Зов

МЕСТЬ

1

На третий год войны, дивя и радуя людей, уродилась небывалая пшеница — высокая, с тяжелым колосом, твердым зерном. Старики качали головами: такой урожай — на плохо возделанной земле… ой-е! А кому ее, землю, было возделывать? Все крепкие, сильные на фронте.

И старики тревожно смотрели на зубчатую вершину Красной горы, затянутую синей дымкой. Там то и дело появлялись грузные тучи, висели, набухали, уходили и возвращались вновь… Не принесли б беды!

В разгар уборки прохлада сменилась холодом, небо потускнело, и однажды ночью из-за горы, перемахнув ее, налетел ураган со снегом. Все потонуло в кромешной тьме, разбойном вое и свисте… А потом ветер стих, метель улеглась, но снег шел и шел — сухой, крупчатый, плотный. Неубранная пшеница осталась под ним.

Сюда, к подножью Красной горы, Ардан часто пригоняет табун. Хлебное поле манит лошадей. Разрушая копытами снежный наст, лошади жадно хватают губами колосья с зернами… Давно не хрустел овес на их зубах, нет овса в кормушках — и мерзлая пшеница стала лакомством.

Да только ли для коней!

Когда кому-нибудь из женщин или детей удавалось добыть из-под снега несколько пригоршней зерна — его тут же ссыпали на сковородку, калили, мололи вручную, а то и ели просто так… Особенно ребятишки.

И когда закончится война? День за днем она, месяц за месяцем… Правда, после разгрома фашистов под Москвой, после Сталинграда все радостнее сообщения с фронта: бегут фашисты! И где-то в эту самую минуту, может быть, преследует врагов на боевом коне, со сверкающей шашкой в руке отец…

Подумав об этом, Ардан пришпорил своего послушного мерина Серко:

— Н-но, заснул! Шевелись, а то замерзнем…

Сегодня, как обычно, Ардан с самого утра в степи, возле табуна. Над ним белесое морозное солнце, словно бы сжавшееся и потускневшее от стужи; темные тени лежат на заснеженных отрогах Красной горы. Инеем, как легким серебром, подернуты гривы и бока коней.

Он соскочил с седла, попрыгал, согревая себя… От слепящей белизны кружилась голова… Внезапно кто-то мягко толкнул его в спину. Конечно же, как всегда неслышно, подошел Пегий — вожак табуна. Ласково прикоснулся теплыми губами к щеке Ардана, шумно задышал ему в ухо. Ардан погладил его, сам теснее прижался лицом к голове Пегого, сказал:

— А нового письма от отца еще нет… Двадцать дней, а то и больше письмо с фронта сюда идет. Ждем. Такие вот дела…

Ардан верит, что конь понимает все его слова. Вот и сейчас стоит, слушает — будто напряженное внимание, сочувствие в его больших, фиолетового отлива глазах…

При Пегом за табун можно не опасаться: ни одна лошадь не отстанет, не потеряется, не посмеет самовольно отбиться от других…

И как гордился Пегим, своим питомцем, табунщик Сэрэн — отец Ардана! В последний, прощальный день отец шел по дороге, держась за край повозки, мольба была в его словах:

— Сберегите Пегого… Сохраните этого коня! Без него наш табун не табун. Прошу…

Стариков просил, жену свою, Ардана…

А у Ардана к Пегому любовь не меньше. В один и тот же день оба они, мальчик и конь, стали известны всему аймаку…[1]

Было это незадолго до войны.

Ардану тем летом пошел одиннадцатый год. Все дни каникул он проводил в седле, возле отца.

В Шаазгайте после окончания посевной только и было разговоров про сур-харбан — ежегодный спортивный праздник со скачками. Всех волновало: кто же отстоит честь родного колхоза, какого коня можно выставить на скачках? Ведь на сур-харбан в аймачный центр съедутся люди со всех улусов. Будут и кони что надо, и опытные наездники… Тут стыдно лицом в грязь ударить!

Табунщик Сэрэн на вопросы земляков пожимал плечами. Чего, мол, попусту слова тратить: в первых не будем, но и в последних не окажемся — какие-никакие, а добрые лошадки и у нас есть… И каждый считал: Сэрэн сам будет участвовать в состязаниях.

Когда же настал заветный день, Сэрэн объявил, что на сур-харбане за колхоз выступит его сын Ардан — причем на молоденьком пегом жеребце. Готовил он жеребца с апреля — лишь снег стаял и степь подсохла… Приучал его к сыну, а сына три месяца с седла не спускал…

Старики промолчали. Однако каждый, наверно, подумал: что́ мальчик в сравнении с опытными конниками? Как будет выглядеть простой табунный жеребчик рядом с благородными рысаками? В аймаке столько породистых, чистокровных скакунов! Отозвался лишь бригадир Яабагшан — заметил язвительно:

— Голову напекло — такое придумал?

Отец ничего не ответил.

Когда же в аймачном центре Ардан занял место у трибуны рядом с другими наездниками, кто-то из зрителей крикнул:

— Братцы, поглядите-ка на ту пегую коняшку… ха-ха-ха! Серый воробей против беркутов!..

У Ардана щеки запылали, и уши стали, наверное, как два красных флажка.

А насмешник продолжал:

— Седок тоже… от горшка два вершка! Эй, малыш, не забыли тебя к седлу привязать?..

Но тут в третий раз прозвучал тягучий удар медного колокола — и конники вихрем рванулись вперед: им предстояло пробежать два круга — три километра двести метров.

В воздухе висел протяжный крик: «Э-э-э-э!..» По-ножевому сверкали подковы впереди бегущих коней. Солнце било в глаза. «Э-э-э-э!..»

Ардан крепко натянул повод, удерживая своего Пегого позади других коней. До конца первого круга, как наказывал отец, он шел последним… Когда же вновь поравнялся с трибуной, припал к густой гриве Пегого, крепко вцепился в нее одной рукой, а другой ослабил повод. «Ну, теперь давай, друг!..» Пегий только этого и ждал. Теперь он был подобен стреле, наконец-то выпущенной из тугого лука. Над полем пронесся ликующе-удивленный гул: мальчишка на пегом жеребце смело вырвался вперед, обходит своих опытных соперников… Пренебрежительно-насмешливое отношение к нему сразу же сменилось сочувственным:

— Жми-и!.. Подда-ай!.. Молодец, парень!..

К концу второго круга лишь один черный жеребец шел впереди Пегого. На нем — голый по пояс — скакал Башли, тот самый Башли, который из года в год завоевывает на состязаниях первое место. Перед началом старта Ардан с невольным уважением посматривал на его суровое, надменное лицо, уже глубоко прорезанное морщинами времени… А вот теперь, значит, кто кого! И страх, и гордость, и азарт… Не отдельные возгласы, не гул уже над полем — сплошной рев: «Ы-ы-ы-ы-ы!..» Не подведи, Пегий, не подведи, милый!

Через рев истошный крик:

— Башли-и, покорми щенка пылью-ю!..

Пегий летел, и воздух со свистом обходил его и слившегося с ним Ардана.

«Ы-ы-ы-ы-ы!..»

Вот он, момент, — черный жеребец и Пегий идут рядом, вровень, ухо в ухо! Пегий вырывается… еще, еще! Словно дождем омыто обнаженное, в переплетенье мускулов и мышц сильное тело Башли. Однако и оно — какой-то миг — сзади! Но Башли снова рядом, тут, на хвосте… Он так просто не уступит победу. Он что-то быстро говорит в спину Ардану — тот улавливает хриплые, смазанные ветром и скоростью слова:

— Э-эй, мальчи-ик… придержи, э-эй! Десять рублей дам… двадцать! Тридцатку… черт возьми!..

У Ардана по разгоряченному телу мурашки: это не кто-нибудь ему — сам знаменитый наездник Башли!

Как он может?! Где совесть мужчины?

Ардан вскинул плетку — первый раз за весь гон подхлестнул коня. Тот, казалось, птицей взмыл…

На подходе к финишу Пегий опередил черного скакуна метров на пятнадцать.

Творилось невообразимое, все словно с ума сошли — поле дрожало от неистового ликования… Кто бы мог предположить: какой-то сопливый мальчишка переборет Башли! Да вовсе, оказывается, не сопливый этот мальчишка — орел! Ур-ра ему!.. Ардана, не дав ему соскочить на землю, подхватили на руки, мягко подержали в воздухе и так, на множестве вытянутых рук, понесли к трибуне — чествовать победителя!

Сияющий отец, набросив на Пегого ватную попонку, прогуливал его туда-обратно возле трибуны. Кто-то успел вплести в конскую гриву широкие красные ленты. Незнакомый седобородый старик с медалью на халате громко — чтоб слышало как можно больше народу — то ли коня расхваливал, то ли собой похвалялся:

— Я как этого Пегого увидел, сразу определил: он-то всех обставит, первым придет! Именно такого коня я в молодости искал для себя, да так и не нашел. Удачливый я был, а вот подобного коня не нашел! Такой жеребец в десять лет на десять тысяч табунных голов всего один рождается… Ясно? Мне б в свое время этого Пегого, я с ним иль в большие начальники бы вышел, иль богатым стал бы! Клянусь…

Разговорчивого старика оттеснили от Пегого другие знатоки — похлопывали коня по крупу, вздрагивающим бокам, измеряли вершками высоту холки, длину тела, доказывали, что Пегому цены нет: он «бежит и ногами, и телом». Тело, дескать, у него, если сравнить, как гармонь: во время бега то растягивается, то сжимается. Точнее, вроде пружины! И молодой он, конь, судьба его лишь начинается…

А затем, перед вечером, Пегий спокойно вышагивал за бричкой. Возвращались домой. Ардан бережно придерживал рукой серебряный самовар — первый приз за скачки. Пегий к самовару был, конечно, равнодушен, он тянулся губами к белому узелку, что лежал у Ардана на коленях.

— Ладно уж, — сказал Ардан и, порывшись в узелке, нащупал самый большой кусок сахара, дал его Пегому, тут же засунув узелок под брезент. — Попрошайка ты, а!..

Не только этот особенный день, торжество, пережитое на сур-харбане, но и то, как в золотистую пору предвечерья возвращались в свою Шаазгайту — навсегда осталось в сердце Ардана. Мерно поскрипывали колеса, попыхивал трубкой отец; привольно расстилались вокруг расцвеченные всевозможными сочными красками луга… Земля виделась большой, ведь она и там, за синей грядой могучих гор, нет ей конца-краю, и впереди в жизни должно быть много радости. У него, Ардана, у отца, у Пегого…

В самоваре, как в зеркале, весело отражались небо, трава, радужный глаз Пегого, бесконечная колея дороги… Ардан думал, как обрадуется мать самовару, и не столько само́й ценной вещи — сколько успеху сына!

А о чем думал тогда, глубоко затягиваясь трубкой, отец? О том, возможно, что хлопоты не пропали даром, одно добро породило другое… Двухмесячным жеребенком осиротел Пегий — много сил и старания было вложено, чтобы выходить и вырастить его. И вот на аймачном сур-харбане Пегий оправдал заботу, осчастливил их… Отец, убрав трубку в карман, тихонько запел старую бурятскую песню — про верного коня, который спасет от любой беды.

…Ардан хорошо помнит, как произошло несчастье с кобылой Пегашкой — матерью их нынешнего любимца.

Это случилось весной. Только-только со склонов Красной горы стаял последний снег, входила в берега вспученная половодьем река Оса, на взгорках в зеленой траве распустились цветы… Пегашка нечаянно попала передней ногой в нору суслика, стала бешено выдергивать ее — и сломала чуть выше копыта!

Когда отец подскакал к ней, она беспомощно лежала на земле, прикрыв глаза, из-под сомкнутых век, как у человека, текли слезы. Юный жеребенок недоуменно толкался мордашкой под ее бок…

Правильно говорят: добрая слава лежит — худая бежит. Неделями не наведывался в табун бригадир Яабагшан, а тут примчался сразу; не слезая с седла, начал кричать, что табунщик ответит за такое вредительство — лучшую кобылицу загубил! Потемневший лицом отец молчал, переживая за лошадь, не желая ввязываться в перепалку со вздорным Яабагшаном.

Погарцевав вокруг недвижной Пегашки и понурого табунщика, бригадир слез с коня, прошелся, разминая затекшие ноги; вынул из ножен с серебряной насечкой самодельный бурятский нож, ногтем большого пальца проверил острие… Отец отвернулся. Ардан заплакал, подбежал к жеребенку, обнял его, увел подальше…

Глухой протяжный вскрик донесся до его ушей. Ардан взглянул на Пегашку — беспомощно разбросанные ноги ее дрожали в предсмертной судороге…

После, утешая Ардана и, конечно, самого себя, отец говорил: «Все живое на земле является лишь мгновением, и все равно жизнь благодаря неугасающему наследству способна пламенеть бесконечно, а со временем это пламя жизни возгорается даже сильнее — в этом мудрость, в этом цель нашего существования…» Так красиво говорил отец, не отрывая опечаленных глаз от пляшущих языков костра, словно в огне, как в книге, находил умные, не похожие на обычные слова. Рядом с Арданом, пугливо всматриваясь в гудящую красноту костра, лежал малыш, которого в честь погибшей матери назвали Пегим…

И он стал конем.

И, наконец, этот сур-харбан, после которого Пегий уже не просто конь, каких сотни в табунах, — всем известный! Отчетливо понял Ардан, что новая судьба теперь у Пегого, как только они проехали вброд мутную Осу, взобралась на пригорок и увидели свою Шаазгайту.

— Баабай[2], сколько народу стоит!

— Ждут, сынок, с какими мы новостями…

И началось!

Отец коротко рассказал о празднике — Ардана снова подняли на руки, снова обнимали, прижимали к себе. Сколько ласковых слов услышал он! От переполнявшей его гордости стало зябко стриженой голове. Старик Балта, одетый по-праздничному — в новый терлик, подпоясанный шелковым оранжевым кушаком, — подошел к Пегому, отвязал его от брички, чуть отвел, поставив головой в сторону восхода солнца. Торжественны, напевны были его слова-благопожелания — в честь скакуна, во славу наездника, с поздравлением тому, кто вырастил чудесного коня. По его знаку принесли туесок с тарасуном[3] и деревянную пиалу, осторожно поставили все это у ног Пегого.

Ардана будто бы продолжают держать на руках — он выше всех, он видит далеко-далеко… И все знакомое вокруг. С севера от ветров защищает их пятигорбая гора Тарята, напоминающая своими очертаниями лежащую корову. Сейчас она в золотисто-розовых бликах от заходящего солнца. По небу плывут легкие, тоже подсвеченные розовым и желтым облака. Листва берез, окружающих их деревню, кажется темной. Это родная земля! Ей он принес победу! Он и Пегий… И потому Ардан сейчас как на крыльях.

Старик подозвал к себе Ардана с отцом… Ардану велено было держать коня за повод, отцу же следовало открыть туесок и до краев наполнить пиалу вином.

Старик Балта принял пиалу в руки, посмотрел на все четыре стороны света и, макая кончик безымянного пальца в тарасун, легонькими щелчками опрыснул коня. Теперь содержимое пиалы должен был выпить наездник-победитель, но, поскольку несовершеннолетним пить нельзя, пиала снова была отдана его отцу. Тот, с удовольствием исполнив эту почетную обязанность, опять наклонил туесок, наполнил посудину до краев, с поклоном вернул ее старику…

Ардан зачарованно смотрел во все глаза. Никогда прежде не видел он, как по старинному обычаю воздается хвала коню.

