасима Онкудинова с товарищы, и мы, Семейка с товарищы, тех розбойных людей имали на свои суды, и тех зубатых людей на острову видели ж. А от того Носу та Анандырь река и корга далеко.[417]

(Опущено описание бесчинств Селиверстова и его, якобы, никчемности}

Да в нынешном во 163-м году, как пришли в ясашное зимовье те иноземцы ясашные люди, а аманат Чекчой з братьями и с родниками своими, и мы у них про тех чюванзей[418] спрашивали, для чего оне з государевым ясаком в ясашное зимовье не пришли. И Чекчой с братьями сказали, видели де мы родников их невеликих людей, две юрты, и оне де пошли сыскивать иных своих родников, а хотели оне быть з государевым ясаком вместе. А тот Чекчой в нынешном во 163-м году ноября в 16 день посылай был к родникам своим, чтоб оне государевым ясаком промышляли и пришли б в ясашное зимовье. А оставливал он, Чекчой, в свое место в аманаты жену свою да двух робяток, сынов своих[419]. А пришел он, Чекчой, в ясашное зимовье з братьями и с родниками своими марта в 19 день. И били челом государю царю и великому князю Алексею Михайловичю всеа Русии, а нам, Семейке и Микитке, с товарищы подали челобитную, что в нынешном де во 163-м году, осенью, приходили де из-за Камени от Пянжина реки многие немирные коряцкие люди, и наших де родников многих побили, да и нас де погромили ж, жен и детей наших поймали и оленей де отогнали, и всегда де нам от тех людей всякая обида и убойство и грабеж, а нам де те люди невмочь и чтоб их государь пожаловал, послал бы на тех людей своих государевых всяких служывых людей с ними ясашными людьми вместе и тех бы коряцких людей смирить. А мы де в нынешном во 163-м году для того государевым ясаком промыслить не могли и государевы казны за Камень на Анюй реку не повезли, что де на нас в нынешном году пало два погрома: один де от руских людей, от Юрья с товарищы, а другой де от коряцких людей. А повезем де мы государеву казну и ясак де государев заплатим против прошлого 162-го году вперед во 164-й год и с прибылью. Да прошлого ж 162-го году на корге ходили мы в поход на коряцких людей, что оне от той корги жывут недалеко, и на корху под нас тайно убойства для приходят, и зверя морсково моржа промышляют для корму. И мы, яз, Семейка, с товарищы, на них ходили и дошли их 14 юрт в крепком острошке, и, бог нам помог, тех людей розгромили всех, и жен их и детей иных поймали. А сами оне ушли, и жен и детей лутчие мужыки увели, потому что оне люди многие, юрты у них большие: в одной юрте жывет семей по 10-ти. А мы были люди не великие: всех нас было 12 человек. А на той драке тово ж Пашка ранили из лука, а он убил мужыка из пищали в висок.

А ре[ка А]нандырь не лесна, и соболей по ней мало, с вершины самой листвягу днишщей на 6 или на 7, а иного черново лесу нет никако[во], кроме березнику и осинника и от Маена (Майн, правый приток Анадыря}, кроме тальника, лесу никаково… (слово утрачено} мало, а о берегов лесу не широко, все тундра да камень. [А той рек]е Анандыре (подлинногоАнадыря} чертеж: с Анюя реки и за Камень на вершину Анандыри и которые реки впали большие и малые, и до моря, [и] до той корги, где вылягает зверь. А ходу с вершины Анандыри до ясашново зимовья с Камени грузными нартами недели две или больше[420].

А государевых всяких дел писать не на чем: бумаги писчей нет. И чтоб государь нас пожаловал своим государевым аманатом для рыбной ловли сетянову заводу: на мережы и на пущальницы (типы сетей}. А большей промысел здесь пущальницами, потому что река каменная, крутая, коли бывает осень, дождлива, и той осени езов у нас не жывет, что вода велика. А рыбы красной приходит много, и та рыба вниз Анандыри от моря[421] идет добра, а вверх приходит худа[422], потому что та рыба замирает вверху Анандыри реки, а назад, к морю не выплывает. А белой рыбы добываем мы мало, потому что сетей добрых у нас нет. Емлем мы новые сети ценою в долг рублев по 15-ти и больше. И государевых аманатов тою красною рыбою кормить мы не смеем, потому чтоб им с того нужново корму, оцынжав, не помереть и нам бы от государя за то в опале и в казне не быть, а пасем мы им и кормим потолику белою рыбою.

А людей у нас заводных пришло мало, платным и сетяным и всяким заводом должытца не у ково. А государева ясашново збору со 158-го году и всего, что и выше сего писано, на 158-й год взято государева ясаку под аманата Чекчоя 9 соболей. А во 159-м году того аманата Чекчоя братья и родники ево не приходили к ясашному зимовью, потому что де корму не добыли, и оне де розошлися вдаль по промыслом. А на 160-й год взято под того аманата государева ясаку 6 соболей да 5 пластин собольих. А на 161-й взято 7 соболей да 5 пластин. А на 162-й год взято государева ясаку 14 соболей да 12 пластин собольих. А на 163-й год взято 7 соболей. Да с анаулей взято на 160-й год 2 соболи. Да во 161-ом году с промышленых людей с их промыслов собрано десятинной соболиной казны 8 соболей с пупки, да с судных дел за пошлинные денги 2 соболя да пластина соболья да 13 пупков собольих, а во 163 году собрано десятинных 3 соболи да пупок, а за пошлинные денги с судных дел взято 5 соболей да 3 пупка собольи, а денежного сбору всего у нас 2 рубли 14 алтын 2 денги, да покойного Семена Моторы денежного сбору 2 рубли 29 алтын 2 денги, да 162 году за пошлинные денги взято соболь; а тому ясачному сбору, с кого что взято, каков зверь и которого году, и десятинному сбору, и с перекупных соболей, и по челобитным за пошлинные денги что взято соболми и денги, и тому всему книги у нас на Анандыре реке в ясачном зимовье. Да служывой человек Иван Пуляев убит на государеве службе, а изусную память ос[тавил] в ясашном зимовье своею рукою, что по смерте статки свои в государеву каз[ну от] писал. И мы те статки в государеву казну взяли, а что ево статков, и то в ево изусной памяте писано, а с той изусной памяти список с сею отпискою послал. А за ясырь ево, Иванов, взято на промышленом человеке Судорке Емельянове 30 соболей

(Опущен остальной перечень распроданного (за деньги, в обмен на соболей и кость, а также в долг) имущества Пуляева; каждая вещь много дешевле, чем ясырь}

А ево, Ивановы, кости рыбья зубу осталось 6 пуд, а числом 43 кости. А иной взя[ток] мелоче с его руки с-ызусной послана перепись. Да во 159-м году февраля в 1 день промышленые люди Платонка Иванов да Пашко Семенов, [при]шед в ясашное зимовье к Семену Моторе с товарищы, а извещали Семену на Михайла Стадухина, что де он, Михайло, хочет с своим вой[ском и]тти к ево, Семенову, зимовью и хочет де розграбить, а служывых людей побить и оне де, Платонко и Павел, того не хотя, и от него, Михайла, отошли. А те их речи записал промышленой человек Ивашко Федоров Казанец, а в их место к речам руку приложыл служывой Евсевейко Павлов. А та их записка не послана ж, а послан с той запиской список. А те Ивашко Казанец и Евсевейко Павлов пришли от него ж, Михайла, и челобитные подали к нам, что служыть государева служба им с нами. И в прошлом во 162-м году, как пошли мы к морю, и тот Евсевей с караулу от государевы казны и от аманатов сшел служыть государева службу к охочему служывому человеку к Юрью Силиверстову. А служывой же Васька Бугор пришел к нам от него ж, Михайла, и служыл государеву службу с нами ж, без челобитной, всякую рядовую: аманатов имал, и в ко[р]му, и в карауле[423]. А пришел он на Анандырь того же 159-го февраля в… (число не сохнанилось} день. А как ходили вверху Анюя реки, в поход ходили и взяли государева аманата Чекчоя. А на той драке

(Опущено описание двух драк, их жертв и судьбы вещей убитого Меркурьева}

Да в нынешном во 163-м году марта в 25 день в [яс]ашном зимовье посылали мы з государевою казною служывых и промышленых лю[дей в Я]куцкой острог. И оне поднятца з государевою казною не могли, потому что [де мы го] лодны, кормом нужны, едим де мы заморную рыбу кету. В том оне [и чело]битную подали за руками. Да в нынешном же во 163-м году марта [в 26] день в ясашном зимовье охочей служывой человек Юрье Селиверстов [пр]очитал наказную память, которая послана к Михайлу Стадухину. А велено ему, Михайлу, по той наказной памяти с Анандыри реки высл[ать] служывых людей Семена Мотору с товарищы, да торгового человека Онисимка Костромина, да промышленова человека Ивана Бугра с товарищы[424]. И яз, Семейко, от государевы казны тех людей не отпустил, потому что служыли мы государеву службу с ними вместе, и что есть государевы казны в зборе, и мы тое государеву казну и отпровадим вместе ж. Да роспись послан у ково сколько явлено кости рыбья зубу 160-го году промыслу да 162-го году промыслу.

Послана ж под сею отпискою челобитная служывых и промышленых людей Федотка Ветошки да Онисимка Костромина с товарищы об нужах; послана ж другая их же челобитная на Митьку Васильева; послана ж челобитная служывого человека Микитки Семенова; послана ж челобитная служывых людей Пашка Кокоулина да Митьки Васильева об нужах; послана ж челобитная изветная охочево служывого промышленово человека Данилка Филипова, который пришел на Анандырь с Юрьем Селиверстовым с охочим служывым, что сказал он, Данилко, государево дело на нево, Юрья, послана ж под сею отпискою. Да 163-го году февраля в 10 день мы, Семейка да Микитка, сказали служывым и промышленым людям, чтоб им итти з государевою казною. И оне сказали, дайте де вы нам подумать. Да марта в 25 день мы же, Семейка и Микитка, говорили в другой ряд служывым и промышленым людям, чтоб итти до Светлово воскресенья (до пасхи, 16 апр.} за две недели. И служывой Ветошка Емельянов говорил, яз де холоп государев на государеву службу готов. А служывой человек Митька Васильев говорил, станете де вы меня изгонять, и яз де отойду к Юрью Селиверстову, а казны де, мне волотчи немошно. И служывой Салдатко говорил и промышленые люди Онисимко Костромин да Васька Бугор с товарищы стали говорить, будет де у нас челобитная за руками об нуже своей и о кормовой скудости, и Митька говорил, я де с миром же бью челом.

И мы с той поры стали писать отписки, потому что говорили, напишите де вы отписки в Якуцкой острог, а мы подадим челобитную повольте де вы нам наниз итти с отписками кому, а нашу челобитную пошлите под отпискою в Якуцкой острог. И как служывые и промышленые люди написали челобитную и Митька узнал, что у нас отписки писаны, а бумаги стало только, и он, Митька, Евсевейковым наученьем и своим умышленьем стал говорить, я де вам в службе не отказывал, тяну де я казну [государеву], а время испоздав. А железа на подарки иноземцом у нас нет и бумаги у нас писчей нет же.

Да нынешнаго 163-го году ноября в 21 день взяли мы государева ясаку с ходынсково мужыка Кеото да з брата ево Лулания с охочим служывым человеком с Юрьем Селиверстовым вместе 5 пластин собольих и всякую мы государеву службу служым с ним, Юрьем, вместе. Да в нынешном же во 163-м году марта в 22 день взяли мы в аманаты для государева ясаку ходынсково мужыка имянем Меягин сына ево родново с ним же, Юрьем Селиверстовым, вместе. А ясаку у него на нынешной 163-й год не взято, потому что тот аманат взят поздо, а сказывают аманаты, что де отец у нево доброй мужык. Да в вожах пошел от нас с теми людьми с Сидорком Емельяновым да с Панфилком Лаврентьевым тот же аманат Чекчой, а в свое место он, Чекчой, оставил (другого аманата}. А тот Сидорко и Панфил посланы с отписками до Колымы реки (т. е. до устья Малого Анюя}. А на Колыме реке велено те отписки отдать служывым людям или торговым и промышленым, хто будет ходоков.

А отписки посланы апреля в 4 день.

2. Мыс Шалаурова Изба, или Кто плавал дальше всех

На полпути между мысами Аачим и Биллингса лежит небольшой мыс со странным названием — Шалаурова Изба (см. карту на с. 131). Дали его в 1823 году морские офицеры Фердинанд Врангель и Федор Матюшкин, будущие адмиралы. Там действительно стояли тогда развалины сложенной из плавника русской избы, а в них вот уже сороковой год мёрзли обглоданные зверьми скелеты. Был ли среди них скелет самого Шалаурова, неизвестно.

Устюжанин Никита Шалауров, купец и мореход, замечателен во многом, и странно, что о нём до сих пор нет книги (дореволюционные статьи о нем указаны в РБС). В 1762 г. он впервые после Ивана Рубца (1662 г.) доплыл морем до Чаунской губы, затем достиг мыса Шелагского, причем вернулся. В 1764 г. он доплыл до мыса Шалаурова Изба, но оттуда уже не вернулся. Историк географии Вадим Греков, один из немногих, кто в своей книге отвел ему главку, писал:

«Эти плавания замечательны тем, что являются первой, после Второй Камчатской экспедиции, попыткой продолжить исследование пути из Северного Ледовитого океана в Тихий океан, предпринятой по инициативе „партикулярных“ людей».

Верно, и еще следует сказать, что они были последней попыткой частных лиц предпринять собственное путешествие в российской Арктике, а заодно и последней попыткой открыть СВ-проход из Сибири. После Шалаурова арктический берег сто лет изучали редко и только с суши.

Чего только не писали о замечательном купце-первопроходце — и что не он был главным в плаваниях, и что он дочиста разорился, оплачивая оные плавания, и что отравили его злые чукчи, дав ему вместе с противоцынготным средством (мочёной морошкой) яду.

Не знаю, целиком ли он разорился, но достоверно, что с ватагой он заключил примечательный договор, где обещал им (в основном, беглым и «инородцам», не вложившим в дело ни гроша) половину будущей прибыли. В Чаунской губе, писал он, множество моржей и даже китов. (Почему он ничего не добыл, неясно — возможно, добыл, где-то продал, растратил выручку и скрыл ее, не имея денег платить десятину.) Его спутник Филип Вертлюгов (видимо, ссыльный разжалованный мичман) составил первую карту берега от устья Колымы до Шелагского, причем берег «изображен с геодезической верностью, делающей немалую честь сочинителю» [Врангель, 1948, с. 76].

Шалауров обернулся в Москву и обратно за неполных два года, и это поразительно до нереальности, но это было. Помогло ему, кроме удивительных его качеств, то, что сибирский губернатор, уже известный нам Соймонов, сам собирался в Москву и взял необыкновенного купца, коего оценил, с собой. В молодости он сделал всё, что мог, для прекращения ВСЭ и теперь, в старости, делал всё, что мог, для обратного. Соймонов привел Шалаурова в Московскую контору Сената, отчего дело было решено сразу же. Получив указ и деньги, купец молниеносно вернулся в Нижнеколымск и сумел не упустить лето, хотя был мучим болезнью и местными чиновниками. Едва живой и в особо холодный год (см. ниже, графики на с. 363), он не имел шансов спастись.

Последним походом, где погиб (конец 1764 г.), Шалауров руководил сам, и на восток он проплыл дальше, чем кто-либо до Норденшельда. О Дежневе и других нет ясных свидетельств пребывания восточнее мыса Аачим, а Шалауров там оставил избу. Потому нельзя его забывать.

Еще одна причина помнить Шалаурова та, что он кое в чем антипод Дежнева: «встречь солнцу» шел не по наказу и не за выгодой, а влекомый страстью, деньги не сдавал в рост (чем баловался Дежнев), а тратил на дело жизни, никого не грабил и не убивал. При Дежневе еще регулярно плавали из Лены в Колыму, а значит, были и мастера-мореходы, в годы же Шалаурова не плавали (это пробовал за 20 лет до него Дмитрий Лаптев, опытнейший морской офицер, и без успеха).

Да, зимний поход Дежнева с арктического берега в чаунский стан замечателен, но тот попал туда «неволею» и спасался, а Шалауров попал в то же самое место по своей неуёмной воле.

Да, время уже было новое, не столь злое, но именно он был в Арктике его пионером. Короче, оба яркие личности, но Дежнев был среди первопроходцев как все, а Шалауров — как никто.

Вот, по-моему, кому нужно ставить памятники во всех смыслах слова. Но видим мы совсем другое: лишь одного Дежнева знают все — благодаря дремуче старинной выдумке Миллера.

* * *

Вот как обычно пишущие упоминают критиков миллеровой версии [Полевой, 1993, с. 40]:

«А. И. Алексеев попытался совсем в духе Словцова и Голдера уверить голословно, что Рубец будто смог попасть с Колымы на Анадырскую коргу по какому-то особому пути по внутренним рекам, минуя Анадырский острог».

Что утверждали данные авторы, не сказано, работа Алексеева не указана, и ее мне найти не удалось (историк Дальнего Востока Ал-др Ив. Алексеев имел около 350 работ). О книгах Голдера и Словцова см. в тексте Очерка, а здесь предлагаю недавнюю статью на ту же тему (и того же, что у Б. П. Полевого, стиля, но грубее). К сожалению, вся она — образец метода обратной эвристики (о ней см. Очерк 3, п. 5), поэтому ничего нового в защищаемую им официальную версию автор внести не смог. Однако она внимательнее других к обстоятельствам плавания Дежнева и потому может дать исследователям новый материал для реконструкции его похода. Вот ее текст.

Шмакин В. Б. Историко-географические обстоятельства плавания Семена Дежнева // Устюжане в Сибири, на Дальнем Востоке и в Русской Америке. XVII–I пол. XIX в.в. — Вел. Устюг, 1998[425]

На протяжении трех веков не утихают споры вокруг героического плавания наших земляков Семена Дежнева, Федота (Алексеева) Попова и Герасима Анкудинова (Анкидинова). В конце XX века трудно себе представить, что такое грандиозное плавание в ледовитых морях могли совершить небольшие суда с плохим парусным вооружением. Подвиг Дежнева настолько велик, что многим кажется чем-то почти мифическим. И это вызывает две крайности в его оценках — либо восхищение, либо скептицизм. Кроме того, одностороннее или просто слабое представление о природных условиях Чукотки в совокупности со скудостью отписок Дежнева дало почву для многих заблуждений исследователей. Так, историки недостаточно знают море вообще и особенности гидрографии трех морей, омывающих Чукотку, в частности. Моряки и гидрографы плохо представляют себе, что находится за береговой чертой и условия путешествий по внутренним частям Чукотки.

Мыс Шалаурова Изба

В этом отношении мне повезло. Судьба подарила 20 лет работы на Чукотке — в самых разных ее уголках, на суше и на море. Пришлось поездить и по Аляске. А подготовка комплексной монографии «Чукотка», завершившая эти два десятилетия, заставила проанализировать огромное количество научного материала и многое переосмыслить заново.

Попробуем проанализировать известные данные и материалы историков по плаванию Дежнева с позиций реальных природных условий Чукоткиi. При этом выявляется ряд недоразумений и заблуждений историков, происходящих либо от чрезмерного восхищения, либо от скептицизма по поводу этого плавания.

Исследователи, более подверженные восхищению, сходятся в одном: плавание С. Дежнева было, скорее всего, единственным удачным на полтора века вперед, так как только в 1648 г. сложилась удивительно благоприятная ледовая обстановка.ii

Действительно, из якутских документов, опубликованных в 1951 г. (3), явствует, что Афанасий Андреев и Бессон Астафьев не смогли пройти на восток от Колымы в 1646 г., сам Семен Иванович — в 1647 г., Михайло Стадухин — в 1649 г., и только единственный раз, в 1648 г., попытка оказалась успешной. Видимо, из этих трех неудачных и одной удачной попытки и пошла знаменитая фраза, кочующая из документа в документ, начиная с Чертежной росписи 1667 г.: «… как бывает, что льды перепустят, и до того камени парусами добегают об одно лето; а как льды не пустят, и по три года доходят» (5).

По сути, с этими текстами XVII века можно только согласиться. Однако заметим, что исторически не известно ни одной реальной экспедиции, которая бы три года добиралась до «Носа». Бывало проще: «как льды не пустят» (главной преградой является Айонский ледовый массив, начинающийся в 200–300 км от Колымы), сразу возвращались. В тексте Чертежной росписи более верен иносказательный смысл — на 1 удачную экспедицию в 1646–1649 гг. пришлось 3 неудачных.iii.

Однако затем, в XVIII веке, практически все известные нам экспедиции уже были неудачными. Первым после Дежнева, чей проход за Шелагский мыс был документально зафиксирован, был Шалауров в 1764 r.iv, но и он не дошел даже до м. Шмидтаv. В 1778 г. Джеймс Кук не прошел этот же мыс с востока. В 1787 г. за 4 недели борьбы со льдами Биллингс и Сарычев смогли дойти от Колымы только до м. Баранов. В литературе XVIII века имеется и много свидетельств от чукчей, утверждавших, что по северным морям морские походы невозможны даже на легких парусных байдарах.

Так как же тогда смогли пройти С. Дежнев и его товарищи?

Для ответа на этот вопрос необходим анализ необычайно динамичной, и, пожалуй, самой сложной во всей Арктике ледовой и общей навигационной обстановки у северных берегов Чукотки.

Во-первых, Восточно-Сибирское и Чукотское моря очень мелкие. По существу, это совсем молодые термокарстовые бассейны, сформированные всего 6–7 тыс. лет назад после таяния сильнольдистой реликтовой тундры. Практически везде под дном морей сохранилась многолетняя мерзлота. А глубины и в 100 км от берега редко превосходят 30–40 м. Даже для всего Восточно-Сибирского моря средняя глубина — всего 66 м. (8). Здесь нет устойчивых течений, и ледовая обстановка крайне изменчива. В первой половине лета она во многом определяется стамухами — сидящими на мели торосами. При благоприятных условиях образуются целые цепи стамух, сидящие на определенной изобате (6–8, реже до 20 м.), играющие для плавучих льдов роль дамбы. Между этой дамбой и берегом в начале лета бывает чистая вода, по которой можно идти, как по обводным каналам Белого, Онежского или Ладожского озер. Однако если сразу выйти в море в устье крупной реки, где стамух нет — скажем, с бара Колымы, то обратно попасть за стамухи очень трудно — к северу от них всегда набивается много плавучих льдов.

Как явствует из отписок русских мореходов середины XVII века, совершивших только между Леной и Колымой сотни рейсов, они прекрасно знали эту гидрографическую особенность. На восток от Колымы первый же поход И. Игнатьева и С. Алексеева в 1646 г. был «по зальду, подле Камени». С затиханием судоходства к концу века эта поморская хитрость оказалась забытой. Поэтому, например, для И. Козыревского в 1728 г. вновь встал вопрос возможности выхода из Лены на востокvi. Но он разведывал его традиционно, промерами: искал большие глубины для больших кораблей типа своего «Эверса». А ведь глубины-то тут — не самое главное.

Во-вторых, нередко в мае-июне в Восточно-Сибирском море образуется так называемый северный проход — в 100–200 милях от берега, иногда даже за о. Врангеля, между Центральноарктическим массивом пакового льда и сезонными прибрежными льдами образуется полоса чистой воды. Это явление возникает из-за ослабления весной Сибирского антициклона ранее, чем Арктического, и возникающих вследствие этого устойчивых северных ветров. Практическое использование этого прохода — признанное достижение Певекского управления гидрометслужбы и штаба морских операций Восточного сектора Арктики. Пионером плавания по северному проходу был приход из Мурманска в Магадан судна «Капитан Малыгин» 25 мая 1978 г.

Но не исключено, что еще Дежнев мог, волею случая попав в северный проход, сравнительно легко дойти до пролива Лонга или даже миновать его (севернее о. Врангеля)vii. Косвенным аргументом в пользу этого предположения может служить полное отсутствие в его отписках упоминания обстоятельств начального периода плавания — самого тяжелого отрезка. Возможно, что до места стычки с чукчами (где-то уже в районе Колючинской губыviii) Дежнев дошел открытым морем.

Пролив Лонга, начиная с м. Шелагский — это одно из самых сложных мест во всей Арктике. Обычно он забит льдом, приносимым с северо-запада устойчивым течением. В отдельные годы сюда приносит и поля многолетнего пакового льда с севера Восточно-Сибирского моря. В то же время это и самое изменчивое место: случаются годы, когда льда тут совершенно нет. Совсем недавно, в 1995–1996 гг., были такие навигации.

Однако для плавания с запада на восток, по течению, пролив Лонга все же представляет меньше затруднений, чем начало пути Дежнева (район Айонского ледяного массива, куда в начале лета постоянно прибивает лед). Поэтому, если, так или иначе: «по зальду», или северным ходом, Дежневу удалось миновать м. Шелагский, то дальше даже в худший год он вполне мог дрейфовать на своих ледостойкихix кочах с плавучими льдами на юго-восток. Но, скорее всего, особенных льдов в 1648 г. просто не было — Дежнев обо льдах так же не упоминает, как и другие мореходы того года.

Дальнейшие же акватории и мысы Чукотского моря (за м. Шмидта) тем более никаких сложностей для кочей не представляли. Ледовая обстановка тут всегда проще, шторма летом редки и несильны. Отсюда, в частности, вытекает несостоятельность вывода М. И. Белова о том, что М. Стадухин и Ю. Селиверстов могли пройти в 1649 г. от Колымы до Колючинской губы (да еще всего за 7 дней) и там были остановлены льдами (1). Любой мореход, пройдя м. Шмидта, просто не может не почувствовать облегчения ледовой обстановкиx; нет там и ни одного крупного «Носа», вплоть до приметного м. Сердце-Камень.

И уж если Стадухин дошел бы сюда, то из-за каких-то расспросов «коряцких людей» никак бы не остановился, видя явный поворот генерального направления берега к югу и улучшение условий плавания. Более того, на пути к Колючинской губе Стадухин бы не смог пройти мимо моржовых лежбищ Косы Двух Пилотовxi — ведь именно они были его целью. Да и дельту такой крупной реки, как Амгуэма, трудно пропустить — приток пресной воды там заметен. Скорее всего, стадухинский «Нос, который от чухочьи реки лежит» — это мыс Шелагский, а возможно, даже еще м. Баранов.

Итак, Дежнев при достаточном опыте (а в его ватаге было 90 человек, и не он один был опытным мореходомxii) и благоприятствовании льдов вполне мог дойти от Колымы до Берингова пролива. Доказывают реальность такого похода и последние годы: из 7 последних навигаций на Чукотке 4 обошлись практически без ледоколов — причем именно по природным, а не по экономическим причинамxiii.

Но был ли благоприятным 1648 год? Безусловно, был. Ведь ни в одной отписке о морских плаваниях этого года в морях Лаптевых и Восточно-Сибирском не упоминаются ледовые преграды (плавания Я. Семенова, И. Беляны, С. Артемьева, С. Иванова, Л. Леонтьева — (3)), но во многих говорится о штормах. Очевидно, это был год зональной (широтной) циркуляции, когда западные циклоны вдоль Арктического фронта проникают далеко на восток, а плавучие льды отступают к северу.

Если же говорить о климатических вариациях в более широком плане, то середина XVII века — это конец крупного векового потепления климата. Средние температуры в это время были выше современных на 1–2 градусаxiv. Следовательно, если и сейчас в проливе Лонга нередки годы безо льда, то тогда они были тем более вероятны. Затем наступает сильное вековое похолодание (вплоть до XIX века), что, видимо, стало одной из причин сплошных неудач мореплавателей в XVIII веке пройти вдоль берегов Чукотки.

[Опущен абзац о везении]

Сам Дежнев прекрасно понимал сложность и опасность плаваний по Берингову морю и отказывался повторить свой маршрут в обратном направлении, ссылаясь на необходимость лучших судов (5).

Гораздо более важным, чем плавание Дежнева, в глазах современников выглядело основание им Анадырского зимовья, которое сразу стало известным, хотя истинное значение его прояснилось лишь полвека спустя. Но приоритет в основании новых зимовий и острогов тогда тоже был делом непервостепенным.

Еще одной спорной проблемой, встающей при анализе плавания С. Дежнева, является конкретное место, куда его выбросило «в передний конец за Анадырь-реку». Наиболее вероятно, что это было побережье Нижне-Хатырской низменности — между р. Пика и м. Рубикон. Именно сюда чаще всего выбрасывает море свои «дары», вплоть до китов, особенно в район с. Майно-Пыльгино. Как раз отсюда дежневцы могли дойти примерно за 8 недель пешком до устья р. Анадырь; тундра в это время подмерзает, а снега мало, так что Анадырская низменность вполне проходима.

Разными авторами место выброски Дежнева показывается то восточнее — еще не доходя м. Наварин, то наоборот — аж за Олюторским полуостровом (1). Конкретные природные особенности Чукотки делают оба этих варианта маловероятными. На скалистые мысы Анадырского залива может выбросить лишь судно, проходящее недалекоxv — с востока осенние шторма сюда ничего не приносят. И уж уцелеть тому, кого выбросило где-нибудь в районе скалистых мысов Барыкова, Фаддея или тем более Наварин, еще ни разу не удалось даже в нашем векеxvi. До Олюторского района единичным штормом Дежнева донести также не могло: все-таки это свыше 1 тыс. км от м. Чукотский, откуда он отошел. Но главное — попав в район Олюторского п-ова или далее, Дежнев бы уж точно и не пошел, и не дошел до Анадыря. Во-первых, там природа намного благоприятнее, особенно по сравнению с Восточной Чукоткой; во-вторых, до Анадыря просто далеко; а в-третьих — там есть большая р. Пахача — а Дежнев-то искал не Анадырь, а именно «Погычу».. xvii

Теперь перейдем ко второму разряду географических недоразумений по поводу плавания С. Дежнева — к аргументам скептиков против реальности самого плавания. Начиная с работ Г. Ф. Миллера, тут же нашлись сомневающиеся: а не сказка ли вообще все это плавание? А если плавание и было, то у самого ли восточного мыса побывали дежневцы? Можно назвать таких скептиков, как Барни, Словцов, Голдер и дрxviii Удивительно, что в последнее время эту позицию фактически занял Б. П. Полевой, хотя он долго работал на Чукотке и должен бы ее знать (4, 6, 9, 10).

По поводу самого факта плавания С. Дежнева лучший и неопровержимый аргумент — это основание им Анадырского зимовья, обнаруженного М. Стадухиным в 1650 г. Факт выхода в море в июне 1648 г. из Колымы также неопровержим — он перекрестно подтверждается десятками якутских документов. Ведь это была по тем временам большая экспедиция, гораздо больше, чем при открытии Индигирки или Колымы.

В этих двух фактах прямо никто и не осмеливается сомневаться. Таким образом, примем за данность, что Дежнев в 1648 г. вышел из устья Колымы и в начале 1650 г. жил уже в Верховьях Анадыряхiх.

Допустим, что никаких более документов о Дежневе мы не имеем. Какими же путями Дежнев мог переместиться с Колымы на Анадырь? В то время было две возможности: сушей (пешком или гужевым транспортом) или водой (морем или реками). Воздушного транспорта тогда не существовало. Что касается сухопутных вариантов, то европейские авторы нередко, глядя на мелкомасштабную карту Чукотки, не всегда ориентируются в ней даже по сторонам света, не то что в географических особенностях (см. выше).

Основные «сухопутные» гипотезы сводятся к тому, что Дежнев «срезал» свой путь волоком через какой-либо перешеек, подобно волокам в северной России, дабы избежать тяжелых льдов. Такой волок рисуют то с Амгуэмы на Эргувеем или на залив Креста, то с Колючинской губы — на Мечигменскую или на Курупку (9)хх.

Все эти «гипотезы» полностью абсурдны. Во-первых, в Амгуэму крайне трудно зайти: там мелкая дельта. С Амгуэмы на Эргувеем переволочься физически невозможно — в самом узком месте это 80 км сплошных гор без каких-либо более или менее глубоких речек. На Залив Креста — тоже 90 км перевала через хр. Искатень практически без рек. Представить «волок» тут может только тот, кто не ездил перевалами Иультинской трассы, проложенной как раз здесь. Что касается района Колючинской губы, то река Ионивеем даже в дождливый год, каковым, как мы видели выше, был 1648, проходима по осадке для кочей лишь где-то до половины. А Курупка в августе почти везде переходима вброд. Какие уж там кочи!ххi

Переваливать же в Мечигменскую губу из Колючинской, практически ничего не выигрывая в расстоянии, но потратив 2–3 месяца, мог только Сизиф. Но в ватаге Алексеева — Дежнева люди были вполне практичные.

Обратим внимание, что район к востоку от устья Амгуэмы чем далее, тем гуще населен. В XVII веке поселки береговых чукчей и эскимосов в этом районе отстояли друг от друга не более чем на 30–50 км (8). Мало того, что там и генеральная линия берега, и вся природа так и тянут к Берингову проливу. Дежнев не мог не узнать о «Носе» и от чукчей, даже повоевав с ними. И уж наверное проведал, что никакого поворота к северу берег нигде не делает — местные чукчи прекрасно знают море; в отличие от ледовитой Чаун-Чукотки, плавания морзверобоев на парусных байдарах — основа всего образа жизни здесь. Штормов, которые напугали бы Дежнева, в Чукотском море летом также практически нет. Повторим: если уж Дежнев прошел пролив Лонга, то ни для какой идеи о пеших походах просто не оставалось почвыххii.

Так что сомневаться в том, что Дежнев, если он шел морем, действительно обогнул свой мыс, может заставить только незнание и вечное желание современных «оригиналов» опорочить великое имя русских землепроходцев, лишь бы прославиться новой «точкой зрения» (4).

Уже одно описание Дежневым «Носа» столь емко и образно, что само по себе — неопровержимый аргумент достаточно подробного обследования его окрестностейххiii. Но и по поводу этого описания мыса и островов тоже существуют всякие инсинуации. То Дежнев якобы описал острова у Шелагского мыса, то в Колючинской губе, то «Аракамчечен и Иттыгран» (залив Креста) (4). Хоть бы географию изучили — названные острова на деле находятся в Сенявинском архипелаге, в 300 км от залива Св. Креста…

Все эти, с позволения сказать, гипотезы мог выдвинуть или человек, никогда не бывавший на Восточной Чукотке, или сознательный исказитель фактов. Так, острова Аракамчечен и Иттыгран — большие, гористые, и с моря совершенно сливаются с берегом. Недаром их не обнаружил такой тщательный исследователь, как Беринг, даже непосредственно пересекая прол. Сенявина, который он принял за широкий залив, а о. Аракамчечен — за полуостров. За ним последовал и Джеймс Кук (7), а открыл проливы архипелага лишь Литке в 1828 г.

Что касается каких-то островов у м. Шелагский или у зал. Св. Креста, то все они маленькие, необитаемые и совершенно неприметныеххiv.

Напротив, во всей восточной Арктике нет более приметных островов, мимо которых не проходит ни один мореход, чем о-ва Диомида! На бескрайнем просторе вод Берингова пролива они выделяются необыкновенно отчетливо и впечатляюще в любую погоду. И именно тут, на о. Ратманова и м. Дежнева, находились самые крупные эскимосские поселения во всей Берингии (8). Недаром эти острова в первую очередь обнаруживали и Беринг, и Гвоздев, даже не видя еще коренных берегов Азии и Америки. (В итоге благодаря сдваиванию их информации на карте Морской Академии 1746 г. появилось сразу два архипелага в проливе — и беринговский, и гвоздевский). Пытаться притащить яркие описания Дежневым мыса и островов куда бы то ни было из Берингова пролива, может только сознательный передергиватель фактов.