Балта между тем быстро-быстро бормотал что-то под нос, лишь отдельные слова да обрывки фраз можно было различить: «Несравнен конь по имени Пегий, звенеть счастью на его подковах», «Пусть всегда будет послушен ему табун, пусть молодые кобылицы охотно станут подпускать его к себе, и тогда у нас появятся новые кони, столь же сильные и несравненные». Выпив вино, старик подбросил пиалу высоко вверх. Кружась, она медленно падала на землю, и все следили: как упадет?

Опустилась пиала вниз дном. Люди оживленно зашумели, поздравляя друг друга: знак добрый!

Каждый взрослый — по кругу — пил из этой пиалы тарасун, пока снова она не вернулась к Балте. Старик, внимательно оглядев всех, подошел к Ардану, произнес:

— Равно поделившему со скакуном победу — слава мальчику! Пусть они вместе приумножают славу нашего колхоза на всех сур-харбанах! За это мой духаряан[4].

Люди кричали:

— Правильно!..

— Пусть так и будет!

— Ай да наш Ардан!..

Балта почтительно вложил пиалу в руки деревенского старейшины — такого глубокого старика, что он уже не мог двигаться без посторонней помощи, его согнуло дугой, как дерево ураганом. Однако глаза старца видели зорко, смотрели ясно и мудро. Он тоже побрызгал из пиалы на четыре стороны, невесомой ладошкой прикоснулся к голове Ардана, еле слышно сказал, будто это летний ветерок прошелестел:

— Поднимаю духаряан за то, чтобы всегда горел очаг радости в нашей Шаазгайте…

И выпил до дна.

— Верно!

— Быть этому…

У Ардана сладостно кружилась голова.

Праздновали до рассвета.

2

…Выковыривая лопаткой из мерзлой земли зерна, Ардан так увлекся, что не заметил, как сизые сумерки накрыли степь, слабое солнце, съехав к горизонту, совсем потускнело. Лошади паслись группами или по две-три и далеко друг от друга не разбредались — вожак следил строго. Непослушные на себе испытали его власть и ярость. Никто, даже самый норовистый конь, давно уже не рисковал удаляться от табуна. Любую попытку отстать или убежать. Пегий подмечал моментально, коротким, предостерегающим ржаньем требовал вернуться. А тот, кто не подчинялся, тут же на собственной шкуре познавал железную силу копыт и зубов вожака. Провинившегося Пегий гонял до тех пор, пока тот не останавливался в полном изнеможении и полной покорности.

С таким жеребцом можно пасти табун!

С Арданом же он, как и с отцом, был ласков, послушен: пожелай же кто-нибудь другой свою волю над ним утвердить — ни за что не подчинится. Бригадира Яабагшана, между прочим, проучил так, что тот по сей день ненавидит Пегого.

Когда молодой жеребец неожиданно для всех отличился на аймачном празднике и о нем повсюду заговорили с удивлением и восторгом, Яабагшан зачастил с центральной усадьбы в Шаазгайту. То придирался к отцу Ардана, выискивая мнимые промахи в его работе, то, наоборот, становился льстивым, расхваливал табунщика — и все разговоры в конце концов сводил к одному: надо обучить Пегого вожжевой езде. Пусть станет послушным в оглоблях!

Отец и бригадир по-разному смотрели на Пегого.

Бригадиру что? Лишь бы заполучить для разъездов отменного коня — выносливого, да такого к тому ж, чтоб покрасоваться на нем можно было, похвастаться перед другими… Он, когда в седле, до дверей колхозной конторы тихо не подъедет — обязательно галопом, во весь опор, дразня собак и пугая сопливых ребятишек. Уж не одну лошадь запалил за свое бригадирство, и все ему с рук сходит…

А у отца Ардана в мечтах было одно — он этим болел и покоя не знал: как бы влить в табун новую могучую кровь, изменить, породность лошадей. Пусть на вид они останутся такими же небольшими, в еде неприхотливыми и стойкими перед морозами. Но дать им еще бесценные качества орловских рысаков и русских тяжеловозов!

Ардан однажды слышал, как бригадир, грубо оборвав рассуждения отца о необходимости улучшать породу колхозных лошадей, самодовольно заметил: «Надо газеты читать, радио слушать! На смену коню машины идут. Скоро тракторов, комбайнов, грузовиков станет с избыткам… Но жирную конину ничем не заменишь! А на вкусе конины породистость не сказывается!..»

И захохотал, гладя ладонью живот.

Отец исподволь, как мог, гнул свою линию.

Он признался Ардану, почему родился у них такой Пегий. Трех кобылиц на свой страх и риск он как-то ночью гонял в один из соседних улусов к жеребцам-производителям — тяжеловозу и рысаку орловской породы. Орловец и покрыл Пегашку.

Об этом никто не знает; отец боялся, что у конюха из того улуса — его давнего друга — могут быть неприятности…

И вот, значит, бригадир Яабагшан нацелился на Пегого. Такой прилипчивый, как репей, ни за что не отстанет, пока правдами-неправдами своего не добьется…

В один из зимних дней — у Ардана как раз каникулы были — бригадир приехал к ним в Шаазгайту и, не поздоровавшись с отцом, хмуро бросил:

— Вот чего, Сэрэн, приказ председателя… Будем запрягать Пегого в сани.

Отец набивал трубку — пальцы у него мелко задрожали, желтый табак просыпался на снег.

— Взрослые как будто люди, а понять не хотите, — сказал отец. — Как быть табуну без вожака? На ночь лошадей запирать — так?

— Выдумал «запирать»! Паси.

— Без вожака табун разбредется — не собрать. А вокруг волки рыщут…

— А ты для чего табунщиком назначен!

— Хоть десяток табунщиков назначай — в зимнюю ночь без вожака табуна не удержать…

Отец старался говорить спокойно, но трубка в его пальцах плясала.

Яабагшан ухмыльнулся:

— Ах, во-он что-о… Наконец понял тебя!

— Что ты понял? — решительным, отвердевшим голосом ответил отец. — Ты вообще ничего не понимаешь и даже не стремишься понять…

— По-онял! Ты, получается, сам ни днем, ни ночью не пасешь табуна. Спокойно полеживаешь, плюешь себе на живот, передоверив табун жеребцу. Так, пожалуй, всех лошадей растеряешь… Я этого не оставлю, доложу правлению колхоза!

— Докладывай, сплетник! — закричал отец. — Этим только живешь… Забыл, видно, как за твой поганый язык тебя доярки избили?! Черный склочник… А я работаю честно, мне нечего бояться…

— Не забывайся, Сэрэн, отдавай отчет своим словам, — грозно заметил Яабагшан. — А то потом всю жизнь жалеть будешь. Я лицо ответственное… Даешь жеребца? Иль даже председатель для тебя не указ?

— Не объезжен жеребец, сам ведь знаешь, — как-то сразу угаснув, тихо ответил отец. — Он все время в табуне ходит…

— Даешь или нет?

— Загубите его…

— А кто мать Пегого загубил? — ехидно спросил Яабагшан.

— Я специально ногу кобылы в сусличью нору не толкал! А поплатился за это, не дай бог каждому, — последнюю корову отдал…

Ардан видел: отца снова затрясло — вот-вот вцепится в бригадира, тряхнет его за грудки. Но нет — сдержался.

— Даешь жеребца иль как? Окончательно и ответственно спрашиваю!

— Что ж, барин — хозяин… — Отец махнул рукой. — Бери. Случится что-нибудь плохое — на себя пеняй. Вряд ли подчинишь его себе. Не по зубам будет.

— А это не твоя забота, — усмехнулся Яабагшан. — Еще каких объезживал… И коней, и всяких непокорных кобылиц! Всяких недотрог!..

Он снова раскатисто захохотал, обнажив редкие, в коричневом табачном налете зубы.

Ардану до слез жалко было отдавать Пегого бригадиру, но что поделаешь, когда даже отец тут бессилен… Хоть бы Пегий не поддался Яабагшану!

Утро было спокойное, тихое, с редким пушистым снежком, мягко падающим на белую землю; десятки солнц вспыхивали, гасли и снова вспыхивали на ледовых вершинах Таряты.

Запрягли Пегого в бурятские сани; узлом затянули веревку на кончике его хвоста, просунули ее под санями, крепко привязали к заднику, у конца полозьев, — это чтобы жеребец на ходу не достал седока копытами. Пегий вол себя неспокойно, тревожился, но рядом, возле, был табунщик Сэрэн, тут же Ардан ласково успокаивал его — и он терпел. Лишь недовольно косился на них: что делаете?

Когда Пегого вывели на дорогу, сидящий в санях Яабагшан резко хлестнул его длинным кнутом по правому боку. Никогда не знавший таких ударов, взбешенный Пегий взвился на дыбы, во всю мочь рванул с места…

Вместе с бригадиром они пропали в крутящемся снегопаде. Снег падал уже густо, большими мокрыми хлопьями. Были мокрыми щеки у отца — он вытирал, вытирал их рукавом, забыв надеть на голову снятую шапку…

О том, что было дальше с Яабагшаном, узнали после с его же слов — много месяцев спустя он в пьяной компании рассказывал своим дружкам, а от тех стало известно всем другим.

…Яабагшан, крепко натягивая вожжи, пытался направить обезумевшего жеребца в степь, на равнину, чтобы не врезаться в густой кустарник, заполонивший берега Осы. Но конь несся напропалую. Зажав железные удила резцами, угнув голову, он не чувствовал вожжей, как ни тянул их на себя перепуганный Яабагшан. А перепугаться было от чего: этому дьяволу даже сугробы не помеха: не вязнул, не проваливался, летел, как по воздуху! Лишь свист ветра в ушах… Выпрыгнуть бы из саней, да ведь убьешься насмерть! И опять же конь может на лед вынести, ухнет в воду — сам останешься жив, за него отвечай. Какой черт дернул связаться!.. Позарился!.. Будьте милостивы, бурханы![5]

А Пегий мчался, по-прежнему не разбирая дороги; вихлялись за ним сани; уже ничком лежал судорожно вцепившийся в перекладину из слеги Яабагшан, даже не надеясь, что жеребец, в конце концов запалившись, остановится. И ветер теперь не свистел, а, казалось, выл, будто стая разъяренных волков.

Жеребец все-таки впоролся в кустарник, от колючих прутьев взбесился еще больше, рванулся в сторону, попал на кочковатый луг, сани с треском стукались о мерзлые колдобины, их так подкидывало и встряхивало, что у Яабагшана — чудилось ему — все внутренности оторвались и, залитые кровью, больно бились друг о дружку в животе… Главное, думал он, не разжать пальцев. А там как бурханы посмотрят…

Лопнула веревка — жеребец начал бить ногами о передок. В голову угодит — и конец! Выпрыгнуть? Но как? Приподняться невозможно… Лишь бы живым остаться — и пропади он пропадом, этот сумасшедший конь, близко не нужен… А-а-а-а!.. Сани с грохотом на что-то налетели, брызнули щепки — одна, распарывая щеку, впилась Яабагшану под глаз, но боль сильнее — в правой ноге, — невыносимая, раздирающая нутро, на какой-то миг опрокинула его в кромешную тьму…

— А-а-а!

Оказалось, что Пегий, покружив по степи, примчал Яабагшана на центральную усадьбу колхоза, к скотным дворам.

Израненный бригадир мог бы замерзнуть в снегу, не наткнись на него случайно сторож-старик. Он созвал людей, и они осторожно перенесли стонущего Яабагшана в его собственный дом, к жене…

Пегий прискакал в Шаазгайту, волоча по бокам обломленные оглобли. Никак не мог успокоиться, не подпускал к себе никого, даже отца Ардана — кругами, легкой рысью бегал возле конного двора… Был он в белой пене, вздергивал верхнюю губу, показывая клыки, от него шел пар. Отец смотрел виновато, с мукой на лице.

Только через час-полтора Пегий подпустил к себе — и не кого-нибудь, а его, Ардана.

Ардан отвел коня в стойло, коротко привязал к столбу, чтоб тот, разгоряченный, не достал кормушки; укрыл потное тело коня козьей дохой да еще попоной сверху. В душе у Ардана был праздник, все пело в нем: Пегий вернулся! Гладил и гладил шею, голову коня. Тот, остывая, тоже наконец потянулся к нему губами.

Сидя на порожке, молча курил отец.

В деревне — на много дней разговоры о случившемся.

— Был ли кто у бригадира?

— Я вчера в магазин ездил, заглянул… Откуда-то старуху-костоправку привезли.

— Ну? Сумела колдунья поправить ему ноги?

— Пока неизвестно, но вроде б правая нога у Яабагшана навсегда кривой останется…

— Бог шельму метит!

— Говорят, что на днях у Яабагшана будет молебен[6].

— Да ну? Крепко же прихватило его, если даже скупой Яабагшан молебствие устраивает!

— А ты как думал! Вообще-то с богом лошадей всегда надо в ладу жить. Яабагшан многим коням горе принес — вот и получил за свои проделки…

— Что ж, пусть делает молебен! Тарасун будем пить…

— Хи-хи-хи…

Ни в ком из шаазгайтинцев не подмечал Ардан сочувствия к Яабагшану.

3

…Вот это удача! Не ожидал Ардан, что наскребет из-под снега почти ведро пшеницы. То-то мать обрадуется!

Сейчас он собьет табун поплотнее, на всякий случай, для успокоения, сосчитает, все ли лошади на месте, доверит их Пегому — и поедет в деревню, Матери, конечно, еще не будет — она поздно возвращается с фермы. До ее прихода он успеет приготовить ужин, а потом примется за зерно: хорошенько очистит его, промоет, положит сушить в печь…

Ссы́пал Ардан зерно в мешок, надежно привязал мешок к задней луке седла; лопатку, веник, ведро с решетом спрятал в сугроб — еще пригодятся.

Синие тени, будто украдкой, пробегали по равнине, их становилось все больше. Небо потемнело, сделалось ниже; легкий ветер, что с полудня дул с северо-западной стороны, теперь усилился, обжигал лицо, поднимал местами, на возвышениях, снежные вихри. Как бы оплыли, потеряли четкость изломанные очертания Красной горы.

Лошади, словно учуяв близкую опасность, сами жались друг к дружке. Иные тревожно всхрапывали… Может, на самом деле их что-то пугает?

Ардан осмотрелся, но ничего не заметил. Не буран ли ожидается? Он подул на замерзшие пальцы, вскочил в седло. Серко, несмотря на понукания, стоял как вкопанный. Ардан почувствовал, что мерин, напрягшись, мелко-мелко дрожит… Неужели волки?! А кони-то… сбились в кучу!

Вдруг к Серко подлетел Пегий; вытянув по-гусиному шею, зло куснул мерина за круп, и Ардан опомниться не успел, как оказались они с Серко в самом центре табуна. Лошади, особенно молодые, коротко ржали, били копытами снег… Ардан похолодел: значит, волки! Эх, ружье бы! Да нет его…

Сколько раз о нападении волков рассказывал ему отец, и Ардан знает: не одну схватку с хищниками выдержал Пегий. Но ведь чаще всего они сражались против врага вдвоем — и вожак и табунщик… А он, Ардан, что может?

Вот они! Выбрались из ложбины, подкрадываются…

Впереди двигался матерый волк, с огромной головой, широкой грудью. Двое, что шли вслед за ним, были молодые — легкие, поджарые, нетерпеливые… Старый, изредка косясь на них, словно бы придерживал: не спешите, делайте, как я…

Ардан что было мочи закричал, размахивая руками:

— А-а-а-а-а!.. Про-о-о-чь!..

И было удивительно: кричит, а сам крика своего не слышит. Трясло его, как осенний листок на жгучем ветру.

Пегий выдвинулся чуть вперед табуна — навстречу врагу.

Разыгравшаяся вовсю поземка скрадывала движения стаи. Волки припадали к земле, не шли — ползли. Подползали.

— Про-о-очь, подлы-ы-ые-е!

Матерый хищник, будто вскинутый невидимой могучей пружиной, распластавшись в воздухе, рванулся к горлу Пегого. Но опытный жеребец успел увернуться и так поддал крутолобому задними копытами, что тот тяжелым мешком отлетел метров на пять… Молодые, стремительно бросившиеся на Пегого, тоже получили сполна: первого он ударил передними ногами, другого, ухватив зубами, с небывалой силой отшвырнул в сторону. Тут же, в секунды, еще раз успел обрушить на одного из них удар копытами, попал в голову, и этот волк, разбрызгивая вокруг кровь, уткнулся носом в снег, поскулил и затих…

Ардан по-прежнему кричал, старался выбраться из круга лошадей, с кнутом в руках ринуться на помощь Пегому, но Серко, зажатый в центре табуна, не мог сдвинуться, остальные не пускали его… Ардан, негодуя, не понимал, почему другие кони не бьются со стаей, почему один Пегий в схватке?.. Вот что значит вожак!

Оглушенный матерый хищник пришел в себя, снова повторил попытку повиснуть у Пегого на горле — и опять был отброшен им. В этот же момент второй молодой волк, попавший под удар задних копыт, распростерся на снегу, он силился подняться, но у него ничего не получалось, был, видимо, перебит хребет — хватило сил лишь на то, чтобы отползти от места боя.

Но не унимался матерый! Ужасен был он — окровавленный, со всклокоченной шерстью, лязгающий челюстями, не хотевший отступить… Волк и жеребец кружили, сталкивались, старались изловчиться, чтобы нанести один другому решающий смертельный удар, — свирепое ржанье, яростные вскрики оглашали поле. Наконец волк все же сумел прыгнуть сзади, Пегий промахнулся, и волк намертво вцепился в узелок конского хвоста у самого его начала… Пегий месил его ударами копыт, высоко подбрасывал круп, стремясь стряхнуть врага с себя, но тот, расслабившись телом, убитый, возможно, с переломленными костями, не разжимал клыков.

И Пегий, дико, пронзительно всхрапнув, рванулся прочь, таща на себе волка…

Сумерки скрыли их.

4

Когда Ардан, нещадно погоняя Серко, доскакал до Шаазгайты, он увидел гомонящую толпу у самых ворот конного двора. Чуть ли не вся деревня сбежалась сюда.

Перед Арданом расступились. Спрыгнув с Серко, он прошел вперед, туда, куда были обращены взоры людей… Пегий лежал на стылой затоптанной земле, вытянув ноги, неестественно подвернув голову. Неподалеку со скрюченными, поджатыми лапами и застывшей оскаленной мордой валялся волк.

Ардан подбежал к жеребцу, припал, рыдая, к шее Пегого.

«Встань, — просил, задыхаясь от слез, Ардан. — Как я люблю тебя… Встань, пожалуйста. Что же ты это, а? Как же мне теперь быть?.. Что отцу скажу! Что?!»

Люди вокруг стояли молча, сняв шапки, понурив головы. Никто не подходил к Ардану, зная, что ничем сейчас не утешишь мальчика, горе его без границ, пусть лучше выплачется…

Зыбко качалась под Арданом земля; живое тепло покидало тело коня.

5

Буряту конь дороже всего.

С детства, как только начинает помнить себя, конь всегда рядом.

Сын сделает первые шаги — отец тут же усадит его в седло, три раза проведет коня вокруг юрты… Сыну расти в седле, вся жизнь его должна пройти в дружбе с конем!

Преданной, умной лошади нет цены.

Ардан видел, когда к беспомощной Пегашке подошел с ножом бригадир — отец заплакал.

Яабагшан возбудил против табунщика дело, обвинив его в том, что тот халатно отнесся к своим обязанностям — загнал табун на солнцепек, где одни сусличьи норы… Стоимость Пегашки отец восполнил коровой — ее увели на колхозный двор.

И хоть семья осталась без молока, на новую корову нужно было зарабатывать долго — не из-за этого душевно маялся отец. Нечаянная гибель лучшей кобылицы была для него неуходящим укором.

И как он радовался, любуясь подрастающим пегим жеребенком!

А теперь что ни письмо с фронта — обязательно вопросы о нем, Пегом, подробные советы, как следить за его копытами, ногами, зубами, что нужно делать, если он нечаянно поранится…

Ардан, опустошенный, не знающий, что же теперь делать, медленно поднялся с колен, в последний раз тронул пальцами разметавшуюся гриву Пегого… Казалось Ардану, что сам он весь пустой внутри, будто вымерзла жизнь в нем, и даже горячих слез больше нет.

Поземка улеглась, сгущались сумерки. Собаки, на которых от близкого присутствия волка дыбилась шерсть, стали взлаивать, подбегали ближе, поняв как будто бы, что серый не страшен им, мертвый он. Кто-то из мальчишек уже забавлялся: вставлял палку меж страшными волчьими клыками, с треском ломал ее об них.

Ардан увидел чьи-то жадно поблескивающие глаза. А-а, это старик Дардай, что появился в Шаазгайте с год назад, шаманом называет себя… Говорят, что он действительно святой. Сейчас в руках у него нож… Что он задумал? С каким наслаждением, как черный ворон на добычу, смотрит он на бездыханного Пегого!

Что-то похожее на страх пробудилось в захолонувшем сердце Ардана.

Шаман Дардай появился в их деревне, как с неба упал. Никто не знает даже, какого он роду-племени. Поселился в заброшенном домике, хозяева которого давно умерли, ходит из семьи в семью, его принимают, угощают тем, что у кого есть, слушают его наставления, советы, предостережения… Нередко он устраивает молебны.

Ардан пытался у матери узнать, откуда он, этот загадочный старик. Мать лишь плечами пожала, заметив тут же, что не следует любопытничать, как бы греха не вышло из-за этого — ведь шаман, он с самими богами разговаривает!.. Правда, как-то услышал Ардан — женщины опасливо перешептывались, — что Дардай вроде бы вернулся из ссылки, был осужден властью. Но тогда за что, за какую провинность?

Сейчас шаман Дардай, наткнувшись на тоскливый взгляд Ардана, отвернулся от него, строго взглянул на всех и, постучав ножом по ладони, сказал:

— Так и будем стоять, люди? Пока жеребец совсем не остыл, нужно ему горло разрезать, кровь выпустить… А то мясо почернеет. Кто возьмется?

Охотников не нашлось. Старик Балта неуверенно произнес:

— Ведь волк на Пегого напал. Вон сам мертвый лежит. Разве можно — боги прогневаются…

Шаман важно ответил:

— Боги не твоя забота. Меня слушай. Может, ты сытый очень? Иль вот ты… ты тоже… он! Да?

— Пусть бригадир, сам Яабагшан приедет, — вымолвил кто-то из задних рядов. — Он хозяин, решит…

Шаман Дардай, быстро жестикулируя руками, стал говорить, что опасения напрасны — ничего греховного не произойдет, перед богами он берет все на себя… Наверно, в этот момент кое-кто усомнился: правильно ли раньше делали, когда забивали овцу или корову, подвергшихся нападению хищников, и мясо не ели — зарывали в землю?! Не лучше ли было отведать свежатины?.. Но ведь исстари так заведено, обычай требует! Почему же сейчас шаман настаивает нарушить этот обычай?

И люди, хоть давно забыли, что такое свежая конина, все же были в нерешительности, боясь переступить опасную черту, прятали глаза друг от друга.

— Ну? — грозно спросил шаман. — Кто же?

Слетело оцепенение с Ардана, опомнился он — кошкой прыгнул к шаману, выбил из сухих стариковских рук нож, успел поднять его и, отбежав к Пегому, встал с ножом возле коченеющего цела своего погибшего друга. Не подходите!

Вскрикнули женщины; по толпе пронесся ропот. То ли сочувствовали мальчику, то ли осуждали его, посмевшего поднять руку на самого шамана. Скорее всего, кто как.

Ардана трясло, судороги кривили его заплаканное лицо.

С фермы прибежала, задыхаясь, мать Ардана, Сэсэг отняла нож у сына, бросила его далеко в сторону.

— Люди, — через слезы молила она, обнимая Ардана, — побойтесь неба! Если волкам на съеденье конь не достался, то пусть и нам не достанется… Накличем на себя беду. Не надо…

Шаман отыскал в снегу свой нож, тщательно протер его лезвие шерстяной рукавицей, сунул в ножны; голос у него был тих и проникновенен:

— Нельзя обижаться на человека, если его поступками движет любовь. Я понимаю и прощаю Ардана. Он хоть и табунщик, но еще недоросток, дитя, многое в жизни видит сообразно своему возрасту…

Люди одобрительно шептались: как хорошо говорит шаман, как добросердечен он!

— Но вы-то?! — Голос шамана крепчал. — Вы, многие из которых уже на склоне жизни… Очнитесь! Далеко отсюда, на западе, сыновья воюют с черными фашистами, проливают кровь. А разве убийца Гитлер боится греха? Пусть вся сила богов обрушится на его голову!.. И боги видят, что не из-за лени, не из-за нерадивости ваши дети и вы сами живете впроголодь. Они не засчитают вам во грех, если вы разделаете тушу погибшего коня… Не в уста грех, а из уст!

Он оглянулся, быстро пробежал взглядом по лицам, словно убеждаясь, что тут нет никого лишнего, — закончил почти шепотом:

— А мясо надо поделить. Заберут в колхоз — ничего не получите!

Из толпы раздались крики:

— Сам шаман разрешает!

— А что — высокочтимый святой прав!..

— Приступим!

И только Сэсэг — свое:

— Люди, опомнитесь!

Да старик Балта, качая головой, укоризненно говорил шаману:

— Зачем к такому призываешь? Нельзя идти против законов предков…

Многие уже были на стороне шамана, но время шло, а никто так и не осмелился полоснуть ножом по горлу Пегого…

Отвернувшись ото всех, смотрел на багровый отсвет неба Ардан. Тревожащий огненный свет восходил из-за горы Таряты, будто далеко-далеко что-то горело. Может, то пламя большой войны, бушующее сейчас на великих просторах России? Там отец…

«Услышь меня, баабай, услышь!..»

Сэсэг прижимала сына к себе, нежно и успокоительно поглаживала пальцами его обветренную щеку. «Помощник мой, — с щемящей жалостью думала она, — не успел наиграться, а забот уже, как у взрослого. Каким же камнем легла на тебя смерть Пегого…».

И только в этот момент Сэсэг со всей ясностью поняла, как невыносимо трудно будет Ардану пасти табун без вожака! Она вообще была против, чтоб ее сын, оставив школу, принял табун, но бригадир Яабагшан настаивал, требовал — мужчины, дескать, на фронте, а никто лучше Ардана табуна не знает, он с каждой лошадью знаком, известны ему их повадки, особенности… Как-никак сын табунщика, с пеленок в степи! В конце концов Яабагшан заявил прямо: если Сэсэг будет противиться — значит, она идет против него, Яабагшана, против колхозного руководства, и пусть тогда пеняет на себя! Сэсэг при своем покладистом, терпеливом характере вообще спорить не умела, а тут и подавно — не с кем-нибудь, со зловредным Яабагшаном!

Из минутной задумчивости Сэсэг вывел чей-то удивленный возглас:

— Смотрите, а это ведь бригадир Яабагшан едет!

Неделями он не заглядывает в деревню, но лишь случись что — тут как тут. Необъяснимо!

6

Помрачнела Сэсэг, в горле у нее словно холодный кусочек льда застрял — дышать нечем. Что предстоит выслушать от бригадира? Неужели во второй раз лишатся они коровы? Уж очень всегда Сэрэн правду в глаза резал, критиковал бригадира на собраниях — за это Яабагшан не любит всю их семью. И не только за это… Жжет его то, что давно было. Ищет любой повод, как бы отомстить, отыграться, благо Сэрэн в армии. Даже свою теперешнюю хромоту, полученную от Пегого, бригадир, кажется, ставит в вину Сэрэну… И почему только председатель так доверяет Яабагшану? Говорят, что когда-то, в молодости, Яабагшан спас в горах ему жизнь — председатель как бы вечный долг платит. Да и характером председатель такой, что не один Яабагшан из него веревки вьет…

Бригадир лихо, рысью, подкатил к конному двору, выбрался из легких санок, приволакивая ногу, пошел к Пегому… Изумление отразилось на его властном лице.

— Ого! — вымолвил он.

— Такая беда, — стала торопливо говорить Сэсэг, — судьба, видно… Зачем согласилась я, чтоб мой сынок пас табун…

Яабагшан не слушал ее. Достал нож, наклонился над Пегим…

— Не трогайте! — Ардан ухватил его за полушубок. — Пожалейте!

Яабагшан досадливо оттолкнул его, вонзил узкую сталь в горло коня. Шаман Дардай услужливо подставил долбленое корытце… Но кровь не шла.

— Удивительно, — притворно пробормотал шаман.

— Разгильдяи! — выругался бригадир. — Кровь по телу жеребца разошлась… мясо почернело. Куда смотрели? Неужели ты, святой отец, не догадался, что нужно было сделать? Сам не мог — вот этим старикам подсказал бы!

— Догадались… как же, — смиренным голосом объяснял шаман. — Хотели сразу же выпустить кровь… Да не позволил нам Ардан. Ножом замахивался, не подпускал!

— Вот как? — даже присвистнул Яабагшан; и бросил, будто приговор вынес: — Угробил, значит, жеребца — нашу колхозную гордость, да еще не дал кровь спустить! Такой же упрямый… Ответит со своей матерью на полную катушку, как положено в военное время!

Однако ни Сэсэг, ни Ардан уже не слышали этого; вытирая слезы, поспешно уходили от жуткой для них обоих картины.

На небе прорезались первые звезды. Лунный свет смешивался с белизной снега. У конного двора вовсю кипела работа. Старики живо содрали с коня шкуру, вспороли ему живот, и теперь вытаскивали внутренности… Струился пар. Женщины чистили конские кишки. Печень повесили на столб — каждый отрезал от нее маленькие кусочки, заталкивал себе в рот, ел. Давно не приходилось пробовать! Даже у малышей губы и щеки были перемазаны красным. И скоро от печени ничего не осталось… Все с затаенной надеждой поглядывали на бригадира: разрешит ли взять хоть немного мяса домой?

А у бригадира что-то с животом случилось — скрючило его внезапно, лицом перекосился.

— Я сейчас… сейчас, — забормотал он, обращаясь к шаману, — только сбегаю… Последи, святой отец, чтоб мяса никто… ни кусочка!

— А разве не дадите нам? — зашумели женщины. — Как же так? Это почему же?

— Нельзя! Увезу на центральную усадьбу, сдам на склад, — сказал, мучительно морщась, Яабагшан. — И на волке шкуру не трогайте…

Он, семеня, путаясь ногами, побежал за конный двор, издавая громкие, как выхлопы тракторного двигателя, звуки.

В толпе засмеялись, особенно мальчишки.

— У него-то есть дома что пожрать, — крикнула одна из женщин.

— Объедается! — поддержала ее другая.

— Чего застыли — бери мясо!

— А он?

— Если все — каждый — возьмем, что он сделает?!

— Ну-ка, дедушка, руби…

— Скорей!