Русские кочи, справившись со знакомым Ледовитым, не выдержали испытание Тихим океаном. Два шторма — и от всей флотилии ничего не осталось. (А шторма в Беринговом море в 1648 г. как году зональной циркуляции, должны были быть жестокими.) К сожалению, требования к ледовым и морским качествам судна противоречивы… Даже сегодня для огромных ледоколов самое сложное — не паковые льды, а переходы через теплые штормовые моря, где качка из-за повышенной остойчивости судна бывает немилосердна.

При всей трагичности гибели судов и людей сам ее факт подтверждает точность сведений, даваемых С. Дежневым. Европейцы имели большой опыт плаваний в штормах, а русские — во льдах. Поэтому странны подозрения европейцев (9), что на своих «утлых» судах русские не могли одолеть полярные льды — эти подозрения идут только от незнания судостроенияххv. И испытание льдами наши мореходы выдерживали всегда с честью, что подтверждается сотнями документов, и не считали это за подвиг.

Итак, мы еще раз приходим к выводу о возможности плавания С. Дежнева, Ф. Алексеева и их товарищей в 1648 г. вокруг северо-восточной оконечности Азии, о необходимости именно того маршрута, который традиционно рисуется (1, 2), и уточняем его.

При всей реальности такого плавания нельзя не поклониться мужеству наших земляков, сумевших, не щадя живота своего, совершить одно из величайших географических открытий. Память им достойна не меньшего поклонения, чем память Колумба в Испании или Америке, и задача ученых — оберегать ее от всякого рода нападок и инсинуаций.

Литература

1. Белов М. И. Подвиг Семена Дежнева. М.: Мысль. 1973.

2. Берг Л. С. Открытие Камчатки и экспедиция Беринга. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1946.

3. Открытия русских землепроходцев и полярных мореходов XVII века на северо-востоке Азии. Сб. документов. / Сост. Н. С. Орлова. Под ред. А. В. Ефимова. М.: Изд-во АН СССР, 1951.

4. Полевой Б. П. Находка подлинных документов СИ. Дежнева и о его историческом походе 1648 г. // Вестник ЛГУ. Сер. геол. и геогр. Вып. 1, 1962.

5. Русские мореходы в Ледовитом и Тихом океанах. С6. документов. / М. И. Белов, сост. М.; Л.: 1952.

6. Словцов П. А. Историческое обозрение Сибири. Т. 1. Изд. 2-е, СПб., 1886.

7. Третье плавание капитана Джемса Кука. Плавание в Тихом океане в 1776–1780 гг. / Пер. с англ. Я. М. Света. М.: Мысль, 1971.

8. Чукотка. Природно-географический очерк. / Колл, авторов. М.: Арт-Литекс, 1995 г.

9. Burneys Chronological History of North Eastern Voyages and the Early Eastern Navigations of the Russians. L.: 1819.

10. Golder Fr. Russian expansion on the Pacific, 1641–1850.Cleveland: the Arthur H Clark Co., 1914.

Комментарий

Последняя фраза приведенной статьи В. Б. Шмакина ставит всё по местам: всем ведь известно, что оберегать от нападок — задача цензоров, а не ученых. Иными словами, автор признаёт, что заранее, до начала исследования, знал, в чем состоит нужный результат (не им сформулированный и давно ставший священным), и без размышлений отмёл всё, что могло бы его поколебать. В частности, у него нигде не видно внимательного прочтения дежнёвских текстов — это требует иной квалификации. Правда, при перепечатке статьи конец фразы («и задача ученых — оберегать ее от всякого рода нападок и инсинуаций») изъят [Шмакин, 2009], за что автору (или редактору) большое спасибо. Однако эта мысль по-прежнему пронизывает всю статью, что досадно.

Огорчает и то, что за 11 лет между публикациями никто не указал автору на работы по LIA, и он всё еще пишет про «вековое потепление», которого не было. Похолодание, о котором он верно (в остальном) пишет, началось задолго до Дежнева. Особенно заметным оно было как раз на Чукотке 400 лет назад (см., например, [Болыииянов и др., 2002, с. 23, графики 9–11]).

При Норденшельде (1878 г.) пролив Лонга стал проходим, впоследствии регулярно. Двухвековой разрыв в регулярных плаваниях ясно говорит о климатическом провале. К сожалению, таких детальных данных, какими мы пользовались для Таймыра, по Чукотке нет, но можно сравнивать данные, сходные для низовья Индигирки и для северо-западной Аляски [Christiansen, Ljungqvist, 2012, графики 42 и 58], помня, что на Чукотке было холоднее.

Пока нет лучшего, оценим возможности наших героев по ним. На увеличенных фрагментах видно, что температуры 1648 и 1649 лет были умеренно холодными, и этого Дежневу и Стадухину хватило, чтобы пройти за мыс Шелагский. А начало 1650-х гг. было (кроме 1651) теплым, что, видимо, позволило Дежневу разорить коргу. Годы 1660–1662 были сравнительно теплыми, что, видимо, и позволило Рубцу совершить свое уникальное плавание.

Аналогично, через сто лет 1762 год был средним, а лето 1764 (насколько можно судить по графику) аномально холодным, что, видимо, погубило Шалаурова и его ватагу. Это делает подвиг необыкновенного купца (вспомним, сколь далеко на востоке Шалаурова Изба) совсем удивительным.

Среднегодовые температуры (°С) низовья Индигирки в 1500–2000 гг.

Среднегодовые температуры (°С) северо-зап. побережья Аляски в 1500–2000 гг.

То же, что на предыдущем графике, крупно

То же, что на предыдущем графике, крупно

В свете этого, слова «не дошел даже до мыса Шмидта» огорчают: вроде бы их автор не видит за давними именами наилучшего достижения, стоившего героям жизни. Однако винить в этом его вряд ли стоит — так пишут почти все. Винить же его можно в том, что он, в отличие, кажется, ото всех других, рассуждает так, будто Дежнев имел в руках нынешнюю карту Чукотки.

В частности, автор путает возможность самого сухопутного перехода Дежнева через Чукотку и возможность обсуждения этой идеи в свое время серьезными знатоками. Дж. Барни был таковым, что признавал, даже не соглашаясь с ним, и Ф. П. Врангель, знаток блестящий. Вот пример:

«Бурней […] прибегает к различным странным предположениям, а именно, что Дежнев […] мог вовсе не огибать Шелагского мыса. Бурней в доказательство приводит путешествие Тараса Стадухина из Колымы в Камчатку; будучи не в состоянии обойти большой Чукотский Нос, он оставил свое судно и перешел пешком через узкий перешеек на другую сторону, где построил себе судно. При нынешних сведениях о берегах Чукотской земли с большею вероятностью полагать можно, что Тарас Стадухин прошел поперек сей земли там, где залив Колючинский, вдаваясь далеко внутрь, весьма сближается с вершиною губы св. Креста, образуя довольно узкий перешеек, соединяющий гористый полуостров с западной частью Чукотской земли» [Врангель, 1948, с. 13].

Мнение Барни не «абсурд», и он не «сознательный исказитель фактов»; перед нами прежняя точка зрения, отвергнутая с появлением точных карт, но о которой надо помнить, ибо поморы всегда искали волоки, и у нас с появлением этих карт появилась возможность найти реальный волок, каким они могли воспользоваться. Ни Барни, ни Врангель и Словцов (писавшие одновременно) не могли его искать, но почему этого не стал делать Шмакин? Напомню афоризм Любищева: если не хочешь, чтобы над тобой смеялись потомки, никогда не смейся над предками.

Самый для меня важный вывод из статьи В. Б. Шмакина состоит в том, что незнание истории, оказывается, столь же препятствует изучению путешествий, сколь и незнание географии. (История имеется в виду осмысливающая, а не просто перечисление имен и дат.) Беда Шмакина видится не в том, что он упустил малоизвестного Тараса Стадухина, а в отсутствии у него общей картины описываемого им процесса. Она явственно проступает, если задуматься о природе того явления, которое не дало его персонажам пройти вдоль арктического берега Чукотки. Это — льды в проливе Лонга.

Он и в XX веке был весьма ледовит (см. карту), а значит, в века LIA едва ли вообще мог регулярно вскрываться, что и обозначено на старых картах непроходимым массивом.

Летняя граница плавучих льдов. Длина ледового языка в проливе Лонга примерно 420 км. Съемка около 1970 г.

И вот мы видим, что российские мореходы веками штурмуют пролив Лонга как с запада, так и с востока — последнее видно по множеству дошедших до нас картосхем Чукотки. Никто до Норденшельда не проплыл между мысами Шелагским и Шмидта (последний положен на карту Дж. Куком, дошедшим до него из Берингова пролива, и назван мысом Северным. Чукчи именуют его Рыркайпий, т. е. Моржовый мыс).

Все историки Арктики это видят, но никто не отмечает, ибо «тут прошел Дежнев». Целый пласт истории остается белым пятном, и наш автор не исключение. Зато ценные наблюдения Шмакина за погодой и течениями будут весьма полезны, если, отбросив его не вполне пристойные выражения, приложить эти наблюдения к реальным векам, годам и сезонам. Вот один пример.

Автор описывает Айонский ледовый массив, затрудняющий проход к Шелагскому мысу. Хотя данных о ледовых массивах XVII века не имеется, однако в условиях тогдашнего похолодания подобный или еще более мощный массив должен был существовать. Приняв это, можно понять и обойти давнюю трудность — каким образом летом 1647 года беглецы из Якутска смогли попасть в Чаунскую губу? Ведь Попов и Дежнев не смогли дойти до моржового лежбища, лежавшего, по всей видимости, у западного входа в губу.

В свете данных о ледовом массиве ответ видится вполне простым: два отряда, подойдя к меридиану запада острова Айон в разное время и на разных широтах, могли встретить совершенно различные ледовые обстановки. Еще различней были они восточнее Айона, о чем сказано в Прилож. 3.

Примечания (Ю. Ч.)

i Обычное преувеличение автором значимости собственной области знаний. Да, знание автором нынешней природы Чукотки весьма полезно и может быть использовано другими, но оно заслоняет для самого автора иные сведения (в частности, он игнорирует сроки окончания навигации), и анализа не получается.

ii Так полагает и сам автор. В действительности в 1662 г. Иван Рубец тоже проплыл до дежневской корги в одно лето (вернее, за полтора месяца), причем даже не с Колымы, а с Лены. Это, кстати, ясно говорит о нахождении корги на арктическом берегу, а не на тихоокеанском.

iii Вполне произвольное допущение. Прежде чем делать такие шаги, всегда надо пробовать понять буквальный смысл текста. Он гласит, что существует Нос, за который редко, но регулярно, проходят. Таким мысом был Шелагский. Походы туда из Якутска обычно проходили с двумя зимовками (на Индигирке и Колыме) и лишь однажды И. М. Рубец прошел весь путь без зимовки (1662 г.).

iv Нет, после Дежнева, М. Стадухина, Т. Стадухина и Рубца.

v Дм. Лаптев и Г. Сарычев, блестящие мореплаватели, не смогли пройти далее мыса Большой Баранов на военных судах с обученными командами, и тем удивительнее подвиг Никиты Шалаурова. Пренебрежительное «не дошел даже до мыса Шмидта» вряд ли уместно.

vi Тогда, в пик LIA, выход из Лены на восток был проблемой. Древний и очевидный всем прием «по за льду» моряки вновь стали использовать, едва плавания стали возможны. Никакого забывания не было.

vii Нет, Дежнев мог попасть в открытый океан только после 20 сентября ст. ст., когда кочи Попова выбросило на берег. (Здесь бы а втору и сказать, когда бывает конец навигации севернее о. Врангеля ныне, при потеплении, и когда его можно было полагать в прежние века, даже при наилучшей погоде). После этого его «носило неволею», а это совсем не то, что плыть определенным курсом. Притом после Покрова (1 окт. ст. ст.).

viii Нет, не мог бы М. В. Стадухин вернуться оттуда на Колыму 7 сентября.

ix Ледостойкость кочей, по всей видимости, выдумана М. И. Беловым — см. [Овсянников, Ясински].

x Это верно, но лишь для лета. А Дежнев плыл после 20 сент. ст. стиля.

xi Да, если бы он их заметил (они ведь внутри лагуны). Но Дежнев сообщал, что его корга простерта в море, и никаких лежбищ внутри лагун никто не упоминал.

xii Вряд ли стоит так называть землепроходца, вышедшего в море второй раз в жизни (не считая чисто пассажирских поездок). Кто был у Дежнева кормчим, неизвестно.

xiii Возможно, потому, что на Чукотке идет заметное потепление [Романенко, Шиловцева].

xiv Здесь бы и дать ссылку. Палеоклиматические данные говорят иное: тогда по всей Арктике нарастал LIA. Краткое потепление зафиксировано палеоклиматологами после 1650 г., что, видимо, и позволило Дежневу в эти годы четырежды сплавать на свою коргу (видимо, мыс Аачим). После 1662 г. плавания от Колымы к Чаунской губе прекратились. Говорить о малой ледовитости пролива Лонга (для чего требуется потепление длительное и обширное) нет оснований, пока нет анализа палеоклимата именно этих мест.

xv Именно так, вблизи берега, только и плавали кочи (не путать с высокобортными лодьями Баренцева моря; на севере Сибири, насколько известно, их не строили вовсе, но первая же попытка пересечь Охотское море (1715) потребовала строить лодью).

xvi Да, как невозможно и парусное (без возможности лавирования) плавание от Колымы до мыса Гека.

xvii Нет, он был послан именно на реку Анадырь, которую все тогда мыслили впадающей в Ледовитое море. В остальном абзац вполне верен, но — если иметь хорошую карту.

xviii Жаль, что автор их не читал — он, полагаю, со многим бы согласился. Но не читали их также М. И. Белов, Б. П. Полевой (свободно владевший английским) и другие — без этого опровергать проще.

xix Верно. Как раз данный факт (сперва Дежнев попал в верховье подлинного Анадыря, а затем уж в низовье) и заставляет искать путь Дежнева из Чаунской губы к верховью Анадыря (подлинного) по рекам. Анадырский же острог, о котором пишет автор в других местах статьи, лежал в нижней трети Анадыря.

xx Верно. Волок следует искать там, где истоки рек лежат рядом (см. задн. обложку). Барни и Словцов этого не могли знать, однако ныне он бросается в глаза. В наше время его не ищут, т. к. это обрушило бы всю легенду.

xxi На самом деле поморы волокли кочи не только по мелям, но и по жидкой грязи (см. Очерк 1).

ххii Весь абзац тоже написан с позиции знаний XX века. Замечу, что Дежнев в ходе плавания не брал языков ни разу, а лишь видел «чухчей» (эскимосов), и что плыл он вдоль Чукотки не летом, а глубокой осенью (потерял связь с другими 20 сент. ст. стиля).

xxiii Да, верно, и это описание явно противоречит свойствам мыса Дежнева.

xxiv Приходится обратить автору его же упрек насчет м. Шелагского: «Хоть бы географию изучили». Острова Роутан близ него велики и в прошлом обитаемы. Они лежат в том же расстоянии от м. Шелагского (40 км), что о-ва Диомида от м. Дежнева.

xxv Здесь бы автору следовало разъяснить суть своей претензии — чего и кем незнание? Норвежцы знали не меньше русских, и в кочах на Шпицберген ни те, ни другие не плавали, а плавали в высокобортных судах — русские именовали их лодьями. В сибирских же кочах в самом деле приходилось плавать прибрежно. См. [Овсянников О. В., Ясински].

3. «Необходимый Нос»

Литература об этом мысе (либо перешейке) необозрима и, на мой взгляд, малоосмысленна, поскольку пишущие не ставят вопроса — был ли это один и тот же природный объект или разные, и сохранился ли он до наших дней или растаял. Он гулял с карты на карту, исчезал и появлялся вновь. Мы видим его, например, на врезке задней обложки и перед текстом Очерка 5.

Главных свойств этого Носа в старинных текстах значится три: 1) его иногда можно обойти, а чаще нельзя; 2) у него есть перешеек, с которого видно сразу два моря; 3) перешеек можно пересечь за один день. Литературу см. в работах [Ефимов; Полевой, 1981, 1993, 1997; Бурыкин].

Одни видели в нем соединение Азии с Америкой (формально задачей Первой Камчатской экспедиции было проверить это), другие — Камчатский перешеек, третьи — не перешеек, а мыс, который должен был обогнуть Дежнев. На картах его помещали то на месте Шелагского, то Рыркайпия (Шмидта), то Сердце-Камня, то даже в Тихом океане.

На карте Делиля (см. врезку на задней обложке) этот объект как будто замещает отсутствующую Камчатку, которая незадолго до издания карты была открыта Владимиром Атласовым (или, лет за сорок пять до Атласова, Михаилом Стадухиным — полагает Бурыкин). Видимо, отсюда пошло забавное обыкновение видеть искомый Нос в Камчатском перешейке, разбираемое у Бурыкина. Ширина камчатского перешейка равна девяноста километрам, его не перейти его «одним днем».

Фрагмент карты Сибири конца XVII века. На восток от устья Колымы протянулся далеко на север, за 75°, мыс Eis Capo, он же Svetoi nos. он же Promontorium sacra, с островами. Его населяют заносцы (Isanosci), т. е. жители Заносья

Чукотка на английской карте 1776 года. Мыс Tschukotskoi Nos показан под 75°. он — (а не мыс Дежнева) самый восточный, простерт на северо-восток, и его обходит на карте путь Дежнева

Ограничимся здесь только тем, что может относиться к арктическим берегам. Узкого перешейка, какой можно пересечь в 1–2 дня, на них нет, разве что узкие низменные места вытянутых мысов — Шелагского и Дежнева. Кто, однако, мог пересекать их, да еще отмечать это в текстах? И зачем? Затем, что льды могут не пустить по морю, а ехать надо. К Дежневу это никак не относится, поскольку его «носило неволею», зато вопрос может касаться других первопроходцев, более поздних.

Кстати, только в связи с ними «Необходимый нос» в старинных текстах и упоминается. Поиск этих неизвестных мореходов почти не ведется, так как их принято рассматривать бледными тенями Дежнева, всего лишь повторявшими уже якобы достигнутое. Иногда сведения о них даже описывают как воспоминания о походе Дежнева [Ципоруха, с. 253–256].

Ныне указанные мысы можно обогнуть, но в века LIA было не так. Не Шелагский ли мыс пересек Тарас Стадухин (вероятный брат знаменитого первопроходца) посуху, не сумев обогнуть его по морю, но стремясь к корге за мысом Аачим? Тогда карта на с. 127 обретает новый смысл: преграда в начале XIX века была на месте мыса Шелагского. На более старых она лежит восточнее.

Мыс, который то нельзя обойти морем, то можно, видимо был ледяным, порою становясь перешейком между сушей и многолетним льдом. Здесь следует обратить внимание на тот мыс, что есть на всех старых картах, но которого нет на нынешних: именно он прежде существовал, а затем растаял. Кстати, только он и мог быть описан как направленный «промеж сивер на полуношник». Тогда слова становятся ясными: среди всех сиверных направлений Нос выделяется полуночным.

Вспомним теперь, что Федот Попов и спасшиеся с ним люди после потери кочей поселились «край моря». Пленный сообщил это Стадухину, находясь на морском берегу, говорили они оба только про события на оном, так что «краем моря» называли явно не берег. Судя по тому, что рассказ пленников побудил Стадухина отказаться от дальнейшего похода, идти далее смысла (или даже возможности) не было. Вспомним еще, что М. Стадухин пребывал у входа в пролив Лонга, в годы LIA едва ли проходимый, что обсуждаемый нами «Нос» в донесениях иногда называли Ледяным — и станет ясно, что «край моря» мог означать конец открытой воды, за которым уже шли сплошные нетаявшие ледяные поля.

Перешеек Шелагского п-ва (фото Ф. А. Романенко. 2001 г.).

7 км ровной тундры, уклон пути к речке Униенвеем (см. карту на с. 135) около 3°. Перевал на высоте ок. 60 м, с него видны «два моря», и с одного на другое можно перейти за день, как и гласят отписки первопроходцев

Если так, то получался перешеек между двумя морями, каковой и могли, видимо, в конце теплого лета переходить в один день, при этом с перевала, как написано, видели сразу два моря. Одно называли (как до нас дошло) Ленским или Колымским, что естественно, а другое Амурским [Бурыкин, с. 307]. Последнее странно: в тех текстах, где речь может идти об Арктике, ничего амурского быть не должно. Вернее, что произошла замена чего-то созвучного. Например, информатор мог иметь в виду единственную крупную реку восточной Чукотки Амгуэму (название недавнее), по-чукотски именуемую Омваам. По-видимому, в особо теплое лето пролив открывался, то есть перешеек обращался в мыс, но прямых сведений об этом нет. Есть лишь косвенные данные (его обычно рисовали мысом и именовали Носом, за ним располагали Заносье), но они могли относиться и к более ранним временам, до LIA.

Другой мыс-перешеек с рекой и удобным волоком виден у м. Дежнева (см. карту на с. 141). Наконец, на всех картах (а их много) исток Анадыря лежит так далеко на востоке, что искать волок на него с реки арктического бассейна никому в голову не придет. (Видимо, пути были профессиональной тайной.) Эти карты использовал и Миллер, строя свою версию. Время, «когда вещи дают сдачи», настало позже, с появлением подробных карт. Однако сказка не умерла, ибо оказалось, что русское общество нуждалось и нуждается в том, что науковед Бруно Латур назвал: «замещение истинного содержания объекта функциями общества» [Латур, 2003].

4. Курбат Иванов в Беринговом море

Новую коргу указала Курбату Иванову пленница-чукчанка, а не Дежнев, но по пути Курбат пользовался чьими-то «становьями» — то ли чукотскими, то ли дежневскими. А значит, там мог, в принцине, бывать и Дежнев.

Отписка Курбата более связна, чем Дежнева, и однозначно говорит о нахождении корги на беринговом (тихоокеанском) берегу. Дело в том, что в его знаменитой отписке [РМ, с. 268–271] значатся следующие сведения:

1) Курбат шел на коргу всё лето, кормясь грибами и ягодами — на арктическом берегу и ныне они едва поспевают к осени. 2) Туда он вел коч бечевой и греблей вдоль берега моря, обратно же плыл открытым морем («за голомя») — тут подходит залив Креста, а на арктическом берегу такого места нет. 3) По Чауну можно подняться в лодках только в дни половодья, о чем у Курбата нет речи. 4) Дежнев запасал рыбу «в шиверах» верховья реки, а Курбат Иванов «в губе». 5) Он начал обратный путь 24 августа ст. ст. и через месяц дошел до зимовья, плывя всё время в коче, что по Чауну было бы невозможно.

Достигнутая с огромным трудом корга оказалась пуста по причине природной — отмель размыло, пологий берег стал крутым («стал яр»). Привел туда русских пленный чукча. Он пришел выкупить жену, захваченную Курбатом, но сам попал под плеть (Курбат его «расспрашивал накрепко» — [РМ, с. 270]). Вернул ли за это себе жену и волю героический муж, не сказано.

Зато Курбат рассказал без всякого стыда, как жестоко обокрал юрты чукчей, ушедших на охоту, увел в рабство найденную там женщину, пытал ее мужа, а затем выбросил с перегруженного коча в море всё краденое и награбленное, сожалея лишь об утрате припасов. Поскольку богомольцы до сих пор приводят Курбата Иванова как образец христианина, то вот его рассказ [РМ, с. 270] в советской транскрипции, где мною расставлены, для удобства чтения, абзацы.

«И мы кормились земляною губою [грибами] да ягодишками черными. А погоды пособные бог не дает. И шли бечевою и греблею, мучили живот свой целое лето. И до госпожина дни [Успения Богородицы, 15 авг. ст. ст.] за пять дней в губе нашли чухочьих мужиков четыре юрты. А мужики с юрт ушли. И в юртах взяли гусиного корму, гусей тысячи с две.

Да того ж дни парусом бежали, и набежали юрты многие. И мужики скопились многие и поставили с нами бой. И мы въехали на берег и с юрт мужиков сбили и тут взяли оленья корму мяса пудов сто и больше. И стояли пять дней.

И призвали мужика чухочья на коч к бабе чухочье ж, потому что преж того взяли на юртах ясыря женку чухочью ж, а тому мужику жена. И тот мужик к жене пришел и [яз] про коргу роспрашивал накрепко. И чухча мужик в роспросе сказал: яз де вас доведу до корги, а кости де на корге заморные нет да и зверь де морж не ложится, а в прежние де годы была кость, и зверь ложился, а ныне де смыло водою кость, а зверь де не стал ложиться, что де нельзя потому, что стал яр.

И тот мужик на коргу нас привел после госпожина дни, про которую сказывала девка чухча промышленного человека Фомки Семенова. И на корге старой зверь труп лежит, а кочти отнюдь нет, которая и была, повырублена. И юрты зимние и лабазы стоят. И мы после госпожина дни в десятой день, дождався пособного ветра, пошли. И за голомя перебежав, пришла погода с моря великая и било нас трои сутки, что было корму, и то выбросали в море и живота своего отчаялись, начаялись себе смерти. И господь бог отвратил свой праведный гнев, тишина приправила назад и отошли в становье великою нужею, мало в россыпях валами не засыпало.

И стояли в становье двое сутки. И дал господь пособного ветра и в Анадырское устье, в реку бог перенес в седьмой день. А в Анадырский острог пришли до покрова пречистой богородицы за шесть дней».

К сожалению, «дежнёвоведы» умеют не видеть лишнего прямо-таки в упор. Например: «в ноябре 1661 г. Курбат Иванов, вернувшись в Анадырский острог с промысловой дежневской моржовой корги (современная Земля Гека)…» [Полевой, 1988, с. 157]. Но мыс Гека — в устье Анадыря. Как это Курбат сумел всё лето никуда не ходить, куда-то идя, а затем едва не погибнуть в бурном море? Прочтя это (а таких мест много), читатель, надеюсь, поймет, почему следует пользоваться только самими документами или, на худой конец, цельными из них цитатами (а Б. П. Полевой в самых важных местах переходил на пересказ). Подробнее призыв «изучать само явление, а не бытующие мнения о нем» изложен в книге 4–11 (как на с. 13, так и в статьях, связанных с Дежневым).

Тем более, нечего ожидать от таких историков описания подлинных жестоких деяний. Есть, однако, и иные. М. А. Кречмар, например, начал свою книгу так:

«Это — история без рыцарей. Даже просто без рыцарей, не то что „без страха и упрёка“. Это — история без тёмных и светлых сил. Оттенки каждой из сторон может додумать читатель. Значительная часть этой истории известна из письменных доносов её участников друг на друга, из пыточных дел и их грозных государевых окриков „Не сметь!“.. история о немирном освоении русскими Сибири и Дальнего Востока».

На мой взгляд, надо бы сказать иначе: о господстве тёмных сил. Впрочем, мысль Кречмара понятна. И мы можем завершить цитирование Курбата Иванова. Он писал:

«И промыслу у нас кости рыбья зубу не было ничего. Проходили лето на пустое место и служилые и промышленые люди обдолжали…».

Не следует думать, что у Курбата вовсе не было припасено моржового зуба — наоборот. Далее [РМ, с. 271] у него записано:

«А что было у меня костишка пудов полста, и яз все роздал им, промышленым людям, чтоб не розбрелись на иные сторонние реки».

И последнее: описание Курбатом Ивановым трехдневного шторма, едва не погубившего землепроходцев за их отчаянную попытку всего лишь пересечь «за голомя» горловину залива Креста в низкобортном коче, следует внимательно прочесть и запомнить всем, кто отважно утверждает, что Дежнев в еще более позднюю, нежели Курбат, осень проплыл в коче океаном полторы тысячи вёрст, даже не отметив этого.

* * *

В следующем (1662) году люди Курбата Иванова плавали к другой корге, и была она арктической. Это ясно из того, что там они встретили Ивана Рубца и получили от него шлюпку, а тот плыл туда от Лены лишь полтора месяца, заходя притом для торговли в устья рек (см. Очерк 5, пункт «Сказки новые»). Здесь ошибки быть не может, поэтому остается заключить следующее: с верховья Анадыря они в половодье прошли в верховье Чауна и спустились в Ледовитое море. Возможно, они желали проведать старую, разоренную Дежневым, коргу, в тщетной надежде, что морж появился там снова. Но вернее, что Курбат получил из Нижне-Колымска (через Малый Анюй) предписание встретить Рубца и забрать лодку с припасами, что его люди и исполнили.

5. Усть-Оленёк

Замечательно, что и самая первая полярница, безымянная участница ПСФ, тоже могла быть отсюда, из Усть-Оленька (см. с. 58). Считают, что основал его первопроходец казачий десятник Иван Ребров, приплыв сюда в 1633 году в одном коче из устья Лены. Если так, то супруги Дежневы прибыли в обустроенное зимовье на 35-й год его существования. Однако селение могло быть и старше: В. Ф. Старков мельком упомянул и более раннюю находку — костяную рукоять ножа, видимо из разряда «голландских изделий XVI–XVII вв.» [Старков, 2013, с. 296].

Список находок здесь намного беднее, чем для ПСФ, однако сходства примечательны: бисер и швейные иглы для обмена, единичные русские и голландские предметы, в том числе золоченые украшения, как мужские, так и женские, кованые ножницы, шахматные фигурки из кости, перстни-печатки. К сожалению, Старков не провел сравнения с предметами ПСФ (могли ли, и какие именно, исходить из одного и того же места или даже от общего мастера).

Вадим Федорович Старков, полярный археолог

Население Усть-Оленька составляли потомки русских казаков и охотников, бравших в жёны тунгусских (эвенкийских), а затем якутских женщин, и немногие русские, недавно прибывшие. (Русские застали в низовьях Оленька тунгусов, которые до этого вытеснили юкагиров и сами были вытеснены якутами и русскими.) Постепенно языком поселения стал якутский, однако жители продолжали называть себя русскими и православными. Лишь некоторые владели русским языком. Подробнее об этом см.:

Гурвич И. С. Оленекские и анабарские якуты, часть 1. Койданава (Дзержинск, Беларусь), 2013.

По всей видимости, в XVII веке Усть-Оленёк был пунктом сбора ясака не только местного, но и таёжного, соболиного. Позже был центром наслега, служил местом ссылки — например, мятежных башкир, почти целиком здесь вымерших. Население поселка составляло несколько десятков человек, порой резко сокращаясь от эпидемий. Вероятно, своей церкви он не имел, относясь (в XIX в.) к Булунскому улусному приходу.

В сталинское время здесь существовал даже рыбзавод, где работали, в частности, ссыльные финны. Ныне зимует лишь несколько семей. Давно нет ни магазина, ни школы, ни медпункта, но до сих пор работают метеостанция и почта, что удивительно.

Приложения к повести

1. О Бегичеве

Воспоминания Никифора Алексеевича Бегичева (1874–1927) это единственный дошедший до нас взгляд на РПЭ и на Колчака со стороны матросской команды. Определить степень их правдивости важно и поэтому, и потому еще, что некоторые ключевые события мы знаем только от него. Таковы, например, истории «Колчак тонет» (глава 1) и «полярная невеста» (конец главы 3).

На снимке 1900 года Бегичев только боцманскими погонами отличим от матросов. Железников (в центре переднего ряда) выглядит не менее серьезно.

Бегичев (слева вверху) среди экипажа «Зари», 1900 г. (до включения в ее состав двух казаков, что произошло в августе, в Александровске на Мурмане). «Заря» была гражданским судном, и люди пришли сниматься кто в чем (кок Фома Яскевич в кухонной одежде, лишь часть матросов в парадных рубахах и все они без погон). Только командный состав (офицеры и боцман) заснят в погонах. Как видим, из моряков один Коломейцев решил для снимка надеть парадный мундир

Зато на снимке при галстуке он именно такой, уверенный в себе, богатырь и организатор, каким мы видим его в спасательном походе и позже. Снимок сделан, вероятно, в 1909 году, когда Бегичев приезжал в Петербург, присутствовал при спуске «Вайгача» и общался с высоким начальством. Он привез тогда путевые карты и образцы камней с двух островов, вскоре же названных его именем. Известный уже нам академик Чернышев исхлопотал для него предписание местным властям о всяческом содействии, а Гидрографическое управление выдало ему инструменты [Бегичев, с. 87–88]. Жаль только, что не проследили они, чтобы мыс, названный Бегичевым в честь Колчака, попал таковым на карты.

Бегичев около 1909 года

На позднем же снимке (1922 год) Бегичев заметно выделяется размером корпуса среди своих молодых спутников. Снимок взят из отчета Урванцева, так что ошибки нет — и тут и там один и тот же Бегичев.

Бегичев в Пясинской экспедиции Николая Урванцева, 1922. Слева направо: С. Д. Базанов (студент из Томска). Н. А. Бегичев. Б. Н. Пушкарев (студент из Томска). Н. Н. Урванцев (знаменитый геолог, основатель Норильска, позже репрессирован)

Он бывал склонен преувеличивать свою роль.

Таковы, на мой взгляд, истории его ссор с Колчаком [Бегичев, с. 21–22, 37, 39], где Колчак выглядит несерьезно. Они носят явные черты матросских баек, хотя что-то реальное за ними, вероятно, стояло.

Никита Болотников, советский биограф Бегичева, создал даже на их основе небылицу, будто походом руководил Бегичев, а Колчак ныл и всего пугался. Но некоторые места у Бегичева в самом деле поражают. Так, у мыса Высокого

«Колчак сказал если в море льда не будет, то она (sic! — Ю. Ч.) на Беннет не пойдет. Переход очень большой, итти открытым океаном на вельботе очень рискованно. Шлюпку может захлестнуть волной. Я ему сказал, почему открытым морем не итти и… если в море будет лед, то итти будет труднее и мы наверно до Беннета не доберемся, а открытым океаном выждать хорошую погоду и попутный ветер мы можем пройти 80 миль в двое суток…» [Бегичев, с. 39].

Здесь почти наверняка отражен какой-то реальный спор.

Легко представить, как вздутая пузырем ветровая рубаха не дала Колчаку утонуть и как могучий Бегичев легко вытащил худощавого командира. Но затем едва не утоп с ним вместе, ибо лед под обоими треснул. Тут Бегичев слишком краток, и нам остается гадать. Видимо, ему пришлось отступить от края, и, видимо, он отпустил вытащенного, не сообразив, что тот потерял сознание от холодового шока (ведь «показалась его ветряная рубашка», а не голова).

Соскользнув в воду без сознания, лейтенант стал тонуть по-настоящему, так как мокрая ветровка облепила тело и не смогла служить пузырем. Всё решал миг, и боцман не упустил его: вероятно, упав на хрупкий край трещины, он простёр руки в глубь воды и успел ухватить голову шедшего ко дну Колчака.

Иньков с той стороны трещины помочь действительно ничем не мог, но, полагаю, он обежал вокруг полыньи. Бегичев сумел сам рывком поднять голову Колчака над водой, не опираясь на опасную кромку, но далее был нужен третий — тянуть Бегичева за ноги на прочный лёд. (Недаром полярники предпочитали ходить по трое, и уже поэтому, кстати, был преступен приказ Толля Коломейцеву уходить на материк вдвоем с Расторгуевым, да еще в полярную ночь.)

Бесчуственного командира Бегичев «осторожно перенес» не потому, что боялся повредить, а потому, что щупал лед для каждого шага. Полагаю, что Колчака несли тоже Бегичев и Иньков вместе и вместе щупали ногами лёд.

Что же касается истории с «полярной невестой», то в ней Бегичев выступил сторонним наблюдателем и себя никак не высветил. Правдивость его слов подтверждается косвенно, но достаточно надежно: на их основе проясняется целая цепочка неясностей и противоречий той истории спасательного похода, какая излагается обычно по сведениям, исходившим от Колчака.

2. Возвращение лейтенанта Колчака[426]

Барон Толль просил обращаться к нему по имени-отчеству, а не титуловать, и это все отмечают, но не принято упоминать иное — жёсткое деление экипажа на «участников экспедиции» и «команду», с которой даже в день праздника Толль за стол не сел. Разделяла их и финансовая пропасть.

Льды и деньги

Люди шли через льды и тундру, совершали подвиги, ссорились и гибли, а через петербургские кабинеты шли финансовые документы о них, подчас не менее интересные и даже захватывающие.

«Весь состав экспедиции был застрахован» — кратко записал Бегичев [3, с. 9]. Это повторяли затем все историки, но лишь сейчас, у Синюкова, читаем неожиданно, что «участников экспедиции» затраховали на тысячу рублей каждого, а членов команды лишь на сто [27, с. 263].

Разница коробит нас нынешних, но дальше — больше. Мы видим: «Жалованье (при сохранении получаемого на службе содержания) начальнику экспедиции на 2 года 12 000 р.», а членам экспедиции по 7200 р., и это вроде бы нормально. Но боцману 1200 р. — вдесятеро меньше, чем начальнику, матросам еще меньше, а о столь любимых Толлем жителях Арктики и вовсе записано неприлично: «2 якутских казака (с собаками) 600 р.». То есть по 150 р. в год.

Добавим сохранение содержания и подъемные одному только Толлю, и об отношениях «на равных» говорить не придется: якут и эвенк получали за столь же безумно тяжелую и опасную работу раз в 40 меньше, чем Толль. Казаки же получали еще вдвое меньше, а ведь один из них, Расторгуев, едва не погиб вместе с Коломейцевым, притом по вине Толля.

Из сметы же на спасательную экспедицию Колчака можно выяснить, что «якуты» (на деле один был якут, а другой тунгус, т. е. эвенк), погибшие вместе с Толлем, были наняты по 300 р. в год., Совсем удивительно, что страхования их жизни (как и казаков) произведено не было [27, с. 187].

Но это, как говорится, еще цветочки. Когда те четверо погибли, Комиссия, официально признавшая их гибель, постановила уведомить Страховое общество «Россия» о гибели Толля и Зееберга, а о двух «якутах» не постановила ничего [27, с. 201]. Видимо считалось, что «инородцы», потерявшие кормильцев, должны хлопотать сами, прямо в тундре.

Когда ознакомишься со всем этим, то ободряющий призыв, когда-то брошенный Толлем озябшему матросу: «Что, замерз Железников? А ты полечку станцуй, как я, и согреешься» [8] — зазвучит не так трогательно. Очень уж в разную цену шли их танцы.

Нет, я не ожидал близких зарплат, но всему есть предел. Приведенная разница говорит о том миропонимании, при котором о какой-либо близости речь вести невозможно, и напрасно историки и писатели его пытаются вести.

Итак, Толлю полагалось 5 % всего бюджета РПЭ (и это — без выплат ему из иных источников). Разумеется, Академия не могла обойти других «участников», и всего им семерым было положено 58 тыс. руб. Если добавить 2 тыс. руб., полагавшиеся старшему машинисту Огрину (он единственный, кому назначили нормальное, как бы среднее по Нансену, жалованье), получим ровно четверть бюджета экспедиции. Столько же, напомню, стоила «Заря».

По смете нельзя узнать плату каждому; видно только, что остальные 13 членов экипажа вместе должны получать столько же, сколько один «участник», и что общее жалованье превышает треть бюджета РПЭ.

Вот, для сравнения, бюджет экспедиции Нансена [36, с. 47]:

Как видим, затраты почти одинаковы[427], однако Нансен вдвое больше Толля потратил на корабль, а Толль — втрое больше Нансена на жалованье. Для себя Нансен не взял ничего — наоборот, перед отплытием оплатил последние счета на 6 тыс. крон из своих денег [36, с. 46], Толль же назначил себе (за подписью президента) львиную долю общего вознаграждения — около 1/5 (при полном составе РПЭ в 30 человек, включая тех, кто включился уже в Сибири).

Колчак был удивлен размером своего оклада, на каковой не рассчитывал [15, с. 76], а у Нансена было наоборот: многие желавшие участвовать,

«узнав о не очень надежной экономической базе экспедиции, в конце концов отказывались. Нансен не мог обещать им особого жалованья. Он сам не знал, какими деньгами будет располагать к началу плаванья» [24, с. 80].

Это явно пошло экспедиции на пользу, а какое-то жалованье всем было назначено. При этом

«Каждый член экспедиции заключил с Нансеном договор, в котором определялись служебные обязанности, оклад и налоги, а также содержалась декларация о лояльности… Нансен хотел этой декларацией застраховать себя от возможных трудностей с дисциплиной», ибо в прежних экспедициях «накопился солидный печальный опыт» [24, с. 82].

Конечно, дело не в бумагах, а в людских отношениях, но очень важно, что Нансен видел трудности («длительное совместное пребывание на борту не могло не сказаться на настроении людей… Ни один не вышел невредимым» [24, с. 79]) и принимал должные меры. Главная состояла в максимально возможном равенстве участников при полном официально оговоренном соблюдении дисциплины. Ничего этого на «Заре» сделано не было.

Разумеется, не следует представлять Толля «плохим» начальником в сравнении с «хорошим» Нансеном. РПЭ сделала под его руководством удивительно много [12], а к Нансену тоже были претензии (как по экспедиции, так и по дальнейшей его политической деятельности), и в безумном походе на остров Беннета Толль копировал как раз Нансена, который покинул «Фрам» ради похода на Полюс, тоже почти безумного. Хочу только повторить, что «идеализация всегда закрывает путь к выяснению истины» [30, с. 8] и делает историконаучное исследование бесполезным.

А вот Колчак во главе спасательной партии оказался на высоте: сам, не имея на то права, повысил оплату нанятым местным жителям, а когда ему потребовался образованный помощник (то был ссыльный Павел Оленин), просто отдал ему свое жалованье (300 р. в месяц — такое же, как на «Заре»), о чем и сообщил в Петербург. «Якутам», ушедшим с Толлем, он не мог поднять жалованье выше, чем он сделал, и не мог сам застраховать их, зато (как бы по рассеянности) удвоил срок их службы у Толля (3 года вместо полутора). Казначей Академии наук пришел в ужас, но все расходы оплатил [27, с. 186–187]. Деньги добыл, надо полагать, все тот же президент.

И все же не будем идеализировать Колчака, что в последнее время наблюдается — не только в его полярных, но и в его белогвардейских деяниях. (Например, в статье [4] идеальный образ Верховного правителя соткан из его разрозненных обещаний, вряд ли предназначенных к исполнению.) Можно согласиться с покойным исследователем Колчака Феликсом Перчёнком:

«Нет, в бурной мичманской молодости, в годы плаваний по Дальнему Востоку были у Колчака и пренебрежение дисциплиной (сколько взысканий наложено на него!) и не слишком высокие отношения с береговыми женщинами, и чрезмерное употребление крепких напитков (последним грешил он, кажется, и позже)… А уж то, что в Омске он взялся не за свое дело, — это (в ретроспективе!) видится как несомненный факт» [22, с. 32–33].

В этом отношении позиция В. В. Синюкова вполне взвешенна и реалистична. Правда, как стало обычным, он уделил максимум внимания двум полюсам деятельности своего героя — полярным подвигам и героической смерти. Тут мне остается сделать лишь одно уточнение.

Могила

Расстрел Колчака описан участниками с массой подробностей, и все описания сходятся в том, что адмирал расстрелян на кладбище Ремесленной слободки близ губернской тюрьмы, расстрелян в шубе и в ней же труп брошен в Ангару, в прорубь. Указывали и место проруби: у Знаменского женского монастыря. Синюков принял эту версию и даже цитировал воспоминания коменданта (им был И. Н. Бурсак), исполнявшего постановление о расстреле. Версия не вызывала и у меня сомнений, хотя в эмигрантской прессе существует другая (она упомянута в статье [19]) — что адмирал расстрелян в тюрьме. Но в январе 1997 г. архивист Сергей Дроков, беседуя со мной, сказал уверенно, что официальная версия выдумана, что он почти уверен — адмирал был расстрелян в тюремном дворе, там же захоронен и потому там надо искать скелет.

Дроков работал в иркутских архивах и нашел несколько вроде бы мелких подробностей казни[428]. Первая: мороз в ночь казни был под сорок. (Возникло сомнение в том, что конвоиры могли минут 15 вести осужденных по ночному морозу. Зачем? Что мешало сделать дело, не мерзнув?) Вторая: казенная версия расстрела гласит, что адмирал расстрелян вдвоем со своим премьером В. Н. Пепеляевым, а по документам значится, что расстрелянных было трое. Почему никто о нем не пишет? Третья: шуба Колчака осталась в тюрьме среди его личных вещей, причем по описи значится вся одежда Верховного. Тем самым, уверен Дроков, его вывели во двор в белье.

Встает несколько вопросов. Прежде всего — зачем было топить труп? Затем, объясняли большевики, чтобы не было могилы, которая стала бы местом притяжения «контры». Но ведь труп далеко не уплывет, вмерзнет в лед прямо в черте города, весной может быть опознан. А кто весной у власти будет? атем — куда вели смертников? По казенной версии — на кладбище, но зачем? Ведь могилы там приготовлено не было, и трупы в санях повезли к проруби. И, наконец, как посмели вести в сторону стоявших совсем рядом белых войск, требовавших выдачи адмирала?

Словом, нелепость на нелепости. Даже странно, что раньше, до Дрокова, никто не заметил. Пришлось перечесть воспоминания участников казни, и возникло сомнение, видали ль они ее на самом деле. Один из них, Николай Ваганов, совсем подозрителен. Друзья позвали его на казнь Колчака — уже это странно. Но именно он, посторонний, остается с осужденным наедине (и не в коридоре, чему еще можно бы поверить, а в караулке, у выхода из тюрьмы) и принимает просьбу — передать благословение жене и сыну [14].

Но и это куда ни шло: всякий мемуарист преувеличивает свою роль. А вот дальше совсем нелепо. Приводят Пепеляева, он то и дело падает, умоляя, а его тащат. Осужденных выводят на улицу и ведут к кладбищу пешком (значит, машины нет), а о поведении Пепеляева больше ни слова. Смирился он, или его опять тащили? Затем комендант предлагает осужденным молиться, и Колчак отказывается немыслимым образом: «Я неверующий» (он был весьма набожен и на «Заре» исполнял обязанности священника [27, с. 136]). Зато Пепеляев долго молится, и никто из начальства (их трое) его не торопит. А как же мороз, как же опасность нападения?

Представьте: крохотный отряд, полувзвод или взвод, ведет важнейшего арестанта, из-за которого белые грозят городу штурмом, по ночным улицам невесть кому принадлежащего города. Нет у них ни грузовика, ни пулемета, а противник на броневиках нагрянуть может. Едва ли охрана отразила бы нападение на саму тюрьму (почему казнь и совершена столь спешно), а она вот — Колчака сама наружу вывела, да переулками Ремесленной слободки ведет, причем как раз вблизи белых. Невообразимо.

Но вот казнь совершена, и, по Ваганову, расстрелыцики садятся в машину (откуда взялась?) и уезжают, оставив начальство с трупами. Совсем глупо.

Ваганов закончил загадочно: «На следующий день объявили: в связи с тем, что не было приготовлено могил… решили бросить убитых в прорубь… Так ли это было, не так ли, судить трудно».

Совсем, вроде, ничего Ваганов не знал и громоздил противоречивые слухи. Но если вспомнить версию Дрокова, многое становится по местам: Пепеляева тащили только по коридору, молился он в помещении, а расстрельная команда в самом деле не могла видеть, что сделали с трупами тюремщики. Пригласили же Ваганова в тюрьму с совсем иной целью, о которой он сказал мимоходом, но недвусмысленно: вероятно, белые «захотят отбить адмирала по дороге или попытаются захватить тюрьму» — так сказали ему друзья-расстрелыцики. Дело в том, что до этого Ваганов сам участвовал в захвате тюрьмы красными и мог теперь дать советы новой охране, откуда ждать нападения.

В таких условиях речи идти не могло о выводе Колчака из-за ограды тюрьмы. И не шло: командарм Смирнов уже телеграфировал в Москву, что приказал властям Иркутска вывезти Колчака на север от города, а если это не удастся, то «расстрелять в тюрьме» [14, с. 7, стл. 2]. Реальные исполнители вполне могли шумно и прилюдно вывести смертников в шубах из камер (Ваганов: «Народу собралось много»), а казнь провести затем тайком в подвале, быть может и без выстрелов (никто из арестантов их не слышал).

Однако зачем всё это понавыдумано? Дроков, видимо, и тут прав. Он прав в том, что могила Колчака существовала, и этот факт надо было скрыть.

Генеральская шуба Колчака упомянута как убедительная деталь: ведь в ней он был арестован, и это не раз описано, а значит в ней он и должен быть утоплен — не могли же большевики рисовать себя мародерами.

Сергей Владимирович Дроков (фото 2013 г.)

Где же был захоронен Колчак? Тут Дроков, видимо, опять прав: вернее всего, в тюрьме — если боялись вывести, то боялись и вывезти. Осмелюсь предположить: его закопали в тюремном подвале — факт долбления мерзлой земли во дворе не мог бы остаться незамеченным. Если так, то скелет может лежать с того времени непотревоженный. Удобней всего убийцам был бы закут с земляным полом и отдельным ходом, который можно было чем-то закидать,

придав вид давно заброшенного места. Впрочем, таких захоронений в старинной тюрьме (она функционирует поныне) может оказаться множество, а власти вряд ли пустят досужих историков копать.

Как и Толль, ушел Колчак, не оставив могилы[429]. И реальный конец его, как и Толля, никого не интересовал до самых недавних пор. Анализ новых документов (выше сказано о немногих) таит еще много интересного и неожиданного.

Литература

1. Алексеев М. П. (составитель). Сибирь в известиях… Иркутск, 1941 (2-е изд.)

2. Бахрушин С. В. Научные труды. Т. 3, ч. 1. М., 1955.

3. Бегичев Н. А. [Воспоминания]. СПб. филиал Архива РАН, ф. 47, оп. 5, д. 1.

4. Беляев А. Александр IV или русский Вашингтон: несбывшаяся Россия Александра Васильевича Колчака // Русский вестник (газета), 1991, № 6.

5. Берг. Л. С. Очерки по истории русских географических открытий. М.-Л., 1949.

6. Б. И. Ч. Адмирал Колчак. Ростов н/Д, 1919.

7. Боднарский М. С. Великий северный морской путь. М.-Л., 1926.

8. Болотников Н. Я. Василий Железников… [См. список литературы]

9. Большиянов Д. Ю., Макеев В. М. Архипелаг… [См. список литературы]

10 .Ваганов Е. А., Наурзбаев М. М., Хьюс М. К. Свидетели средневекового потепления климата // Природа, 2000, № 12.

11. Визе В. Ю. Моря советской Арктики… [См. список литературы]

12. Виттенбург П. В. Жизнь и научная деятельность Э. В. Толля. М., 1960.

13. Дроков С. В., Коновалова О. В. К истории рода адмирала Колчака // Отечественные архивы, 1992, № 5.

14. Камов Б. Красноармеец Ваганов: адмирала Колчака расстреливал я. // Совершенно секретно (газета). 1992, № 8.

15. Колчак А. В. Русская полярная… [См. список литературы]

16. «Милая, обожаемая моя Анна Васильевна…». М., 1996.

17. Монин А. С., Шишков Ю. А. История климата. Л., Гидрометео, 1979.

18. Нансен Ф. «Фрам» в Полярном море. М., 1956, т. 1.

19. Нефёдов Н. Кто убил адмирала Колчака // Русский рубеж (газета, Москва), 1991, № 2, с. 18.

(Перепечатка из газеты «Русская жизнь». Сан-Франциско, 1990, 5 мая).

20. Норденшёльд А. Е. Шведская полярная… [См. список литературы]

21. Нулин Г. Плавание Э. В. Толля на яхте «Заря» // Морской флот, 1983, N 8.

22. Перченок Ф. Ф. О нем, о ней, о них // [16].

23. Пинхенсон Д. М. Проблема Северного морского пути в эпоху капитализма. (История открытия

и освоения Северного морского пути, т. 2.) Л., 1962.

24. Саннес Т. Б. «Фрам». Приключения полярных экспедиций. Л., 1991.

25. Свердлов Л. М. Таймырская загадка. Изд. автора. М., 2001.

26. Серебренников В. М. Адмирал Колчак // Литературный Иркутск (газета). Янв. 1991.

27. Синюков В. В. Александр Васильевич Колчак как исследователь Арктики. М., 2000.

28. Спиридонова Л., Иоффе А. Примечания к [15].

29. Студитский Ф. М. История открытия морского пути из Европы в сибирские реки и до Берингова пролива. СПб., 1883, ч. 1.

30. Чайковский Ю. В. Почему погиб Эдуард Толль? // ВИЕТ, 1991, № 1.

31. Чайковский Ю. Север Азии известен с XVI века? // Земля и Вселенная, 2000, № 2.

32. Duplessy /. С. Vers un refroidissement de ГЕигоре? // La Recherche. 1997, № 295.

33. Duplessy J. C., Morel P. Gros temps sur la planete. Paris, 1990.

34. Grove J. M. The Little ice age. London — N. Y., 1988.

35. Koltschak A. Die Jacht der russ. Polar-Expedition «Sarja» 11 [40], S. 21–24.

36. Nansen F. In Nacht und Eis. Die Norwegische Polarexpedition 1893–1896. Bd 1. Leipzig, 1897.

37. Nordensciold A. Lacsimile-Atlas to the early history of cartography. Stockholm, 1889.

38. Ortelius A. Theatrum orbis terrarum. Antverpiae, 1570.

39. Purchas S. Hakluyts posthumus… Vol. 13. Glasgow, 1906.

40. Toll E. Die Russische Polarfahrt der «Sarja». Berlin, 1909.

3. О таинственной полярной невесте

Среди серьезных историков версию «Омирова в Усть-Янске» озвучил Олег Будницкий (радиопередача «Наше всё», Эхо Москвы, 3.02.2008), и вот как:

«Ведь кроме любовницы (Анны Тимирёвой — Ю. Ч.), у него вообще была и законная жена — Софья Омирова, которая к нему приезжала за Полярный круг и от которой у него был сын». Колчак «с ней переписывался как с женой, вопроса о разводе не поднималось. Романтизм романтизмом, но вообще есть и другие какие-то женщины, которые имеют некоторые права и которые сыграли определенную роль в жизни адмирала».

Да, есть, их роли никто, насколько знаю, не изучал, и об одной из них это можно сделать. Тем, кто захочет раскопать реалии, замечу следующее.

1) Верхоянский архив за 1900-е годы находится в Якутске в целости.

2) Вернее всего, «невеста» взялась выполнить какое-то поручение. Например, доставить в Казачье консервы, оставленные Колчаком в Якутске, о которых тот упомянул [Колчак. Предварит, отчет, с. 150]. Более он ни разу о них не сообщал, а это для него необычно. В других случаях он указывал, кому что поручил, и кто что исполнил. Как раз «невеста» какое-то продовольствие привезла, о чем и сообщил в воспоминаниях Бегичев.

3) Видимо, обозначена провалами в записях лейтенанта именно она. Зачем он, к примеру, долго сидел в Казачьем, а затем сидел в Якутске, когда уже знал о войне и о приезде Омировой в Иркутск? Обо всех иных причинах задержек он всегда писал.

4) Имя «невесты» можно найти. Оно должно содержаться в переписке усть-янских чиновников (улусного головы и полицейского исправника) с чиновниками Верхоянска, и, вероятно, есть где-то в необъятном безалаберном море воспоминаний ссыльных — народников, народовольцев, анархистов и ранних социалистов. Для исторического труда это море малополезно (старики, вспоминая, не трудились сообщать хотя бы примерно год давнего события, и часто опускали имена участников), однако у стариков оставалось много запавших в их души впечатлений. То, чего как раз не найти в служебной переписке.

Например, из брошюры Анны Зороастровой (в Якутске он вышла замуж за Сергея Капгера, тоже ссыльного, и родила в Верхоянске двоих детей) мы узнаём, каково это мчаться полсуток на лютом морозе в казенной нарте без поручней и спинки, когда ямщик, один на 5 нарт, помочь выпавшему может отнюдь не всегда. Если путник был привязан, то

«при опрокинувшейся нарте пассажир волочится по земле, пока нарта при новом толчке не примет нормального положения», и «я до сих пор помню, как у меня сыпались искры из глаз, когда моя голова считала придорожные камни».

Ожидаешь проклятий в адрес жестокой власти, а вместо этого читаешь:

«но что же делать? Ведь имелось в виду примерно наказать нас, какой же может быть вопрос об удобствах?»

Наши герои ехали куда удобнее, поскольку были вольные и за всё платили сами, однако ночевали они в тех же заразных юртах, в тех же дымных урасах и в тех же промёрзших поварнях. Да и во времени разница была невелика: Капгеры покинули Верхоянск в 1895 году (как раз когда мичман Колчак начал службу в военном флоте), а лейтенант Колчак проехал там через 8 лет.

На пути туда наши герои, Колчак и «невеста», по всей видимости, познакомились, а путь обратно они проделали вместе заведомо (если, повторюсь, Бегичев не выдумал всю историю целиком; что сомнительно).

Анна Алексеевна Капгер (Зороастрова)

Мичман Колчак (вероятно)

Сергей Иванович Капгер

Описала Капгер и устройство якутской юрты, каковая гораздо больше похожа на русскую избу, нежели обычно думают. Более точно описал юрту ссыльный большевик Виктор Ногин, живший в Верхоянске 20 лет спустя[430].

У Зороастровой мы узнаём, что орон — это вовсе не всегда нары (как пишут в словарях), а звалось так еще и «нечто вроде закрытого ларя»[431], ограждающего спящих от морозных дуновений из двери, а заодно и от взглядов соседей. Спать рядом никому там не возбранялось, и легко представить себе двоих, под вой метели прижавшихся телами и вскоре ставших там, как одно. Никто не смел спрашивать у благородного путника, кем ему приходится спутница, поэтому долгий путь мог быть для «невесты» истинно медовым месяцем.

У Зороастровой мы также узнаём, что такое спуск с Верхоянского хребта в долину на обратном пути из Верхоянска в Якутск, где, замечу, удобства для всех были одинаковы — и для ссыльных, и для благородных:

«Спуск местами так крут, что нарта идет почти стоймя, и, насколько он безопасен, можно было понять по приготовлениям, предшествующим ему. Прежде всего, руководство спуском поручалось уже не якуту, а опытному ламуту[432], и его распоряжениям беспрекословно подчиняются все. […] С особым вниманием он исследует сбрую оленей, те ременные гужи, которыми олени привязываются к нартам (теперь — позади…). Олени… тормозят бешеный галоп нарты… нам рассказывали станционные якуты, что однажды гужи., лопнули, нарта, кувыркаясь, полетела с горы, и от седока остались только косточки».

Представление о длине трактов дает картосхема, которую привел историк Павел Казарян[433], указавший на ней и некоторые станции.

Виктор Павлович Ногин у юрты. Он снимал ее за 2 руб. в месяц (получая от казны 15 руб. в месяц) и вэл хозяйство один, как и большинства ссыльных

Мне осталось добавить врезку, где видны: восточная протока Яны (ведущая прямо от села Казачье к морю, минуя Усть-Янск), мыс Святой Нос и поварня Аджергайдах. Там наша героиня, по всей видимости, не бывала, но именно там о ее приезде узнал наш герой. Какие чувства его при этом охватили?

Родство душ

Он, вне сомнений, был рад ей, причем весьма, иначе не стал бы так долго гостить в Казачьем. Когда всё же надо было уехать, они поехали вместе, притом ехали долго-долго, до Якутска. Долгий контакт говорит, что они хорошо ладили, а значит, нашли общий язык. О чем же они всю эту бесконечную дорогу говорили? Конечно, обо всем, но одна тема крутилась меж них несомненно, и тогда, весной, и теперь, зимой: это остров Беннета, это люди, тянувшиеся к нему и уходившие с него, с пасшиеся и погибшие.

Колчак, петербуржец, уже прошедший четыре океана, хорошо образованный, читавший и говоривший на четырех языках, знавший массу интересных людей, к тому же переживший за полгода так много и умевший рассказывать, вряд ли мог ожидать, что ему предстоит самому слушать девушку из дремучей глуши, притом слушать, разинув рот. Но именно так, думаю, и было.

Судите сами: как ни строй рассказ о мрачном острове, первым героем окажется лейтенант Джорж Де-Лонг, его гибель в дельте Лены и судьба его инженер-механика, Джорджа Мелвилла, дошедшего с несколькими спутниками до якутов и спасенного ими.

Едва оправившись от истощения, Мелвилл вернулся в дельту Лены — искать командира. Весной, в марте, как ни удивительно, нашел он в бесконечном лабиринте ленских проток, еще не вскрывшихся, тот берег, где лежали трупы. Нашел потому, что двое матросов из группы Де-Лонга, тоже спасшиеся (тот послал их, самых выносливых, вперед), указали ему на рукописной карте место, где они расстались с несчастным командиром.

Верхоянский округ и тракты (около 1900 г.). Картосхема.

По прямей от Якутска до Верхоянска 650 км. а от Верхоянска до Казачьего 370 км

На врезке: Стан Аджергайдах (черная точка — место находки мамонта Я. Ф. Санниковым, вероятным внуком первопроходца). От Казачьего до Аджергайдаха 280 км по прямой, а от него до Св. Носа еще 70 км

Сперва он по звёздно-полосатому флагу нашел лагерь, а в нем пять босых трупов — их обувь съели остальные трое, ушедшие.

Но где же сами они? В трех верстах к югу нашел он в снегу и их. Нашел Де-Лонга, а рядом его дневник, до самого часа смерти доведенный — уверенным почерком и спокойный.

Рассказав всё это, Колчак думал удивить и даже поразить подругу, но, вернее всего, поражаться пришлось самому ему, ибо услышать он мог примерно вот что:

— Знаем-знаем, как же, у нас они жили, у сыльных. Сыльный наш доктор лечил их. А главное, Саша, сыльный же наш законник спас их от аторги. Лион его звали, Соломон Ефремы Лион. За года три, как я родилась, было это, как они жили у нас тогда. Мне про то много все сказывали.

— То есть как это от каторги?!

— То есть так, и очень это у нас даже просто. Якуты, что их нашли в тундре, привезли их, еле живые были, в наслег Быков Мыс. А там какая власть? Один заседатель. Что иноземцы говорят, понять, конешное дело, не мог он, толмач и староста тоже. Решил свезти их в улус, в Булун то есть. Гам якутская управа, а еще там исправник и поп, и учитель, и фельшер, вот однако понятия там стало не больше нисколечко.

Колчак помнил только булунскую щелявую баню, и этого хватило, чтобы не спорить, ибо там и ждать нечего.

— Слышат «амэрикэн, амэрикэн», ну и порешили: значит контрабандиты. Нарочного слал исправник в Якутск, а самих к нам их, в Верхоянск то есть. С глаз чтобы, значит, долой. В середине ноября привезли их к нам, все больные. У нас, слава Богу, был тоща он, Лион то есть, на законника прежде учился, лялякал обо всём с ими на аглиском. Так сколько он крику поначалу извел на исправника нашего, на верхоянского, что какие контрабандиты? Что мученики, едва погибли. Не слушал долго, а всё ж доказал ему Лион, что нельзя садить их, что с Петербурга за то гнев будет и наказание ему, и места исправник может лишиться очень даже легко.

— И что же, исправник отпустил их?

— Скажешь-то. В декабре свезли их главного в Якуцк, с Лионом, конешное, вместе, объяснялись. В Якуцке аглиских тоже не сыскалось, но уже в Я куцке письмо с Иркуцка нарочным пришло, што министр нетебурхский телеграфом приказал всем чинам беснечить культурный проезд америкэн в самый Китай, к пароходу значит. Давно уж их, выходит, искали, токмо до нас не доходит. А может, и доходило, да не взяли в толк наши грамотеи, што это им как раз радость та выпала, услужить гостям с иной земли.

— Прелюбопытно. Но когда в такой ситуации Мелвилл мог искать Де-Лонга?

— Да-к в той самой. Едва его свободили, он просил у губернатора подъём, ну деньги, и на север сразу. Там проток же без числа, да вы, то есть ты, сам знаешь. Однако удача ему была, нашел тела и похоронил, и даже после вывез в Америку, сумел, значит.

— Это как раз известно, об этом много писали.

— Писали, говоришь? Про дальше?

— А что-то еще было?

— Однако самое забавное, Сашенька, как раз впереди еще и было.

— Как, еще забавнее? Это что же?

— Вот представь, ваше благородье, куда как забавней. В Верхоянске у нас еще дюжина их оставалась, америкэн. Пока туда-сюда они ездили, у нас весна пришла, Яна открылась. А Верхоянск-то тюрьма, у нас говорят, без решёток, бежать потому некуда. И вот один америкэн присоветовал, что ты думаешь? Нашим побег чтобы делать.

— Да ну! И куда ж это?

— Да-к знамо куда, к нему, в Америку. В Колыму тогда уже с Америки охотники морского зверя заходить стали тогда. И вот этот наш гость с Америки объяснил, как мог, што с ними, зверобоями, уплыть в Америку можно.

Для могилы Мелвилл избрал ближайший прибрежный выход коренной породы, это на Большой Туматской протоке. С тех пор этот холм именуется по-якутски «Америка-Хая».

Памятник Де-Лонгу и его спутникам на месте их бывшей могилы. Воздвигнут комсомольцами поселка Тикси в 1976 году

— Быть не может.

— Может-не-может, а был он, однако же, текннк и текнику свою знал. Сделал им рисунку лодки, всё как есть. Объяснил, што из ёлки сделать, как креише, што из осины, как лепне, а больше што из листвянки, штоб не гнило. Вместе они и кокоры в тайге отыскали для носу и для протчего, вместе и остов рубили. Показал он им, нашим сыльным, и как дошешки к дугам подгонять…

— Обшивку к шпангоутам? Шпангоуты к планширю? И что, сумели? Удивительно.

— Вот-вот. И смолу сидеть, и шовы конопатить. А докончали уж сами, отъехал он потому. В Америку. И карту дал срисовать. Вот стало в мае тепло, и поплыли. И мой там батюшка плыл. Про всё учли, токмо не про холод внизу, у моря холодно же.

— И ни единого среди них моряка? Сумасшествие. У меня на что лихая команда, и то весьма рискуем. Вообще, как в океане Ледовитом без солидной подготовки плавать? И что же, далеко твои и утешественники уплыли?

— И я про што. Казачье миновать получилось, а на море-то лёд! Ну и стали ждать, ну и дождались казаков с Верхоянска. Жалко наших было очень-очень, зато от тех нор умеем мы русскую лодку делать, а не токмо каяк да ветку, как у якутов. Ветка, знамо дело, на ходу легка даже очень, токмо одному. И што на ней увезёшь припасу? Ну и ломкая же она.

И, помолчав:

— Зато батюшка мой тут жену сыскал. Зато потому вот у тебя я.

Что мог в ответ он подумать, обнимая под дюжиной мехов девушку, считавшую себя его невестой? Весной, полагаю, ничего он об этом не думал, просто балдел от девушки, а вот зимою…

Откуда в ней была эта бесшабашная уверенность в себе, бросившая ее к нему за тысячу вёрст, на ледовитый берег, с грузами? От отца ли ссыльного? От матери ли таёжной? Пока мы не знаем, откуда и от кого сама «невеста» была родом, где было ее жильё, можно лишь строить разные догадки. Держалась ли она за родительский дом или, наоборот, мечтала бежать из него в большой мир, с замечательным лейтенантом?

Уверенность ее в себе могла идти от прапрадедов-первопроходцев, что забирали себе, не спрашивая, туземных жён, девушек и девочек, ее прародительниц. А может быть, от ее шаманки-бабушки, чей столб могильный был с тряпочками, а виден без тряпочек на холме и теперь, от ее матери, что одна на охоту до сих пор ходит. Или (если она была чисто русская) от ссыльных родителей, что не сникли на «полюсе холода», как сникли очень многие, но вырастили дочку. А возможно, и от казачьего офицера, за честь посчитавшего отдать дочь замуж за ссыльного, каковой «произошел все науки»[434]. Ссыльные ведь охотно и за ничтожную плату давали детям всех желавших приличное образование, каковое могла получить и наша «невеста». Но могла и не получить.

Если ссыльный заводил крепкое хозяйство и оставался жить по окончании ссылки (часто на прежней родине его давно никто не ждал), то его полагали достойным женихом многие. Не только чиновник, казак (а они едва ли не все были полукровки), учитель, служитель церкви или фельдшер, но, порой, и богатый купец [Ногин, с. 139–141]. Так что смесь предков могла быть у нашей героини самая причудливая.

Но вернемся к ее воображаемой беседе с нашим героем.

— Что же данным беглецам, дорогая моя, в наказание за побег присудили?

— Да што-што. Как всегда: год сроку всем добавили. Троих даже на Колыму отправили досидеть[435]. Мы, выходит, еще не край света даже.

* * *

Самым же замечательным могло быть в ходе путешествия единение двух мистиков. О тяге Колчака к восточным тайнам в его биографиях описано, но то было чисто литературный интерес, а вот его «невеста», так или иначе, в окружении оных тайн выросла. И здесь опять слово Зороастровой:

«Якуты — и это их удивительная способность — не уступали телеграфу в быстроте передачи новостей на большие расстояния. Находясь в Верхоянске, например, они точно сообщали нам, что якутская почта находится в 200 километрах от Верхоянска. И с прибытием почты сведения подтверждались» [Капгер, с. 34].

Якуты мигом узнали, когда якутское начальство осудило верхоянского исправника за самоуправство по отношению к ссыльным и, несмотря на обычное свое чинопочитание, сохранили в тот раз почтение не только к исправнику, но и к унижаемым ссыльным (там же, с. 33). Читая всё это, невольно задумываешься: не этим ли дальновидением объяснялся и своевременный приезд улусного головы Томского в Аджергайдах для встречи Колчака?

Словом, лейтенант действительно мог весной увлечься своею спутницей всерьез, а она, естественно, могла остаться ждать его как невеста и встретить его как жениха. Можно представить себе, каким ударом для нее было известие, полученное Колчаком в Якутске, что встречать его едет в Иркутск невеста подлинная, из благородных девиц.