— Мне еще… у меня ж шестеро!..

— Бежим!

Шаман Дардай, помня наказ Яабагшана, пытался остановить этот неожиданный дележ, но не очень-то он старался: будет мясо в Шаазгайте — и он голодным не останется! Обязательно пригласят — то молебен провести, то предсказать судьбу близких, что мобилизованы в армию, или кому болезнь заговорить… Уж ему-то, шаману, самый жирный кусок не пожалеют! А увез бы бригадир тушу — какой толк из этого!..

В считанные минуты люди рассеялись — лишь одна за одной двери домов гулко хлопали. На грязном снегу остались кровавые пятна, конская голова да четыре мохнатых ноги. Поодаль, на прежнем месте, валялся уже скованный морозом, с заиндевевшей шерстью волк.

Шаман, воровато оглянувшись, не подглядывает ли кто, проворно засунул голову и ноги переставшего существовать Пегого в сугроб. «Приду за ними после… пригодятся!»

Когда наконец появился Яабагшан и увидел, что произошло, он от ярости на какое-то время потерял дар речи. Размахивал кулаками, широко открывал рот — странные булькающие звуки вылетали оттуда. Был бы перед ним не шаман, а кто-либо другой — растерзал бы этого человека!

Дардай потряс бригадира за плечи, сказал какие-то слова, высунул свой язык, несколько раз ткнул в него пальцем, снова потряс Яабагшана — не этого или нет, но к тому опять вернулась способность говорить. Заорал он, брызгая слюной:

— Мертвый волк, да, мясо проглотил?! Я ж предупредил, чтоб вы смотрели…

— Смотрел… как же! Они тащили — я смотрел. Драться не не станешь.

— Бросьте свои сказки! Вы, уважаемый шаман, и что ж, не могли остановить?!

— Время безверия! — стараясь казаться печальным, ответил Дардай. — Что теперь шаман? В газетах пишут — обманщик! И люди начинают верить газетам больше, чем шаману. Как будто мертвая бумага сильнее живого помощника самих богов! Газета сгорает, ее можно смять, изорвать, а мой голос доходит до небес…

Шаман Дардай, незаметно наблюдая, как его речь воздействует на Яабагшана, понял — инициатива в его руках! Поэтому заметил уже с укором:

— А ты вот тоже на меня кричишь…

— Мясо, святой отец…

— Вот я и говорю: безверие!

— Просил, чтоб вы постерегли…

— Что я! Тут о тебе самом такие слова говорила, такие… Хоть уши затыкай! Узколобый, говорили, пьяница, скряга… еще бабник. Да-да, и бабник!

— Кто?!

— Как тебе сказать…

— Спрашиваю: кто?!

Шаман сделал Яабагшану знак молчать, взглянул на небо, закатил глаза под лоб, что-то долго шептал сам себе, потом поднес ко рту ладони, поплевал на них, понюхал… Яабагшан терпеливо ждал.

— Боги предсказывают мне, — устало проговорил Дардай, — чтоб я назвал тебе главную виновницу. Однако остерегайся признаться кому-нибудь, откуда узнал ты…

— Хорошо! — перебил Яабагшан. — Говори скорей!

— Когда приключилась с тобой…

— Короче!

— Как только ты скрылся за стеной, откуда-то, словно выжидала, появилась Сэсэг. Это она подбила народ делить мясо. Она сказала, что ты хромоногий ублюдок, еще…

— Хватит!

— …еще скряга и бабник. Да, не путаю, бабник!

Яабагшан, скрипнув зубами, повернулся к шаману спиной, направился к санкам. Поравнявшись с волком, за хвост поволок его за собой. Конь стал биться в оглоблях…

— Заглядывай иногда к одинокому старику, — крикнул вслед бригадиру Дардай.

Яабагшан не отозвался. Его конь резво взял с места…

А Дардай был доволен. Не скучный денек выдался! Сэсэг знать не знает, как будет ей отныне мстить бригадир! Умно столкнул их!

Над притихшей Шаазгайтой царила ночь. Шаман, согревая ноги, поколотил одну о другую, потоптался еще немного у конного двора. Очень не хотелось идти в пустой дом на холодную кровать! Он давно уже вынужден спать в одиночку — не годится его тело, чтоб попроситься в постель к кому-нибудь. Обидно жизнь устроена… Э-эх!.. А ведь сколько вдов в округе! Если б мог — так зачем бы тогда ему, провались оно, шаманство! Как вцепился б в молодку — не выпустил… Умел когда-то, умел! Но что было — безвозвратно быльем поросло…

Тоскливо вздыхая, поплелся Дардай к себе, подумав еще, что никто сегодня стаканчика тарасуна не поднес ему… Не скучный денек, однако и не очень щедрый!

Проходя мимо, заглянул в окно дома табунщика Сэрэна. Темно, ничего не видно… Прошептал со злобой: «Сам сгинь на войне, весь ваш род под корень выведу!»

7

Коротки зимние дни, быстро темнеет, но Ардан теперь так выматывается — лишь бы до подушки добраться. Без вожака табун стал неуправляемым.

Вот и сегодня мать еле добудилась его.

— Сынок, давай с тобой поеду…

— Что ты, мам…

— Вдвоем — не один.

— Ничего… А кто за тебя на ферме?

— Попрошу…

— Было б кого!

Мать подала ему овчинную безрукавку — два вечера, склонившись у лампы, шила. Он видел. И знает — для фронта, в подарок бойцам. Сейчас в каждом доме готовят теплые вещи для армии. Тыл — фронту, это называется.

— Отдай в сельсовет, — отстранил рукой Ардан и, видя, что мать хочет возразить, торопливо добавил: — Может, нашему папке достанется этот жакет… Он твою работу узнает… сразу! Вот обрадуется!

И они какое-то время сидят молча, думая об одном и том же…

А через полчаса Ардан уже на улице, едет на Серко по направлению к Красной горе.

Густо клубился морозный воздух. Стужа змейками вползала в рукава, за воротник, пощипывала щеки. Он, Ардан, привычный к холоду. Нужно только шевелиться больше, двигать ногами и руками. А чересчур тепло оденешься — еще хуже. Будешь пень пнем, в дрему потянет, забудешь о морозе, пока он исподтишка не проберется к телу, не ударит внезапно…

Однако сейчас морозно по утрам да к ночи, а днем снег мокнет, сугробы худеют — солнце на весну повернуло! Хотя, конечно, до настоящих весенних дней еще месяц или больше.

С вершины холма Ардан рассматривает табун. Раньше, при Пегом, всех лошадей, бывало, увидишь сразу, вместе держались… А нынче кто где, особняком — голов по пять — десять, по две, по три. На том месте, где в жуткий для Пегого день Ардан добыл из-под снега ведро пшеницы, паслись сильные, в возрасте кони — и молодых не подпускали. Всяк о себе заботится; с потерей вожака табун утратил и дисциплину, и справедливый закон общей помощи слабым, неопытным…

Здесь, на вершине, крутил пронизывающий ветер, долго не простоишь… Ардан считал лошадей. Так и есть: шести не хватает! Кого же?.. Ага, нет каурой кобылицы, а если ее не видно, то и жеребчик Тихоня куда-нибудь с ней ушел. Он за Каурой как привязанный… Но куда? Проворная Каурая и при Пегом нет-нет да пыталась отбиться от табуна, ее дальние скирды манили, а возможно, просто желание свободы. Пегий крепко наказывал непослушницу. Однажды так рассердился, что Каурая поныне носит на крупе зарубцевавшиеся отметины его зубов… А теперь: делаю, что хочу!

Куда ж она, подлая, направилась?

Неужели, обогнув Красную гору, подалась в лощину Нилсан-Ялга? Ведь там было оставлено на зиму, несколько зародов сена. Она уже как-то бегала туда. Тем более по старому следу… Остальные, разумеется, за ней.

Ардан тронул Серко с места. Надо искать!

«Брошу всю эту работенку, — шептал он посиневшими губами. — Старики есть — пусть идут в табунщики. А я в натопленном классе буду сидеть… плохо, что ль? И Пегого больше нет…»

Чудилось Ардану: окликни он, свистни — примчится, как раньше, Пегий, приблизит теплые губы к его лицу…

Нет, зови — не дозовешься!

Набегают слезы на глаза Ардана. Тут их никто не увидит. Никогда он не забудет своего друга, никогда…

И разве может сейчас оставить табун?

Во-первых, как бы Яабагшан не заставил платить за потерю Пегого… Мать, работая одна, разве справится с этим?

Во-вторых, когда в табуне нет вожака и он, Ардан, уйдет — что скажут люди? Те же старики… Слабак он, Ардан, скажут люди, из него табунщик, как из курицы орел, потерял табунного вожака — и сбежал!

Нельзя…

А в-третьих, — в этом Ардан даже матери не признается, — есть у него заветная мечта. Чтобы так было: возвращается отец с войны, и Ардан, как говорится, из рук в руки передает ему табун… Конечно, после гибели Пегого не той уж будет радость этого долгожданного дня, совсем не той… Однако несколько кобылиц успели затяжелеть от вожака, носят в себе его детей, и, даст бог, хоть один из них повторит Пегого!

Ардан протер кулаком глаза, плотнее нахлобучил шапку, привстал на стременах. Невдалеке отпечатки многих копыт тянулись в чащу сосняка. Погнал Серко туда… Каурая, выходит, сокращала путь — побежала сама и повела других через лес. Так до лощины вдвое ближе. Вот тебе и лошадиная память!

Осторожно отводя руками колючие ветки, Ардан ехал медленно. Что-то все-таки нужно предпринимать — опасно ночью держать табун в этом месте… И разбредется, и опять же волки…

Лишь подумал так — и замер в испуге. На поляне следы копыт пересекались с редкими строчками волчьих следов! Неужели?.. Нет-нет, волчьи уходят в одну сторону, лошадиные — в другую… Если внимательно всмотреться, можно понять: волки пробегали тут раньше, ямки от их лап уже покрылись твердой корочкой. Однако!..

У Ардана спина стала потной, во рту пересохло. «Ах, глупое дурье, — мысленно обругал лошадей, — волчьего духу не чуете!»

Как только выбрался из перелеска, тут же увидел и Каурую и Тихоню, и остальных. Объедали со всех сторон стог, дергали оттуда длинные пряди сена, роняли себе под ноги, затаптывали… Стог и так уж как уродина, набок заваливается, кто-то раньше здорово потрепал его, кони иль коровы соседнего колхоза, возможно, а Яабагшан увидит и опять же с него, Ардана, спросит.

— У-у, дезертиры-ы!..

Гнал их в табун, и Каурая, зная за собой вину, неслась впереди всех, никак не мог кнутом ее достать…

С этого дня Ардан решил не оставлять лошадей на ночь у подножья Красной горы. Направил табун к Шаазгайте. До наступления темноты пас его вблизи деревни, а потом загнал на конный двор. Так надежнее!

…Дома первым делом растопил железную печку-времянку и, когда нагрелись ее округлые бока, с наслаждением подержал на них свои ладони. Поставил чайник, чтоб закипел к приходу матери, подмел пол, присел к печке поближе, стал чинить уздечку. Совсем сносилась. Нужно попросить дедушку Балту, чтоб новую изготовил. Он не откажет. А лучше самому попробовать сшить, такую ж, как эта, из нового материала. Есть же связка сыромятных ремешков и набор пряжек с колечками, еще от отца осталось… Хороший табунщик должен уметь шорничать.

Если бы кто-нибудь в этот момент сказал Ардану, что на свете перед вступающим в жизнь человеком открывается много профессий, и вовсе не обязательно ему, Ардану, навсегда делаться табунщиком, мальчик согласился бы. Так оно и есть. Однако, если не быть ему, как его отец, табунщиком, он все равно хочет остаться при лошадях. Кем? Может быть, зоотехником, ветеринарным врачом, а может, даже жокеем. Есть такие на конезаводах — отец рассказывал. Вот почему надо учиться в школе… Без знаний — никуда! А ведь, наверно, имеются военные кавалерийские школы? Вот бы в такую школу! После нее сразу и командир ты, и конь у тебя…

Весело гудел огонь в печке, в настывшем за день доме становилось тепло. Мать почему-то запаздывала; а есть хотелось — в животе было пусто и холодно. У огня, а все равно холодно… В кастрюле — вчерашний суп, но надо дождаться мать: они всегда вместе ужинают. И хлеба всего маленькая краюшка, не больше фунта. Однако и на завтра нужно оставить: не погонишь лошадей в поле без куска хлеба за пазухой. На морозном воздухе как ни крепись — мысли о еде не уходят… Не лето ведь — ни вкусных кореньев, ни ягод.

Ардан принес из сеней ведерко с зерном, добытым там, в заснеженной степи; накалил сковородку, высыпал на нее три горсти пшеницы… Зернышки легонько потрескивали, подпрыгивали, Ардан шевелил их щепочкой, чтоб не подгорали. Чудесный запах распространялся по дому. Будто свежим душистым хлебом пахло — таким, у которого корки прихвачены жаром чуть больше, чем требуется… Не мог утерпеть — брал в щепоть горячие зерна, бросал их в рот…

Вошла мать, устало стянула с себя теплый платок, ватник, подула на пальцы.

— Долго ты, мам.

— Дело за дело цепляется, сынок. А ты, гляжу, все зерно нацелился изжарить. Оставь на муку! Завтра возьму у дедушки Балты ручную мельницу, смелем…

— О, еще в поле наберу!

— Что там — сколько хочешь?

— Да нет… местами… кое-где.

— Ну вот… А у нас картошки совсем мало осталось. Да просили сколько-то посушить… по возможности. На фронт сушеную картошку будут отправлять. Не откажешь, так ведь?

— Конечно, мам…

Забулькал и тут же требовательно засвистел старый медный чайник. Ардан суп разогрел. Можно ужинать.

— Мам, давай пока не будем отцу о Пегом писать…

— Не напишу. Пусть со спокойным сердцем воюет. И ты не мучай себя понапрасну. На тебе никакой вины нет, а Пегого, как бы ни хотелось нам, не вернешь… Что-то лицо у тебя, сынок, красное. Заболел? Дай-ка пощупаю лоб…

— От ветра красный… ничего.

— А у нас новость в колхозе…

— Что?

— Председателя вчера в армию забрали, за его столом теперь Яабагшан сидит. Говорят, временно… А сидит!

— Хоть бы этой новости не было, мам!..

Мать только вздохнула.

Она принялась мыть посуду; Ардан снова придвинул к себе уздечку, шило, дратву, но руки слушались плохо, были как ватные, и он взял с полочки книгу — учебник истории для шестого класса. Открыл там, где лежала закладка.

— Мам, почему ж войны на земле не кончаются? Одна за одной…

— Что, сынок?

Он не ответил.

Она выглянула из чуланчика, отгороженного у них под кухню, — Ардан, привалившись щекой к книжной странице, спал прямо за столом.

Сэсэг помогла сыну добраться до постели, укрыла его стеганым одеялом.

Сама не могла заснуть долго.

Она не сказала сыну, что была сегодня на центральной усадьбе и хромоногий Яабагшан кричал на нее, грозился забрать у них корову за то, что ее «молокосос» не уберег Пегого да еще допустил, что «неизвестные лица» похитили мясо, всю тушу… Он, дескать, табунщик, никто его вину на себя не возьмет, не захочет покрыть — время суровое, военное. Еще то спасает Ардана, что несовершеннолетний он, а был бы взрослый — без разговоров под суд, за решетку!

И Яабагшан тыкал толстым коротким пальцем в полированный ящик телефона: позвоню, куда следует, — совсем плохо вам придется! Пока не позвонил — расплачивайтесь коровой. Этим только и оправдаетесь!

Из председательского кабинета Сэсэг вышла совсем подавленной, но с твердым убеждением — корову не отдавать! Пять лет будет бесплатно работать, но ее буренка останется в хлеву. На нее да на огород вся надежда… Не будет в доме молока и картошки — как жить?! И разве это порядок — чуть что у колхозника корову со двора уводить! Ведь и повыше, чем Яабагшан, есть люди, большие начальники, в райкоме, аймачном Совете… В крайнем случае до них дойдет! С мужем бы посоветоваться… Да ведь расстроишь его таким письмом, в заботе о них он там, на фронте, места себе не найдет, в задумчивости, забыв про осторожность, под пулю угодит. Нет уж! Не надо…

Воспоминание о муже (да воспоминание ли?.. он всегда в ее мыслях!) — будто солнечный луч для души. Сэсэг счастлива любовью Сэрэна. Он, ее Сэрэн, не из местных, приезжий: как-то, парнем, появился здесь с бригадой горожан на сеноуборке, увидел ее — и остался навсегда в Шаазгайте. А до этого на конном заводе служил… И никого у него нет, кроме них с Арданом. Матери он не помнит, в детстве лишился; отца, героя гражданской войны, в коллективизацию застрелили из-за угла кулацкие прислужники. Об этом, говорил Сэрэн, даже в московских газетах писали… И никто никогда не напоминал Сэрэну, что он не шаазгайтский, пришлый — лишь Яабагшан, когда побольнее уколоть хотел.

…Что шепчут губы Сэсэг в темноте, какие слова?

8

Утром, когда Ардана уже не было дома и Сэсэг, управившись по хозяйству, тоже собиралась на ферму, неожиданно зашел шаман Дардай.

«В такой ранний час?» — удивилась Сэсэг, ощутив тревогу. Ведь даже днем шаман редко показывался на улице, Его обычное время — вечернее. В сумерках можно увидеть, как спешит он, ссутулясь, бочком, в какой-нибудь из домов — молебен отслужить, решить с помощью богов затянувшийся спор, дать наставления… А тут — ни свет ни заря — к ним! Что таит его внезапный приход?

Стараясь не выдать своего беспокойства, Сэсэг пригласила шамана к столу — подала суп, налила чаю.

Было видно, что шаман с наслаждением вдыхает запахи горячей пищи, голоден, наверно. В его слезящихся, далеко запрятанных глазах-щелках пробилось нетерпенье, однако он заставил себя не спешить. Вытащил из кармана изогнутую трубку, засаленный кисет; прошел к печке, покопался в золе, разыскал уголек, прикурил… Трубку сосал жадно, она издавала сердитые шипящие звуки, тяжелый сизый дым обволакивал стены. То и дело старик сплевывал себе под ноги, прямо на чистый пол, и будь это кто-нибудь другой, не промолчала бы Сэсэг. Но шаману сказать она не решалась. Пожилые люди утверждают: святого сами боги берегут, ведут каждый его шаг, и что святой ни делает — ему, значит, дозволено…

Прошелестел же неведомо откуда слух, что только заступничество богов позволило шаману Дардаю в добром здравии вернуться из мест заключения, с берегов ледовитого моря-океана… Однажды, прослышав про святого, в Шаазгайту приехал из аймачного центра милиционер, хотел навести справки, кто да откуда. И опять небо защитило шамана: милиционер приехал в полдень, а Дардай еще утром отбыл из деревни в неизвестном направлении — ушел в один из соседних улусов. Иногда неделями пропадает: верующие люди, особенно старики, всегда найдут теплый угол для служителя богов. И милиционер отбыл из деревни ни с чем, пообещав заглянуть как-нибудь еще. Но разве у милиции других забот нет, чтоб о каком-то тихом святом постоянно помнить?! Против установленных порядков старик не идет — это каждый подтвердит; никакого зла от него нет. Наоборот, послушать людей — помогает шаман, как умеет…

— Давненько не заглядывали к нам, святой отец, — почтительно сказала Сэсэг. — А ведь соседи — через дом живем!

— Стар стал я…

— Какие ваши годы!

— А такие годы, что не терпят суеты, зовут к одиночеству. Изо всех вас, знаешь, мне одному дано говорить с богами. Вот и говорю… Молюсь за каждого, за грехи, что творите на такой же, как сами, греховной земле.

Громко шипела его трубка, он по-прежнему звучно отплевывался, сморкался, вытирая пальцы о лоснящиеся полы длинной ветхой шубы. Недолго помолчал. Потом произнес — вроде бы равнодушно, однако что-то таинственное, непонятное чудилось Сэсэг и в узких глазах шамана, и даже в том, как он говорил:

— Да и что обивать порог без дела… Так ведь?

— Что порог! — поспешно отозвалась Сэсэг. — Деревянный, не сотрется… А вы зайдете — дельным советом одарите!

— Это верно, — важно согласился шаман и, оглянувшись на дверь, будто проверив, что никто не может подслушать, добавил шепотом: — Настало время — вот я и пришел к тебе… Ветрено на дворе, сидел бы дома, да голос сверху покоя не дает. Иди, подскажи, помоги! Разве мог я усидеть, когда такое повеление с неба? Надо скорей выручать тебя из беды…

Сэсэг помертвела; слабым голосом, непослушными губами, чуть слышно произнесла:

— Что… что такое, святой отец?!

— Случилось невероятное! — воскликнул шаман. — Погоди, я сейчас…

Он шмыгнул в сени и тут же вытащил оттуда грязный мешок, затянутый на середине обрывком веревки; бросил его на пол.

— Сама не догадываешься, что в мешке?

— Не томите!

Шаман стал распутывать веревку, делал это медленно, бубнил что-то под нос себе — Сэсэг показалось, что он кого-то ругает, грозится и в то же время обращается к богам, просит, чтоб те услышали его голос… Крепко затянутый узел плохо поддавался, и Сэсэг в страхе и жгучем нетерпенье предложила:

— Помогу…

— Ш-ш-ш… Нельзя горячиться! — Шаман, распрямившись, пальцем погрозил. — В этом мешке счастье вашей семьи. Будь терпелива!

Сэсэг привалилась к стене. Ноги ослабли — сесть бы, да не знала — можно ли…

Но вот упрямый узел распутан, шаман запустил руку внутрь мешка, повозился там и, сделавшись строгим и одновременно печальным, вытащил оттуда… конскую ногу. Конечно же, это была нога Пегого.

Сэсэг отшатнулась, ахнула.

— Зачем принесли, святой отец?

— Успокойся…

— Зачем?! Оставили б на съедение волкам… Я не возьму того, что хищникам не досталось. Великий грех!

— Помолчи наконец, женщина! — шаман Дардай прикрикнул осуждающе. — Я ж сказал тебе, исполняю волю свыше… Все закончится радостью для вашего дома, если в точности сделаешь так, как укажу тебе! Заладила: грех, грех… Ты не веришь, что ль, мне?

— Как можно, святой отец…

— …мне, который послан в Боханскую долину самим тэнгэри[7], чтобы защищать вас от злых духов, беречь огонь и ваших очагах…

— Простите, святой отец.

— Боги простят.

Шаман отдышался, успокоился, смахнул пот со лба; опять с кряхтеньем наклонился к мешку, достал из него — одну за другой — оставшиеся три ноги Пегого. Они гулко стукались об пол, и этот стук болезненными ударами отзывался в сердце Сэсэг. А шаман бормотал:

— Если б не уберег эти конские ноги, если б кто утащил их — худо б вашей семье было, ох, как худо! Тогда б, даже я ничем не помог… да. Вовремя подсказали боги…

— Объясните, святой отец!

— Твой Сэрэн воюет на фронте, о нем думать надо…

— Вся душа исстрадалась…

— Пока — узнал я — боги оберегают Сэрэна от преждевременной смерти. Однако следует честно исполнить все их предначертания…

— Что? Только скажите, святой отец, что нужно!..

— Сейчас… сейчас…

И шаман, в третий раз нагнувшись к мешку, выпростал из него последнее — окровавленную голову жеребца. Положил ее туда же, к ногам, и так, чтоб «смотрела» она, как обычай требует, на северо-запад.

— Теперь, Сэсэг, слушай внимательно…

— Да, — прошептала она, кусая губы.

— Твой муж Сэрэн и твой сын Ардан связали свою жизнь с лошадьми. Так?

Сэсэг кивнула.

— Просто, без обряда, расстаться с любимым скакуном — значит нанести обиду богу лошадей. Жестокую обиду! Не простит… Беда будет. Поэтому запоминай… Да не трясись ты, Сэсэг, возьми себя в руки! А то еще после напутаешь что-нибудь — и тогда близкое счастье обернется непоправимым горем.

— Продолжайте, святой отец…

— Голову коня необходимо сварить в большом котле. Но не рубить — целиком! А когда сваришь — мясо, язык и мозг отдели от черепных костей и тут же сожги в печке. Чтоб дымом в небо ушло! А золу развеешь по ветру…

— И ноги?

— Нет. С ногами ничего не делай ровно две недели. Храни их на видном месте в сенях. Да смотри, чтоб собаки не утащили… Поняла?

— Да.

— Пройдет, повторяю, ровно две недели, и тогда глубокой ночью закопаете ноги жеребца в стороне от улуса, на высоком месте…

— С Арданом?

— С ним. И я буду рядом. Но темной ночью! Бог лошадей останется довольным. Сэрэн, сражающийся с врагом, не будет забыт им…

Ошеломленная Сэсэг хоть и разговаривала с шаманом, но сама была как в тумане… Вдруг припомнилось из детства. Было ей лет шесть-семь… Пожалуй, не больше. Покойный ныне отец работал в коммуне. Однажды он увел на общественный двор годовалого бычка, а назад, домой, привел Гнедко, — своего любимого мерина, который до организации коммуны был его личным конем. Видимо, отец по договоренности с коммунарами обменял племенного бычка на состаренную годами и тяжелой работой лошадь… Гнедко тут же был забит на мясо, а его ноги с почетом и точно так, как требует от нее шаман Дардай, зарыли в землю — ночной порой, вдалеке от человеческого жилья. Отец объяснял, что по-другому поступить не мог: его Гнедко был онго — священный конь… Но Пегий ведь не онго? Разве когда-нибудь над ним проводился обряд освящения? Да к тому ж по обычаю западных бурят в онго превращают лишь меринов, а Пегий, известно, был жеребцом…

«Однако что это я?! — испуганно одернула себя Сэсэг. — Как бы на небе не узнали про мои мысли! Можно ли сомневаться… даже удивляться, раз шаман говорит со мной от имени богов!..»

Нельзя Сэсэг назвать слишком верующей, а ее Сэрэн — она знает — вообще насмешливо относится к шаманам… Но… В словах шамана она как в паутине! Думает: «Не послушайся я святого Дардая — и случится после беда: похоронку на Сэрэна принесут, Ардан с коня упадет, разобьется, — прощу ли тогда себе?.. Тогда одна дорога — в петлю. Постарше меня люди, жизнь повидавшие, почтительно, беспрекословно следуют наставлениям шамана, то и дело призывают ею себе в помощь… А тут и вовсе — святой сам с добром пришел ко мне, сам предлагает защиту и покровительство. С богами о моем Сэрэне разговаривал! Да что я — враг себе? Худа своей семье желаю?!» И она низко поклонилась:

— Спасибо, святой отец, что не оставил нас…

— Ладно, ладно, — замахал тот рукой, потребовал озабоченно: — Сковородку принеси.

Он разгреб золу в печке, отыскал несколько угольков, положил их на сковородку, а сверху насыпал из жестяной баночки желто-зеленый порошок… Сладковатый благовонный запах быстро распространялся по дому. Порошок — Сэсэг догадалась — был из чудесной голубой травы ая-ганга.

Сковороду шаман поставил возле конской головы, и, воздев руки к небу, произнес не то молитву, не то заклинание.

Сэсэг вспомнила, что шаману обычно подносят водку, и обрадовалась: с каких нор хранится у нее берестяной туесок араки! Дождался своего часа, сгодился… Стремглав метнулась в чуланчик — подала туесок шаману вместе с деревянной пиалой. Он принял, продолжая бормотать молитву, сделал знак ей: молись и ты! Она упала на колени…

Затем шаман брызнул водкой на тлеющие угольки — они стрельнули искрами; тело шамана стало биться в конвульсиях, на губах у него появилась пена, он то бубнил, то выкрикивал что-то грозное, дикое, напоминающее клекот больших птиц и рычанье лесных зверей. Не глаза были у него — слепые бельма.

Сэсэг молилась вся в слезах…

Внезапно шаман замолчал, быстро выпил водки, утер губы шубным рукавом, оставшиеся на дне пиалы водочные капли выплеснул через себя на потолок и, обсосав кончики редких усов, сказал по-прежнему усердствующей в молитве Сэсэг:

— Достаточно, дочь моя.

Сэсэг разогнулась, чувствуя во всем теле разбитость и тяжесть. Кружилась голова.

— Дай ножницы!

Она прошлась на подгибающихся ногах по комнате, исполнила приказ шамана.

Шаман подул на ножницы, как-то странно покрутил их в пальцах и быстро срезал с каждой ноги и со лба конской головы по три волоска, положил их на тлеющие угольки… Облегченно — с шумом — вздохнул и успокоил Сэсэг:

— Благополучно… пока бояться тебе нечего.

Она снова налила ему в пиалу водки, пригласила за стол. Он пил и ел быстро, чавкая, давясь, как обычно едят наголодавшиеся люди — неряшливые и с плохими зубами. От него пахло резким потом, грязным, давно не стиранным бельем, кислой овчиной… Сэсэг невольно морщилась, и в то же время ей было жаль его — старого, бессемейного человека. Видно, боги заняты лишь высшими вопросами бытия — жизнью и смертью людей; а блюсти телесную чистоту — мыться, стирать, выводить вшей — даже святой человек доложен сам, не надеясь, что об этом и о ежедневной пище его позаботятся на небе…

9

Как угорелый мечется Ардан на своем Серко вокруг табуна — ни минутки спокойной! Разбредаются лошади, уходят в лес, в овраги. Гляди да гляди в оба! Бывало, при Пегом мог на час-другой в деревню отлучиться — горячего поесть, погреться; сейчас же и думать об этом нечего. Лошади забиваются в такую глухомань, что мимо проедешь — не увидишь. Часто так бывает. И Ардан на Серко злится: чутья, что ли, у него нет, в пяти шагах своих сородичей почуять не может! А тому, скорее всего, надоело рыскать за беглецами, продираться сквозь колючие ветки, вязнуть в сугробах… Пусть они!..

Как-то вечером, заглянув к дедушке Балте, Ардан увидел, что на подоконнике валяются медные колокольчики — одни колпачки, правда, без язычков. С разрешения старика унес их к себе, до поздней ночи из гвоздей, шурупчиков, толстой проволоки мастерил эти самые язычки, добиваясь, чтобы звон, издаваемый колокольчиками, был как можно громче, продолжительнее. Утром, перед тем как выгнать табун на пастьбу, он повесил на крепких ремешках колокольчики пяти самым непослушным кобылицам, в том числе Каурой. «Будете убегать — услышу!»