4. О Станиловском

Антон Михайлович Станиловский (1876–1905), в 1897 году был исключен из Московского университета (филологич. отд.), в 1899 из Казанского, приехал в Иркутск сам в сентябре 1899 года, работал в Отделе РГО консерватором (руководителем) музея и библиотекарем (зав. библиотекой). Без лишней скромности писал другу: «Отдел — это я, как letat cest moi» [Станиловский, с. XLIX]. С его появлением число посещений музея удвоилось (с 12,6 тыс. до 25,5 тыс. в год), с его увольнением резко упало. Филолог-недоучка, он преподавал естествознание в мужской гимназии, и успешно.

Увлеченно изучал природу Байкала и быт его жителей, причем удивлялся, что у русских, в отличие от бурят, нет ни песен, ни сказок, ни рассказов о Байкале. Причину видел в практицизме переселенцев, видевших себя хозяевами Байкала, оттеснившими бурят (которые, наоборот, считали Байкал своим хозяином) [Станиловский, с. 103–104]. Записывал подряд любые замечания байкальцев, так что его заметки часто содержат то, чего нет в руководствах. Например, о чисто байкальской рыбе голомянке он не записал никаких ее свойств, привычных в литературе, зато отметил, что на солнышке она за день «вытаивает вся», так что остается один позвоночник; что жир ее — лучшее средство от ревматизма [Станиловский, с. 46].

Читал лекции, принесшие ему известность в обществе (часто был упоминаем в иркутских газетах, за что вскоре и поплатился). Много занимался с детьми, обратил Детскую площадку в просветительский центр. Сам не имея диплома, хотел (совместно с другими деятелями Отдела) создать на базе этого центра Народный университет.

В Иркутске, после Казани, чувствовал себя «как в раю», но с прибытием Кутайсова и здесь начались обыски и аресты, ожидали политических процессов. Станиловский был уволен в ноябре 1903 г. без объяснения причин (известно лишь, что у кого-то из арестованных в Петербурге нашелся его адрес), тяжко переживал это и полтора года не мог заставить себя сдать дела.

Незадолго до прибытия в Иркутск Колчака, который рвался, несмотря на тяжелую болезнь, в Порт-Артур, Станиловский помышлял, но в отчаянии: не отправиться ли ему туда же? Он писал тому же другу:

«Это похоже на самоубийство, но куда же деваться? К тому же мне, здоровому человеку, стыдно видеть, как тащут на бойню целые массы вокруг, а я сижу дома».

Удержала его ненависть к «необходимости убивать» [Станиловский, с. LII].

Ходатайство Отдела (включая визит Маковецкого к Кутайсову) и вмешательство Семенова-Тянь-Шанского помогли лишь отчасти: Станиловскому дозволили «неоффициально» работать с бумагами Отдела, но не читать лекции. За плату он в это время работал в «Восточном обозрении» у И. И. Попова.

Однако вскоре нарастание революции вынудило Кутайсова (как и многих других правителей, столичных и местных) ослабить гонения на интеллигенцию, и ни одного судебного процесса в Иркутске не состоялось. Весной 1905 года Станиловский был восстановлен в должности со снятием всех обвинений. Лето он провел на Байкале и снова привез много записей. Он был убит 22 октября 1905 года ночью в ресторане пьяным черносотенцем за отказ встать при исполнении гимна.

Оставшиеся после него материалы говорят об очень интересном замысле, и, хотя книгой еще не являются, были изданы как том трудов Отдела. Биографию его написал этнограф Николай Козьмин (Козьмин Н. Н. Антон Михайлович Станиловский // [Станиловский, с. IX–LIV]). Ее главный мотив: как много мы с его гибелью потеряли. Сам Козьмин, известный сибиревед, умер в Иркутской тюрьме в 1938 году, где пребывал как «японский шпион».

5. Раб долга

(Будберг о Колчаке)[436]

Алексей Павлович Будберг

Громкое и чистое от грязи и политики имя Адмирала было нужно для прикрытия всей этой специфически Омской махинации; несомненно, что, выдвигая Адмирала на пост Верховного Правителя, пятерка (заговорщиков ноябрьского переворота 1918 г. — Ю. Ч.) знала, что в его лице она получает очень мягкое и послушное орудие для осуществления своих планов.

Характер и душа Адмирала настолько налицо, что достаточно какой-нибудь недели общения с ним для того, чтобы знать его наизусть.

Это большой и больной ребенок, чистый идеалист, убежденный раб долга [437] и служения идее и России; несомненный неврастеник, быстро вспыхивающий, чрезвычайно бурный и несдержанный в проявлении своего неудовольствия и гнева; в этом отношении он впитал весьма несимпатичные традиции морского обихода, позволяющие высоким морским чинам то, что у нас в армии давным-давно отошло в область преданий.

Он всецело поглощен идеей служения России, спасения ее от красного гнета и восстановления ее во всей силе и неприкосновенности территории; ради этой идеи его можно уговорить и подвинуть на все, что угодно; личных интересов, личного честолюбия у него нет и в этом отношении он кристально чист.

Он бурно ненавидит всякое беззаконие и произвол, но по несдержанности порывистости характера сам иногда неумышленно выходит из рамок закона и при этом преимущественно при попытках поддержать этот самый закон и всегда под чьим-нибудь посторонним влиянием.

Жизни в ее суровом, практическом осуществлении он не знает и живет миражами и навязанными идеями. Своих планов, своей системы, своей воли у него нет и в этом отношении он мягкий воск, из которого советники и приближенные лепят что угодно[438], пользуясь тем, что достаточно облечь что-нибудь в форму необходимости, вызываемой благом России и пользой дела, чтобы иметь обеспеченное согласие Адмирала.

Отсутствие твердых взглядов и твердой воли порождает почти что ненормальную неустойчивость решений и вечное колебание общего курса правительственной деятельности, делающегося вследствие этого рабом разных течений, возникающих во властвующем над волею Адмирала кружке лиц.

Тяжело смотреть на Адмирала, когда неожиданно он наталкивается на коллизию разных мнений и ему надо принять решение[439]; видно, что он боится не ответственности решения, а принятия неверного, вредного для всепоглощающей его идеи решения. Своего анализа, своего твердого критерия у него нет, и это делает его беспомощной игрушкой в руках тех, которые приобрели его доверие и овладели его волею.

Он избалован успехами и очень чувствителен к неудачам и неприятностям; особенно болезненно реагирует на все, что становится на пути осуществления главной задачи спасения и восстановления России, причем, как и во всем, тут нет ничего личного, эгоистического, честолюбивого.

Мне особенно часто приходилось заваливать его целыми кучами самых неприятных и тревожных докладов; сначала он вспыхивал, но быстро темнел, горбился, потухал и как-то сжимался под тяжестью неопровержимых фактов; иногда гремел, грозил все испепелить и сломать все препоны, просил совета и помощи, как все это сделать, и трогал искренностью своего горя и переживаний.

6. Колчак и ссыльные

Впервые со ссыльными Колчак столкнулся в августе 1900 года во время стоянки «Зари» в Александровске на Мурмане. Через 3 года, в ходе спасательного похода, сидя летом в Михайловом стане на острове Котельном, Колчак описал свое впечатление так:

«Население гавани или вернее города состояло из нескольких человек администрации и небольшого количества поселенцев, ссыльных, среди которых были даже поляки. По свойствам это поселение, состоявшее из отбросов и всякой сволочи, не особенно гармонировало с новым портом» (Колчак. Русская…, с. 84).

Высказывание довольно характерно для Колчака, как для лейтенанта, так и для адмирала. Он к 1903 году давно не считал «сволочью» ссыльных политических (а поляки были именно таковыми, причем члены РПЭ не раз в Сибири прибегали к доброжелательной помощи ссыльных поляков), он лишь необдуманно записал свое прежнее мнение несведущего как свое нынешнее.

Замечу, что к моменту написания этих строк он уже смог убедиться в замечательных качествах ссыльных — Бруснева и Оленина. Но если Бруснев пользовался покровительством губернатора Скрипицына (увы, вскоре уволенного), то Оленина Колчак буквально вытянул из ссылки, самовольно объявив его своим помощником и преемником. Ни в одном известном мне документе он не назвал Бруснева и Оленина ссыльными, хотя всегда помнил об этом. Через много лет, на иркутском допросе, Колчак вспоминал про Оленина:

«Он был политический ссыльный. Он студент Московского университета. У него была склонность к изысканиям, я бы сказал — к научному авантюризму. Его интересовал край, и когда он получил амнистию за свою экспедицию, он вернулся обратно из Петрограда в Якутск.»

О том, что ссыльный Оленин (как и Бруснев) смог попасть в столицу лишь благодаря хлопотам Колчака, ни слова, хоть это, надо полагать, и расположило бы к нему Комиссию.

Как и ссыльные, Колчак был высоко пассионарен (отчего, полагаю, и уважал их), но свою собственную энергию направлял только в державное русло. Как и бунтари, он привык не размышлять о глубинных смыслах, а действовать, однако революционеры действуют согласно некоторой программе, а он даже не знал, что это такое. Войну он любил как таковую, и это приходится признать[440], любил как нечто заданное, где думать о смысле и цели не надо, но в ноябре 1918 года попал на ту должность, где требовалось думать об этом ежечасно. Уже по одному тому крах его как правителя был неизбежен [441]. Впрочем, едва ли можно винить Колчака в том, что он оказался на посту правителя — у нас нет данных о стремлении его к данному посту. Винить можно тех (прежде всего англичан), кто решил, будто хороший адмирал должен стать хорошим правителем.

Константин Адамович Воллосович в оборудованной им лаборатории на западе острова Котельный. 1902 год

Павел Васильевич Оленин под конвоем. Якутск. 1906 год

На иркутском допросе эсер Александр Алексеевский (сторонник автономии Дальнего Востока вне Сибирской республики, в недавнем прошлом член Всероссийского Учредительного собрания и председатель Амурского правительства), человек культурный и в допросе даже благожелательный, спросил об отношениях адмирала со сыльными. Тот ответил, что ни с кем не сходился близко ввиду краткости знакомств, но в том же заседании отметил:

— С зоологом Бируля я до войны постоянно поддерживал связь, где теперь Бируля, я не знаю. Затем был еще один большой приятель, товарищ по экспедиции, Волосович, который потом пошел геологом, где он находится теперь, я тоже не знаю.

Константин Воллосович (с двумя л), выучившийся геологии сам, в ссылке, принял недолгое, но весьма деятельное участие в РПЭ (см. снимок), вскоре стал крупным исследователем сибирской Арктики, но был вынужден покинуть Север из-за болезней. Ко времени иркутского допроса он уже год как погиб близ Харькова в сброшенном под откос поезде.

К счастью, на допросе Колчак не вспомнил Бруснева, и тот, покинув в 1907 году всякую политику, служил при большевиках и умер, всеми забытый, летом страшного 1937 года в Ленинграде, у себя дома. А вот упомянутый адмиралом Бялыницкий-Бируля, умерший там же и тогда же, был в 1929 году назван контрреволюционером (хотя никогда никакой политики не касался), побывал в тюрьме, лагере и ссылке, но смог ненадолго вернуться в науку и даже успел получить докторскую степень. (Вспомним, что с Тимиревой чекисты обошлись намного хуже.)

Сколько-то подробней пленный адмирал рассказал только об Оленине:

— Оленин был в курсе всех дел экспедиции, я ему смог сдать все дела, людей, заботы о них, затем ценности, многие научные коллекции, которые он главным образом составил, и со всем этим поручить ему ехать в Петроград для доклада в Академию Наук.

И, развивая вопрос Алексеевского, сообщил, между прочим:

— С тех пор я с Олениным не видался до прошлого года в Харбине; он потом работал на Амуре в золотопромышленной компании.

Как и Бруснев, Оленин оставил всякую политику в 1907 году, после поражения первой революции. Он тоже стал известным сибиреведом, однако неуёмный нрав всё же еще раз привел его в тюрьму, благодаря чему у нас есть единственная его фотография. Летом 1906 года, как раз когда Колчак начинал работать в созданном при его ключевом участии Морском генеральном штабе, Оленин вместе с двумя сотнями демонстрантов ворвался в Городскую думу Якутска с требованием ее переизбрания по новому закону. Власти долго не знали, как поступить со смутьянами в тогдашней бурной обстановке, но едва революция пошла на спад, осудили их к небольшим срокам заключения (до двух месяцев). Один только Оленин, прежде осужденный и амнистированный, получил год (Гоголева Н. К. // Якутский архив (журнал), 2013, № 2, с. 28).

Остается сказать, что после гибели адмирала Оленин заявил о несогласии с болыневицкой властью, покинул Россию, и след его затерялся. И еще, под самый конец, стоит добавить, что адмирал, наш герой, нигде ни разу, насколько знаю, не отметил, сколь обязана Сибирь политическим ссыльным (прежде всего полякам). Зато власть, пришедшая ему на смену, вполне оценила этот опыт царской России, начатый еще Борисом Годуновым (сославшим туда две сотни жителей мятежного Углича). Этот способ заселения оказался куда практичнее, чем у англичан и испанцев, ссылавших в Америку одних уголовников — они вскоре ее потеряли, впрочем, потеряли по многим причинам.

Список литературы

Список носит рекомендующий характер, поэтому в нем нет работ, которые упомянуты в тексте один раз по частному поводу, если в них не содержится ничего по теме книги, кроме того, что уже сказано мной. Ссылки на них даны в самом тексте книги.

Азиатская Россия [трехтомник, 3-й том — указатель и список лит-ры]. СПб., 1914.

Александренко В. Н. Реляции кн. А. Д. Кантемира из Лондона, т. 1. М., 1892.

Алексеев Анат. Н. Первые русские поселения XVII–XVIII вв. на Северо-Востоке Якутии. Новосибирск, 1996. 151 с.

Алексеев Мих. Пав. [составитель и комментатор]. Сибирь в известиях иностранных путешественников и писателей… Иркутск, 1941, второе издание.

Английские путешественники в Московском государстве в XVI веке. Л., 1937. 308 с.; указатель [переиздано: Рязань, 2007, без указателя].

Андреев Ал-р Игн. Экспедиции В. Беринга // Изв. РГО, т. 75, 1943, № 2, с. 3–34.

Андреев А. И. Первая русская экспедиция в Сев. Ледовитом океане // там же, с. 58.

Андреев А. И. Очерки по источниковедению Сибири, т. 2. Л., Изд. АН, 1965. 364 с.

Анисимов Е. В. Податная реформа Петра I. Введение подушной подати… Л., 1982.

Анисимов Е. В. Россия в середине XVIII века. Борьба за наследие Петра. М., 1986.

Анисимов Е. В. Женщины на российском престоле. СПб., 1998.

Анисимов Е. В. Дыба и кнут. Политический сыск и русское общество в XVIII веке. М., 1999. 720 с. [С подробным указанием источников.]

Анисимов Е. В. Куда ж нам плыть? Россия после Петра Великого. М., 2009. 606 с.

Анисимов Е. В. Петр Великий. Личность и реформы. СПб., 2009а.

Бахрушин Л. Исторические судьбы соболя // Вестник знания, 1928, № 13.

Бахрушин С. В. Ясак в Сибири XVII века // Сибирские огни, 1927, № 3.

Бегичев Н. А. [Воспом.] // Петерб. отд. Архива РАН, ф. 47, оп. 5, дело 1; 113 стр. Машинопись на двух сторонах. [Видимо, копия с записи устной речи. По бумаге и шрифту идентична с делом 4, где указано: «Н. А. Бегичев, писана чернилами рука не Бегичева, подпись Н. А. Бегичева. ДНЕВНИК… в 1915 году», а также подпись под копией: «Науч. сотрудник Енисейского Музея П. М. Устимович. Енисейск, 1 окт. 1928 г.»].

Белов М. И. Семен Дежнев. Л.-М. Изд. Главсевмор-пути, 1948. [С документами.]

Белов М. И. Открытие и первоначальное освоение русскими Таймырского полуострова, 1951 // ИПРАМ.

Белов М. И. Арктическое мореплавание с древнейших времен до середины XIX в. (История открытия и освоения Северного морского пути, т. 1.) М., 1956.

Белов М. И. Мангазея. М., 1969.

Белов М. И. Подвиг Семена Дежнева. М., Мысль, 1973. [Без «лишних» документов.]

Белов М. И. Первое русское поселение на Таймыре // Изв. РГО, 1977, № 1, с. 56–64.

Белов М. И. Там, на Восточном Таймыре, в XVII веке // Летопись Севера, вып. IX. М., Мысль, 1979, с. 211–218.

Беляев И. С. Глебов Степан Богданович // РБС (1916). М., 1996.

Берг Л. С. Очерки по истории русских географических открытий. М.-Л., 1949.

Берх В. Н. Хронологическая история всех путешествий в северные полярные страны, с присовокуплением обозрения физических свойств того края. Часть 1. СПб., 1821.

Биллингтон Дж. Икона и топор. Опыт истолкования русской культуры. М., 2001. [Англ, оригинал: N. Y., 1966.]

Блон Ж. Великий час океанов. Полярные моря. Пер. с франц. М., Мысль, 1984.

Богданов В. В. История любви первой русской полярницы // Военно-историч. журнал, 2001, № 10, с. 67–75.

Боднарский М. С. Великий северный морской путь. М.-Л., 1926. 170 с.

Болотников Н. Я. Василий Железников — рулевой «Зари» // Водный транспорт (газета), 1960, 6 февраля, с. 4.

Большиянов Д. Ю., Макеев В. М. Архипелаг Северная Земля. Оледенение, история развития природной среды. СПб., 1995.

Большиянов Д. Ю., Павлов М. В. Определение времени Малого ледникового периода в различных частях российской Арктики… // Изв. РГО, 2004, вып. 4, с. 37–50.

Большиянов Д. Ю., Священников П. Н. и др. Изменения климата Арктики за последние 10000 лет // Изв. РГО, 2002, вып. 1, с. 20–27.

Бродель Ф. Время мира (Материальная цивилизация, экономика и капитализм. XV–XVIII вв. Т. 3). М., 1992. 680 с.

Бруснев М. И. Отчет начальника экспедиции на Ново-Сибирские острова для оказания помощи барону Толлю // Известия Имп. АН, серия V, т. 20, № 5, 1904.

Будберг А. П. Дневник белогвардейца (Колчаковская эпопея). Л., Прибой, 1929. 302 с. [Извлечения из «Архива Русской революции». Берлин, 1924, тома 13–15.]

Бурыкин А. А. Имена собственные как исторический источник. По материалам русских документов об открытии и освоении Сибири и Дальнего Востока… СПб., 2013.

Буцинский П. Н. Мангазея, Сургут, Нарым и Кетск (ок. 1900). Тюмень, 1999.

Бычков А. А. «Исконно русская» земля Сибирь. М., Астрель, 2006. 317 с.

Бэр К. М. Заслуги Петра Великого по части распространения географических знаний // Записки РГО. Книжка 3. СПб., 1847, с. 217–253.

Бялыницкий-Бируля А. А. Отчет…о научных работах на острове Новой Сибири летом 1902 года // Известия Имп. АН серия V, Физ. — мат. отд., т. 18, № 3, 1903, с. 91–94.

Бялыницкий-Бируля А. А. Письма из Русской полярной экспедиции (1901) // Историко-биологич. исследования, 2014, т. 6, вып. 1.

В Ученом совете Арктич. института // Проблемы Арктики, 1946, № 5–6, с. 128–129.

Ваксель С. Вторая Камчатская экспедиция В. Беринга / пер. с нем. рукописи. Л., 1940.

Валишевский К. Петр Великий / пер. с 7-го франц. издания. М., 1912 [Это издание, в отличие от других, содержит ссылки на архивы и литературу. Репринт: М., 1989.]

Веселовский К. С. О климате России. СПб., 1857.

Визе В. Ю. Третья высокоширотная экспедиция на «Садко» 1937 года // Проблемы Арктики, 1938, № 1.

Визе В. Ю. О метеорологических и ледовых условиях… в годы работы Великой северной экспедиции // Проблемы Арктики, 1945, № 5–6, с. 35–45.

Визе В. Ю. Моря советской Арктики. Очерки по истории исследования. М.-Л., 1948. С указателями. [Есть новое изд., 2010, но без указателей.]

Викторский С. И. История смертной казни в России и соврем, ее состояние. М., 1912.

Витберг Ф. А. Эпизод из следственного дела о царице Евдокии. Владимир, 1909, 69 с.

Виттенбург П. В. Жизнь и научная деятельность Э. В. Толля. М., 1960.

ВКЭ-1 (Вторая Камчатская экспедиция. Морские отряды. Сборник документов. Том 1. 1732–1733. М., 2001).

ВКЭ-2 (то же, том 2, 1734–1736. СПб., 2009).

Власьев Г. А. Род дворян Глебовых. М., 1911.

Волков Евг. Вл., Егоров Н. Д., Купцов И. В. Белые генералы Восточного фронта Гражданской войны. Биографии, справочник. М., 2003.

Вольнов Д. А., Сороков Д. С. Геологическое строение острова Беннета // Труды НИИ геологии Арктики, т. 123. Л., 1961 [есть ссылки на работы Колчака].

Восточное обозрение [газета]. Иркутск, 1904.

Врангель Ф. П. Путешествие по северным берегам Сибири и по Ледовитому морю в 1820–1824 г. Ч. 1 (СПб., 1841). Переиздание: М., 1948. 139 с.

Глушанков И. В. Навстречу неизведанному. Л., Гидрометео, 1980.

Голландцы и русские 1600–1917. Из истории отношений между Россией и Голландией. Перевод с голландского. Гаага, 1989. 176 с.

Головин Николай Федорович // РБС (1905).

Гольденберг Л. А. Каторжанин — сибирский губернатор. Жизнь и труды Ф. И. Соймонова. Магадан, 1979. 288 с.

Греков В. И. Очерки из истории русских географических исследований в 1725–1765 гг. М., 1960.

Даценко Н. М., Сонечкин Д. М. Реконструкция синхронных вековых колебаний на западе и востоке северного полушария… и их связь с солнечной активностью // Известия РАН, сер. география., 2009, № 4, с. 40–48.

Де Лонг Дж. Плавание «Жанетты». М., 1936. С прилож. статьи С. Е. Лиона на с. 9–31.

Длуголенский Я. Н. Век Анны и Елизаветы. СПб., 2007.

Долгих Б. О. Новые данные о плавании русских Северным морским путем в XVII веке // Проблемы Арктики, 1943, № 2, с. 195–226.

Долгих Б. О. [составитель]. Сказки и предания нганасан. М., 1976, 340 с.

Долгоруков П. В. Время императора Петра II и императрицы Анны Иоанновны. М., 1909.

Доронина Н. А. Ледники о-вов Де Лонга // Северная Якутия. Л., 1960, с. 189–190.

Дроков С. В. Полярный исследователь Александр Колчак // Северные просторы, 1989, № 6, с. 32–35. [Первая в СССР публикация о Колчаке-полярнике.]

Дроков С. В. Адмирал Колчак и суд истории [с публикацией книги Колчака о службе Генштаба]. М., 2009

Евгенов Н. И. Экспедиция к устьям рек Лены и Оленека // Труды комиссии по изучению Якутской АССР, том 3. Л., 1929.

Еленевский С. G, подполковник. Трагедия белой борьбы в Сибири. К 60-летию убийства Адмирала Колчака // Часовой, 1980, №№ 2–4. [Журнал «Часовой» (La sentinelle) издавался в Брюсселе в 1929–1988 гг. В. В. Ореховым.]

Епишкин С. М. 1) Пять загадок Усть-Оленька [трагедия отряда Прончищева] // Знание — сила, 2011, № 7; 2) Тайна Черной речки // там же, № 9 [трагедия отряда Ласениуса].

[Есипов Г. В.] Собрание документов по делу царевича Алексея Петровича, найденных Г. В. Есиповым, с приложением рассуждения М. В. Погодина. М., 1861.

Ефимов А. В. Из истории великих русских географических открытий. М., 1950.

Житков Б. М. Город Мангазея и торговый путь через Ялмал. М., 1903 [из журнала: Естествознание и география, 1903, № 5].

Зуев А. С. «Немирных чукчей искоренить вовсе» // Родина, 1998, № 1.

Зуев А. С. Присоединение Чукотки к России (вторая половина XVII–XVIII век). Новосибирск, 2009.

Известия Иркутской Городской Думы. 19-й год издания, т. 1 (январь-май 1904).

ИПРАМ (Исторический памятник русского арктического мореплавания. М., 1951).

Иркутские губернские ведомости (газета). Иркутск, 1903–1904.

Исторические памятники Второй Камчатской экспедиции. М., 2002.

Казаков С. В. Загадки и легенды русской истории. Ростов н/Д, 2007.

Казарян П. Л. Верхоянская политическая ссылка 1861–1903 гг. Якутск, 1989.

Каневский З. М. «Не сотвори себе кумира» // Природа, 1988, № 8.

Каневский 3. М. Загадки и трагедии Арктики. М., Знание, 1991.

Катер А. А. (Зороастрова). Верхоянская ссылка. М., 1931.

Карамзин Н. М. История государства Российского. Книга III (тома IX–XII), 5-е изд., СПб., 1843. [Репринт: М., 1989.]

Карамзин Н. М. Записка о древней и новой России в ее политическом и гражданском отношении [опубликована в 1901 и в 1914 гг.]. М., 1991.

Кирилов И. К. Записка о Камчатских экспедициях 1733 г. // Изв. РГО, т. 75, 1943, № 2.

Клименко В. В. и др. Колебания климата высоких широт и освоение Северо-Восточной Европы в Средние века // История и современность, 2012, № 2.

Клочков М. В. Население России при Петре Великом по переписям того времени. Том 1. 1678–1721. СПб., 1911. 435 с. (Второго тома не появилось.)

Ключевский В. О. Курс русской истории в пяти томах. Том 4. М., Мысль, 1989.

Книпер (Тимирёва) А. В. Фрагменты воспоминаний. // Минувшее. Вып. I. М., 1990.

Ковалев С. А. Тайны пропавших экспедиций. М., Вече, 2011.

Колесников П. А. Северная деревня в XV — первой половине XIX века. Вологда, 1976.

Коломейцев Н. Н. Начало русской северо-полярной экспедиции, снаряженной Академией Наук под начальством бар. Толля (реферат) // Известия Восточно-Сибир. Отдела Имп. РГО, т. 32, № 1–2. Иркутск, 1901.

Колчак А. В. Русская полярная экспедиция 1900–1902 гг. (1903) // Источник (приложение к Российскому историч. журналу «Родина»), 1997, № 3 (28), с. 74–89.

Колчак А. В. Сообщение о вспомогательной экспедиции для розысков бар. Толя (реферат) // Известия Вост. — Сиб. Отд. Имп. РГО, т. 35, № 1. Иркутск, 1904, 2-я пагинация.

Колчак А. В. Предварительный отчет начальника экспедиции на землю Беннетт для оказания помощи барону Толлю // Известия Имп. АН, т. 20, № 5. 1904.

Колчак А. В. Последняя экспедиция на остров Беннетта, снаряженная Академией Наук для поисков барона Толля // Известия РГО, т. 42, № 2–3, 1906.

Колчак А. В. Памятная записка о плавании северо-восточным проходом вдоль берегов Сибири (1906) // Синюков, 2000, с. 268–288. Автограф. [Цитируется автограф, а не его расшифровка, местами ошибочная — Ю. Ч.]

Колчак А. В. Лед Карского и Сибирского морей. СПб., 1909 [Записки АН, т. 26, № 1].

Колчак А. В. Служба Генерального штаба (1912) // Дроков, 2009, с. 375–478.

Колчак А. В. Автобиография (1918) // Грани, 1992, № 165.

[Колчак А. В.] Допрос Колчака (1920). Л., Прибой, 1925.

[Колчак А. В.] Подлинные протоколы допросов адмирала А. В. Колчака и А. В. Тимиревой / публикацию подготовил С. В. Дроков // Отечеств, архивы, 1994, № 5.

Колчак Р. А. Адмирал Колчак, его род и семья. // Воен. — ист. вестник, № 16. Париж, 1960.

Кордт В. А. Очерк сношений Московского государства с республикою Соединенных Нидерландов по 1631 г. СПб., 1902 // СИРИО, т. 116, с. III–XLIX.

Корсакова В. Д. Анна Иоанновна // НБЕ, том 2, СПб., 1909.

Корсакова В. Д. Гагарин Матвей Петрович // РБС, 1913 [в НБЕ статьи о нем нет].

Косвен М. О. К 200-летию «Великой Северной экспедиции» // Наука и жизнь, 1934, № 1.

Косой А. И. На восточном побережье Таймырского полуострова. М., 1944.

Костомаров Н. И. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. Второй отдел. Выпуск 6: XVIII столетие. СПб., 1876. [Репринт: М., 1992.]

Крашенинников С. П. Описание земли Камчатки. СПб., 1756.

Кречмар М. А. Сибирская книга. История покорения земель и народов… М., 2014.

[Лаптев Х. П.] См.: Троицкий, 1982.

Ларьков С. А., Романенко Ф. А. «Враги народа» за полярным кругом. 2-е изд. М., 2010.

Латур Б. Когда вещи дают сдачи: возможный вклад «исследователей науки» в общественные науки // Вестник МГУ, серия 7. Философия. 2003, № 3, с. 20–39.

Магидович И. П. Очерки по истории географических открытий. М., Просвещ., 1967.

Магидович И. П., Магидович В. И. Очерки по истории географических открытий. М., Просвещение, 1983. Т. 2. 399 с.

Марголин А. Б. Международная интервенция 1918–1920 годов и Северный морской путь // Летопись Севера, 1949, № 1.

Марков С. И. Находка древних монет на Камчатке // Летопись Севера, 1949, № 1.

Мартынов М. Н. Подводная повинность в Якутии в XVIII в. // Институт языка, литературы и истории Якутск, филиала АН СССР. Ученые записки. Вып. 5. Якутск, 1958.

Матисен Ф. А. Донесение командира яхты «Заря» Августейшему Президенту Императорской Академии Наук // Известия Имп. АН, т. 20, физ. — мат. отд., № 2. 1904.

Мейен С. В., Шрейдер Ю. А., Соколов Б. С. Классическая и неклассическая биология. Феномен Любищева// Вести. АН СССР. 1977, № 10. с. 112–124.

Мельгунов С. П. Трагедия адмирала Колчака. Книги 1, 2. Белград, 1930–1931.

Мензис Г. 1421 год, когда Китай открыл мир. М., Яуза, Эксмо, 2004. 638 с.

Миддендорф А. Ф. Путешествие на север и восток России. Часть 1. Отдел 1. СПб., 1860. 314 с. (+ХХ с. — выписка из журнала Челюскина за 1-15 мая 1742 г.).

«Милая, обожаемая моя Анна Васильевна». М., Прогресс, 1996.

Миллер Г. Ф. История Сибири. Том 2. М.-Л., 1937.

Миллер Г. Ф. О второй Камчатской экспедиции (1758) И Миллер Г. Ф. Сочинения по истории России. Избранное. М., Наука, 1996, с. 67–126.

[Миллер Г. Ф.] «Письмо российскаго морскаго офицера…» (1753, анонимно) И Миллер Г. Ф. Избранные труды / Сост. С. С. Илизаров. М., Янус К, 2006, с. 648–662.

Милюков П. Н. Государственное хозяйство России в первой четверти XVIII столетия и реформа Петра Великого. Изд. 2 СПб., 1905. XVI + 678 с.

Милюков П. Н. Очерки по истории русской культуры. Часть первая. 4-е изд. СПб., 1900.

Милюков П. Н. Очерки по истории русской культуры. В четырех книгах. М., 1993–1995. [Данное издание является новым сочинением, отнюдь не повторяет предыдущего даже по тематике глав, некоторые темы опущены.]

Михайлов К. Г. Борьба с официозом // Химия и жизнь, 2014, № 4. [О книге Ч-11.]

Мыглан В. С. Климат и социум Сибири в малый ледниковый период. Красноярск, 2010.

Мыглан В. С., Ваганов Е. А. К вопросу о датировке исторических памятников на Таймырском полуострове: дендрохронологический и исторический аспекты // Вестник Красноярского университета, 2005, № 5(?).

Мыльников А. С. Петр III. Повествование в документах и версиях М., ЖЗЛ, 2009.

Народы России. Энциклопедия. М., 1994.

Наурзбаев М. М., Ваганов Е. А., Сидорова О. В. Изменчивость приземной температуры воздуха на Севере Евразии по данным тысячелетних древесно-кольцевых хронологий // Криосфера Земли, 2003, т. 2, с. 84–91.

Нефёдов С. А. История России. Факторный анализ. Том 2. М., 2011.

Новосельский А. А. Отдаточные книги беглых как источник для изучения народной колонизации на Руси в XVII веке // Труды Историко-арх. ин-та, т. 2. М., 1946.

Ногин В. П. На полюсе холода. М.-П., 1923. 2-е изд. [со списком ссыльных].

Норденшёльд А. Е. Шведская полярная экспедиция 1878–1879 года. Открытие Северо-восточного прохода. СПб., 1880.

О плавании Российских Морских офицеров из рек Лены, Оби и Енисея… по Ледовитому морю, с 1734 по 1742 год // Записки, издаваемые Государственным Адмиралтейским Департаментом… Часть четвертая. СПб., 1820, с. 306–378.

Обручев С. В. В неизведанные края. М., Молодая гвардия. 1954.

Обручев С. В. Русские поморы на Шпицбергене. М., Наука, 1964, с. 79–82.

Обручев С. В. Таинственные истории. М., Мысль, 1973.

Овсянников О. В., Ясински М. З. Волоки вдоль Ледовитого океана… // Русские первопроходцы на Дальнем Востоке… Том 5, часть 2. Владивосток, 2007, с. 351–436.

Оглоблин Н. Н. Семен Дежнев. Новые данные и пересмотр старых. СПб., 1890.

Огородников С. Ф. История Архангельского порта. СПб., 1875.

Окладников А. П. Археологические находки на северном острове Фаддея // Проблемы Арктики, 1945, № 5–6, с. 110–126.

Окладников А. П. Русские полярные мореходы XVII века у берегов Таймыра. М.-Л., Главсев-морпуть, 1948. 160 с.

Окладников А. П. 1951 — см. ИПРАМ. [Три статьи.]

Островский Б. Г. Великая Северная экспедиция. Архангельск, 1937.

Павлов Ал-р Серг. И Татьяна, и Мария? // Полярная звезда (журнал, Якутск), 1990, № 2.

Павшинская М. С. Конкуренция Архангельского и Петербургского портов в первой четверти XVIII века // Вестник Северного (Арктического) федер. унив-та, 2011, № 2.

Перри Дж. Состояние России при нынешнем царе (1716). М., 1871.

Петрухинцев Н. Н. «А самых больших кораблей нам строить трудно» // Родина. Российский историч. журнал, 1996, № 7–8, с. 14–19.

Петрухинцев Н. Н. Царствование Анны Иоанновны: формирование внутриполитического курса и судьбы армии и флота. СПб., 2001. 352 с.

Петрухинцев Н. Н. Дворцовые интриги 1730-х годов и «дело» А. П. Волынского // Вопросы истории, 2006, № 4, с. 30–47.

Петрухинцев Н. Н. Истоки и исход Второй экспедиции Беринга // Родина, 2009, № 2

Петрухинцев Н. Н. Внутренняя политика Анны Иоанновны… М., 2014. 1063 с.

Пинхенсон Д. М. Научный труд о русских полярных мореходах// Летопись Севера, 1949, № 1, с. 313.

Пинхенсон Д. М. Проблема Северного морского пути в эпоху капитализма. (История открытия и освоения Северного морского пути, т. 2.). Л., 1962.

Платонов С. Ф. Строгановы, Ермак и Мангазея // Русское прошлое. Историч. сб. № 3. Петроград, 1923, с. 3–8.

Покровский А. А. [сост.] Экспедиция Беринга. С6. док-тов. М., 1941. 418 с.

Полевой Б. П. Плавал ли И. М. Рубец от Лены до Камчатки в 1662 г.? // Изв. АН, сер. геогр., 1981 с. 130–140.

Полевой Б. П. В поисках истины… // Сб. «Камчатка 1988». Петропавловск-Кам., 1988.

Полевой Б. П. Забытое плавание… // Изв. РГО, 1993, № 2.

Полевой Б. П. Новое об открытии Камчатки. Часть 2. Петропавловск-Камч., 1997.

Попов Ив. Ив. Забытые иркутские страницы. Иркутск, 1989.

Попов Сер. Влад. Тайны полярных морей // Полярная звезда (Якутск), 1981, № 5.

Попов С. В., Троицкий В. А. Топонимика морей Советской Арктики. Л., 1972.

Последние дни колчаковщины. Сб. док-тов. Центрархив. М.-Л., 1926.

Пузанов В. Д. Военные факторы русской колонизации Западной Сибири… СПб., 2010.

Пчелов Е. В. Романовы. История великой династии. М., 2013.

Пыляев М. И. Старый Петербург. 2-е изд. СПб., 1889. (Репринт: М., 1990)

РАЭ (Русские арктические экспедиции XVII–XX вв. Л., Гидрометео, 1964).

Резников К. Ю. Мифы и факты русской истории. От Смуты до империи Петра. М., 2012.

Репин Н. Н. Коммерческое судостроение… // Вопросы истории, 1978, № 1.

Романенко Ф. А., Шиловцева О. А. Судьба российских полярных станций на фоне глобального потепления // Природа, 2004, № 9.

Русские мореплаватели. М., Военгиз, 1953. 672 с. [Сб. биографий. Главное в книге: И. П. Магидович. Аннотир. указатель.]

РМ (Русские мореходы в Ледовитом и Тихом океанах. Сб. докуметов. Л.-М., Изд. Главсевморпути, 1952. 385 с., Указатели.)

Рыженков М. Р. Первая трагедия в доме Романовых. Дело царевича Алексея Петровича // Родина, 2013, № 2.

Рычаловский Е. Е. Кабинет-министр А. Остерман и Вторая Камчатская экспедиция // Under Vitus…

Сарычев Г. А. Путешествие… по северо-восточной части Сибири, Ледовитому морю и Восточному океану, в продолжении осьми лет… Часть I. СПб., 1802.

Свердлов Л. М. Таймырская загадка. М., 2001. 148 с.

Свердлов Л. М. Знаменитый мореход или поручик Киже в Арктике? // Природа, 2002, № 4.

Свердлов Л. М., Чуков В. С. Путями первопроходцев. М., Изд. Наука и жизнь, 2009.

Свет Я. М. За кормой сто тысяч ли (1960). М., Ломо-носовъ, 2011. 196 с.

Сгибнев А. С. Большой Камчатский наряд // Морской сборник, 1868, № 2.

Сгибнев А. С. История, очерк главнейших событий в Камчатке // там же, 1869, №№ 4–9.

Семевский М. И. Слово и дело! СПб., 1884.

Синицын П. В. Преображенское и окружающие его места. Их прошлое (1895). М., 1997.

Синюков В. В. Александр Васильевич Колчак как исследователь Арктики. М., 2000.

Скалон В. Н. Русские землепроходцы XVII века в Сибири. М., Изд. МОИП, 1952.

Скрынников Р. Г. Сибирская экспедиция Ермака. Новосибирск, Наука, 1982. 254 с.

Словцов П. А. История Сибири…. М., Вече, 2012. [Подлинное название: «Историческое обозрение Сибири» (1838–1844).]

Соколов А. П. Северная экспедиция 1733–1743 г. // Записки гидрография, департамента Морского министерства. Часть IX. СПб., 1851, с. 190–469 (издано в том же году отдельной книгой).

Соколов Иннокентий. Челюскин Семен Иванович // РБС, 1905, с. 131–132.

Станиловский А. М. Записки. С биографическим очерком. Иркутск, 1912. [Труды Вост. — Сиб. отдела РГО, т. 7.]

Старков В. Ф. Очерки истории освоения Арктики, т. 2 (Россия и Северо-восточный проход). М., 1998.

Старков В. Ф. Оленекское зимовье… // Вестник Томского ун-та. История. 2013, № 3.

Старокадомский Л. М. Открытие новых земель в Северном Ледовитом океане // Морской сборник, 1915, № 1.

Старокадомский Л. М. Экспедиция Северного Ледовитого океана. М.-Л., 1946. [Это издание, в отличие от др., содержит упоминания Колчака.]

Стахевич М. С. Полярная экспедиция А. В. Колчака в 1903 году. Прага, 1933. 31 стр.

Терновский Ф. А. Император Петр I в его отношениях к царевичу Алексею (по поводу выхода VI тома… Устрялова). Киев, 1860

Тимофеев А. Г. История телесных наказаний в русском праве. СПб., 1904.

Троицкий Владилен А. Новые находки на острове Фаддея // Изв. РГО, 1973, вып. 1.

Троицкий В. А. Русские поселения на севере полуострова Таймыр в XVIII веке // Советская этнография, 1975, № 3.

Троицкий В. А. Записки Харитона Лаптева. М., Мысль, 1982.

Троицкий В. А. Хатанга. Л., 1987.

Троицкий В. А. Можно ли найти «Якуцк»? // Вокруг света, 1989, № 7.

Троицкий В. А. Откуда землепроходцы XVII века пришли на Таймыр // Полярный круг, 1991. М., 1991.

Туголуков В. А. Кто вы, юкагиры? М., Наука, 1979.

[Тургенев А. И.] Обозрение современных известий о замечательнейших лицах в царствование Петра I и Екатерины I, извлеченных действ, тайн, советником А. И. Тургеневым… // Журнал Министерства народ, просвещ., 1843, № 3; 1844, № 2.

Тушин Ю. П. Русское мореплавание на Каспийском, Азовском и Черном морях (XVII век). М., Наука, 1978.

Успенский С. М. На пределе жизни. Экспедиция на остров Беннета. М., 1959.

Успенский С. М. По следам прошлого на о. Беннета // Летопись Севера, т. 3. М., 1962.

Устрялов Н. Г. История царствования Петра Великого. Т. 6. Царевич Алексей Петрович. СПб., 1859.

Феномен восточного деспотизма. Структура управления и власти / отв. ред. Н. А. Иванов. М., Восточная литература, 1993. 392 с.

Филиппов А. Н. Правительствующий Сенат при Петре Великом и его ближайших преемниках (1711–1741). СПб., 1911. 598 с. in quarto.

Фирсов Н. Н. Софья Алексеевна // Энциклопедия, словарь Гранат, т. 40, М., 1927.

Фурсенко В. В. Ягужинский Павел Иванович // РБС, 1913, с. 7–28.

Харт Г. Морской путь в Индию. / Вступ. статья и прим. И. П. Магидович. М., 1954.

Хьюз Л. Петр Великий / пер. с англ. М., 2008.

Ципоруха М. И. Покорение Сибири. От Ермака до Беринга. М., 2013. [Вопреки подзаголовку, изложение начато за тысячи лет до Ермака, а Беринг по сути не упомянут.]

Чекановский А. Л. Предварительный отчет о Ленско-Оленекском путешествии… // Известия РГО, т. 12, 1876, № 2.

Чекин Л. С. Открытие арктического острова русскими мореплавателями эпохи Колумба // ВИЕТ, 2004, № 3. [О Новой Земле речи практически нет.]

[Челюскин С. И.] Выписка из журнала Челюскина за 1-15 мая 1742 г. // Миддендорф.

Черкашин Н. А. Адмирал Колчак. Диктатор поневоле. М., Вече, 2005.

Шашков С. С. Исторические этюды. СПб., 1872, т. 2, гл. 3.

Швейковская Е. Н. Русский крестьянин в доме и мире: северная деревня конца XVI — начала XVIII века. М., Индрик, 2012. 368 с.

Шинкарев Л. И. Записка от Колчака // Новая газета, 2014, 28.12.2014.

Шмакин В. Б. Историко-географические обстоятельства плавания Семена Дежнева // сб.: Великий Устюг. Краеведческий альманах. Вологда, 2009.

Штеллер Г. В. Письма и документы. 1740. М., Памятники историч. мысли, 1998. 430 с.

Явловский П. П. Летопись города Якутска, т. 1. Якутск, 2002.

Якутские областные ведомости (еженед. газета). 1904.

Anderson М. S. Peter the Great. London-N. Y., 1995.

Andrew Chr., Mitrokhin V. The sword and the shield… N. Y., Basic Books, 1999. [История ВЧК-КГБ на основе «архива Митрохина».]

Baer К. Е. Einleitung // Neueste Nachrichten… In: Beitrage zur Kenntniss des Russischen Reiches… Bd 4. StPetersb., 1841, S. 271–283.

Burney J. A chronological history of north-eastern voyages of discovery and of the early eastern navigations of the Russians (L., 1819). N. Y., 2012.

Christiansen B., Ljungqvist F. C. The extra-tropical Northern Hemisphere temperature in the last two millennia…, 11 Clim. Past, 2012, v. 8, p. 765–786.

Duplessy J. C. Vers un refroidissement de l′Europe? 11 La Recherche. 1997, № 295, Fevrier.

Dyboski R. Siedem lat w Rosji i na Syberji (1915–1920). Krakow etc., 1922.

Gmelin J. G. Reise durch Sibirien, von dem Jahr 1740 bis 1743. 4-ter Theil. Gottingen, 1752.

Golder F. A. A critical examination of Deschnefs voyage 11 Golder F. A. Russian expansion on the Pacific, 1641–1850. Cleveland, Ohio, 1914, pp. 67–96.

Grove J. M. The Little ice age. London-N. Y., 1988.

Kaufmann-Rochard J. Origines dune bourgeoisie russe… Paris, 1969.

Johnson I. R. The life and voyages of Joseph Wiggins, F. R. G. S.: Modern discoverer of the Kara Sea… London, 1907.

Ming-Yang Su. Seven epic voyages of Zheng He in Ming China, 1405–1433: facts, fiction and fabrication. 2005. [Издано самим автором.]

Nansen F. In Nacht und Eis. Die Norwegische Polarexpe-dition 1893–1896. Bd 1. Leipzig, 1897. [Рус. перевод: В стране льда и ночи, 1897.]

Nordenskjold А. Е. Fascimile-atlas fill Kartografiens aldsta historia. Stockholm, 1889.

Our lost explorers: the narrative of the Janette Arctic expedition as related by the survivors, and in the last journals of lieutenant De Long. Revised by Raymond Lee Newcomb, naturalist of Expedition. San Francisco, 1882. 477 pp. [Вопреки заглавию, дневник Де-Лонга в книге почти отсутствует.]

Purchas S. Hakluyts posthumus or Purchas his piligrimes containing a history of the world in sea voyages and land travells by Englishmen and others (1625). Vol. 1-20. Glasgow, 1905–1907. [Том 13 (1906 г.) описывает арктические путешествия.]

Robertson W. The history of America. Vol. 2 [цит. по изд. 1780 года].

Stone I. R. Joseph Wiggins (1832–1905) 11 Arctic, 1994, vol. 47, n° 4.

Toll E. Die Russische Polarfahrt der «Sarja». Berlin, 1909. [Есть русский перевод (M., Географгиз, 1959), но он сокращен и (местами) искажен до непригодности.]

Under Vitus Bering′s Command. New perspectives on the Russian Kamchatka expedition / P. U. Moller; N. A. Okhotina Lind. Aarhus Univ. Press, 2003. 304 pp. [текст одних статей на русском языке, других на английском].

Список упомянутых работ автора

Ч-1. Гранит во льдах // Вокруг света, 1991, № 1, с. 34–40; № 2, с. 37–42.

Ч-2. Почему погиб Эдуард Толль? // ВИЕТ, 1991, № 1, с. 3–14. [См. Прилож. к Прологу и Повести.]

Ч-З. Север Азии известен с XVI века? // Земля и Вселенная, 2000, № 2, с. 62–69.

Ч-4. Лейтенант Колчак и Русская полярная экспедиция // ВИЕТ, 2001, № 4, с. 117–135.

Ч-5. Возвращение лейтенанта Колчака. К столетию Русской полярной экспедиции, 1900–1903 // Вестник РАН, 2002, № 2, с. 152–161. [См. Прилож. к Повести.]

Ч-6. Остров Груланда и Северо-восточный проход, или Сопоставим загадки // ВИЕТ, 2006, № 1, с. 211–217.

Ч-7. Ламарк, Дарвин и устройство науки // Вестник РАН, 2010, № 8, с. 716–725.

Ч-8. Горизонт познания и познавательные модели. Исторические параллели, и что с ними делать // Чайковский Ю. В. Диатропика, эволюция и систематика. С6. статей. М., 2010, с. 130–150.

Ч-9. История и прогноз // Вопросы философии, 2011, № 5, с. 75–90.

Ч-10. Кто задумал и кто устроил Великую Северную экспедицию? // ВИЕТ, 2013, № 2, с. 34–55. [См. Приложение к Очеркам 3 и 4.]

Ч-11. В круге знания. Статьи для энциклопедий. М., КМК, 2-е изд., 2014. 271 с.

Ч-12. Откуда есть пошла русская Гея // Lethaea rossica. Российский палеоботанич. журнал, т. 9. М., ГЕОС, 2014, с. 100–116 [сокращ. вариант: Вестник РАН, 2011, № 8].

Железников берёт гидрологическую пробу. Расторгуев (слева) управляет линем, Бируля наблюдает.

«Заря», Карское море, сент. 1900 г.

Примечания

1

Все сокращения см. в списке обозначений после оглавления.

Хотя ВСЭ по ряду позиций была крупнейшей в истории (см. Очерк 4, п. 2), однако во многих книгах о географических открытиях её даже не упоминают. В западных любят от плавания Виллема Баренца (1596–1597 гг.) перейти прямо к плаванию Витуса Беринга, открывшего запад Северной Америки (1742 г.), а от него прямо к проходу Джеймса Кука (1778 г.) через Берингов пролив. Трудно поверить, но недавно такой же «знаток» появился и у нас (Баландин Р. К. Сто великих экспедиций. М., Вече, 2013).

2

Имя полуострову дал знаменитый норвежский полярник Фритьоф Нансен (проплывший тут в 1893 г.). В 1932 г. юго-восточнее мыса Челюскин была открыта полярная станция, вскоре у самого мыса — пограничная застава. Они действуют поныне. В 1947–1952 гг. на самом юге п-ова была полярная станция и строилась (с 1950 г. силами заключенных) шахта для добычи урана с поселком на 500 жителей (условное название объекта: Рыбак). Для их снабжения имелась перевалочная база у мыса Фаддея (см. карту на с. 35), и на её месте до 1994 г. находилось подразделение воинской части [ЛР, с. 387]. Иных жителей нет.

3

Все даты по старому стилю. Подробно об открыта мыса см. в книге [Глушанков].

4

Слово «корабль» использовано по всей книге в бытовом смысле, а не в военно-техническом (в каковом дубель-шлюпка «Якуцк» была на 2–3 ранга ниже корабля).

5

Вот образец: «Великая Северная экспедиция» организована «Сенатом, Синодом и Академией наук» — и ни слова больше. Так пишут два историка в предисловии (1999 г.) к «Истории Сибири» Г. Ф. Миллера.

6

Такова карта мира Мартина Вальдзеемюллера (1507), та самая, где впервые появилось слово «Америка». На ней обозначено открытое море вдоль всего северного берега Евразии с выходом в океан, ныне Тихий. Однако выход этот показан у тропика. См. Прилож. 1 к Очерку 1.

7

Паровая шхуна «Диана», капитан Джозеф Виггинс (1876). Об этом тоже см. Очерк 1

8

Еще 300 лет назад английский капитан Джон Перри писал: «не без основания можно предполагать, что в то время, когда крайний Север был населен, климат в этих местах был гораздо приятнее и мягче, представляя более удобств в жизни» [Перри, с. 46].

9

Так, экономист и статистик Константин Веселовский писал о потеплении ещё 150 лет назад. Напр.: «в последнее столетие зима (если так называть время, когда реки остаются покрыты льдом) в Архангельске на 4 дня сократилась, и, напротив, в Петербурге настолько же удлинилась» [Веселовский, с. 400]. В самом деле, потепление в Арктике опережало другие зоны. Исходя из её потепления как факта вскоре стал действовать герой освоения Сибири предприниматель Михаил Константинович Сидоров.

10

Борисенков Е. П., Пасецкий В. М. Тысячелетняя летопись необычайных явлений природы. М., 1988, с. 500, 501.

11

Как заметил писатель-полярник Зиновий Каневский, в ходе понимания исторического явления отдельные доводы «„за“ и „против“ порой причудливо меняются местами» [Каневский, 1988, с. 78], то есть поначалу роль отдельных фактов непонятна, и учёный вынужден её выдумывать. Сходная мысль в терминах науковедения звучит так: пока у факта нет объяснения, он не имеет для большинства ученых не только смысла, но и места ([Ч-11, с. 83 и примеч. 18], а подробнее: [Мейен и др., 1977, с. 121]).

12

«Такие авторитеты, как академик Бэр и адмирал Литке, признали [Карское море] вообще недоступным для навигации, и тем самым на несколько десятков лет задержали осуществление морского пути в Обь и Енисей» [Колчак, 1906, Памят. зап., с. 277].

13

В Карское море тогда проходили исключительно через узкий Югорский Шар, так как широкие Карские Ворота были закрыты льдами давно и наглухо. См. далее.

14

1762 г. был очень тёплый, и мореходы смогли вернуться от Шелагского мыса назад, на Лену, а в 1764 г., умеренно тёплом (см. [Christiansen, Ljungqvist, график 42]), не смогли. Мыс, где была найдена их вероятная зимовка, Фердинанд Врангель назвал «Шалаурова Изба» (карту см. в Очерке 5, на с. 131). Сам купец, вероятно, ушёл с частью команды на запад и погиб западнее устья Чауна.

15

Это мог быть только 1582 год [Christiansen, Ljungqvist, 2012, график 89].

16

Основана Мангазея отнюдь не в 1601 г., как то принято писать, а около 1572 г., т. е. до завоевания Сибирского ханства Ермаком. Это показывает как анализ древесины построек [Белов, 1979, с. 212], так и свидетельство Горчакова (см. далее, п. 11).

17

Общение посла с царём шло через двух бояр-посредников, следивших друг за другом. Личная встреча царя и посла состоялась лишь однажды.

18

Так, Боус весьма тонко намекнул, что после убийства Иваном сына ни одна англичанка к нему не поедет; а на заявление царя о желательности возвращения ему Нарвы ответил едким вопросом: «а у г(осу)даря то изстари ли ево вотчина?» Вопрос был столь недружествен, что бояре, видимо, даже побоялись точно передать это царю (судя по бесцветному его ответу). Совсем враждебным было заявление Боуса о том, что ему приказано возвращаться одному, без ответного посольства, и оно опять было, видимо, передано царю смягчённым.

19

Около 1610 г. в Сургуте (острог на средней Оби) торговали приезжие из Китая [Алексеев, 1941, с. 284]. Оттуда в Россию их товары везли уже русские купцы.

20

Пётр Иванович Горчаков, в 1593 г. воевода в г. Пелым за Уралом (АР-1, с. 202).

21

Она располагалась на левом берегу реки Таз, чуть южнее Полярного круга, напротив устья реки Мангазеи. Город Мангазея оказался недолговечен, но местность продолжала быть обитаемой. Чуть южнее устья Мангазеи, на правом берегу Таза, ещё десять лет назад был жив посёлок Сидоровск (в честь замечательного сибирского предпринимателя Михаила Константиновича Сидорова). Ныне на его месте лишь опора ЛЭП.

22

В молодости он зимовал на Новой Земле и лишился, отморозив, кистей рук и пальцев ног (его спутник замёрз насмерть), но сумел реализовать себя полностью. Мне случилось в 1991 г. беседовать с ним и удивиться его проницательности.

23

Запись эта перешла из судового журнала «Якуцка» на карты и в справочники (напр. [Попов, Троицкий]), так что бытующее ныне уверение, что мыс назван в честь Фаддея Беллинсгаузена, тогда ещё не родившегося, говорит лишь о падении культуры.

24

«Передняя его сторона орнаментально вырезана в виде четырех дугообразно вогнутых выемок, разделенных посредине стреловидным выступом с ромбическим завершением» [Окладников // ИПРАМ, с. 12]. В статье об оружии этот колчан не упомянут, а, другие, тоже явно не все русские, не охарактеризованы.

25

То был деревянный стержень 40–50 см длиной с навершием в форме тяжелого десяти-сантиметрового чёрного шара [ИПРАМ, с. 26]. С такой формы булавой изображён гетман И. Е. Выговский (фото см. далее), но у него шар золоченый, с добавочным малым навершием. Подобные булавы были обычны и у казачьих атаманов разных уровней.

26

Окладников упомянул только фрагмент золотых кружев [ИПРАМ, с. 28], но о нём молчат и перечень вещей, и статьи о тканях. Видимо, как и многие другие ценные вещи ПСФ, фрагмент утрачен при доставке в Красноярск.

27

О ней говорят 3 предмета: кедровые стрелы, сарафан «зырянка» (позже он стал на Таймыре обычным, но находка ПСФ первая) и бронзовое зеркало из Средней Азии. Если искать их среди предметов ПСФ специально, могут найтись ещё и другие.

28

Судя по чекану, последние монеты отчеканены не ранее 1615 г. [ИПРАМ, с. 127], а ведь им надо было ещё попасть на дальний Север. Поскольку казна была предметом хранения, она могла лежать у владельца много позже этой даты, чем и пользовались многие авторы гипотез о времени ПСФ. Однако важнее то, что монеты ничего не говорят о том пути, каким оно следовало, — северным или южным.

29

Восточнее реки Северной (см. карту 1) все названия на подробной карте — местные

30

Коренные таймырцы изб не ставили, а русские могли, но только по морскому берегу, так как именно там до наступления LIA был свежий плавник.

31

Этот путь мне помог найти, сам того не зная, Ф. А. Романенко, полярник и внимательный историк Арктики — он рассказал мне про несостоявшийся урановый рудник близ реки Жданова (см. ЛР). Ища его развалины на подробной карте, я обнаружил исток реки Фаддея в долине реки Жданова, а затем остальное. Есть и другие пути из залива Фаддея с удобными волоками, например, по реке Становой.

32

Он был не только начальником отряда, но и заместителем начальника экспедиции, которую возглавлял Абрам Исаакович Косой, известный полярник, геодезист.

33

Видимо, именно отряд Линника сжёг в костре обломки лодки XVII в.: около их костра остался лежать один шпангоут. Кроме него, сохранились не замеченные (почти засыпанные галькой) форштевень и несколько малых досок обшивки. «Поблизости от раскопа оказалось довольно свежее кострище, у которого уцелел… обломок судна со следами недавних ударов топора» [ИПРАМ, с. 18].

34

Одни полярники вспоминали их позже как куски коча, другие — как обломки лодки-плоскодонки, а капитан судна «Якутия» Александр Белугин, помогавший Окладникову, говорил про остатки двух малых судов [ИПРАМ, с. 9]. Окладников всё это отверг, ибо в его версии лодок у Симса не полагалось.

35

Основой легенды о велосипеде Артамонова послужила весьма сомнительная патриотическая фраза («Мастеровой Уральских заводов Артамонов в 1801 году во время коронации бегал на изобретённом им велосипеде; за это изобретение Александром I ему была дарована свобода от крепостной зависимости со всем потомством») в старинном справочнике (Кривощёков И. Я. Словарь Верхотурского уезда Пермской губернии. Пермь, 1910, с. 76). На ней была постепенно выстроена героическая биография умельца, хотя фактически не было известно ни его имя, ни даже завод. Затем был предъявлен и велосипед, изготовленный, как оказалось позже, из металла конца XIX века. Подробнее см.: ВИЕТ, 1989, № 1.

36

По-рыцарски поступил Окладников, лауреат, с профессором Мстиславом Фармаковским, умершим до публикации ИПРАМ: не снял его прозападную статью о природе тканей, не вписал в неё нужных фраз, а лишь дополнил её слабой патриотической заметкой. Её автор утверждала, что всё сукно могло быть русским, ибо русские тоже умели делать сукно. Добавлю: умели, оно называлось сермягой и в ПСФ действительно было, а для иного сукна требовалось завезти в Россию иных овец и иную технику, что было сделано, но позже.

37

Так, после слов «Остаётся, однако, невыясненным, откуда они шли» [ИПРАМ, с. 32], он изложил идею южного пути и возразил лишь, что «трудно, даже невозможно» допустить южно-таймырский путь, так как «слишком суровы и пустынны были тогда внутренние области» Таймыра. См. также далее, с. 276.

38

Ныне её, вероятно, уже нет: Троицкий, последний, кто видел раскоп, призывал археологов не медлить, так как море быстро к нему приближается [Троицкий, 1973]. Он легко собрал «среди камней поблизости от аскопа 1945 года пакет с пожелтевшей шерстью весом с полкилограмма», и экспертиза показала, что там примерно половина соболь, половина песец [Троицкий, 1991]. Подробнее см. Прилож. 2.

39

Яркий пример: в то же самое время (1944 г.) на Камчатке нашли древнегреческие и среднеазиатские монеты [Марков, 1949], но никакой экспедиции туда не послали и саму находку забыли. Никому тогда в голову не пришло сочинить сказку о предке русских, который за тысячу лет до итальянца Марко Поло затмил его подвиг.

40

Высказано обоснованное мнение, что это просто орнамент — наряду со всем известными симметричными орнаментами бывают орнаменты, имитирующие текст [Свердлов, 2002]. В таком случае нож не был именным, его владелец не был Акакием, он мог быть неграмотным и нерусским. В самом деле: «Точно такое украшение ножей применяют до сих пор долгане и нганасаны Таймыра» [ИПРАМ, с. 141].

41

Низовья Лены освоены лишь в 1640-х, отчего туда помещено и плавание, но в данные годы западное побережье моря Лаптевых уже было освоено с Хатанги, и «Акакий» мог быть первым только в отношении посещения зоны мыса Фаддея. Кстати, называть первооткрывателем принято только того, кто вернулся и сообщил. Наконец, торговец в глубине материка (именно таковыми были муромцы) и мореход — разные люди.

42

Оттуда могли отплыть вовсе не беглецы, а люди, желавшие честно доставить казну из Оленька в Хатангу морем, а странно одетые люди (воры?) могли примкнуть к ним позже, сообщить о разбойниках на Хатанге и тем побудить их изменить курс. Добавлю, что в Усть-Оленьке тоже найдены русские женские украшения.

43

Тщетные призывы к этому раздаются уже 70 лет (напр. [Ковалёв, 2011, с. 27]).

44

В 1650 году Дежнёв в верховьях реки Анадырь собрал ясак с только что открытых анаулов (одно из племен юкагиров). Вскоре его соперник Михаил Стадухин попытался сделать то же повторно, но анаулы воспротивились и «за непокорность были совершенно истреблены» [Сгибнев, 1869, № 4, с. 67, 69].

45

Вездеходы, увековеченные на карте наравне с героями Арктики, в основе своей являли собой грузовики Горьковского автозавода: «полуторку» (полуторатонный грузовик ГАЗ-АА) и трёхтонку ГАЗ-60. У них задний мост был удвоен и превращён в гусеничный ход, а передние колёса поставлены на короткие лыжи. Малая мощность моторов (особенно у полуторки, вскоре вышедшей из строя безнадёжно) требовала почти постоянной их работы в запредельном режиме, что приводило к частому расплавлению подшипников коленчатого вала и разлому шестерён коробки передач, запас которых вскоре иссяк [Косой, 1944]. Залив Вездеходный описан в 1941 году, видимо, на ГАЗ-60.

46

По всей видимости, эта широта названа ошибочно (что, как показал В. А. Троицкий, для ДКО обычно): на ней нет ни губы, ни мыса, а есть болото и отмелый пролив. Что касается «восточного мыса», то эти слова могли означать как мыс на востоке губы (тогда это один из островных мысов, они без источника воды), либо мыс, простёртый на восток — тогда это мыс, о котором у нас речь.

47

Хотя прончищевский судовой журнал был давно отослан в Петербург, но Лаптев черпал сведения у своего штурмана Челюскина.

48

Часто пишут о скромности петровского двора, что верно для молодого царя. С годами роскошь двора так выросла, что Линдси Хьюз (США), историк быта, назвала комплекс петровских дворцов «русскими Версалями» [Хьюз, с. 322].

49

Даже весьма благосклонный к Скорнякову-Писареву биограф признал, что «учебные заведения, переданные ему, так же, как и вверенная ему 21 января 1721 г. петербургская адмиралтейская школа, пустовали. Когда, наконец, 26 января 1722 г. он сдал заведование морскою академиею и школами капитану флота А. Л. Нарышкину, то из 400 числившихся по спискам учеников академии 116 оказалась в бегах. Еще хуже пошло у него дело с постройкою ладожского канала» [РБС]. Штат определял тысячу учеников.

50

Правда, господствует у историков науки другое мнение — что математики открыли основы теории вероятностей, исследуя закономерности азартных игр.

51

Резкое отличие от пыточных признаний Алексея, где тот якобы предрекал брошенному Петербургу «погибнуть в болотах», а соратникам отца «сидеть на кольях».

52

Как писал историк Пётр Синицын, «Когда Пётр узнал об этом, гнев его был так силен, что… письма и прочие посылки прекратились». Поскольку окружавшие царицу содержали её и жаловали как царицу, он нагрянул в суздальскую тюрьму-монастырь сам, повесил под окном кельи Евдокии нескольких её слуг и служанок, водрузил между виселицами колья (жди худшего) и, не повидав её, отбыл [Синицын, с. 65].

53

Историк дома Романовых Евгений Пчелов пишет: «С шести лет обучение грамоте… для царевича монах Карион Истомин составил свой замечательный словарь… После того как Алексея разлучили с матерью, его взяла к себе в Преображенское царевна Наталья Алексеевна. С 1703 года учителем царевича стал приглашённый в Россию немецкий барон Генрих фон Гюйссен. Программа, им составленная, включала богословие, арифметику, геометрию, географию, историю, иностранные языки, фехтование, танцы, верховую езду, а затем и военное дело. Учился Алексей охотно, успешно осваивал французский и немецкий языки, по примеру отца научился хорошо токарничать, но математика и военные науки давались ему плохо […] Ситуация осложнялась ещё и тем, что общий надзор за обучением царевича был возложен на А. Д. Меншикова. Безграмотный выскочка, естественно, совершенно не заботился об успехах своего подопечного. Алексей обладал природными задатками, недаром Пётр писал ему: „Бог разума тебя не лишил“ — но развить их не смог. Постепенно в нём зародилось даже какое-то отвращение к учёбе» [Пчелов, 2013, с. 78].

54

«Рано или поздно отец должен был загубить сына. Царевич довольно живо чувствовал это» [Терновский, с. 15]. Действительно, при чтении документов об отношении отца к сыну, в том числе к ещё подростку, трудно отделаться от такой мысли.

55

«Сей боярин, впоследствии злополучный, много содействовал устроению губернии и осведомлению о ней на всем пространстве…» [Словцов, с. 183].

56

Как видно из текста приговора Гагарину (СИРИО, т. 11, с. 421–422), доказательная база мало занимала царя, а «суд» и вовсе лишь узаконил своим приговором конфискацию огромных богатств князя. Дипломаты сообщали, что, «как уверяют», лишь меньшая часть его богатств достигала трёх млн руб. [Бродель, с 457]. В деле этого нет, в таких размерах воровал один только Меншиков, наказаний всегда избегавший.

57

Якоб Штелин, гравёр и искусствовед, в России через 10 лет после смерти Петра I. Собирал «подлинные анекдоты о Петре Великом». Признание данного анекдота историческим фактом (редкость даже для казенной истории) есть следствие обратной эвристики (о ней см. ниже, п. 5). Ею в данном случае послужило господство идеи о величии Петра. Величие требует гуманности, и свидетельства пришлось выдумывать.

58

Итальянский мыслитель Бенедетто Кроче (1866–1972) полагал, что всякий историк более озабочен веком, в котором живет, чем веком, который описывает. Это относится и к историкам знаний (науки, техники, армии, флота и т. д.).

59

В 1-м издании (1892) эти слова расположены на с. 734 и 730 соответственно. Последние полтораста страниц книги заняли приложения. Издания идентичны.

60

Изданы с 1896 года 7 раз. В последнем издании (М., 1918) тема плотности населения дана, как и в третьем (1900), без изменений. В зарубежных его «Очерках», издававшихся с 1935 года [Милюков, 1993–1995], данная тема вообще отсутствует.

61

«Соловьёв был очень озабочен приёмом великого князя и объяснением ему „Петровского“ павильона на выставке, сопровождая его в мундире придворного ведомства, со звездой и лентой Белого Орла» (Корсаков Д. А. // Вестник Европы, 1906, № 9, с. 270).

62

В этом Пётр брал пример с Ивана Грозного. Стоит добавить: «Хищные „птенцы гнезда Петрова“, вырвавшись на волю, насмерть заклевали друг друга, и в этом чувствуется рука Немезиды» [Рыженков, с. 37].

63

Авторы, видящие в Петре великого реформатора, пишут, однако: «Вердикт относительно того, ускорил или замедлил он развитие капитализма в России, всё ещё не вынесен» [Хьюз, с. 420]. Или: «Цена, которую страна и народ заплатили за три войны — со Швецией, Турцией и Персией, оказалась непомерно высокой. Попросту говоря, Пётр разорил собственную страну ради создания новой армии» [Анисимов, 1998, с. 55].

64

При Петре крепостных стали продавать без земли и в одиночку (разбивая семьи), что сам Пётр назвал неслыханным нигде в мире злодейством, но узаконил. Петровские заводы обслуживались крепостными рабочими — сословием, которое создал Пётр. В чистом виде рабство (предельно жестокое) являл собой созданный Петром галерный флот — архаизм, от которого Запад уже начал в начале XVIII века отказываться

65

Резкое нарастание жестокости при Петре признавали даже те историки права, которые видели в нём великого реформатора (см. Прилож. 7). Так что традиционное оправдание Петра «жестоким веком» лживо.

66

Самым ужасным для разрушения нравственности было введение в 1721 г. обязательной исповеди всего населения с обязательным доносом священника властям.

67

Он не раз видал в Астрахани пьяные оргии Разина и поведал миру об утоплении персидской княжны (назвав её царевной). Он видал её и записал: «это была милая, остроумная дама, всегда хорошо относившаяся к нему (Разину — Ю. Ч.). Увы, она стала жертвой его жестокости» [Голландцы…, с. 55]. Самого утопления Стрюйс не видел.

68

Слов нет, поморские кочи и лодьи, неспособные лавировать, были в начале XVIII в. анахронизмом, и менять их на суда западных типов было надо, но не путём запрета, а созданием новой судостроительной базы, о каковой царь не озаботился. Строить в массе «новоманерные» суда было некому, негде, не из чего и не на что.

69

В 1722 г. Пётр издал «Устав о наследии престола», где объявил только себя вольным назначать себе наследника. Е. В. Пчелов назвал причиной этого акта угасание мужской линии Романовых [Пчелов, 2013], а вовсе не заботу о качестве правителя.