И действительно, на какое-то время колокольчики облегчили Ардану работу. Чуть заслышит, что их звон удаляется, — в погоню!.. Но хитрость человека породила вскоре ответную хитрость… лошадей. Первой, наверно, Каурая додумалась — остальные же подражали ей. Теперь, желая незаметно ускользнуть от табунщика, кобылицы уходили в сторонку, за какое-нибудь прикрытие, тихим-тихим шагом, стараясь не качнуться ненароком и, главное, удерживая в неподвижности шеи. Надо было видеть эту воровскую лошадиную «походку», эти вытянутые по-гусиному лошадиные шеи, чтобы только колокольчик не звякнул! Хоть смейся, если б не хотелось плакать!

Дедушка Балта, зная о мучениях Ардана, сочувственно посоветовал:

— Вот что, парень, так тебя ненадолго хватит. Поезжай-ка завтра в Улей, заходи прямо к председателю и проси для табуна вороного жеребца. Чего ему там в конюшне стоять!

«На самом деле, — затеплилась надежда в груди Ардана, — ведь Яабагшан на Вороном редко ездит, почти всегда на том самом полурысаке, что в серых яблоках… А жеребцу в табуне лучше будет, чем в стойле! Пожалуй, попробую…»

Загорелся. Однако на кого табун оставить?

И тут дедушка Балта пришел на помощь, пообещал постеречь лошадей.

На следующий день Ардан верхом на Серко уже ехал улицами Улея — нейтральной усадьбы колхоза. Придержал мерина возле школьного дома: зайти? Тихо за окнами — уроки, конечно, идут. Но что он скажет Дариме Бадуевне?.. Нет, сейчас ему не до книг, не до занятий. Это раньше времени хватало, даже в седле читал… Теперь же, как погиб Пегий, — мотаешься день верхом, устанешь, и одно желание — выспаться бы!

Вздохнул Ардан и проехал мимо школы.

Как только вспоминал, что нужно говорить с Яабагшаном, стоять перед ним — делалось тоскливо, холодно сжималось сердце… Но коли решился — надо. Вот лишь наберется духу, возьмет себя в руки — и зайдет!..

Когда в колхозной конторе женщина-счетовод ответила Ардану, что Яабагшан, должно быть, дома, Ардан даже обрадовался. Еще на немного оттягивается момент встречи! Направил Серко к конюшне — посмотреть, там ли Вороной…

На воротах конюшни висел огромный замок, однако Ардан, приподнявшись на стременах, увидел в узкое оконце: жеребец на месте, и больше того — ест из кормушки овес. Куда-то готовят его? К дальней дороге? Не на сур-харбан же! После того, такого памятного для Ардана праздника, скачек больше не проводили. До них ли!

— А-а, кого вижу! — раздался за спиной Ардана приветливый, с хрипотцой голос. — Здравствуй, здравствуй… Каким ветром занесло? Отец пишет?

Ардан слез с коня, радостно пожал протянутую ему, как взрослому, руку. Это конюх Намсарай, большой приятель его отца.

— Так что ж, спрашиваю, пишет с фронта мой друг Сэрэн?

— Второй месяц от баабая ничего нет… Наверно, совсем далеко заехал. Гонят же фашистов!

— Н-да… Военное дело такое. Если б я был здоров, да скинуть бы с меня годков десять — пятнадцать, из одного б котелка с твоим отцом солдатский суп хлебал. Сэрэн храбрый, смелый. А смелого, в песне поют, пуля боится! Будем ждать его возвращения с победой.

— Долго только…

— С каждым днем ближе… А ты зачем к нам сюда? Не с матерью ли случилось что?

— Нет-нет. У меня к председателю дело.

И Ардан выложил Намсараю свои горести.

— Знаю, знаю, что с Пегим произошло… — посочувствовал Намсарай. — Однако носа не вешай! Пословица правильно говорит: как потеряешь — так и найдешь… Вот что только посоветовать тебе насчет Яабагшана? Стал он за председателя — совеем не подступись! Н-да… Готовлю ему Вороного — в Бохан, в аймачный Совет, собирается на нем. Новую кошевку для себя заказал — чтоб, значит, покрасоваться там, в Бохане…

Намсарай отомкнул замок: жеребец, заслышав конюха, коротко заржал. Вывели Вороного из сумрака низкого помещения на улицу, на свет. Конь приплясывал ногами, разбрызгивал из-под копыт снег, рвался пробежаться… Статью он был даже повиднее Пегого — выше в холке, суше телом. «Однако в беге не угнался б за нами», — ревниво подумал Ардан.

— Прокатись, — предложил Намсарай. — Но шибко не гони!

Ардан мигом, ухватившись за гриву Вороного, вскочил ему на спину, а жеребец словно того и ждал: с места взял размашистым налетом — только ветер за спиной седока! Даже Ардану — с его опытом и сноровкой — стоило немалых усилий сдержать застоявшегося в стойле коня, заставить быть послушным… Когда же — после большого круга — снова подогнал Вороного к конюшне, передал повод Намсараю, тот с восхищением заметил:

— Ловок! Мне б такого помощника…

И тут же рассудил:

— Однако при табуне ты нужней. Без тебя табун пропадет… Уж мы тут гадали-рядили: кем бы тебя заменить? Но разве сейчас найдешь кого? Придется потерпеть, постараться для общего дела. Народ не забудет… н-да… А к Яабагшану ступай прямо отсюда. Домой. Твердо проси! Не для себя ж — для колхозной пользы! Откажет — мы с ним еще будем говорить. Должен же понять он… Действуй!

…На крыльце дома Яабагшана сидел его сынишка Галсан, одноклассник Ардана. Уже вернулся из школы; мастерил что-то из узких дощечек. Обрадовался:

— Ой, Арданчик, ты! Слышал, с волками сражался…

— Врут. Но волков много сейчас… А что это делаешь?

— Вместо санок. С ледяной горы кататься…

— В школе-то чего? Я давно не был.

— Многие перестали ходить. Работают. Я тоже не ходил бы, да мать с отцом…

Галсан виновато руками развел.

— Отец дома?

— К нему? Заходи…

Ардан привязал Серко к ветле, тщательно вытер ноги, поднялся на крыльцо, «Зря затеял, — промелькнуло в голове. — Повернуть назад, может?..»

Галсан, пропуская его вперед, распахнул дверь.

В нос ударил крепкий запах вареного мяса. Ардан невольно сглотнул слюну.

Яабагшан сидел за столом, задумчиво обсасывал большую кость… Толстые губы его жирно лоснились. Рядом с чугунком, из которого шел парок, стояла початая бутылка. «Будто праздник у него, — наполняясь ненавистью, подумал Ардан. — Неужели каждый день так?..»

Яабагшан сурово зыркнул заплывшими глазками на сына — рассерженный, видно, тем, что тот без предупреждения ввел в дом постороннего, пробормотал:

— Спокойно покушать не дадут. Что за народ!..

Галсан, смущаясь перед Арданом, покраснев, сказал:

— Он к тебе, баабай… по работе.

— На то контора есть, — назидательно заметил Яабагшан, вытирая ладони о подкладку пиджачной полы. — Кабинет есть. Надо было подождать… Чего у тебя?

— За вороным жеребцом приехал, — хмуро ответил Ардан, в минуту позабыв все заранее приготовленные, тщательно обдуманные слова. — Тут у вас жеребец без толку стоит, а табуну без жеребца нельзя!

— Сам придумал? — с ехидцей спросил Яабагшан.

— Сам. Табун без жеребца разбегается, волчьи следы вокруг… Давайте Вороного!

— Как ты разговариваешь с председателем! Ты что — секретарь райкома?! — вскипел Яабагшан и даже кулаком по столу пристукнул, отчего чуть не опрокинулась бутылка, он ее на лету подхватил — и обозлился еще больше. — Пегого жеребца загубил… другого хочешь? Где он, Пегий?

— А что я мог? Даже ружья у меня нет.

— Волки ж, — робко вставил Галсан.

— А ты цыц! — прикрикнул на сына Яабагшан. — Ну-ка за уроки садись… Не суйся, куда не просят! — И — Ардану: — А кто ответ будет держать? Жеребец не комар. На бумаге числится. В документах! Ясно?

— Не разрешаете… Вороного?

— Ты еще смеешь требовать?! Погоди, дай с Пегим разобраться… Куда мясо подевалось — тоже вопрос!

— У нас дома мяса нет, — глядя Яабагшану прямо в глаза, твердо произнес Ардан. — Мясо у вас на столе.

Яабагшан задохнулся, побагровел… Ардан, повернувшись, толкнул дверь.

Визгливые слова, как удары хищным клювом в спину, настигли его:

— Слезами умоетесь… покажу вам… вредители!

10

Сомнения одолевали дедушку Балту. Места себе не находил, весь день возвращался в мыслях к одному и тому же… «Что-то в этом неладное, — шептал себе под нос, — темная тайна тут кроется…» Однако расспросить Сэсэг не решался.

А дело было вот в чем…

Утром — Ардан уже угнал табун к Красной горе — дедушка Балта забежал к Сэсэг, чтоб поторопить ее… Им предстояло ехать в поле, к дальним скирдам — за кормом для телят. Открыв наружную дверь, дедушка Балта с изумлением увидел, что на скамье в сенях лежат конская голова и ноги. Ясно, что от Пегого, — других-то лошадей не забивали… Но почему? Как можно?

Сэсэг предложила ему чаю — он пил, рассеянно отвечая на ее слова… Уже не до разговоров было!

Сэсэг ведь знает, что хозяевам павшего от хищников животного обычаем запрещено оставлять в доме хоть что-нибудь от него — даже волосок! Не то боги обрушат на семью тяжелую кару… А ведь самыми близкими людьми Пегому, его хозяевами, можно считать, были Сэрэн и Ардан. И будь Пегий онго — другое дело. Но он оставался жеребцом… Ой-е, что-то тут не так!

И помнит дедушка Балта: при разделке и дележе туши ни Сэсэг, ни Ардана со всеми вместе не было. Он хорошо это помнит! Неужели после, когда все поспешно разошлись, или сама мать, или парнишка прибежали туда, тайком забрали голову и ноги?

…До сумерек успели сделать к скирдам три рейса. Сено загружали наверх, под крышу телятника, на слеги — чтоб проворные телята не дотянулись, а то от них ни одна загородка не спасает… Сэсэг подавала снизу, дедушка Балта принимал, укладывал. О том, о сем говорили. Обоих тревожило, что долго нет весточек с фронта. Сэсэг — от мужа, дедушке Балте — от старшего сына. Младший сын и зять, муж средней дочери, пишут регулярно, от старшего с декабря — ни строчки. А уже март. Да не на суше воюет — на море. Как ни трудно, за землю ведь подержаться можно, зарыться в нее, на ней каждый бугорок — укрытие; на море же кругом ледяная вода… Болит сердце за родную кровь.

Когда управились с работой, можно было уже домой уходить, дедушка Балта, теребя клинышек бородки, покашливая, все же сказал Сэсэг:

— Это… понимаешь… ты женщина, Сэсэг, умная, совестливая… однако каждого из нас ошибки не обходят стороной, подстерегают… Как бы плохому не быть?!

— Вы о чем? — растерянно спросила Сэсэг.

А когда поняла, не таясь, рассказала о том, откуда взялись в ее доме лошадиные ноги и голова.

Действия шамана Дардая показались дедушке Балте странными, но он, успокаивая себя, рассудил: «Если святой отец так предложил, ему на самом деле, наверно, знак свыше был… При случае расспрошу его!»

11

Женщины Шаазгайты вечерами порой собирались на посиделки, у кого в доме попросторнее, где малых детей нет. А в войну, когда горе рядом ходит, и вовсе потянулись друг к дружке: вместе — не в одиночку… Подсядут к лампе в кружок, каждая чем-нибудь занята — кто унты из овчины шьет, кто шерсть прядет, варежки вяжет, кто одежду штопает. Да мало ли забот у женщин, когда к тому ж днем они заняты колхозной работой, и то, что вчера лежало на плечах мужчин, нынче тоже стало их, женским делом — на фронте мужчины. Вот и спешат в вечерние часы управиться с тем, что для семьи нужно, — проворно мелькают в пальцах спицы, иголки, а то и шило… Ребятишки — разве отстанут! — возле. Забьются в уголок, играют…

Так было и в этот вечер, когда женщины в потемках пришли в дом табунщика Сэрэна. Тесно сидели вокруг стола, каждая занимаясь чем-то своим, и, как вода в порожистой реке, то спокойно, то неожиданно вскипая, чтобы через минутку-другую снова утихнуть, бежал их разговор… Дети, примчавшиеся вслед за своими матерями, сгрудились около Ардана, с интересом наблюдали за тем, что он делал.

Ардан доставал из большой коробки высушенные сухожилия, мял их в пальцах, теребил, колотил, положив на чурбак, молотком. Когда сухожилие размочаливалось, он мастерски раздергивал его на тонкие ниточки, из которых тут же скручивал одну длинную жильную нитку. Ловко это у него получалось! У отца в свое время научился…

Никакая фабричная нитка не выдерживает сравнения вот с такой, жильной. Когда шьешь что-нибудь из кожи или овчины, она незаменима. Правда, не всякий умеет изготовить ее. Недаром, если в деревне где-то режут скотину, приглашают его, Ардана: уж он-то вытащит жилы, не оборвав ни одной! Часть хозяину останется, остальное ему, Ардану, — за работу, так сказать… Дома он сушит их на печке, присыпав отрубями. Правильно высушить — тоже особое умение требуется.

— Сынок, — сказала Сэсэг, — вроде бы кто-то под окнами ходит… иль сказалось?

Прислушались… Нет, тихо…

Бабка Шатухан — соседка, живут рядом, стенка в стенку — принялась рассказывать, какие праздники, сейчас давно забытые, в старину справляли… И не успела досказать, как за окном раздался непонятный треск: в темноте, за стеклом, возникла неясная тень, чуть-чуть подсвеченная неверным лунным мерцанием. Раз мелькнула, второй… Многие после говорили: на человека было похоже, однако и человеком не назовешь — белое пятно вместо лица с огромными, по блюдцу, провалами глаз, как бы застывшее в беззвучном крике, а на голове то ли диковинный лохматый малахай, то ли это вздыбленные волосы и… рога! Да, да, рога!

Шудхэр?![8]

Все обомлели.

Призрак как стремительно появился, так же мгновенно и улетучился.

Женщины боялись слово вымолвить, пошевелиться… Никогда ничего подобного видеть не приходилось! Неужели, точно, шудхэр? Ужас какой!..

Захныкал пятилетний мальчик, его мать бросилась к нему, с грохотом упала задетая ею табуретка…

— Ах!..

— Ой, что ж это?!

— Сидите тихо!

Медленно слетало оцепенение.

Первой окончательно пришла в себя бабка Шатухан. Подбежала к печке, взяла кочергу, стала шевелить ею под кроватью, за сундуком, во всех затемненных уголках… При этом шептала молитву, взывала к богам своего рода.

У Ардана суматошно колотилось сердце. Черти, он знает из книг, лишь в сказках бывают. Но что же тогда это было… за окном? Что же или кто же?! Если б от кого-то услышал про такое… а то ведь сам видел. Видел!

Бабка Шатухан, продолжая творить молитву, не выпуская кочерги из рук, толкнула дверь, опасливо вышла в сени, затем на улицу. Ардан шмыгнул за ней…

В мартовском небе плавал остроконечный месяц, деревня была окутана густой синью, с дороги доносилось легкое поскрипыванье санных полозьев. Молчали собаки — ничто, выходит, их не тревожило.

Бабка Шатухан и Ардан обошли вокруг дома, ничего подозрительного, никаких особенных следов не обнаружили. Сердце у Ардана по-прежнему стучало так оглушительно, что чудилось ему: всей деревне слышно!