70

Согласно преданию, она перед гибелью прокляла весь род Романовых [4–11].

71

Великие полярные путешествия совершались и позже, но плавание было их малой частью, а великие трудности являл путь по льду и снегу, а также дрейф на льдинах.

72

Есть датировка (ок. 1704–1764), без точного указания источников, в очерке (Богданов В. В. Штурман Челюскин // Природа, 2001, № 9), а он полон несоответствий.

73

Для сравнения: Иван Елагин, штурман у Овцына (поступил в ВСЭ, как и Челюскин, в 1733 г. в чине подштурмана), стал лейтенантом в 1743 г., а Софрон Хитрово, штурман у Беринга, в 1753 г. был уже контр-адмиралом, хотя ничем ни разу не командовал.

74

Обер-секретарь Сената Иван Кирилов назвал в 1733 г. северную её часть «Сибирской экспедицией» (в отличие от остальной, «Камчатской») [Кирилов, 1943, с. 35]. Название неточно и после того, как Кирилов

ТД 1 73/1 Г ТТГ″ ЪГТ/П4ЛГГТ С'TJ О Г UP 1ЛГПП[ТиДПиС1 ппгк

75

То же, что бригадир (чин между полковником и генерал-майором) в армии.

76

«Капитан Чириков, по отзыву современников, умный, образованный офицер, в котором „морская служба не могла ожесточить чувствительное сердце“» [АР-2, с. 629]. Его часто избирали как бы третейским судьей, что сильно осложняло его положение.

77

Подробнее о «синдроме Афродиты» (нежелании изучать рождение явления) см. 4–9.

78

X. Лаптев: «Мужеством и человечеством и смыслом, Тунгусы всех качующих в юртах живущих превосходят. По тех тунгусах состоят Якуты в мужестве и человечности» [Троицкий, 1982, с. 132]. Позже так не писали. (Всюду орфография и пунктуация приведены в наибольшей возможной близости к текстам оригиналов.)

79

Вероятно, с подачи Кирилова. Подробнее см. [П-4, с. 70].

80

Трижды Беринг «в Сенате бил челом», пока получил тысячу руб. награды (другие капитан-командоры получали по 500 р. просто в виде подъемных для проезда к месту службы — СИРИО, т. 104, с. 290). Этим Беринг смог лишь погасить долги за первую экспедицию — он, как и другие офицеры, был вынужден оплачивать срочные нужды из своих денег. АК просила для него чин контр-адмирала и имение, но Кабинет не ответил [Соколов, 1851], так как Остерман (о нём речь далее) был скуп. Для сравнения: Кирилов за один лишь проект освоения киргиз-кайсацких степей получил в награду 3 тыс. руб. [РБС].

81

В нескольких документах ВСЭ сквозит убеждение, что расходы на жалованье, одежду и питание не следует включать в расходы на экспедицию, поскольку эти люди всё равно где-то служат, одеваются и питаются. В итоге люди шли сквозь пургу в кафтанах и шинелях, а также отчаянно гибли от цынги и просто от голода. Видимо, Беринг наивно полагал (или делал вид, дабы не отпугнуть), что судно тоже можно не включать в расходы — потому что оно где-то ещё послужит. На деле почти все суда ВСЭ были использованы только в ней самой. Большинство их (более двух сотен) составили дощаники — большие плоскодонки однократного использования, сколоченные из досок.

82

Вне связи с ВСЭ. Его обвиняли в вялости действий флота и в лихоимстве.

83

Он занимал эту должность и ранее, ещё при Петре I и считается самым честным из его вельмож. Именно Ягужинский сразу после смерти Петра настоял на смягчении политики и, прежде всего, методов сбора налогов. Но он был несдержан и алкогольно зависим.

84

Разорваны они были в ходе политического кризиса после убийства Петром своего сына (см. Очерк 3), но полуофициально велись (см. любопытную переписку в т. 66 СИРИО).

85

По лёгкости в мыслях оно напоминает проект Сандерса-Головина, о котором будет речь далее, и можно подозревать общего автора. Подробнее об этом англичанине см. Приложение к очеркам 3 и 4, п. 7.

86

Даже вдова Георга Стеллера, сотрудника Академии Наук, т. е. лица со связями, не могла получить жалованье мужа (200 р.) ни в Сибири (где была с ним вместе), ни, через 3 года, в Петербурге [Ваксель, 1940, с. 172].

87

Он прославился как эмбриолог, затем, переехав в Россию, стал одним из творцов науки, ныне известной как экология, и ведущим антропологом. Как эволюционист он отрицал учение Ч. Дарвина за грубый материализм и за фактическую необоснованность.

88

Нет, главной причиной был LIA — запустело и Кольское побережье, где ДКО не было. Однако пик LIA тогда, с начала XVIII века, уже миновал, так что Миддендорф прав в том смысле, что вымирание селений и племён, переживших пик, следует приписать прежде всего злодеяниям экспедиции.

89

См. карту на с. 327.

90

Лейтенант Василий Прончищев. О нём и его жене пойдет речь далее.

91

Команда Прончищева построила себе в Усть-Оленьке две избы, и Беринг особо отметил в отчёте Адмиралтейству заботу лейтенанта о местных (в данном селении русских) жителях. В большинстве случаев этого не делалось, и Беринг с горечью отмечал ссоры и смерти при зимовках. Он сообщал, что в Охотске всего 13 дворов, а живет 300 человек, которые зимой «не возымеют покою». Для убедительности он сгущал краски (в Охотске от первой экспедиции Беринга осталась казарма), но в целом был прав: прежде кораблей надо было строить жильё. Сам он позже отстроил себе в Охотске дом, где жил с семьей и слугами 2 года. То же сделали Чириков, Шпанберг и Писарев, а для остальных членов экспедиции были построены дополнительные казармы.

92

Резко росла цена флота из-за лихоимства чиновников. Один пример: почти треть расходов на флот составили одноразовые речные лодки и баржи (одних только попавших в документы было более двухсот), а их покупная цена могла превосходить цену производства впятеро. Так, баржа, купленная для ВСЭ казной у приказчика в Усть-Илимске за 114 рублей, была изготовлена крестьянином за 21 рубль [ВКЭ-2, с. 76].

93

Большинство кораблей было неисправно, остальные уклонялись от встреч с противником [Головин // РБС]. Главная победа (взятие Гданьска, 1734 г.) была одержана без поддержки боевого флота (он подошел лишь после падения города и ухода французской эскадры, о чём обычно не пишут). Значительную помощь армии Миниха оказали только грузовые суда, доставившие осадную артиллерию.

94

То есть: в штате нет боцмана. На 10 кораблей ВСЭ было всего 2 боцмана — у Беринга и у Чирикова, которым предстояло плыть в Америку.

95

Умеет (в отличие от палубных и трюмных матросов) работать на верхних снастях.

96

Конопатчик, канонир, плотник, купор (бочкарь) и парусник. Они получали меньше матроса, но больше солдата. Были также специалисты, получавшие как матросы и даже выше, как низшие унтер-офицеры: писарь, толмач и целовальник (здесь: счетовод).

97

Для сравнения: у Беринга в реально плывшем составе были лейтенант, старший штурман, штурман, подштурман, подшкипер, и гардемарин, и все были способны служить вахтенными начальниками. Имелись также боцман, 2 боцманмата и 12 матросов [Покровский, 1941, с. 404]. То же видим у Чирикова, но не у Шпанберга, которому штат был несколько урезан, поскольку пересекать океан ему не предполагалось.

98

«Выдано служилым селенгинским плотникам одиннатцати человеком за половину 1734 года по рублю по пятидесят копеек человеку… а досталные по рублю выдано им от Иркуцкой канцелярии при отсылке в команду нашу» [ВКЭ-2, с. 203]. Т. е. по 5 р. в год.

99

Наоборот, обер-офицеры все считались добровольцами (о них см. Прилож. 4, п.6).

100

Напомню, что обувь во льдах не служит и полугода. Полагаю, что постоянной обувью были самодельные онучи из шкур, а такая обувь неминуемо влекла травмы стоп. Но данные о работе врачебной части почти отсутствуют в печати.

101

Иногда (!) её не вычитали у матросов, солдат и капралов. У многих умерших в описи их имущества значатся рулоны тканей (у некоторых иного имущества не оказалось — [ВКЭ-2, док. 237] — видимо, их выдали вместо одежды и белья, а владельцы так и не сумели их использовать. Сами шить себе белье матросы были обязаны официально [П-2, с. 258].

102

Фрегатом тогда называли небольшой трехмачтовый корабль с одной пушечной палубой. Для охраны от пиратов двух фрегатов хватило бы. Пакетбот (посылочное судно, небольшое, но достаточно мореходное и с пушками) рассматривался как будущий корабль экспедиции. Фрегатов был на Балтике избыток, а пакетботы предлагалось построить. С гораздо большими издержками и бедами они были построены позже в Охотске.

103

Служил у Дмитрия Овцына [ВКЭ-2, с. 721], т. е. речь шла о доставке припасов для Обь-Енисейского отряда. О других отрядах нет и этого.

104

Окружив себя немцами, Анна, однако, не ставила их во главе Сената и Кабинета.

105

Головин, толковый администратор, был известен и как безудержный любитель богатства. Будучи очень крупным помещиком (одних только беглых, сбежавших от его жестокостей во владения А. Д. Меншикова, числил за собой 4 тыс. душ), он не раз жаловался на свою бедность и просил у правительства денег (СИРИО, т. 104, с. 304).

106

Увы, Соймонов, умный и добрый губернатор Сибири (1757–1764 гг.), затребовал в Тобольск подлинники журналов ВСЭ, где они сгорели в пожаре.

107

Так полагал Ваксель. На самом деле данное преступление (как оценил его историк флота А. С. Сгибнев) впервые совершено в этих местах Берингом в 1728 г. [Сгибнев, 1869, № 4, с. 112]. Следовательно, моряки знали, что творят и чего ждать от камчадалов.

108

Кошки — треххвостая ременная плеть; её ввел во флот Пётр I, отменил Александр II.

109

За первый век русского владычества численность камчадалов сократилась впятеро (с 15 до трех тысяч). Вымирание признал наш знаменитый мореплаватель Отто Коцебу, описывая Камчатку, и ему нужно верить — ведь он не был критиком своего государства. Наоборот, он склонен был умиляться преимуществам православной колонизации перед католической (в самом деле чудовищной). Уточнить военного моряка следует в одном: он уверял, что ительменов истребили казаки, хотя военные моряки от них в этом не отставали. Положение начал менять капитан-лейтенант Гавриил Сарычев в 1790-х гг., а круто изменил капитан I ранга Петр Рикорд, начальник Камчатки в 1817–1822 гг. О нем флота капитан Василий Головнин писал: «не могу умолчать о счастливой перемене, последовавшей в сей области от нового преобразования правления оной и от определения в начальники над нею одного из самых справедливейших людей, который, живши здесь несколько лет, имел случай и способность вникнуть во все дела…» (Головнин В. М. Путешествие вокруг света на шлюпе «Камчатка», 1822 гл. 4).

110

Несмотря на русское название, пос. Волочанка поныне населен нганасанами и долганами. Тут началось знаменитое антирусское Таймырское восстание 1932 г.; нганасаны в нем не участвовали [ЛР, с. 179].

111

Избушка в бухте Симса (см. Очерк 2) старше и севернее, но её нельзя счесть поселением: она была летней поварней, и попытка зимовки в ней кончилась общей гибелью.

112

В норме писарь писал под диктовку командира, который затем подписывал текст.

113

Le vin est tire — il faut le boire (вино откупорено — надо его пить; франц.). Выражение применяется в смысле: «Взялся за гуж, не говори, что не дюж».

114

Любили её лишь те немногие, кого не грабили. Так, X. Лаптев писал о таймырских нганасанах, что они «с охотой помощь чинят Камчатской экспедиции» [ИПРАМ, с. 45].

115

Т.е. обвинил его в произнесении речи, порочащей высшую власть. Всего за 5 лет, судя по приведенной сумме и расходам на каждого, было 150–200 случаев. Тогда по всей ВСЭ за 10 лет их должно быть более 600 (Гмелин писал даже про сто с лишним за одну зиму — см. далее). «Слово и дело» в Сибири применялось уже при Дежневе (см. Очерк 5). Право объявлять «Слово и дело» отменил Пётр III [Мыльников, с. 151–152].

116

Точнее: Челюскин, «единственный, кто утверждал, что объехал этот мыс, не привез вовсе никакого определения местности (der einzige, welcher diese Vorgebirge umfahren zu haben behaupted, gar keine Ortbestimmungen zuriickbrachte)» [Baer, 1841, S. 275].

117

Сам Челюскин не смог определить его широту ввиду пасмурной погоды.

118

Его до сих пор замалчивают, хотя в свое время советский писатель-педагог Дориан Романов, прочтя о бунте в судовом журнале «Иркуцка» (Архив Военно-мор. флота), издал о нем рассказ «Хараулахская трагедия» (сб. Полярный круг. М., 1978). Там сказано, что «Беринг, по-видимому, не решился „выносить сор из избы“». Точнее о самом бунте см.: [ВКЭ-2, с. 461–462].

119

Это были подконстапель (подпрапорщик морской артиллерии) Борис Росселиус, геодезист Дмитрий Баскаков, судовой врач Симон Тренер и судовой священник иеромонах Феофил. Старшие унтер-офицеры, а также врач и священник (лица без воинского чина) были командным составом, с которым командир был обязан совещаться во всех случаях, когда был вынужден действовать вне или вопреки инструкции.

120

Он был якобы отправлен «„под арестом“ в сопровождении солдата» [ВКЭ-2, с. 461]. Архивисты не заметили нелепости данной версии, очевидной любому путнику: от одного конвоира арестант уйдет, найдя момент, особенно арестант, которому грозят дыба и плаха. Например, уйдет к беглым, коих, как было известно Ртищеву, близ Якутска достаточно. Очевидно, что Росселиус был послан с донесением (при этом офицер, в том числе и унтер, всегда брал спутника в помощь), и это согласуется с дальнейшим. Когда летом 1736 года Беринг (к чести и риску для себя) замял дело о бунте, то Росселиуса он взял к себе на корабль, чего никак не мог бы сделать с арестованным зачинщиком бунта.

121

Пишут, что все умерли от цынги, но Тренер, пока был жив, описывал у них симптомы той болезни, от которой умер Ласениус, без кровотечений [Историч. памяти., с. 76]. В. Н. Звягин полагал, что Ласениус умер от уремии [Епишкин 2, с. 59]; причина уремии не названа, но видится мне в том, что река безрыбна, а значит, вода негодна для питья.

122

Отсюда началось расхождение бравурной и правдивой традиций описания ВСЭ: А. П. Соколов прямо выступил против анонима (о нём см. выше), у которого «для красоты слога сказано, будто „многие умерли, а оставшиеся сохранили бодрость с твердостью, и без роптания перенесли свое несчастие“» [Соколов, 1851, с. 305] По Троицкому [1982, с. 29], порка была лишь одна — не на льду и не на зимовке, а между ними.

123

Не путать с его «Записками», составленными в Петербурге; опубликованный их текст [Лаптев] вполне безобиден.

124

Лаптев полагал их вечными, а редкий гнилой плавник — итогом его перемещения в полыньях, возникающих в дни максимальных приливов. (На самом деле плавник был принесен лет на 150 раньше, до прихода LIA.)

125

Например, оба перенесли столицу и оба завоевали больше, чем смогли удержать.

126

Буря и натиск; Стремление на Восток (немецк.)

127

Временами Бирон был здесь главным распорядителем. Подробнее см. Прилож. 9.

128

То же совершил через 200 лет Сталин. Как писал историк науки Александр Земцов, для сталинской эпохи типична «смесь азарта первооткрывателей, энергии авантюристов и проходимцев, героизма рядовых участников, низменных помыслов карьеристов и столкновения интересов различных ведомств одного государства» [ЛР, с. 8]. Эти слова целиком приложимы ко всем временам освоения российской Арктики.

129

И не в «огненном бое», якобы дававшем [АР-1, с. 11] победы в боях. Фитильные ружья вызывали ужас при первой стычке, но затем выяснялось, что ружьё стреляет немногим лучше, чем лук, но намного реже, и заряжающий воин беззащитен, а при дожде и снеге стреляет лишь из укрытия. Боевой лук мог пробить железный лист вполудюйма и иметь ту же прицельную дальность, что ружье. Недостатки лука: 1) стрела видна в полете и от нее туземцы умели уклоняться; 2) хорошо стреляли лишь немногие из них (Нефёдкин А. К. Военное дело… // Этнография. Обозрение, 2014, № 5). Из русских донесений видно, что ружья поражали одного-двух противников, изредка до семи. Понятно: давался один ружейный залп издали, с границы досягаемости стрел, затем русские наступали, заслонясь дощатыми щитами, а исход боя решала рукопашная.

130

Ещё в 1647 г. Стадухин собирался «на новую реку Погычу и на Анадырь та же река» [Белов, 1973, с. 80], т. е., вернее всего, на Чаун. Но то могла быть и другая река Чаунской губы. Подробнее см. [Бурыкин, гл. 4].

131

Типичное для отписок преувеличение своей верности царю. В действительности смерть аманата была страшна только тем, что за него не удавалось более брать ясак.

132

Корга — отмель морского берега, годная, в частности, для лежбища моржей.

133

Шивера — каменная мель по всей ширине русла, перекат. В отличие от порога (уступа), шивера не является препятствием для лодки во время половодья.

134

Сергей Обручев, геолог и историк науки, в 1930-х гг. плавал вверх по Малому Анюю, вниз по Чауну и по Чаунской губе, что позже описал [Обручев, 1954]. В 1950-х Чаун описал Олег Куваев, геолог и писатель. Читатель может оценить трудности. Притом они плавали в более мягком климате, нежели Дежнёв.

135

Проводка коча вверх по нынешнему Чауну выглядит нереальной, но тогда её производили — об этом есть документ (см. далее, п. 5). Возможно, коч оставляли в остроге, стоявшем на среднем течении Чауна (см. далее, п. 6), а далее шли в лодках. Не следует забывать, что кочами называли суда весьма различных размеров и назначений, и возможно, что сам коч был большой лодкой (см. заднюю обложку).

136

Вряд ли то мог быть пляж у устья р. Униенвеем (см. правую карту на с. 135).

137

В 1787 г. лейтенант Сарычев смог в самое теплое лето проплыть всего 11 миль за Баранов Камень и сомневался, как и многие тогда, что Дежнев обошел мыс Шелагский. Подробнее см. далее, с. 140, сноску 2.

138

Кроме приведённых, есть еще одна краткая записка Дежнёва (опубликована в приложении к книге [Белов, 1948]), где тот сообщал, что плыл «море-акианом». Изредка её наивно приводят как аргумент в пользу осознания Дежнёвым факта перехода в Тихий океан, однако данный термин применялся и к Ледовитому океану. Так, на карте Ивана Львова мы видим «Море Акиан» на месте Чукотского моря (см. [Ефимов, с. 111]).

139

Знаменитый первопроходец, автор первой карты части Байкала. Сменил Дежнёва в должности Анадырского приказчика в 1659 г. О нём см. далее.

140

В. Ю. Визе, подробно описав упадок мореходства между Леной и Колымой после 1650 года [Визе, 1948], заключил, что причина «остается не вполне ясной», однако предположил ее, как и почти все тогда, экономической, а также упомянул утрату той активности, какая была обычна у прежних первопроходцев.

141

Возглавляя (вместе с Иоганном Гмелином) научный отряд ВСЭ, он работал в архиве Якутской приказной избы и вывез в Петербург множество копий.

142

Не все. В 1790-х гг. капитан 2 ранга Гавриил Сарычев (позже адмирал) писал, что он, как и многие, сомневается в том, что Дежнев мог обойти мыс Шелагский и, тем более, достичь Чукотского Носа [Сарычев, с. 98]. Последним он считал, как видно из дальнейшего текста, мыс Рыркайпий (ныне Шмидта), изредка достижимый с востока. Сарычева заслуженно полагают одним из самых надежных авторов того времени.

143

Позже, с XVIII в., Носом иногда называли любой мыс, а то и небольшой полуостров, однако у Дежнёва их указано на всём пути всего два, из чего и надо исходить.

144

Обратную эвристику разъясняет статья в книге 4–11, где говорится, что данный приём вполне обычен в разных отраслях науки и очень мешает познанию.

145

Достаточно привести комментарий к этому суждению Барни, данный замечательным полярником Фердинандом Врангелем в 1841 году — см. Прилож. 2, с. 363.

146

В них ходили у берега, чтобы при начале шторма тащить их на сушу. С лёгкой руки М. И. Белова их в наше время мыслят крупными судами, даже двухмачтовыми, но на деле даже большой палубный коч брал не более 24 тонн груза, а малый 6,4 тонны (400 пудов). У Лебедева видим малые беспалубные кочи, они довольно ходки на вёслах (но много медленнее узких шлюпок). Подниматься по рекам типа Чауна могли только они, но в море их захлёстывала даже некрупная волна, и припасов они брали ненадолго.

147

Самые умные ещё и вставляют малозаметные указания на понимание истинной сути дела. Напр., так делал М. И. Белов — см. Прилож. 1, сноски 5, 12, а также 4–11.

148

Берлин П. А. Сталин под автоцензурой // Социалистич. вестник, 1951, № 11 (648).

149

В том же году анаулов пытался вновь объясачить Стадухин, прибывший на Анадырь по Анюю, но взять с них было уже нечего, и он стал их просто уничтожать. Узнав про это, Дежнев, человек отнюдь не мягкий и не добрый (см. статью «Характер освоения Сибири» в книге 4–11), всё же возмутился: «И яз, Семейка, с товарищы пришел к тому Анаульскому острошку к нему, Михайлу, с товарищы и стал ему говорить, что делает он негораздо, побивает иноземцов без розбору. И он, Михайло, говорил, то де люди неясашные…» [РАЭ, с. 134]. Видимо, Стадухин вовсе не считал за людей тех, кто не мог уплатить ясак. (После походов Стадухина никаких сведений об анаулах нет. Анаулы «за непокорность были совершенно истреблены» [Сгибнев, 1869, № 4, с. 67, 69].) Стадухин стал преследовать Дежнева, и тот был вынужден скрываться. Он был тогда беднее Стадухина и рядовой казак, поэтому не мог рассчитывать, что спутники примут его сторону, и предпочел уйти на Пенжину.

Стадухин и Дежнев донесли друг на друга, и в 1656 году из Якутска был направлен приказчиком в Анадырское ясачное зимовье стрелецкий сотник Амос Михайлов с грозным предписанием «ни на какие службы не посылать» ни самого Дежнева, ни его людей, прежде строгого «розыску» [Оглоблин, с. 261], что означало пытку. Дежнев, принявший у себя многих беглых, сильно рисковал, однако Амос до Анадырского зимовья ехал очень долго и не доехал. По новому наказу вместо него прибыл Курбат Иванов и о розыске речи не вёл [Белов, 1948, с. 105]. Дело, как водится, замяли.

150

На 17 тыс. 349 руб. соболей и моржовой кости. Для сравнения: Россия ежегодно платила крымскому хану ок. 25 тыс. руб. дани, дабы обезопасить свои южные земли от набегов, что не всегда срабатывало [Нефёдов, с. 9]. Плата в Крым шла, в основном, моржовой костью [Белов, 1948, с. 68–69].

151

Не считая выдач хлеба, овса и соли. Сам же Дежнёв утверждал, что платил по 150 руб. на снаряжение каждого участника каждого своего похода. Видимо, он преувеличивал, но всё равно очевидно, что к середине жизни он был достаточно богат.

152

Часто её называли яхтой, так как она шла под флагом Санкт-Петербургского яхт-клуба. Он изображен на обложке книги, а на снимке «Зари» видно окрашенное поле флага вверху у шнура. Утверждение, что «Заря» несла флаг Невского яхт-клуба [Матисен с. 63], неверно: последний имел тоже прямой голубой крест на белом поле, но поле его всюду белое, лишь вверху у шнура — герб. Кстати, Невский яхт-клуб был речным.

153

С. М. Успенский. На пределе жизни. Экспедиция на остров Беннета. М., 1959, с. 119.

154

Видимо, этот абзац (Вокруг света, 1991, № 1, с. 36) мне удался: его не раз цитировали, приписав, однако, зоологу А. А. Бялыницкому-Бируле (он не написал про РПЭ ничего, кроме сухого отчёта в «Известиях АН», и вообше не писал художественных текстов).

155

«Заря» первоначально являла собой барк (3 мачты, 2 передние — с реями для прямых парусов), упроченный для полярного плавания. После снятия реев с грот-мачты (ввиду нехватки матросов) она стала шхуной-барком, или баркентиной (Колчак А. В. Русская полярная экспедиция 1900–1902 гг. // Источник. Прилож. к историч. журналу «Родина», 1997, № 3 (28), с. 76). На Колчака она произвела «очень симпатичное впечатление» (там же). Часто её называли яхтой (лишь за её флаг) или просто шхуной, что неточно.

156

Бруснев М. И. Отчёт начальника экспедиции на Ново-Сибирские острова для оказания помощи барону Толлю // Известия Имп. АН, т. 20, № 5, 1904, с. 172–173.

157

Колчак А. В. Автобиография // Грани, 1992, № 165, с. 131.

158

Колчак А. В. Последняя экспедиция на остров Беннетта, снаряжённая Академией Наук для поисков барона Толля // Известия РГО, т. 42, 1906, с. 501–502.

159

Это породило легенды у пишущих. Например: «нередко приходилось добираться с вельбота до берега по ледяной воде вплавь» (Черкашин Н. А. Адмирал Колчак. Диктатор поневоле. М., 2005, с. 101). На самом деле вельбот скребёт килем дно при глубине по колено; а Колчак, оказавшись однажды в ледяной воде целиком на несколько секунд, уже потерял сознание от холодового шока (см. далее).

160

Однажды «около суток нам пришлось высидеть среди хаотически нагромождённых глыб льда, благодаря шторму с густым снегом, ничего не видя кругом себя и слыша только грохот напирающего льда, от напора которого наш торос выказывал время от времени желание развалиться» (Колчак, Доклад 1906 г., с. 505).

161

Разговор описан у Бегичева [Бегичев, с. 37].

162

Колчак А. В. Сообщение о вспомогательной экспедиции для розысков бар. Толя (реферат) // Известия Восточно-Сибир. Отдела Имп. РГО, т. 35, № 1. Иркутск, 1904.

163

«Фотография снята А. А. Бялыницким-Бирулей 31 VIII 1903 г.» (Колчак, «Лёд…», табл. VI-2). Но Бируля побывал там годом раньше, а был ли в 1903 г. фотоаппарат у Бруснева, неясно.

164

Допрос Колчака. Л., 1925, с. 8.

165

Это не протокол, а невычитанная стенограмма, расшифрованная уже после гибели адмирала. Подписанные им протоколы опубликованы (Отечеств, архивы, 1994, №№ 5, 6), ошибок там нет, но протоколы очень кратки, и тема частей острова вообще отсутствует.

166

Склонение компаса сам же Колчак и определил ещё год назад, когда «Заря» была немного восточнее. Мог теперь и уточнить склонение для мыса Высокого, если ему удалось наблюдать близ него Солнце в полдень, но сведений об этом нет.

167

А. В. Колчак. Лёд Карского и Сибирского морей. СПб., 1909, с. 143.

168

Геолог Д. С. Сороков, который, вместе с геологом Д. А. Вольновым (и в отличие от Успенского), сумел упомянуть Колчака [Вольнов, Сороков, 1961].

169

Второй съезд РСДРП. Июль-август 1903 года. Протоколы. М., 1959, с. 307. Оба они, как и многие на съезде, были эмигрантами и получили «мандаты» (письма от друзей, социал-демократов из России) почтой.

170

Приведено как яркий пример обычного у писателей отношения к теме — равнодушие к реалиям, вплоть до нелепости.

171

«Склада пищи не оказалось» — отметил он в иркутском докладе (В Географическом обществе // Восточное обозрение. Иркутск, 1904, № 57, с. 2). О том же писал он из Иркутска в Полярную комиссию, особо отметив фразу «Имеем во всём достаток» [Синюков, с. 185].

172

«Думается, что… запасов в течение августа не готовили, и мясо убитых на льду медведей не перенесли на берег, а взяли только шкуры, всё в расчёте на осеннюю оленью охоту…» (Колчак А. В. Последняя экспедиция…, с. 517). О том же писал Бруснев, а много позже и Бегичев. Полярная комиссия официально признала причиной гибели группы Толля именно голод (официальная версия изложена в Прилож. к Прологу и Повести, п. 1).

173

Старокадомский Л. М. Экспедиция Северного ледовитого океана. М.-Л., 1946, с. 188. При чтении книги видно, что полярники, искавшие коллекции Толля, пользовались не отчётами Колчака (их, как видно, на борту не было), а его подробными устными указаниями. Они отплыли из Владивостока в восточную Арктику на ледоколах «Таймыр» и «Вайгач», а Колчак возвратился поездом в Петербург по вызову морского министра.

174

Измерен мною по снимку в статье Успенского, где на банке лежит спичечный коробок. Сам Успенский дал другое значение: 25x25 см (Успенский С. М. По следам прошлого на о. Беннета // Летопись Севера, т. 3. М., 1962, с. 281), т. е. 15,6 л; но он часто бывал неточен.

175

А. В. Колчак. Лёд Карского и Сибирского морей. СПб., 1909, с. 133.

176

И. В. Родионов. В поисках барона Толля // Иркутские губерн. ведомости. 1904, № 3673, с. 3 (статья записана со слов Колчака).

177

Снятие запрета на имя Колчака и даже его возвеличение ничего в этом вопросе не изменило, и в комментарии штатных историков (к письму президента АН, 1905 г.) читаем: «Достигнув о-ва Беннета в районе мыса Преображения, спасательная партия обнаружила бутылку с записками Э. В. Толля и его товарищей, а несколько дальше — ящик с кратким отчётом» (Источник, 1997, № 3, с. 97). Как видим, имени Колчака нет, нет ни мыса Эмма, ни избушки. Та же путаница, но гораздо длиннее, — у Н. А. Черкашина [2005], на с. 102.

178

Колчак А. В. Предварительный отчёт начальника экспедиции на землю Беннетт для оказания помощи барону Толлю // Известия Имп. АН, т. 20, № 5, 1904, с. 155.

179

Солнце впервые восходит на острове Беннета 15 февр. И в последний раз 28 окт. (нов. стиля); полярный день длится с 21 апр. до 21 авг. Группа Толля покинула остров 8 ноября. Напомню, что Колчак мыслил в старом стиле, так что для него уход Толля произошёл 26 октября.

180

Бруснев М. И. Отчёт начальника экспедиции на Ново-Сибирские острова для оказания помощи барону Толлю // Изв. АН, т. 20, 1904, с. 193.

181

Виттенбург П. В. Жизнь и научная деятельность Э. В. Толля. М., 1960, с. 185.

182

Дроков С. В. Полярный исследователь Александр Колчак // Северные просторы, 1989, № 6. Это цитата из рукописи, опубликованной позже (Колчак А. В. Русская…, с. 80–81).

183

Toll Е. Die Russische Polarfahrt der «Sarja». Berlin, 1909, S. 199, 309. Все ссылки на дневник Толля взяты отсюда, так как русский перевод (1959) негоден. Переводчица не всюду поняла смысл, а редактор, видимо, в текст не вникал и ограничился изъятием половины упоминаний Колчака. В итоге, например, матрос «Зари» Семен Евстифеев, сумской помор, прежде служивший простым матросом в военном и промысловом флоте, выставлен как переводчик скандинавских саг — спутаны Sage (сказание) и Gage (зарплата). (Ещё несколько примеров см.: Чайковский Ю. В. Почему погиб…, с. 10.)

184

Например, машинист Эдуард Огрин писал стихи и поставил новогодний спектакль; рулевой Сергей Толстов заменял (наряду с Колчаком) священника.

185

Для него Толстов сделал из проволоки и бумаги отличную рождественскую ёлку, искусно украшенную Евстифеевым и Расторгуевым.

186

«Заря» стоила 36 тыс. руб. И потребовала ещё столько же на ремонт и переустройство [Синюков, с. 262]. Ещё в Петербурге «Заря» имела течь вдвое выше нормы, а на третий год текла катастрофически. Она имела лицензию на 3 года плаванья и к концу их, в самом деле, развалилась. «Фрам» при почти том же водоизмещении стоил вдвое дороже и имел осадку на фут меньше, притом садился центром днища, а «Заря» — транцем, отчего не могла сойти с мели задним ходом, требуя разворота посредством многократного завоза якоря. Это стало решающим: пройти мыс Челюскин в первую навигацию не удалось.

187

Колчак. Русская полярная…, с. 76.

188

На жалованье спутникам Нансен отвёл 46 тыс. крон [Nansen, с. 47], т. е. втрое меньше, чем Толль (67 тыс. руб.; рубль стоил тогда 2 норвежских кроны), хотя полные стоимости обеих экспедиций приблизительно равны.

189

Болотников Н. Я. Василий Железников — рулевой «Зари» // Водный транспорт, 6.02.1960, с. 4.

190

Там же.

191

Этой фразе Колчака (Колчак, Русская…, с. 85) не повезло особенно — писатель Н. А. Черкашин, капитан I ранга, «процитировал» её так: на второй зимовке, «как и во время первой зимовки, жизнь на „Заре“, во многом благодаря лейтенанту Коломейцову, была подчинена твёрдому корабельному распорядку… Коломейцов с горечью отмечал в своём дневнике, что Колчак „на всякую работу, не имеющую прямого отношения к судну, смотрит как на неизбежное зло“» [Черкашин, с. 96]. Добавлю: Коломейцев навсегда покинул «Зарю» ещё на первой зимовке.

192

Географ Дмитрий Анучин едко назвал Нансена (в предисловии к переводу его книги) выдающимся спортсменом.

193

Коломейцев Н. Н. Начало русской северо-полярной экспедиции, снаряжённой Академией Наук под начальством бар. Толля (реферат) // Изв. Вост. — Сибир. Отдела РГО, т. 32, № 1–2. Иркутск, 1901, с. 54–55. Поясню: Нансен весной 1895 г. покинул вмёрзший в лёд «Фрам», передав руководство экспедицией командиру шхуны, и отправился к Северному полюсу вдвоём с лейтенантом Иогансеном (Юхансеном).

194

Пинхенсон Д. М. Проблема Северного морского пути в эпоху капитализма. (История открытия и освоения Северного морского пути, т. 2.). Л., 1962, с. 435..

195

Нулин Г. Плаванье Э. В. Толля на яхте «Заря» // Морской флот, 1983, № 8.

196

Эти меры реализовал в навигацию 1901 года новый командир «Зари» Ф. А. Матисен: на стоянках пар держали дровами, а судно вели (на угле) с самой экономичной (в пудах угля на милю) скоростью.

197

Подробнее см. 4–4. Кстати, Бируля, вдохновенно описывая безумное избиение медведей и избегая писать о людях, едва упомянул конфликт: «От безделья начались у нас и скандалы:… начальник и командир… вконец разладились, и командир собрался уезжать от нас». После двух безуспешных попыток уйти на Хатангу «на судне он оставаться не мог, так как обязанности командира стал уже исполнять другой офицер, вместе с тем занять подчиненное положение он тоже не хотел. Наконец, он сам решился идти… в Енисейскую губу» (Сухова Н. Г. (публикация). А. А. Бялыницкий-Бируля: письма из Русской полярной экспедиции // Историко-биол. исслед. 2014, т. 6, № 1, с. 93–94). Ни одно имя нигде им не названо. — Примеч. 2015 года.

198

РПЭ пользовалась картами Челюскина и X. Лаптева, в этом месте совершенно ложными и, вероятно, начерченными без съёмки — см. Прилож. 7 к очерку 4.

199

Что подробно описано в статье (Чайковский. Почему погиб Эдуард Толль). То же самое признал, например, писатель Н. А. Черкашин, приведя большую выдержку на эту тему из моего очерка «Гранит во льдах» [Черкашин, с. 86–87].

200

Формально экспедиция Толля копировала этим экспедицию Нансена, однако на «Фраме» при трёх офицерских должностях фактически было шесть морских офицеров, знал морское дело и сам Нансен, так что при нужде вахтенных начальников могло быть много.

201

Коломейцев Н. Н. Отчёт о санных поездках и об устройстве угольного склада на острове Кузькин (порт Диксон) // Изв. АН, т. 15, 1901, № 5, с. 506.

202

Иванов Д. Л. Начало русской северо-полярной экспедиции, снаряжённой Академией Наук под начальством бар. Толя (реферат доклада лейтенанта Н. Н. Коломейцева) // Известия Восточно-Сибирского отдела РГО (Иркутск), т. 32, № 1–2, 1901, с. 55.

203

Он провожал уходивших, чтобы те кормились с его нарты первые 200 км. Замечу, что, по Сарычеву, путь на собаках без пополнения припасов равен всего 200 вёрст [Сарычев, с 99], а Коломейцеву предстояло более семисот.

204

Коломейцев Н. Н. Русская полярная экспедиция под начальством барона Толля // Изв. РГО, 1902, т. 38, вып. 3, с. 358, 359, 363.

205

Стахевич М. С. Полярная экспедиция лейтенанта А. В. Колчака в 1903 году. Прага, 1933, с. 6.

206

Старокадомский Л. М. Открытие новых земель в Северном Ледовитом океане // Морской сб., 1915, № 1.

207

Визе В. Ю. Третья высокоширотная экспедиция на «Садко» 1937 года // Проблемы Арктики, 1938, № 1, с. 75.

208

На «Заре» Зееберг определялся точнее офицеров, но тут долготу избушки измерил с ошибкой в полградуса — видимо, не имел условий для нормальных наблюдений. (В последнем письме Толль указывал на постоянные туманы; назвав пролётных птиц, он добавил: «Вследствие туманов земли, откуда прилетели эти птицы, так же не видно было как и во время прошлой навигации Земли Санникова» [Синюков, с. 171].)

209

Бялыницкий-Бируля А. А. Отчёт зоолога Экспедиции о пребывании и научных работах на острове Новой Сибири летом 1902 г. // Изв. АН, т. 18, серия 5, 1903, № 3, с. 95.

210

Колчак А. В. Лёд…, с. 101, 166–168.

211

Не в смысле «такого мощного», а в смысле «такого по строению» — Ю. Ч.

212

Попов И. И. Забытые иркутские страницы. Иркутск, 1989, с. 227.

213

Глава рода якутов (официально — староста), выехавших навстречу спасателям к морю.

214

Положением 1892 г. «кочевые инородцы», в стойбище которых было не менее 15 семей, имели некий вид национальной автономии: своё родовое управление «из старосты и одного или двух помощников его из числа почётных и лучших родовичей. Староста или избирается, или наследует своё звание, по обычаю» (Тине Г. К. // АР-1, с. 53). Дела русских ведал полицейский исправник, он же надзирал за ссыльными.

215

Губский М. Ф. Ссылка // Энц. словарь Брокгауз-Ефрон, полутом 61, СПб., 1900, с. 381.

216

Ногин В. П. На полюсе холода. М.-П., 1923, с. 7–12. Основная масса детей им не упомянута.

217

См.: Казарян П. Л. Верхоянская политическая ссылка 1861–1903 гг. Якутск, 1989.

218

Памяти А. Д. Поляка // Каторга и ссылка (журнал), 1929, № 11 (60), с. 160.

219

Валентину Бианки (отцу писателя) он сообщал: «с береговых высот я видел во все стороны открытое море» [Синюков, с. 184]. Однако в весьма плотном распорядке его пребывания на острове нет времени на столь дальний обход. Видеть море во все стороны, кроме юго-запада, заслонённого горой Де-Лонга, он (или кто-то, им посланный) мог с высоты ледового купола. Оттуда виден и мыс Надежды. Юго-западный горизонт он видел, когда искал бутылку.

220

Колчак А. В. Русская полярная экспедиция // Источник, 1997, № 3, с. 75.

221

Константин Романов (вел. князь, президент Академии наук).

222

Попов И. И. Прошлое и пережитое. Л., 1924. Ч. 2. Сибирь и эмиграция.

223

Любезно сообщено мне архивистом С. В. Дроковым

224

Попов И. И., 1924, с. 267.

225

Уже после выхода первого издания мне стала известна чеканная (и более общая) фраза Колчака на сей счёт: «военная сила, проигравшая войну, проиграла ее до начала военных действий», причём «Вопроса о подготовке к войне не было вовсе» [Дроков, 2009, с. 425]. Примеч. 2015 г.

226

Коломейцев, Колчак и Матисен награждены орденом св. Владимира IV степени приказом по Морскому ведомству от 3 (16) дек. 1903 г. за участие в плавании с Толлем. За свой поход Колчак как офицер не получил ничего, зато РГО наградило его в 1906 г. Большой Константиновской медалью именно за этот поход.

227

Газета «Восточное обозрение», 1904, 29 фев., с. 2.

228

Будберг А. П. Дневник белогвардейца. М., 1929, с. 275.

229

Троцкий Л. Д. Моя жизнь. Том 2. М., 1990, с. 144.

230

Грубого и неумелого Константина Сахарова, вместо Дитерихса, который настаивал на сдаче Омска, дабы войскам уйти за Иртыш и иметь его естественной линией обороны. Впрочем, Иртыш вскоре встал и большой пользы принести не мог.

231

Разговор по прямому проводу министра внутренних дел Пепеляева с адмиралом Колчаком // Последние дни колчаковщины. Сб. документов. Центрархив. М.-Л., 1926, с. 134.

232

Текст «Чешского меморандума» и ответов Колчака см. там же, с. 112–116.

233

Чехословацкий корпус создан в начале 1918 г. (до 60 тыс. чел.) и сыграл огромную роль, но в конце года, когда его возглавил чешский ген. Ян Сыровы, ушёл с фронта. Польская дивизия (до 13 тыс. чел., командир: полк. рус. службы Казимир Румша) создана в начале 1919 г., и один её полк (уланы) немного воевал тогда с красными. Румша звал к борьбе с красными [Dyboski, s. Ill], но не имел сильной поддержки ни в дивизии, ни в Польше. Корпус и дивизия охраняли жел. дорогу и грабили, а отряды дивизии не раз подавляли антиколчаковские мятежи. В бои с красными дивизия вступила в дек. 1919 г., став (по приказу союзного командования) в хвосте отступавших белых. В янв. 1920 г. осн. часть поляков сдалась красным, лишь Румша с тысячей человек прорвался в Харбин, и в августе они уже воевали с красными в Польше.

234

Из письма А. В. Сыробоярского к Сыровы, янв. 1920: «Грустно было провожать их уходившие на восток эшелоны, перегруженные не столько боевым имуществом, но более всего так наз. военной добычей. Везлась мебель, экипажи, коляски, громадные моторные лодки, медь, железо, станки и др.» // [Еленевский, № 3, с. 12].

235

Книпер (Тимирёва) А. В. Фрагменты воспоминаний. // Минувшее. Вып. I. М., 1990, с. 140.

236

Еленевский С. С. Трагедия белой борьбы в Сибири // Часовой, 1980, № 2, с. 10.

237

Последние дни колчаковщины, с. 158–160.

238

См.: Мельгунов С. П. Трагедия адмирала Колчака, Часть 3, т. 2, гл. 4, Отступающая армия.

239

Описано в гневном письме уцелевшего польского офицера к генералу Сыровы, опубликованном в статье [Еленевский, № 3] на с. 13. Перепечатано: [Черкашин, с. 305–306]. Как это обычно, в ответ Сыровы заявлял, что план эвакуации был свёрстан ещё в августе. Знали бы наши властные лжецы, что повторяют подлый приём главаря бежавших! — Примеч. 2014 г.

240

В письме видим: «Вы жестоко ошибаетесь, генерал, если думаете, что… безнаказанно уйдёте из Сибири. Нет, генерал, армии погибли, но славянская Россия, Польша и Сербия будут вечно жить и проклинать убийцу возрождения славянского дела».

241

Как глупая и даже преступная политика украинских властей нисколько не снимает вины с России за ту кровавую кашу, что она учинила в 2014 году в Донбассе. И украинцы тоже нам этого не забудут. Вспоминаются слова Александра Ивановича Герцена, что ему стыдно быть русским (сказаны в ответ на патриотический восторг русского общества при подавлении польского восстания 1863 г.) — Примеч. 2014 г.

242

Урланис Б. Ц. Войны и народонаселение Европы. М., 1960, ч. 2, гл. 3, п. 3. Вместе с умершими от ран и полными инвалидами получим около 400 тысяч.

243

Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем (так именовался карательный орган большевиков). Числа её жертв никто не знает, но даже низшая оценка равна 250 тыс. [Andrew, Mitrokhin, р. 28]. Есть оценка вдвое выше: Rummel R. J. Lethal politics… Transaction Publishers, NJ, 1990, p. 39. Часть жертв ВЧК составили вооружённые бандиты, однако мирных жителей было много больше.

244

Остров Колчак (на советских картах до 2005 г. включительно — о-в Расторгуева), 76 ° с. ш., 97 ° в. д., на юго-западе Таймырского залива, отделен от Таймыра проливом Расторгуева. Длина 24 км, ширина 7 км. Берега скалисты, покрыт болотистой тундрой. В феврале 1901 г. Коломейцевым в ходе похода «в никуда» был открыт и назван только мыс Колчака, а остров был идентифицирован в июне. Колчак на него не ступал, но видел его северную часть (мыс Колчака, вскоре, в 1906 г., самим же Колчаком переименованный в память о погибшем при Цусиме друге, лейтенанте Константине Случевском младшем) в мае 1901 г., в ходе экскурсии с Толлем на северо-запад Таймыра, той самой, где оба едва не погибли. Ныне на мысе Случевского стоит знак с бюстом Колчака (примеч. 2014 г.).

245

Всего их было две, у одной был нервный срыв, она порвала стенограмму и бежала из города, клочья не всюду поддались расшифровке (Подлинные протоколы допросов адмирала А. В. Колчака и А. В. Тимирёвой / публикация С. В. Дрокова // Отечеств, архивы, 1994, № 5, с. 87.)

246

Колчак Р. А. Адмирал Колчак, его род и семья. Окончание // Военно-историч. вестник, № 16. Париж, 1960.

247

Зато он подробнейшим образом описал предполагаемую турецкую родословную Колчаков. Согласно семейному преданию, прапрадедом адмирала был Махмет-бей Колчак, сын турецкого генерала Илиаса Колчак-паши (оба попали в русский плен в 1739 г., при Анне Иоанновне, но отец был отпущен в Турцию). По документам известно лишь, что прадед адмирала Лукьян Колчак был сотником (казачьим офицером, равным поручику) Бугского казачьего войска (при его учреждении в 1803 г.) и помещиком в Херсонской губ. Возможно, он был сыном Махмет-бея, но, вернее, что он был из половцев. См. Дроков С. В., Коновалова О. В. К истории рода адмирала Колчака // Отечественные архивы, 1992, № 5.

248

Чайковский Ю. В. Гранит во льдах. Часть 2. Флотоводец в болоте // Вокруг света. 1991, № 2. От публикации полного текста части 2 (тоже размером с повесть) пришлось отказаться, поскольку ныне требуется гораздо большее владение документами, чем двадцать лет назад, а мне уже нужная для этого работа не по силам.

249

Междуведомственный комитет Северного морского пути утверждён Колчаком 25 апреля 1919 г. при министерстве торговли и промышленности [Марголин, 1949, с. 157]. Возглавил дело Степан Востротин, работавший с этой идеей давно, спутник Виггинса и Нансена (Востротин С. В. Северный морской путь // АР-2, с. 561–616). Прошёл один караван Архангельск — Омск и один обратно (Использование интервентами Северного морского пути / Шепелева Т. В. (сост. и ввод, статья) // Красный архив, 1941, № 1).

250

Русских Г. Возвращение адмирала // Литературная газета, 2004, № 50, с. 5.

251

Даже день рождения спутан: «4 ноября, в Казанскую, было 130-летие со дня рождения Александра Васильевича Колчака и — возвращение адмирала. Но уже в меди». На самом деле праздник Казанской иконы Божьей Матери отмечают 4 ноября по новому стилю, а Колчак родился 4 ноября 1874 г. по старому — см. фотокопию метрического свидетельства [Синюков, с. 15].

252

Два её замечательных портрета и снимок её с сыном и внуком разыскал и опубликовал Н. А. Черкашин (см. его книгу). Это столь отрадно, что трудно даже сердиться на него за изъяны в тексте самой книги.

253

На ледокольных транспортах «Таймыр» и «Вайгач», шла из Владивостока в Архангельск. Её описание (с упоминанием Колчака!) см.: Старокадомский Л. М. Экспедиция Северного ледовитого океана. М.-Л., 1946. «Вайгачом» поначалу командовал Колчак.

254

С 1933 г. мыс Медвежий. О номинации этого мыса Бегичевым см. с. 279–280..

255

ВИЕТ, 1991, № 1 (4–2), с собственным списком литературы

256

В беседе со мною (апрель 1990 г.) С. М. Успенский выразил уверенность в том, что домик строили охотники, так как получилась «чисто якутская постройка». Тема моей статьи его, по-видимому, не заинтересовала.

257

Поразительный поход Колчака заслуживает отдельного очерка: «Спасательная экспедиция, посланная к Э. В. Толлю и его спутникам, по праву должна войти в арктическую летопись как одно из самых мужественных и рискованных предприятий» [8, с. 73]. К сожалению, имена Колчака и его спутников при этой и подобных оценках обычно не называются. О Колчаке и его помощнике по спасательному походу боцмане Н. А. Бегичеве упомянул П. В. Виттенбург [9, с. 325–330], сам поход подробно описан в биографии Бегичева (но книга содержит клевету, например, Колчак якобы хотел отсидеться на Новой Сибири: «…кто нас сможет проверить?» [10, с. 83]). В капитальной сводке [11] командир похода назван просто «офицером», но Колчак упомянут как офицер «Зари» и командир «Вайгача». Правда восстановлена лишь статьей [12]. Два отчета Колчака прямо процитированы в [13], тогда как другие труды в течение полувека либо игнорировали его имя, либо упоминали анонимно («Отчет…», «Лед…» [1]). В справочнике [14] неожиданно читаем: «Софии мыс, юго-восточная оконечность о. Беннетта. Назван гидрографом А. В. Колчаком по имени его невесты Софии Федоровны Омировой». Выражая уважение к тем, кто тихо вставлял в тексты такие сведения, призывая издать полный и точный перевод дневника Толля [15] и лежащие в архивах дневники Колчака, не будем судить строго тех, кто деформировал истину. Вспомним, сколь многие полярники угодили в сталинские лагеря, в частности Виттенбург и почти все участники экспедиции на ледокольном пароходе «Садко», посетившем о-в Беннета в 1937 г. (о ней см. [16]). Однако необходимо напомнить, что о-в Колчак в Карском море (76° с.ш., 97° в.д.) должен обрести свое подлинное название (с 1937 г. его обозначают как о-в Расторгуева, хотя в Карском море есть другой остров, действительно названный в честь каюра РПЭ Степана Расторгуева). Очерк о походе Колчака на о. Беннета см. [17].

258

Расход этот был для Академии непосилен: доставка баржи на о-в Котельный обошлась бы как минимум в 75 тыс. руб., притом сверх кредита в 180 тыс. руб., отпущенного казной на РПЭ (11, с. 430, 440], при годовом бюджете Академии в 240 тыс. руб. Вообще РПЭ финансировалась скромно: «Заря» была куплена всего за 60 тыс. руб. [10, с. 72], тогда как «Фрам» Ф. Нансена при тех же размерах стоил 150 тыс. руб. [1, с. 72]. Толль и сам понимал, что второй склад может не состояться [9, с. 117], так что шел на риск срыва РПЭ сознательно. Вероятно, он хотел, поставив экспедицию в безвыходное положение, вынудить Академию к изысканию денег, но Академия предложила ему сократить круг работ, т. е. отказаться от поисков земли Санникова.

259

В частности, изменил пунктуацию, выдавшую «немецкий акцент», и опустил слово «четверг», позволяющее узнать, что записка датирована новым стилем. Как ни странно, у этого жанра нашелся страстный защитник — популяризатор Ф. Моуэт (F. Mowat) в книге «Следы на снегу». Знакомя нас с воспоминаниями почти забытого полярника С. Хирна (S. Неагпе), он, по собственному признанию, «чрезвычайно вольно обошелся с текстом оригинала», чтобы «облегчить» знакомство с ним. По-моему, смешивать подлинный текст героя с популярным очерком о нем (жанр тоже нужный) может лишь тот, кто лишен исторического чутья и такта. Такие издания обслуживают лишь туристический интерес и создают иллюзию знакомства с прошлым.

260

Более общую мысль о роли историка для связи с миром идей см.: Чайковский Ю. В. Наука без истории — ремесло убогое // Химия и жизнь, 1992, № 10. — Примеч. 2015 г.

261

Две греческих (III и I века до н. э.) и две из Хорезма (не датированы) [Марков, 1949].

262

Их перечень см., например, у Л. С. Берга [Берг, 1949, с. 96–98].

263

Но не Полярная звезда, видная в зените только на самом Полюсе.

264

Исаак Масса (1587–1635) в 13 лет стал учеником русского купца в Антверпене, был увезен им в Москву, овладел русским языком свободно и стал собирать сведения о России. Затем сам стал купцом. В 1609 г., т. е. в разгар Смуты, смог уехать через Архангельск на родину, будучи всего 22-х лет отроду, но уже обладая солидным материалом. В 1612 г., издав на родине две статьи о России, он вернулся в Москву в качестве посланника Генеральных Штатов. Подробнее о нем см. в сб. [Голландцы…], а также в послесловии к книге: Масса И., Петрей П. О начале войн и смут в Московии. М., 1997.

265

У Пёрчеса — «капитан Лука» [Purchas, т. 13, с. 191].

266

В устье Обь «считается несудоходной», и «местные жители и русские не хотят, чтобы мы туда ехали» [Алексеев, 1941, с 216].

267

В 1610 г. прибыл из Голландии, утверждал, что — как дипломат. Крещен в православие, сослан из Москвы в Тобольск в 1614 г. Подлинные имя и причина ссылки неизвестны. Был весьма активен и неуживчив (см. справку о нем: [Миллер, т. 2, с. 555–556]). Гергард Миллер полагал, что Савва имел в виду путешествие Генри Гудзона к Новой Земле в 1608 г. (там же, с. 25).

268

«Полпяты» означало четыре с половиной.

269

Поразительно: на это единственное место (РИБ, стл. 1094–1095) ссылались как на реальное бытие заставы (напр., [Буцинский, с. 48–49]). См., напр., главу «Конец поморской вольницы» в книге [Белов, 1969].

270

Это было в Москве очевидно, поскольку со времен царя Федора Иоанновича все западные послы (в том числе голландские [Голландцы…, с. 44]) просили только дозволения следовать из Архангельска в Ярославль, а далее по Волге и Каспию. Последняя попытка (расспросы в Пустозерске в 1610 г.) ясно дала понять англичанам, что торговые плавания на восток невозможны физически, и что просить не о чем.

271

Мой благожелательный и квалифицированный критик усомнился, что это возможно — слишком-де много разных хранилищ и документов в них [Михайлов]. Снова просмотрев то, что он советовал, могу лишь повторить: видимо, возможно. Хотя, разумеется, что-то где-то еще может лежать, ожидая внимательного архивиста. Если да, то самое для нашей темы интересное — подоплека окончательного запрета волока.

272

В ходе Смуты была начисто израсходована царская казна, так что само существование государства зависело от привоза звонкой монеты через Архангельск. Снижать привлекательность Севера для западных купцов было бы для России самоубийственно.

273

Тема отсутствует в переписке с иноземцами. Голландский деятель Николай Витзен, собрав через 45 лет (1664 г.) в Москве сведения о северной и восточной торговле, сообщал о Ямальском волоке как о существующем [Овсянников, Ясински, с. 382–383].

274

Энцы («немирная самоядь»), кочуя в низовьях Енисея, мигрировали тогда к южной части Таймыра; нганасаны же еще формировались как южнотаймырский этнос, и данный термин применен условно. Оба народа принадлежат к самодийской группе.

275

В самом раскопе их было, как минимум, два: в его центре «комки, а местами целые пласты слежавшегося и перегнившего меха» [ИПРАМ, с. 14]; а на северо-восточном краю раскопа «оказался „склад“ пушнины», отличной от сгнившей массы (с. 15).

276

Напомню, что основным доводом в пользу северного пути было утверждение о невозможности в те годы плыть с Хатанги.

277

Окладников встретил на острове Фаддея трех медведей, медведицу и медвежонка, «которые чувствовали себя здесь полными хозяевами» [ИПРАМ, с. 10]. В таких группах 3 самца обычны, но бывает и 7 самцов (Жизнь животных, т. 6, М., 1971, с. 326). Группы самцов могут достигать 14 особей, совместно посещающих лежбища тюленей и моржей (Медведи. М., 1993, с. 452), а это уже действительно опасно очень.

278

Через 200 лет нганасаны говорили А. Ф. Миддендорфу, что боятся посещать северный Таймыр из-за агрессивности медвежьих стай [ИПРАМ, с. 27].

279

Изогнутый брус из ствола и части корня. Обычно для кокор использовалась ель как более прочная. К сожалению, рисунка или снимка кокоры в ИПРАМ нет, как и многих других находок.

280

Балязин В. Н. Мученица Евдокия и великомученик Степан. Глава в книге: Балязин В. Н. Неофициальная история России. Петр Великий. М., 2007.

281

Напр.: «1 марта разстрига Демид (епископ Досифей — Ю. Ч.) в застенке подымай и с виски сказал: о возмутительных письмах, что у Степана Глебова, не ведает и с ним не советовал; царицу поминал (в церковных службах в качестве царицы — Ю. Ч.) так же, как и другие, в том виноват» [Устрялов, 1859, с. 214].

282

Напр.: «Корб рассказывает, что при нем царь приказал [ок. 1699 г.] сечь крестьянина, не признававшегося в укрывательстве беглого, с головы до пяток ужасной суковатой ветвью, но изувеченный крестьянин продолжал упираться» [Тимофеев, с. 90].

283

Это доклад правительству Голландии. В других изданиях Валишевский приводил иной документ, где Петр писал иностранным послам, что Алексей «исповедался и причастился Св. Тайн и нас к себе просил, к которому мы, презрев все досады его, со всеми… министрами и сенаторами пришли, и он чистое исповедание нам принес и у нас в том прощения просил, которое мы ему по христианской и родительской должности и дали, и тако от сего июня 26, около 6 ч. пополудни жизнь свою христиански окончил. Тело царевича, кроме того, было выставлено в течение трех дней, дабы каждый мог видеть его и убедиться, что он умер естественной смертью». Всё это опровергается документами.

284

Иоганн Ле Форт (не путать с Францем Лефортом, умершим в 1699 г). — Ю. Ч.

285

Отто Антон Плейер (Плеер), Густав Рабутин (Рабютэн) резиденты австр. империи в Петербурге. — Ю. Ч.

286

Якоб Де Би, голландский резидент. — Ю. Ч.

287

В одном следует дополнить Валишевского: Петр не дал на похороны сына ни копейки. Наоборот, награды палачам, включая имения с крестьянами, выданы из прежнего имущества царевича [Синицын, с. 259]. А пышные похороны Алексея целиком оплачены (по царскому указу!) из денег казненного Александра Кикина [Есипов, с. 113], что опровергает версию о «страдании отца», и без того достаточно наивную. — Ю. Ч.

288

Подобных частных сведений в литературе много — см., напр., [Клочков; Колесников; Швейковская], и все они подтверждают массовую убыль населения Севера вследствие политики царя. Однако мне не встречалось общих расчетов данного феномена.

289

Работы некоторых таких «историков» приведены в книге [Резников, 2012], но в ней тоже ссылки грешат произволом, и читатель должен проверять их и оценивать сам. Более того, уличив некоторых «историков» в неправде, Константин Юрьевич сам следует за ними. Так, он уверяет, что строительство Петербурга «на костях» — миф, уверяет на том наивном основании, что массовых скоплений костей там еще не найдено. Сведения о катастрофической смертности строителей Петербурга им даже не упомянуты.

290

Его вполне прояснил Василий Ключевский следующей цитатой из доношения Камер-коллегии: «за выключением из окладных книг написанных вдвое и втрое и за сущею пустотою» дворов «тех де подушных денег по окладам собрать сполна никоторым образом невозможно» [Ключевский, т. 4, с. 129].

291

Единственное в то время колесование во Франции (тяжкого убийцы, ок. 1715 г.) вызвало там общий протест. А казнь Глебова так изумила Запад, что о ней в Германии вышла брошюра — см. [Семевский, с. 131].

292

В защиту Петра I нужно сказать, что попытки он делал, пусть и странные. Так, в 1717 году был напечатан перевод Космологии X. Гюйгенса, он «был первой книгой, которая была переведена и опубликована в России». Замечательно, что вместо заказанных царем 1200 экз. директор типографии приказал отпечатать всего 30, но не был наказан, а сами эти экземпляры царь приказал отослать в Голландию. В 1724 он приказал напечатать ту же книгу снова. Эти метания были вызваны не только нравом Петра, но и резким неприятием новой науки окружением Петра (Кирсанов В. С. Избранные труды… М., 2010, с. 39–44). О странностях литературы той поры см. также [Валишевский, с. 463–470].

293

За неявку следовал приказ выпить «кубок большого орла» (1,5 литра). Одна дама, «находясь в последнем периоде беременности, не явилась на маскарадную процессию», за что ей велено было «выпить столько, сколько пили другие (беременные — Ю. Л.), причем в наказание в вино примешали водку». Она умоляла царицу спасти ее, «но Петр отказал наотрез. Несчастная родила мертвого младенца, который был посажен в спирт» [Синицын, с. 97]. Там же описаны веселья Петра на похоронах, им же вызванных.

294

Для справки: Петр «ложными обещаниями выманивает его [сына] в Россию, где его ждут пытки (Петр в застенке сам рвет у сына ногти)» [Анисимов, 1998, с. 30].

295

Ограничусь одним: «Так напр., Матвей Алексеевич Головин за то, что не хотел рядиться и мараться сажею, был раздет донага и преображен в демона на невском льду…, простудился, получил горячку и вскоре умер» [Семевский, с. 199].

296

Подробнее см.: [Волков С. В. // Феномен…, с. 184, 190].

297

Если при начале реформ Петра на его мануфактурах среди квалифицированных рабочих преобладали наёмные, то после него их там не было вовсе, а на горных заводах их было 1,7 % [Анисимов, 2009а, с. 258, 268]. Так что в петровскую эпоху «в системе крепостнической промышленности условий для развития капитализма (и, следовательно, для оформления класса буржуазии) не было» (там же, с. 270). Она сложилась до Петра, а как раз он «принял сторону своего дворянства» [Бродель, с. 460], целиком чиновного.

298

В годы юности Петра русские пришли еще и на Камчатку, но он тут ни при чем.

299

Мысль эта по сути религиозна. Даже церковный писатель Андрей Кураев, чуждый всякого фанатизма, тоже заявил недавно, что массовый террор есть пример благости божьей, свершаемой для будущего: «Андрей Кураев [в ответ на вопрос, как Бог допускает войны и террор] — То, что поначалу кажется полной катастрофой, может потом оказаться, что это может быть и некое благодеяние […] Может быть, даже и та страшная катастрофа 1917 года тоже она благо для нашей страны обернулась. Может быть. Но мы еще слишком близко к этому, для того чтобы оценить. Марина Королева [ведущая] — Я прям аж дар речи потеряла» («Эхо Москвы», 25.07.2014)

300

Greenpeace — международная экологическая организация. Аль-Каида — сверхрадикальная международная мусульманская террористическая организация.

301

Даже объявив однажды свою программу действий, она высказала лишь три отрицания. Вот главное: «Власть не должна делать того, что должен делать предприниматель». Верно, но это не программа.

302

Рукопись 1957 г., опубликована в журнале: Звезда, 1995, № 8.

303

«Наконец-то они получили срок!» — ликовала она осенью 2013 г. по радио, когда члены Greenpeace оказались в русской тюрьме за протест против разбойных нефтеразработок на арктическом шельфе.

304

Фраза: «Петр III и Павел I получили не опричнину, а табакерку в висок» изумляет: Юлия Леонидовна явно не знает, кто именно «получил», а искать лень. Ответ: никто. Первый был задушен слугами, второго разъяренные гвардейцы забили ногами и закололи. Табакерка — изящная версия для легковерных дам.

305

Тайный Приказ, узаконенные безнаказанные доносчики (фискалы), всевластие «гвардейской опричнины» и т. п.

306

Петр не скрывал корней своих методов: он прямо называл следствие, основанное на доносе и «искреннем» признании, инквизицией.

307

Если полагать Петра I Романовым. Сам он, видимо, в этом сомневался: «Говорят, что однажды, в пьяном чаду, Петр… крикнул будто бы, указывая на Ивана Мусина-Пушкина: „Этот хоть знает, что он моего отца сын. А я чей? Твой, что ли, Тихон Стрешнев?“» Тот, в испуге: «Батюшка, смилуйся! Что мне ответить? Ведь я не один был!!» [Валишевский, с. 5]. В самом деле, молва называла и иных отцов, включая даже патриарха Никона [Хьюз, с. 20]. Царь Алексей, познакомившись с юной Натальей, года три тянул со свадьбой, она же была воспитана не в тереме, а в семье западного настроя. Слухи о ее неверности ходили и ходят. Около 1950 г. в Москве говорили, что отцом Петра оказался грузинский царевич-изгнанник Ираклий (похож на него лицом) и что Сталин приказал уничтожить письма об этом, сказав: «Пэтра грузином дэлат нэ будэм». Если Петр I не был Романовым, то династия Романовых окончилась еще раньше: правнук его брата Ивана, младенец Иван Антонович, свергнут Елизаветой в 1741 г.

308

«Версия выглядит не очень убедительно — достаточно вспомнить сходство портретов и характеров Петра III и Павла I» [Михайлов, с. 49]. Уточню: на самом деле, вспомнить это необходимо, но отнюдь не достаточно. См. портреты.

309

Опубликована: 4–10. Здесь дана авторская редакция и исправлены мелкие ошибки.

310

Все даты даны по старому стилю

311

Самой большой в истории по длине положенной на карту линии берега и непрерывной длительности (10 лет). Но по числу людей, числу и размеру кораблей и общей длительности она сильно уступает Великой Западной экспедиции китайск. адмирала Чжэн Хэ в 1405–1423 гг. (Свет Я. М. За кормой сто тысяч ли. М., 1960; Мензис Г. 1421 год, когда Китай открыл мир. М., 2004. Первая книга более надёжна, вторая более подробна.)

312

Андреев А. И. [Рец. на сборник ЭБ] // Изв. Всес. Геогр. Общ., т. 75, 1943, № 2, с. 63

313

Подробнее см.: Чайковский Ю. В. История и прогноз // Вопросы философии, 2011, № 5

314

Например, Берг, с. 92; Скрынников Р. Г. Сибирская экспедиция Ермака. Новосибирск, 1982, с. 176. На самом деле Иван лишь отказал английскому послу в монополии на торговлю по этим рекам (а не в праве плавать туда) и притом лишь в устной беседе (СИРИО, т. 38, с. 96). Позже Скрынников писал совсем иначе. В последнее издание своей книги «Иван Грозный» (2005) Скрынников вставил, никак не оговорив, в параграф «Конец войны» следующую фразу: «Боярин Никита Романов и [дьяк] Андрей Щелкалов возражали против монополии англичан. Но царь отстранил их от переговоров и послал к [английскому послу Джерому] Боусу [бывшего опричника Богдана] Бельского с известием, что царь согласен со всеми требованиями королевы».

315

Единственная мера, реально сформулированная в акте царя Михаила — требование создать заставу на Ямальском волоке, выполнена не была, несмотря на несколько попыток.

316

Первая монография вышла 25 лет назад: Grove J. М. The Little ice age. London — N. Y., 1988

317

Болыииянов Д. Ю., Священников П. Н. и др. Изменения климата Арктики за последние 10 000 лет // Изв. Рус. Геогр. общ., 2002, вып. 1, с. 20–27

318

Соколов А. П. Северная экспедиция 1733–1743 года // Записки гидрография, департамента Морского министерства. Часть IX. СПб., 1851, с. 260. (Есть также отд. книга, 1851)

319

Еще Л. С. Берг отмечал, что плавания из пролива Маточкин Шар через Карское море к северной оконечности Ямала прекратились около 1580 г. из-за похолодания (Берг, с. 92).

320

Чайковский Ю. В. Остров Груланда и Северо-восточный проход, или сопоставим загадки // ВИЕТ, 2006, № 1.

321

Павлов-Сильванский Н. П. Проекты реформ в записках современников Петра Великого. СПб., 1897, вторая пагинация, с. 32–35.

322

Т. е. широте и долготе. Тогда, до изобретения хронометра, долготу умели измерять только ночью, тогда как навигация велась, в основном, в течение полярного дня и белых ночей августа. Оценить же долготу счислением по курсу вообще среди льдов не удавалось, и ее в Арктике измеряли лишь изредка, те, кто умел, на зимовках. Салтыков тут скорее показывает свою ученость, чем дает совет. Такие места мешали принятию его мыслей..

323

Здесь: мысов (от лат. paeninsula — полуостров).

324

Имеется в виду мыс Св. Нос, северу от которого лежат Ляховские острова, открытые в 1711 г. отрядом казака Меркурия Вагина (о нем см. далее). К востоку за этим мысом текут реки Индигирка и Колыма, давно тогда известные. Видимо, автор сомневался в их пригодности для его целей. Действительно, суда для ВСЭ там не строились.

325

Андреев А. И. Первая русская экспедиция в северном Ледовитом океане // Изв. Всес. Геогр. Общ., т. 75, 1943, № 2, с. 58.

326

Жара при плавании через зону экватора была в XV–XIX веках одной из главных бед ввиду гниения продуктов и пресной воды, что вызывало болезни и смерти.

327

Перри Дж. Состояние России при нынешнем царе (1716). М., 1871, с. 41.

328

Там же, с. 46.

329

Cheyne G. Philosophical principles of natural religion. London, 1705. Есть и второе издание (2 тома, 1715), но вряд ли можно допустить, что Перри успел воспользоваться им, если принять, что мысль о похолодании сообщил Петру он.

330

Перри Дж. Состояние…, с. 47.