Когда же они с бабкой Шатухан вернулись к остальным, женщины только и ждали этого — как сигнала, что на улицу можно выйти, никто не тронет там: гурьбой, боясь отстать друг от друга, крепко держа за руки детей, побежали по домам… В минуту Ардан с матерью остались одни.

Сэсэг была бледна, все у нее из рук валилось. Не дурное ли предзнаменование этот призрак? Неужели они с Арданом действительно провинились перед тэнгэри? А может, погиб Сэрэн? Нет-нет!.. Сама мысль о возможной смерти мужа на поле боя казалась Сэсэг чудовищной, несправедливой, этого даже представить себе нельзя… Нет, ни за что! Да ведь и шаман недавно был, ничего ужасного не предсказывал — наоборот, успокаивал.

И наутро, чуть свет, Сэсэг побежала к шаману Дардаю.

Тот, выслушав, долго молчал, смотрел, закатывая глаза, в потолок, шевелил губами…

Сэсэг, расстегнув ватник, достала из-за пазухи плитку чая и лепешку, положила перед шаманом на стол…

Шаман, удовлетворенный, кажется, подношением, заметно оживился, с силой потер пальцами лоб и сказал, что сомнений нет: это бог лошадей все еще не перестал сердиться за кончину Пегого, посылал в дом табунщика злых духов… Он, шаман, будет молиться, просить тэнгэри о милости…

Сэсэг кланялась низко-низко…

12

Заседание правления колхоза затянулось допоздна. Почти всюду в домах Улея огни погасли, а Яабагшан, обволакиваясь сизым дымом из трубки, все говорил и говорил… Ох, как нравилось ему быть председателем, сидеть за массивным двухтумбовым столом, поглядывать на телефон, давать указания! Там, где можно было обойтись словом-другим, — он, выпячивая грудь, постукивая карандашом по блокноту, произносил целую речь. Новый вопрос повестки дня — новая, на полчаса — на час речь! Но если начинал высказываться кто-нибудь из членов правления, «временный» председатель недовольно обрывал, морщился, и всем было ясно: Яабагшан хочет, чтоб слушали и слушались только его, мнение остальных — в досаду ему… Поэтому люди хмуро отмалчивались, а кое-кто, утомленный, клевал носом.

Однако лишь только Яабагшан сказал, что осталось решить последнее — насчет погибшего в шаазгайтском табуне жеребца по кличке Пегий, — люди оживились, задвигали стульями, потянулись к кисетам. И лица, и даже слова, казалось, плавали теперь в густом табачном смраде. Обвинение Яабагшана, что в смерти Пегого повинен табунщик Ардан, натолкнулась на глухой протестующий ропот:

— Мальчишка ж!

— Это волки… Он что мог?!

— Доверили табун школьнику…

— А ты сам возьмись — паси!

— Ардан благодарности заслуживает…

— В отца мальчик!

— Сейчас волки такие — ничем не отпугнешь!

— Жалко Пегого, а что делать?..

Яабагшан грохнул кулаком по столу:

— Прекратить базар!

И, выждав, когда голоса смолкли, поднялся с места, оправил на животе широкий командирский ремень с поблескивающей пряжкой, одернул синюю диагоналевую гимнастерку, стал говорить, озабоченно и вкрадчиво:

— Удивляюсь, товарищи, вашей несознательности и недисциплинированности. Там война идет… — Яабагшан ткнул пальцем через плечо. — А когда война идет — с каждого спрос особый. Не мы спросим — с нас спросят. Это куда жеребец девался… где он? Волки сожрали? А не сами ли съели, а?.. И хватит разговорчиков, ясно! Если Ардан несовершеннолетний, он все равно член колхозной семьи. Стоимость жеребца обязана возместить Сэсэг. Приведет на скотный двор свою корову — это и будет возмещением убытка, нанесенного колхозу… Так что — заносим в протокол!

— Неправильно! — вскочил со стула бессменный член правления конюх Намсарай. — Ты нам в глаза войной не тычь. Не хуже тебя знаем про нее. У каждого сыновья да братья на фронте… Но что от волков погиб Пегий — тоже все знаем. Разве мальчишка тут виноват? Вину на себе, на всех нас ищи… Кто настаивал, чтоб Ардан работал табунщиком? Ты настаивал!..

— Не помню… малец сам просился.

— Легко забываешь, Яабагшан! А, между прочим, Ардан — сын фронтовика.

Яабагшан снова стукнул кулаком по столу:

— Хватит!

— Нечего стучать!..

— Вредную линию гнешь, Намсарай!

— Я справедливо…

— Как бы не спохватился после… понял?

— Не пугай — пуганые!

— Вопрос считаем решенным, — сказал Яабагшан, отвернувшись от Намсарая, показывая тем самым, что слушать его не намерен. — Члены правления за то, чтобы возмещение убытка возложить на Сэсэг…

Все молчали, понурив головы.

— Записываем…

— Позвольте, я скажу! — раздался звонкий голос от стены, с задних мест.

Яабагшан, разумеется, сразу узнал, кто это, но буркнул:

— Что за женщина? По какому праву…

— Это Дарима Бадуевна… пусть говорит!

Опять люди встрепенулись; оглядываясь на учительницу, одобрительно загудели:

— Пожалуйста, Дарима Бадуевна…

— Просим!

— Ну-ка, по-вашему, как будет?

Лишь Яабагшан, насупившись, сердито заметил:

— Какая надобность… болтовню разводить! Раз учительница — ваше дело детей учить. Иль тут сопливые детишки сидят, нуждающиеся в подсказке?! Да?

— Здесь, конечно, не дети, — вроде бы спокойно отозвалась Дарима Бадуевна, но всем заметно было — волнуется. — Однако взрослые решают судьбу ребенка, моего ученика к тому ж, — вправе ли я промолчать? И, признаюсь, удивлена, не понять мне пока, товарищ председатель, откуда в вас это… даже не знаю, как назвать… жестокость?.. Слепота?..

— Вы что… меня… меня?! — от ярости и изумления глазки у Яабагшана вспучились, чуть из орбит не выскочили. — Да кто позволил вам!.. Завтра ж в район позвоню… чтоб духа вашего… чтоб знали…

— Жестокость или слепота всегда порождают беззаконие, — упрямо продолжала учительница. — А то, к чему вы пытаетесь склонить членов правления колхоза, не что иное, как беззаконие…

— Я согласен! — крикнул конюх Намсарай.

— Подумать только — лишить коровы семью красноармейца! — Дарима Бадуевна расстегнула жакетку — жарко ей было; гневно поблескивали ее глаза. — И другое: навсегда убить веру в справедливость в душе подростка! Опомнитесь!.. Он должен ходить в школу, он способный мальчик, а он — с табуном… Пусть так, это война, это она нарушила нормальную жизнь, не один Ардан вынужден был оставить ученье, чтобы заменить в работе взрослых… Честь и хвала таким, как Ардан! А вы?! Да еще кулачищем по столу стучите… товарищ председатель! Стыдно.

Как после ни старался Яабагшан, как ни настаивал на своем, пытаясь сломить правленцев и ласковым уговором, и намеками с угрозами, те не поддавались, твердо стояли на том, чтобы Пегого списать по акту, как жертву нападения хищников…

А тут учительница еще пуще подлила масла в огонь, заявив, что правление вообще не правомочно взыскивать ущерб, нанесенный хозяйству, — это дело народного суда, только он, суд, в состоянии установить виновность того или иного лица, определить меру наказания…

Яабагшан смерил ее таким взглядом, что всем стало ясно: на узкой дорожке ей лучше не попадаться ему!

13

В эту ночь крепко спал прозябший и уставший за день Ардан, не ведая, что в Улее, на заседании правления колхоза, так и этак склоняют его имя…

Чутким был сон Сэсэг. Временами что-то тяжелое давило на грудь, трудно становилось дышать, она в испуге открывала глаза, вглядывалась в темь за окном — никого, слава богу, там… Крепко засел в душе испуг, страшили предостережения шамана: злые духи бродят возле дома!

И сам шаман Дардай бессонно ворочался на своей скрипучей кровати.

О чем он размышлял?

Бился сырой ветер об стену, завывал в трубе; в углу, в ворохе обглоданных костей, возились мыши.

Дардай потянулся к кисету, нашарил его на лавке, заправил трубку, закурил… Ну и ветреная ночь! Плохо сейчас путнику где-нибудь в поле, в заснеженном лесу, в горах… ой, плохо! По себе знает. В непогодь бежал он из далеких, постылых для него мест — кружным путем, обходя стороной теплое человеческое жилье, моля небо, чтобы его следы остались незамеченными как для людей в шинелях, так и для дикого зверья… Преодолел, выдержал, разыскал потом кое-кого из старинных дружков-приятелей, изготовили они ему бумагу с печатью — никто, дескать, не придерется, не узнает, живи спокойно, но где-нибудь подальше, поглуше, вдали от милицейских глаз. Мало ли чего!..

Вот он и прибился к Шаазгайте, перезимует тут, а дальше видно будет. В сельсовете бумаге поверили, участковый милиционер приезжал — его, он знает, успокоили, сказали, что шаман совсем старый, совсем больной, вреда от него никакого, тихий, спокойный человек, документы в порядке, к власти настроен уважительно, а если молится — то лишь за скорейшую победу над врагом, за огонь в домашнем очаге, за счастливое возвращение мужчин с кровавой войны… Разве нельзя? Он даже не шаман, если разобраться, ни одной специальной маски, что бывают у шаманов или в дацанах[9], у него не имеется, просто набожный, верующий старик… Так объяснили милиционеру.

…Клокочет, моментами будто всхлипывает трубка Дардая, багрово светится в ночи ее разгорающийся огонек. Чем только ни укрылся, лег, не раздеваясь, а холодно. Домишко дряхлый, дырявый, как ни затыкай щели, ни конопать пазы — мороз достает, к утру потолок инеем куржавится. И почему в этой холодине выживают тараканы? Мыши — те ладно, они в меховых шубах, у них кровь горячая… а тараканы?! Дардай сплевывает на пол, вроде бы веселее на сердце становится: такая бесполезная тварь — и та умудряется жить, чего-то хочет в этой жизни, норовит перезимовать, несмотря ни на что… Ему ли жаловаться на свою судьбу?! Холодно — перетерпим, и табаку много, а завтра будет день — будет пища. Стаканчик-другой тарасуна — и тогда ничего больше не надо!

Дардай хихикает в темноту…

В Шаазгайте не смолкают пугливые пересуды о том, что боги рассержены на табунщика Сэрэна, на его семью. Не многие теперь отважатся переступить порог этого дома… Переступишь — вдруг навлечешь гнев всевышнего и на себя? Лучше обойти…

«Само небо привело меня сюда, в Шаазгайту!»

Да, когда он появился здесь и, осмотревшись, узнал, что за люди вокруг, не было границ его изумлению! Еще бы… Оказалось, что отправленный на фронт табунщик Сэрэн — не кто-нибудь, а его бывший одноулусник, сын того самого Держи, которого прозвали Красным. Красный Доржи… Конечно, повстречайся они. Сэрэн и Дардай, лицом к лицу. Сэрэн бы не признал в незнакомце земляка. Сколько лет прошло, а в ту грозную пору у него, Сэрэна, губы еще в материнском молоке были… Что он помнит-то!

Нет, не одно изумление у Дардая вызвала такая неожиданность: тут, в Шаазгайте, семейная веточка его кровного врага! Злоба и радость возможного мщения гулко всплеснулись в нем, словно в глубокий затемненный колодец, на дно его, с размаху бросили увесистый камень… Отомстить последышам Красного Доржи! За то, что тот в гражданскую войну подрубил корень их знатного рода, развеял семенные богатства, лишил его, Дардая, табунов, отар, золота, шести домов, из которых два были каменные, всего того, что он получил от своего отца, тайши-нойона[10], что потом вдвое умножил торговлей… Красный Доржи сделал его нищим, обрек на скитания и унижения! Так пусть карающая рука Дардая накроет семью сына Доржи! Око за око, зуб за зуб!

Сам Доржи в тридцатые годы сменил кавалерийскую шашку и маузер на тетрадочку с карандашом, ездил по округе записывать в колхозы, раскулачивал. И нашлись лихие умельцы — отправили-таки его на тот свет… Правда, их позже поймали, не позавидуешь им. И Дардай даже благодарит судьбу, что тем летом осмотрительно не ввязался в это мокрое дело, остался в тени. Потому-то до сих пор хлеб жует, на белый свет смотрит…

Будь терпелив — дождешься! И вот оно, заветное времечко, для расчетов пришло… Пусть сынку, Сэрэну, достанутся папашины слезы!

«Ответите, за все ответите!» — злорадно шепчет Дардай.

Он, само собой, не тот, что раньше был, но если силу и прежнее безрассудство порастерял, то ума и хитрости у него поприбавилось. Раньше, бывало, соколом налетал, грудью бил, когтями рвал — теперь же исподтишка действует, как ловкий и терпеливый паук, который расставит сети-паутину и, затаившись, ждет, пока жертва сама не запутается; а запуталась — легонько, без напряжения подтягивай ее к себе, ближе, ближе, не спеша и точно… Вот как у него с Сэсэг получается. Попалась дуреха — барахтается, не вырваться! И щенок ее, дай срок, будет в ловушке. Гибель пегого жеребца, к месту как! Ненависть Яабагшана к Сэрэну тоже кстати! За что только он к нему так? Не оттого ль, что сынок в своего папашу — умным да размашистым людям в Улее житья не давал?.. А-а, не все ли равно, почему, по какой причине… Главное, пуще разжечь ненависть Яабагшана: пусть кусает эту дуру, ее ублюдка, давит их, жмет… Чтоб со всех сторон, чтоб некуда податься им было! А самого Сэрэна, смотришь, на войне убьют…

Тянется ночь. Попискивают мыши. Жалобно стонет ветер за стеной.

И Дардай вдруг громко засмеялся.

Страшен был в ночи этот одинокий смех.

14

Особенно запоминаются те сны, что навещают на рассвете, перед пробуждением…

Приснился Пегий, будто бы скачет Ардан на нем в летний солнечный день, а невесомого золотого солнца столько, сколько воды в реке — хоть купайся в нем!

Беспокойно ворочавшейся на постели Сэсэг привиделось вдруг, что в телятнике рухнули слеги, закрепленные на чердачном перекрытии, и все сено, что они с дедушкой Балтой навозили с поля, упало вниз, его мнут, затаптывают в навоз телята, и никакого сладу с ними — не отогнать!

Утренней ранью забывшийся в дреме шаман Дардай, разгоряченный воспоминаниями, увидел себя молодым — в ярком шелковом халате, с серебряным кинжалом на поясе; позванивали тугие струи молока о подойники, белым-бело казалось все вокруг от молока, оно текло, пенилось, разливалось, шумело, и смущенно поглядывали на молодого хозяина девушки, нанятые отцом на лето, — девушки доили коров, а он ходил возле и выбирал, какая же из новых батрачек самая красивая…

Тут кто-то осторожно постучал во входную дверь.

Дардай, встрепенувшись, прислушался, с сожалением отпуская от себя приятные видения давних лет…

Знакомо, в тоскливом холодке, заныло сердце… Ах, эти неожиданные стуки в дверь! Кому он на сей раз понадобился? Кто там, снаружи? С чем? А вдруг…

Но надо открыть…

И обозлился, когда увидел перед собой вездесущую старуху Шатухан. Вот народ! Не развиднелось еще как следует, а она уже притащилась… Такое сновиденье оборвала!