331

Андреев А. И. Первая русская экспедиция…

332

Об обоих плаваниях см. доклады В. Б. Бородаева и Д. Я. Резуна в сб.: «Социально-экономические и этнокультурные процессы в Верхнем Прииртышье в XVII–XX веках…» Новосибирск, 2011. Отчет Лихарева опубликован в виде приложения к докладу: Бородаев В. Б. Архивные документы 1719–1720 годов о выборе места и основании Усть-Каменогорской крепости. // Роль архивных учреждений в истории Казахстана. Усть-Каменогорск, 2010.

333

Отряд Лихарева, двигаясь 9 дней с боями из озера Зайсан по Чёрному Иртышу, проник в земли нынешнего Китая (тогда там царили кочевники) и убедился, что построить тут крепость невозможно (нет леса). Допрашивая местных жителей «с розыску», т. е. под пыткой, Лихарев выяснил, что ему противостоит более 6 тыс. воинов-кочевников и что Черный Иртыш приведет его на восток, в Монголию, а не на юг, в искомый Китай, и повернул назад (см. его отчет). Он использовал отчеты и карты, полученные Гагариным, а позже стал одним из главных участников следствия по его делу (СИРИО, т. 11).

334

Андреев А. И. Экспедиции на восток до Беринга // Труды Историко-архивн. ин-та, т. 2., 1946, с. 186.

335

Андреев А. И. Очерки по источниковедению Сибири. Вып. 2. Л., 1965, с. 37.

336

Явловский П. П. Летопись города Якутска, т. 1. Якутск, 2002, с. 86.

337

Обстановку этих походов поясню примером. Отряд Меркурия Вагина осенью 1711 г. «оголодал», и когда «на пребудущий год говорил им оный Меркурей иттить, для проведывания того болшого острова» (о-в Ляхова Большой — Ю. Ч.), пятеро спутников убили его вместе с сыном. Их выдали остальные спутники, ив 1713 г. якутский воевода Яков Ельчин двоих повесил, а трое других «у казни» просили, вместо повешения, отправить их «для проведыванья чрез Ламское море Камчацкого пути». Ельчин согласился, если они найдут поручителей, но таковых не нашлось (ПСИ, док. 1). Ламским называли Охотское море. Добавлю, что в 1714 г. Ельчин угрожал К. Соколову, ссылаясь на царский указ, смертной казнью, если тот вернется без свидетельства (от камчатского приказчика) пребывания на Камчатке (там же, док. 12).

338

Это был путь через Юдомский Крест, о котором см. далее, п. 8.

339

Сгибнев А. С. Большой Камчатский наряд (Экспедиция Ельчина) // Морской сборник, 1868, № 12, с. 131.

340

Сгибнев А. С., с. 135.

341

Сгибнев А. С., с. 133.

342

Корсакова В. Д. Гагарин Матвей Петрович // Русский биография, словарь. М, 1913.

343

Как видно из текста приговора Гагарину (СИРИО, т. 11, с. 421–422), доказательная база мало занимала царя, и «суд» лишь узаконил конфискацию богатств князя. В частности, из этих денег было начато финансирование Низового (Астраханского) похода (там же, с. 474). Он позже вылился в знаменитый Персидский поход, которым Петр полагал поправить финансы страны, но привел их к еще большему разорению, т. к. доходы от захваченного оказались ниже расходов на поход. Последний год жизни Петр провел в унынии и озлоблении (см., напр., СИРИО, т. 3, письма царского коммерц-советника Иоанна Ле Форта — не путать с Францем Лефортом, другом молодости Петра, умершим в 1699 г.).

344

Соколов А. П. Указ, соч., с. 203.

345

Петрухинцев Н. Н. Царствование Анны Иоанновны: формирование внутриполитического курса и судьбы армии и флота. СПб., 2001, гл. 4.

346

Рычаловский Е. Е. Кабинет-министр А. А. Остерман и Вторая Камчатская экспедиция // Under Vitus Bering′s Command. New perspectives on the Russian Kamchatka expedition / P. U. Moller; N. A. Okhotina Lind, editors. Aarhus Univ. Press, Denmark, 2003 c. 63–82

347

Слово «статистика» в XVIII в. означало государствоведение (описание государств).

348

Андреев А. И. Очерки по источниковедению…, с. 37.

349

Кирилов И. К. Записка о Камчатских экспедициях 1733 г. // Изв. ВГО, 1943, № 2.

350

Гольденберг Л. А. Каторжанин — сибирский губернатор. Жизнь и труды Ф. И. Соймонова. Магадан, 1979, с. 45

351

А. А. Покровский отмечал, что указы Сената обошли вопрос о финансировании, а затем «содержание экспедиции было отнесено на местные средства» (ЭБ, с. 31). Точнее, анализ убеждает, что ВСЭ забирала всё нужное ей принудительно — просто ссылкой на указ, с огромными бедами для населения. Ранее Сенат точно так же обошел вопрос о финансировании экспедиции Лихарева. Тот запросил Сенат, кто будет снабжать и оплачивать его экспедицию, но получил лишь подъёмные и указание, что платить должна Сибирская губерния (ПСИ, док. 53–2, с. 186–187). Из дальнейших документов (53–4 — 53–10) видно, что в Сибири Лихарев ничего не мог получить для экспедиции, пока не был (через год) назначен новый губернатор. Этот год Лихарев потратил на сбор сведений, обличавших Гагарина (Корсакова В. Д., указ. соч.). Больше года ждал обещанного указом финансирования и Ельчин. В итоге Ракитин обвинил его в том, что тот «нарочно медлил исполнением», и Ельчин, вместо экспедиции, был вызван в Тобольск для объяснений. Обратно он не вернулся.

352

Петрухинцев Н. Н. Царствование…, с. 278 и др.

353

Александренко В. Н. Реляции кн. А. Д. Кантемира из Лондона. Т. 1. М., 1892, с. 62.

354

Он полагал, что это был был Вильям Эльтон, приехавший в Россию служить в 1733 г., но не привел убедительных доводов (Ефимов А. В. Из истории великих русских географических открытий. М., 1950, с. 212). Известен Джон Эльтон — английский агент Кантемира, ехавший в те дни в Петербург (Александренко, указ, соч., с. 108). Известен и другой (или тот же самый) англичанин Джон Эльтон (Elton), в марте 1735 г. назначенный (по ходатайству И. К. Кирилова) в Оренбургскую экспедицию в чине капитана российского флота (что равнялось тогда полковнику) «для географического описания» (СИРИО, т. 126, с. 81, 317–318).

355

В недавние годы стало модно писать, будто Бирон не был у власти — на том основании, что почти нет документов с его подписью (см., напр., Введение к книге П-2). Однако современники знали, что Анна ни во что не вникает и что решение принимают Бирон и его советник Липман (см., напр., дипломатии, донесения: СИРИО, т. 20, с. 111, 116–117).

356

В отличие от А. В. Ефимова, Л. С. Берг не проявил интереса к этому важному письму — русские, мол, спланировали экспедицию раньше и не нуждались в советах (Берг, с. 26). Не стоит винить его, помня время, в какое он это писал, но следует заметить, что письмо впервые излагало цель северного плавания русских — открыть, наконец, СВ-проход.

357

Примеч. 2014 года: рукав обозначен на пятикилометровой карте, но отсутствует на двухкилометровой; а на космическом снимке, отснятом в конце весеннего половодья, он виден как правый приток Юдомы. Разница объясняется различием сезонов съёмки.

358

И. Г. Гмелин дал ей триномиальное название Heracleum foliolis pinnatifides Linn. Нынешнее биномиальное название: Heracleum dulce (борщевик сладкий).

359

Вексель С. Вторая Камчатская экспедиция Витуса Беринга / пер. с рукописи. Л., 1940.

360

Георг Стеллер (Штеллер) служил у Беринга натуралистом, ездил в Охотск и сухим путем, и смешанным, о чем выразительно написал академику Гмелину: «для Вашего же блага прошу Вас предпочесть водный путь из Усть-Майи столь дорогостоящему и доставившему нам столько огорчений сухому пути, а также выслать лошадей без груза в Крест, чтобы они за 6 недель дважды проделали путь до Охотска и обратно» (Штеллер Г. В. Письма и документы. 1740. М., 1998, с. 331). Ваксель же, наоборот, предпочел стремительный сплав по Ураку.

361

Приведена целиком в книге: А. В. Ефимов. Указ, соч., с. 121.

362

Поясню: прежде «служилые» строили лодку между делом, на продажу, а теперь «охочих нет». К работе в ущерб своему хозяйству людей приходилось принуждать оружием.

363

Лодки были нужны малые, на 200 пудов, причем железо и пеньку для них надо было везти из Якутска. Их было нужно много, и вернуть их назад было невозможно; они затем шли в Охотске на доски, но получить с Охотска их стоимость, видимо, не удавалось.

364

Видимо, он имел в виду расход лошадей за всю первую экспедицию Беринга.

365

Жена Беринга предпочла путешествие с детьми в паланкине, на плечах местных жителей. 19 авг. 1740 г., перед отплытием Беринга на Камчатку (он отплыл 23 авг.), «госпожа командорша с барышней и сыном отправилась паланкином из Охотска в Крест, чтобы потом водой дойти до Якутска и весной вернуться в Петербург» (Штеллер Г. В., с. 332).

366

Капитан Мартин Шпанберг готов был еще весной 1737 г. отплыть из Охотска в сторону Японии, но у него не было нужного продовольствия (ЭБ, с. 47).

367

Н. Н. Петрухинцев уже отмечал, что ссора двух фаворитов Анны Иоанновны (Бирона и Волынского) «едва не привела к прекращению Второй Камчатской» [П-3, с. 33]. Недавно роль дворцовых интриг в организации и ходе ВСЭ подробно рассмотрена им в [П-4, П-5] на с. 400–401 и, особенно, на с. 950–966. Главным и чуть ли не единственным организатором ВСЭ в правительстве он назвал И. К. Кирилова, главной ее целью (для Кирилова) — экспансию России на Охотское море, а самым слабым звеном в руководстве ВСЭ — казнокрадство Н. Ф. Головина, сходившее ему с рук, пока при власти был Бирон. Петрухинцев убедительно показал, насколько судьба экспедиции зависела от выгод и прихотей царедворцев, однако, к сожалению, основная литература о ВСЭ не привлекла его внимания, а тема реального финансирования ВСЭ им даже не затронута. Так что основная работа историков еще впереди. — Примеч. 2015 г.

368

При этом почти все собаки погибли, а судно проследовало в Нижне-Камчатск пустым. «Беринг, впоследствии, постиг всю бездну зла, причиненного им камчадалам» [Сгибнев, 1869, № 4, с. 113]. Ах, если бы. — Ю. Ч.

369

Далее все даты приведены по старому стилю.

370

Курьером был солдат Федор Погодаев. Он прибыл 26 марта 1736 г. в нарте с предписаниями для Ласениуса и для Прончищева, к которому тут же отбыл с письмом о помощи от Ртищева. Прончищев немедленно послал в ответ квартирмейстера Афанасия Толмачева с отрядом в 10 человек и продовольствием. Еле живой Ртищев сдал командование Щербинину 9 июня. Подробнее см. [Свердлов, Чуков, с. 98–99].

371

А. А. Покровский отмечал, что указы Сената обошли вопрос о финансировании, а затем «содержание экспедиции было отнесено на местные средства» [Покровский, 1941, с. 31], каковымси местные власти не располагали [Рычаловский // Under Vitus, с. 71]. Что же касается Кабинета министров, то прямой просмотр опубликованных его документов за 1731–1733 гг. (СИРИО, т. 104, 1898; т. 106, 1899) дал мне всего одну записку — о выдаче жалованья академику Гмелину, «командированному в сибирскую и камчатскую экспедиции», и его спутникам (от 4 июня 1733 г.). И это притом, что в данные годы все указы императрицы проходили через Кабинет [Филиппов, 1911, с. 469].

372

Ваксель исходил из цены хлеба 1 р. 50 к. за пуд, а на самом деле хлеб стоил на Камчатке 2 р. пуд, т. е. его оценка тоже занижена.

373

Это заставляет усомниться в ходячем мнении, что коч проходил там, где пасовал корабль. Вернее, что корабли пришли в Карское море слишком поздно, к концу XVI в., к приходу LIA, тогда как все успешные плавания морских кочей прошли ранее. В начале XVII в. в Обь плавали (через Ямальский волок) лишь небольшие речные кочи.

374

Вероятно преувеличение

375

Куда он не доехал и к суду привлечен не был [Явловский, 2002, с. 114].

376

По свидетельству Крашенинникова, они повешены (вместе с несколькими камчадалами, по двое от каждого рода), и в их числе — знаменитый изверг Андрей Штинников, казачий пятидесятник. Он уже бывал под арестом в 1729 г. за убийство японцев, потерпевших кораблекрушение, и ограбление их судна, но осужден не был, и его новые зверства повлекли общекамчатский бунт. Возможно, что теперь на его судьбу повлиял донос Писарева, напомнивший о его прежнем преступлении [ВКЭ-2, с. 97, 524].

377

Автор инструкций, Кирилов, сам бывал далёк от их соблюдения: так, «в марте 1736 г. Кирилов вышел на ногайскую дорогу и одновременно с Румянцевым и Татищевым начал с разных сторон теснить и истреблять башкирцев» [РБС]. Он имел много заслуг, но часто принимал желаемое за действительное. Напр., назвал свою книгу о еле живой России: «Нынешнее цветущее состояние…».

378

В Русской правосл. церкви царило нелепо жестокое правило: овдовевший поп обязан был либо лишиться сана (отсюда многочисленные «распопы» на дне общества), либо уйти в иеромонахи (попы-монахи), бросив детей. Нестарые иеромонахи были особо удобны на кораблях. Но они противились этому назначению, как могли (видно из деловой переписки), и их в ВСЭ нехватало, несмотря на все строгие предписания.

379

Т. е. 22 марта. Но «Якуцка» в 1738 году в Усть-Оленьке не было.

380

Массовых смертей на «Якуцке» не было, и увязывать это сообщение с «Якуцком» рискованно.

381

На нем не одна, а все три перекладины — см. фото [Свердлов, Чуков, с. 63].

382

Они сделаны на двух колодках (правой и левой), тогда как до начала XX века дешевую серийную обувь делали на общей колодке. Татьяне, как помещице, могли сделать туфли на заказ, но тогда удивляет их простота и полное отсутствие украшений.

383

Вельбот — длинная узкая китобойная шлюпка. Скруглённая корма (ахтерштевень вместо транца) облегчает задний ход. Подробнее о свойствах вельбота см. далее, в Повести.

384

«Слишком уж тесной оказалась 20-метровая дубель-шлюпка, забитая продовольствием, амуницией на лето и зиму, с общими кубриками, достаточными для многочисленной команды лишь в том случае, если укладывать на ночь солдат наподобие рабов» [Павлов А., с. 111]. Добавлю: там же и матросов, и мастеров, и не только на ночь. Возможно даже, что кому-то приходилось ночевать на палубе — для команды бота «Иркуцк» это известно [Епишкин 2, с. 57]; там же сказано, что у солдат не было сменной одежды, что теснота и неустроенность приводили к конфликтам.

385

Гафель — брус, крепленый торцом у салинга (салинг — рама соединения стеньги с мачтой) косо вверх, к нему крепится верхняя шкаторина (край) паруса. Гик — горизонтальный брус, натягивающий нижнюю шкаторину гафельного паруса, он обеспечивает полное раскрытие паруса и позволяет легко менять галс. Без гика слабеет тяга, зато парус легко убрать полностью, и нет риска проломить голову рулевому или гребцу при смене галса. Стеньга — съёмное продолжение мачты. Обычно она несёт только свой рей и на нем свой прямой парус (марсель), но здесь несла, кроме своего дополнительного паруса (топселя), еще и гафель основного паруса.

386

Такой вариант экспедиции Соймонов излагал Петру I еще в 1722 г. и сам отверг его в пользу пути через Сибирь как наикратчайшего [Гольденберг, 1979, с. 45].

387

Лишь через 40 лет, в 1777 г., Джеймс Кук проплыл к Камчатке более удобным путем: от мыса Доброй Надежды к Тасмании, а затем пересек жаркую зону по меридиану.

388

Слово «статистика» в XVIII в. означало науку о нуждах государства.

389

Это объясняли прежними злодеяниями татар на Руси. Что в ответ погибнут крымские христиане, никого не заботило. Гёзлев (Евпатория) татары оставили без боя и, уходя, подожгли христианские (армянские) лавки. Войдя в город, русские сожгли татарские кварталы и через 5 дней ушли. Вернувшись, татары вырезали всех христиан.

390

Напомню: царевича Алексея пытался защитить епископ Досифей и был колесован.

391

Ни один ее отряд ее не был свёрнут — несмотря на доносы, на голод и войну, заставившие урезать все расходы. Такое мог обеспечить только главный фаворит. При Анне Леопольдовне Бирона явно сменил в роли покровителя экспедиции Остерман.

392

Издатель — М. И. Белов, и примечания (кроме объясняющих сохранность текста и чтение отдельных слов) явно писал он; однако на с. 130 читаем, что их составила сотрудница архива. Причина этой странной маскировки видится в нежелании Белова давать некоторые примечания (напр., 5 и 13 в моей нумерации) за своей подписью.

393

С первого сентября начинался новый год. (Все даты даны по старому стилю; его отличие от нового составляло в XVII веке 10 дней.)

394

Издатель увидел здесь ошибку: должно быть 12.

395

Т. е. Дежнев оставался в стане, пока его товарищи безуспешно искали местных жителей. Низовья Чауна были зимой необитаемы, в отличие от низовий Анадыря.

396

Камень — горы; здесь Анюйский хребет (примеч. издателя). (Тем самым, признано, что Дежнев провел первую зимовку у водораздела Чауна и Анадыря — Ю. Ч.)

397

Т. е. Дежнев нашел на «Анадыре» Меркурьева, покрученика (работника, получающего часть прибыли) приказчиков Астафьева и Андреева, плывших на погибших кочах. Его жилище и названо, видимо, станом. Дежнев, став позже приказчиком Анадырского зимовья (затем острога) принял их «статки» в казенную собственность. Пользуясь ими, с людьми, жившими в стане, отряд Дежнева мог воевать против чукчей и анаулов.

398

Редкий случай прямого признания, что ясак требовали с тех, кто платить не мог.

399

Анаулы, ходынцы и чуванцы — юкагирские племена.

400

Один из многих примеров постоянной взаимной войны туземных племен, позволявшей русским легко овладевать страной, привлекая нужные племена против опасных. В описании русских первопроходцев эта война выглядит исконной, однако возможна и иная точка зрения: «Когда царское правительство оставило чукчей в покое, те перестали преследовать юкагиров, и между обоими народами восстановились добрососедские отношения. […] Чукчи, коряки, чуванцы и ходынцы начали сообща осваивать северо-западную часть Чукотки» [Туголуков, 1979, с. 26]. Анаулы были истреблены ранее.

401

Принято без объяснений полагать, что слова «промеж сивер на полуношник» означают у Дежнева северо-восток. Но «сивер» означало холод и сырость («лето было сиверно» — РИБ, стл. 1051). В значении северо-востока есть сходное выражение: «с Канина носа к Новой земли ход между севером и полунощником» (РИБ, стл. 1063), и этот «ход» действительно СВ. Но на пути от Колымы до залива Креста нет ни одного поворотного мыса СВ ориентации. Видимо, дежнёвское выражение относилось к ледяному мысу, позже растаявшему — см. далее, Прилож. 3.

402

Абзац выделен мной — Ю. Ч. (в отписках абзацев нет). По-видимому, Дежнев объясняет, что от Шелагского мыса недалеко до устья Чауна. Ср. примеч. 26.

403

Никита Семенов, помощник Дежнева, второй приказчик Анадырского острога.

404

Издатель в примеч-и к этому месту напомнил «события в Якутском остроге 1 июля 1647 г., когда группа служилых людей восстала против произвола якутского воеводы… Восставшие, захватив суда, бежали на Анадырь». (Он, тем самым, понимал, что Анадырь — это Чаун и что там были поселенцы до похода Дежнева. См. примеч. 5 — Ю. Ч.).

405

Беглые составляли значит, часть отряда Дежнева. Вместо выдачи их властям, он, заявив себя приказчиком зимовья, включил их в свой отряд как бы официально.

406

Т. е. Дежнев сам вершил суд, а подсудимый, дабы избежать его, объявил «Слово и дело государевы!» (см. Очерк 4). Как видим, принцип, введенный Алексеем Михайловичем, быстро дошел до самых дальних углов страны. Отменен Петром III (1762 г.).

407

Юрий Селиверстов — сотоварищ Стадухина и соперник Дежнева на Анадыре. Прибыв в марте 1655 г. в анадырское зимовье с проверкой, не признал Дежнева и Семенова приказчиками, обвинил обоих в неуплате десятой доли и торговых пошлин.

408

Ясыри (пленники, обращенные в рабов, чаще всего девушки и молодые жёны местных жителей) захвачены при первой встрече отряда Семенова с племенем ходынцев.

409

Тут Семенов особо указывает на то, что имеет наказ на объясачение по рекам.

410

Погыча — река восточнее Колымы. Возможно — Чаун (т. е. Анадырь для авторов того времени), но вернее — другая река, впадающая в Чаунскую губу [Бурыкин, с. 92].

411

Будучи проданы Стадухину, ясыри рассказали ему про выгоды речного пути на Анадырь (вернее, на водораздел Малого Анюя, Чауна и Анадыря) по сравнению с морским. Стадухин воспользовался им, хотя имел, судя по тексту, только старый наказ от нижне-колымского приказчика на морской путь.

412

До этого места, судя по тексту, отписку диктовал Н. Семенов, после — Дежнев. (Абзац проставлен мною — Ю. Ч.)

413

Т. е. по полой воде. Единственное известное мне указание на то, что волок (он изображен на задней обложке книги) проходили в летне-осеннее половодье. Осенью 1650 г. Стадухин впервые обнаружил Дежнева, которого полагали погибшим, в его зимовье (видимо, в верховьях подлинного Анадыря). Началась их многолетняя вражда.

414

Т. е. в плёсах верховья между шивер (шивера — каменная мель по всей ширине реки). Видимо, речь о цепи озёр (см. зад. обложку); в половодье это единый водоток.

415

Издатель видит тут описку (следует читать: 160-го). Но у Дежнева часты скачки.

416

Издатель без пояснений полагает, что это — мыс Шелагский, хотя мыс Медвежий тоже подходит.

417

Абзац выделен мною — Ю. Ч. Вдобавок к первой отписке (см. примеч. 10), здесь Нос назван каменным, и сказано, что близ него разбило судно Герасима Анкудинова. Уцелевших подобрали разные кочи, и Герасим был взят на коч Попова. Яснее, чем в первой отписке, сказано, что первый Нос (назван Святым, но такого мыса восточнее Яны неизвестно, на что не раз указано, особенно Дж. Барни и Ф. Голдером) лежит к западу от «Большого Каменного Носа». Неожиданным для историков Арктики было то, что «от того Носу та Анандырь река и корга далеко», и это повело к фантазиям. Но вспомним, что крушение произошло в море, откуда надо было еще доплыть до входа в губу, что сказано это через полгода после первой отписки, а мысль диктующего Дежнева то и дело прыгала, и что четверо суток плавания — в самом деле, не близко. Зато видно, что устье Анадыря в тот момент мыслились Дежневым поблизости от корги.

418

Т. е. чуванцев (юкагирское племя), обиженных Селиверстовым.

419

Т. е. Дежнев, отпуская вполне лойяльного аманата для улаживания нужных самому же Дежневу дел, все-таки потребовал залог, притом его семью, а не кого-то.

420

Первый штрих природы Анадыря; чертеж не дошел. Абзац выделен мной — Ю. Ч.

421

Это странное выражение, быть может, означает, что Дежнев полагал подлинным направлением течения Анадыря течение Чауна, видя их единой рекой.

422

В отличие от речной рыбы «в шиверах», которой Дежнев и товарищи питались, пока не перешли на Анадырь подлинный.

423

Василий Бугор, беглый зачинщик бунта 1647 г. (см. примеч. 12), был согласен на любую работу. Дежнев дает понять, что выдавать его не намерен (см. далее).

424

А также самого Дежнева, о чем тот, естественно, молчит.

425

Позже почти в точности воспроизведена в другом сборнике [Шмакин, 2009].

426

Окончание статьи 4–5, помещенной в Вестнике РАН, 2002, № 2, с восстановлением купюр и полным списком литературы.

427

Если из бюджета РПЭ вычесть расходы, не связанные с самим плаванием на «Заре» (побочная экспедиция и 3 метеопункта). Рубль стоил тогда 2 норвежских кроны.

428

Сергей Владимирович Дроков — архивист, как говорится, милостью божьей, уже не в первый раз сообщает мне (без всяких условий) архивные данные, никем, кроме него не замеченные. Не в первый (и, надеюсь, не в последний) раз прошу его принять мою глубокую благодарность.

429

Речь шла о том, что могила Колчака неизвестна. О ней добавлю: А. В. Тимирёва просила коменданта тюрьмы выдать тело для погребения, тот запросил Следственную комиссию, а получил отказ от Ирк. ревкома: «Тело погребено» [Шинкарёв, с. 27]. Если отказ был (а не выдуман для показа Тимиревой), то версия могилы в тюрьме отпадает, а версия проруби ни коменданту, ни Комиссии неизвестна. — Прим. 2015 г.

430

Ногин В. П. На полюсе холода. М. — П., 1923 (2-е изд., с таблицей)..

431

Капгер А. А. Верхоянская ссылка. М., Изд-во политкаторжан, 1931, с. 13.

432

Ламуты — тунгусское кочевое племя, обитающее на крайнем северо-востоке Якутской области и занимающееся оленьим промыслом (прим. Капгер). Нынешнее их название: эвены — как они зовут себя сами (прим. Ю. Ч.)

433

КазаОян П. П. Венхоянская политическая ссылка. Якутск. 1989.

434

«Так называемая интеллигенция верхоянская еще и потому тяготела к нам, что в ее представлении мы являлись энциклопедистами по образованию или, как она выражалась, мы „произошли все науки“» [Капгер, с. 30].

435

Описание этого и других, столь же малоудачных, побегов (с архивными ссылками) см.: [Казарян, с. 60–62]. См. также: Лион С. Е. Морской побег. Л., 1926 (124 с.) и его же вводную статью к книге [Де-Лонг, с. 9–31].

436

Отрывок отсутствует в советском издании его Дневника (1929) и взят из 15-го тома «Архива Русской революции». Берлин, 1924.

437

Позже рабом долга адмирала называли С. П. Мельгунов, Д. В. Филатьев и другие.

438

«…Он — выдающийся моряк — оказался совсем несведущим в военно-сухопутном деле и вынужден был слушаться других, которые оказались не на высоте задачи». Но поскольку и опытный Деникин, «окруженный плеядой старых опытных генералов и сливками государственных общественных деятелей», тоже не преуспел, «значит, были какие-то общие неумолимые причины нашего неуспеха на всех фронтах Белой борьбы» (Филатъев Д. В. Катастрофа белого движения в Сибири. Впечатления очевидца. Париж, 1984, гл. 2.). Дмитрий Филатьев, генерал с 1912 г. и профессор Академии Ген. штаба, специалист по снабжению войск, служил у Деникина, а с окт. 1919 — в ставке Колчака. Главными причинами развала фронта называл предательство Иванова-Ринова и бессистемную защиту Омска, вместо планомерного отступления и создания рубежа на восточном берегу Иртыша, как того безуспешно требовал главком Дитерихс.

439

Архивист Феликс Перченок, внимательно изучавший облик адмирала, писал: «Возникает максималистское желание потребовать от своего героя немедленных ответов на скопившиеся вопросы, но ответов этих у адмирала нет… адмирал не прозорливец и не мудрец… Не гений он и не титан, по-настоящему многосторонней и сложной натурой его, пожалуй, не назовешь… У него есть прочность, цельность, стойкость натуры, нравственная чистота, он лучшим образом воплотил в себе тип русского морского офицера…. но рамки и границы его личности и его возможностей очевидны» [ «Милая…», с. 38].

440

Процитировав генерала Николая Михневича («Если история показывает, что на 13 лет войны приходится один год мира, то война — более нормальное явление в жизни общества, чем мир»), Колчак формулирует: «Эта последняя фраза является основанием военного миросозерцания, которое рассматривает жизнь человеческого общества как непрерывную борьбу, в которой война является только одной из наиболее частых форм, а мир есть только ее видоизменение. Понятие войны неотделимо от понятия государства». И далее: «Понятие о „всеобщем благе“ не имеет значения, и в жизни человечества приходится считаться только с… государствами» [Колчак А. В. Служба Генерального штаба, с. 404].

441

Достаточно вспомнить, что земство, возникшее в Сибири лишь после Февральской революции, в значительной мере опиралось на бывших ссыльных, но было едва терпимо властью Колчака. К концу 1919 г. оно окрепло и стало основой сил, свергнувших колчаковскую диктатуру [Дроков, 2009, с. 14–19].

Content

Ю. В. Чайковский
Мысы Ледовитого напоминают
Исторические очерки и повесть

Пролог

Очерк 1 Мыс Скифский, или Арктический

1. Загадочные карты

2. Мозаика событий и картина явления

4. Остров Груланда и СВ-проход

5. Северо-восточный проход и его безвестные герои

6. Первые успешные зимовщики

7. История и климат

8. По русским рекам — в Китай

9. Западные корабли на Оби

10. И всё же СВ-проход действовал

11. Ямальский волок

12. Тобольский Герострат

13. Попытки освоить СВ-проход и открытие океанского пути

Очерк 2 Мыс Фаддея, или: Сотвори себе кумира

1. Место гибели и самые разные вещи погибших

2. Кто они и как сюда попали?

3. Охота на соболей и на людей

4. С краденым богатством — в ледяной ад

5. Спасение по-нганасански

6. Куда они могли деться?

7. Русская старина и советские полярники

8. Безумные идеи и разумные вопросы

9. Третий путь

10. История как шовинизм, опрокинутый в прошлое

11. Но не будем слишком строги

12. Как же было на самом деле?

Очерк 3 Мыс Петра, или Меж инквизицией и чрезвычайкой

1. О царе Петре, святом Петре и островах Петра

2. «Воровская цифирь»

3. Устрялов приоткрывает Петра

4. Школа ненависти

5. Тезис Милюкова: реформа без реформатора

6. Пётр как реформатор

7. Итоги петровского правления

8. Разрушитель династии

Очерк 4 Мыс Челюскин, или Конец надеждам

1. Челюскин, те, кто был с ним, и их дело

2. Великая и непонятая

3. Кто её затеял, кто добился и кто добил

4. Борьба под ковром

5. Подал надежды труп, или Кто же убедил Бирона

6. Сколько она стоила — в планах и на деле

7. Как она двигалась

8. Ее три раза пытались закрыть, на четвертый закрыли

9. Участь местного населения

10. Непонятная смерть и её легко понятные следы

11. Снова о первой полярнице

12. Судьба открытия Челюскина

13. В чем злосчастные командиры не виноваты

14. Вот где был конец — и надеждам, и всей экспедиции

15. Дух Петра?

Очерк 5 Мыс Дежнёва, или: Не верь общеизвестному

1. Явление героя

2. Документы знаменитого похода

3. Мыс Шелагский «и есть Нос»

4. Как у двух рек было одно имя

5. Иван Рубец и конец плаваний

6. Быль и сказки

7. Ядро сведений о знаменитом походе

8. Значение похода Дежнёва

Мыс Преображения (повесть-исследование)

Вступление

Глава 1 Отчаянный лейтенант

На Беннета!

В океане

Поиски по острову. Колчак тонет

Соничке Омировой в дар

Глава 2 По краешку, не глянув в бездну

На случай своей гибели

Без Толля

Арктика помнит, но вопросов не задаёт

Глава 3 Отчего погиб Толль и что думал об этом Колчак

Повесть уходит корнями в карту

Два текста

Записки в бутылке

Разнородный состав экспедиции

Толль малоизвестный

Конфликт начальников

Бунт Коломейцева

Ступайте в никуда

Обман и отмщение

Жизнь врозь

Колчак и морские льды

Восемь пудов брошенных образцов

А что же с банкой?

Мыс Надежды, или Тайная любовь лейтенанта

Глава 4 Колчак в Иркутске, или Странный триумф

Встреча в Иркутске, или Любовь явная

В Географическом обществе

Подоплёка

Глава 5 Флотоводец в болоте (отрывки из рукописи)

Полярный мечтатель

Раб долга

На иркутском допросе

Заключение

Благодарности

Приложения

Приложение к Прологу и к Повести

1. Общепринятая версия

2. «Имеем во всем достаток»

3. «Тесная убогая избушка»

4. Крах

5. Ремесло натуралиста и ремесло историка

Литература к статье

Приложения к очерку 1

1. Арктика на очень старых картах

2. Аполлоновы скифы

3. Из Оби в Енисей морем

4. Три куста сведений о Енисее

5. Спор вокруг запрета волока

6. Восточнее Енисея

Приложения к очерку 2

1. Ясак, аманат, ясырь и первая полярница

2. Казна денежная, ювелирная, меховая. Воровская?

3. Мыс Колчак, или: Здесь они могли зимовать

4. Бегство с острова Фаддея Северного

5. Лодки

6. Бегичевские таймырские параллели

7. Малый ледниковый у мысов Челюскин и Фаддея

Приложения к очерку 3

1. Мученица Евдокия и великомученик Степан

2. Казимир Валишевский о гибели царевича Алексея

3. О казнях и телесных наказаниях

4. Сокращение населения при Петре

5. Политика Петра (по Костомарову)

6. Сперва прочтите, а потом уж, если невмочь, пишите

7. Горизонт познания

8. Когда кончились Романовы?

Приложение к очеркам 3 и 4

1) Ранние исследования евразийской Арктики

2) Записки Ф. С. Салтыкова и их последствия

3) Верховья рек

4) Большой Камчатский наряд

5) Важна не сама Камчатка, а вокруг

6) Возвращение интереса к Северу

7) Странная поддержка

8) Юдомский Крест как модель будущих бед

9) Первый учёный на пути в Охотск

10) Итог: Салтыков и Великая Северная экспедиция

Приложения к очерку 4

1. Указ Анны Иоанновны о Второй Камчатской экспедиции

2. В. Беринг. Описание маршрута до Камчатки

3. Г. Ф. Миллер. К обысканию проходу по Ледовитому морю

4. «Камчатские» экспедиции (справочные сведения)

5. Сведения о смерти и могиле Прончищевых

6. Л. М. Свердлов. Эта поездка трагически отразилась на судьбе лейтенанта Овцына

7. Мыс Северо-Западной, или Маячный

8. Сведения о дубель-шлюпке «Якуцк» и ее гибели

9. Почему Беринг не поплыл на Камчатку океанами

10. О роли Остермана, Кирилова и Бирона в судьбе ВСЭ

11. Юдомский Крест

Приложения к очерку 5

1. Две отписки Семена Дежнева

2. Мыс Шалаурова Изба, или Кто плавал дальше всех

3. «Необходимый Нос»

4. Курбат Иванов в Беринговом море

5. Усть-Оленёк

Приложения к повести

1. О Бегичеве

2. Возвращение лейтенанта Колчака

3. О таинственной полярной невесте

4. О Станиловском

5. Раб долга (Будберг о Колчаке)

6. Колчак и ссыльные

Список литературы

Примечания