Бабка Шатухан присела на лавку, вытащила из-за пазухи трубку с длинным чубуком, он тут же набил свою — закурили вместе.

— Однако студено, — промолвила старуха.

— Есть немного, — невольно поежившись, отозвался он.

— Затопить?

— Затопи, — ответил равнодушно.

И ждал: зачем пришла?

Недолго томила старуха. А заговорила — не остановить. Снова о том же — как самолично, да не одна она, видели черта, заглядывавшего в окно дома табунщика Сэрэна. Черт в Шаазгайте?! Сроду такого не бывало!

С ужасом и любопытством смотрела старуха на шамана.

Дардай, вздыхая, проговорил:

— Худо будет…

Сноровисто придавил подошвой подшитого валенка перебегавшего от стены к печке тощего усатого таракана — тот хрустнул, как орех.

В острых не по возрасту, живых глазах старухи — любопытство и жуть.

Дардай не спешил объяснять: пусть помучается! Наконец лениво поинтересовался:

— А что, этот проклятый черт у окон других домов не показывался?

— Вроде б нет… не примечали!

— Только в окно табунщика, значит…

— Только, только! Страшилище… Морда черная, с рогами!

— Я Сэсэг уже говорил…

— А нам… мне поведайте, святой отец! — Еще пуще забегали глаза старухи. — Рядом живем-то!

— Грехов много у этой семьи…

— Да что вы?!

— Много… Пегий, как ни странно, был онго. Боги обиделись. Вот и подсылают злых духов в обличье чертей…

— Пэ-э!.. Ой-ой-ой!

— Священный жеребец стал жертвой хищников. Как же не гневаться богу лошадей? Пока не нашлет беду на семью табунщика — не успокоится. Н-да… Вот молюсь за них!

— За что же это? За что ей-то? — И бабка Шатухан вдруг сама упала на колени, из глаз ее посыпались слезы. Она принялась молиться, касаясь лбом грязного, давно не метенного пола… Причитала в тоске, просила его, шамана: — Заступитесь за Сэсэг, святой отец, пожалейте… умилостивите всевышнего!

А когда снова присела на лавку, ее сухое тело все еще ходило ходуном. Она редко роняла трудно дающиеся ей сейчас слова:

— Не возьму… в толк… почему жеребец… онго? Не мерин — жеребец… А?

Дардай осуждающе головой качал:

— А ведь так… никуда не деться! Сэрэн, уж я точно знаю, богохульником был, греха не страшился… Я свыше получил подтверждение: он сам освятил жеребца в онго. Как в насмешку!

— Помилуйте…

— В насмешку… точно.

— Неужели мог пойти на такое… ай-ай! — Старуха затряслась снова.

— Вот и расплата за великий грех! Близка…

— Помогите им, святой отец…

— Стараюсь, как же… однако — боги!

Дардай косился на старуху: какое впечатление производят его слова?

— А Сэсэг… мальчишка ее… что они делают? Зайди к ним — в сенях остановись. Там голова и ноги пегого жеребца лежат! Почему не захоронили? Подсказывал им, что надо… Не грешно разве? А тэнгэри — он ви-и-дит… И бог лошадей — простит ли?

Бабка Шатухан выскочила от шамана с такой тяжелой головой и ощущением подкатывающейся тошноты, зябкой слабости в ногах — будто угорела. Хватала ртом морозный воздух — и не могла вздохнуть… Наконец отдышалась. Сразу же побежала по дворам — рассказать, что от святого услышала. Ей жалко было Сэсэг, но промолчать сил не было.

Круглились в испуге глаза женщин, робко и с жалостью поглядывали они в сторону дома табунщика Сэрэна… Что-то будет?

15

В Улее вечер. Легкая поземка змеится меж домами, лижет дорогу. Все кругом в неровном и пугливом лунном свете. Дымы из печных труб кудрявятся, размазываются ветром на фоне сизого стылого неба, редко усеянного маленькими звездочками. Где-то на окраине громко, протяжно скулит собака, словно жалуется на что-то всему белому свету…

Учительница Дарима Бадуевна спешит в школу: там должны собраться старшие ученики, те, что работают. Приходят они теперь раза два-три в неделю: кто с фермы, кто с пилорамы, кто прямо из леса… Война заставила их принять на свои худенькие плечи заботы ушедших на фронт отцов и старших братьев.

Для нее они — те же дети, подростки. Лишь непослушнее сделались их загрубевшие на стуже пальцы, когда берут они тоненькую ученическую ручку… Сколько любви и жалости у нее к этим взрослым детям.

Она родилась здесь. Рано лишилась отца и матери. Ее, сироту, поддержали земляки, дали возможность учиться. Окончила педучилище, а затем и учительский институт. Конечно, сразу же вернулась сюда, к своим, в родной Улей. За добро добром платят… А глубже разобраться: счастье ее в том, чтобы вывести детей в жизнь — вывести грамотными, сильными, добрыми. Чтоб шли ее дети в жизнь без той робости, боязливости и неуверенности, что были когда-то в ней самой из-за сиротского ее положения… Ах, если бы не эта ненавистная война!

Школа стоит в отдалении от других домов — на бугре. Несколько высоких кедров, будто недремлющие воины, сторожат ее. Дарима Бадуевна еще издали заприметила, что ребята уже в сборе, но не в классе — во дворе. Веселые голоса и звонкие удары топора, гулкое жужжание пилы доносились оттуда…

Оказывается, мальчишки увидели, как мучается с тяжелым колуном школьная уборщица бабушка Наран, рубит сучковатые поленья, а те не поддаются, — и сами взялись за дело. Отобрали тяжелый колун у старушки, кто-то за двуручной пилой сбегал — и закипела работа! А застрельщик всему — Дарима Бадуевна тут же догадалась — Ардан! Как хорошо, что он наконец-то выбрался, заглянул в школу. Вот кому б учиться и учиться — светлая у мальчика голова, на лету он все схватывает…

Ребят было шестеро. Когда вошли в класс, четверо, сдвинув головы в кружок, сели у лампы, Ардан и еще один мальчишка пристроились у печки. Пламя от березовых полешек яркое, веселое, в поддувале гудит, словно один сильный голос выводит монотонную песню…

Взглянула на Ардана — тот, сосредоточенно вчитываясь в строчки учебника, рассеянно грызет ноготь. Улыбнулась, окликнула негромко:

— Ардан…

— Что, Дарима Бадуевна?

Не понял — снова палец ко рту…

— Ардан, после уроков возьмешь у меня для ногтей ножницы…

Смутился:

— Простите, Дарима Бадуевна.

Какой славный парень! Когда Дарима Бадуевна смотрит на него, и радость и жалость — все вместе — в ней. Вот из кого вырастет честный и душевный человек… Но каждый взрослый так умеет работать, как этот мальчик. И ведь отсюда, из школы, до порога его родного дома в Шаазгайте — десять километров зимней дороги! А все равно тут он, в школе; хоть отстал от сверстников, однако тянется за ними: переживает, как бы неучем не остаться!.. Своего серого конька он, наверное, в конюшне у Намсарая поставил. Если бы не Намсарай, не его заступничество, навряд ли отстояли бы Ардана на правленческом заседании. Яабагшан кипел, как самовар, — щеки тряслись! Чего в нем больше — равнодушия к судьбам других или желания свести счеты с теми, кто ему когда-то чем-то досадил…

Дарима Бадуевна очнулась от своих дум, подошла к Ардану, села рядом с ним, взяла его тетрадь. Ход решения задачи верный, да вот в расчетах… Стала объяснять.

И вдруг…

Распахнулась дверь, впустив облако морозного воздуха, и из этого облака шагнул Яабагшан. Бывает же так: о ком подумаешь — он тут как тут, легок на помине!

Подслеповато щурится, всматривается…

Ребята встали.

Бабушка Наран шевелила кочергой угли в печке.

У Даримы Бадуевны — камень на душе. Давит. Зачем пожаловал Яабагшан? Она замечает: после того, памятного всем их столкновения Яабагшан, как осторожный зверь, словно бы идет по ее следу… Неприятно встречаться со взглядом его холодных глаз — в них таится какой-то скрытый умысел, обещающий неприятности в скором будущем…

— Ого, да тут ликбез! — хрипло, с коротким смешком сказал Яабагшан. — Как в тридцатые годы. В какой же класс перешла ты, бабка Наран?

Старушка не отозвалась на насмешку, даже не обернулась: по-прежнему била кочергой по догорающим углям — но теперь сердито, с досадой.

— У нас занятия, — сухо произнесла Дарима Бадуевна.

— А по-че-му? — раздельно, по слогам, спросил Яабагшан. Было заметно, что он крепенько выпил; сивушный душок повис в классной комнате. Повторил: — Почему?

— Эти дети днем работают. Вам ли, исполняющему обязанности председателя, не знать…

— Неправильная постановка вопроса. — Яабагшан усмехнулся. — Работники — они действительно должны знать своего руководителя, а ему всех не упомнить… Однако чьи же тут ребята?

Подходил поочередно к каждому, вглядывался, спрашивал…

Внутренне напрягшись, ждал Ардан…

— А ты почему здесь?! — изумился Яабагшан.

Ответила Дарима Бадуевна:

— Ардану труднее, чем остальным. Живет дальше всех от школы, должность у него ответственная — табунщик, и сюда, на занятия, не чаще раза в неделю приезжает… А почти месяц совсем не ездил. Вот после перерыва — первый раз… Ему учиться надо! И мы с вами в ответе за это перед его отцом-фронтовиком.

Яабагшан пропустил ее последние слова мимо ушей, снова раздраженно обратился к Ардану:

— Табун на кого оставил? Поди, засветло из Шаазгайты уехал! Жеребца угробил — мало?

— Как погиб Пегий — вы отлично знаете, — твердо сказал Ардан. — А за табун, ахай[11] не беспокойтесь. Когда мне нужно отлучиться… это редко бывает… за лошадьми присматривает дедушка Балта.

— Ха! Нашел, на кого пальцем указать. Из него ж песок сыплется!

— Не скажите, ахай. В седле за ним не угнаться…

— Разговорчивый ты, однако! — цедит сквозь стиснутые зубы Яабагшан. — Отправляйся-ка домой…

— А вороного жеребца в табун дадите? Без пользы ж на конюшне стоит…

Казалось, председателя удар хватит: лицо кровью налилось, щеки затряслись…

Дарима Бадуевна поспешно объявила:

— Перерыв. Поиграйте, ребятки, во дворе. Позову после…

Ардан вслед за товарищами шмыгнул за дверь. Уже там, в коридорчике, нагнал его гневный выкрик Яабагшана:

— А корову… матери скажи… за пегого жеребца… чтоб привела! Слышишь!

Дарима Бадуевна укоризненно заметила:

— За что преследуете мальчика?

— Как же… мальчик! Каков, а? Весь в своего… да ладно, вспоминать не хочу! А вы тоже… нечего по вечерам тут собираться!

— Ну уж это совсем вас не касается!

— В Улее все меня касается! Еще неизвестно, какие разговорчики у вас тут происходят…

— Как раз сейчас хотела поговорить с ребятами о культуре поведения. Думаю, вы наглядно продемонстрировали им, как не надо вести себя в стенах школы… Да хоть бы шапку с головы сняли!

— И то… жарко! — Яабагшан, ухмыльнувшись, стянул с головы лисий малахай, пригладил пятерней всклокоченные волосы. Проговорил миролюбиво: — Что это вы, Дарима Бадуевна… будто я никто в Улее, какой-нибудь такой-сякой… не уважаете? Не считаетесь? И что это у вас против меня? Такая красивая женщина…

Дарима Бадуевна прервала его:

— Если вас привело сюда дело — слушаю. Если нет дела — извините, попрошу из класса, мне с ребятами заниматься, поздно уже…

— Ох-ох! Строго-то как! — улыбнулся Яабагшан, и от этой улыбки его жирное лицо расплылось. — Давайте, однако, побеседуем…

— О чем же?

Подала из угла голос бабушка Наран:

— Кликнуть ребятишек?

Яабагшан недоуменно покосился на нее, буркнул:

— Иди-ка сама отсюда, бабка… живо!

Но старушка как стояла у печки, так и осталась там. И Яабагшан, наверно, вмиг забыл про ее близкое присутствие — заговорил самодовольно, напыжась, самому себе, видимо, представлялось, какой он умный, значительный.

— Вам-то что — на вас план не жмет! А я каждый день даже по телефону отчитываюсь… спрашивают с меня. И, между прочим, ценят… да! Ценят, дружбу водят со мной. Крупные люди, немалые начальники… Не брезгуют за одним столом посидеть, посоветоваться по ряду текущих вопросов на данном этапе. А я, не скрою, институтов не заканчивал. А не брезгуют!

— Не кричите, пожалуйста, я хорошо слышу…

— В институте весь толк, да? В химии-мимии, литературе-палитуре? Ха-ха… Не-ет… В другом… в этом!

И Яабагшан согнутым пальцем постучал себя по лбу, захохотал, давясь повизгивающим смехом.

Как неприятен он Дариме Бадуевне! Да еще этот непереносимый запах — застарелого самогонного перегара…

— В деревне, как я понимаю, образование ни к чему, — разглагольствовал Яабагшан. — В деревне много образования, Дарима Бадуевна, лишь производству вред… Скот пасти, хлеб растить без книжек можно. Наши деды не хуже нас с этим справлялись, а ни одной буквы не знали!.. А кто образование понюхает, нос кверху — и в город! Вон Яртушкин, сын Гомбо, техникум кончил, сам в колхоз не вернулся и, между прочим, всех братьев и сестер за собой потянул… Это как? Польза нам? Пройдет немного времени, обучишь всех — вдвоем в колхозе останемся… ты да я!

Он опять захохотал.

— Я послушала вас, больше не могу… ученики ждут. До свидания.

— Не-ет, — покачал головой Яабагшан. — Погоди… Я о чем? Ты да я… да мы с тобой! Должны тогда поладить. Такая женщина… Пропадешь!

— Прошу вас…

— Со мной ладить нужно… Кто со мной — не пропадет! Осчастливлю… Не знаешь даже, как осчастливлю… Да, такая ты женщина!

Несмотря на хромоту и толстый живот, он с необыкновенной ловкостью, проворно обхватил учительницу ручищами, сдавил — и она, чуть не задохнувшись от чувства гадливости, отвращения, ударила его локтем по лицу.

— Негодяй!

Из своего угла, размахивая кочергой, с криком ринулась бабушка Наран:

— Ах ты, распутник… постыдился б! Другие мужики воюют, а этот в женских подолах шарится… На всю деревню опозорю!

У Яабагшана темная струйка крови стекала из носа на толстые губы. Он слизывал ее, пятился к двери, поглядывая на женщин злобно и затравленно.

Выскочил наружу; бабушка Наран выбросила вслед ему лисий малахай — со словами:

— Не нашего стада бычок!

Яабагшан, нашаривая шапку на снегу, поскользнулся, упал, выругался… Прыскали в кулаки ребята; в школьном коридорчике смеялись женщины — молодая и старая… Дрожала луна в небе, снег под ней был серый, словно золой присыпанный, и угасала на западе небосклона красная полоса. В Улей входила ночь.

16

В этот поздний час дедушка Балта, вооружившись старенькой берданкой, решил тихонько пройтись по Шаазгайте — посмотреть, все ли в порядке на конном дворе, в телятнике, у амбара, где под пудовым замком хранится в неприкосновенности зерно… А главное, что держал на уме старый, — это невзначай повстречать того, кто шляется ночами возле дома Сэсэг. Рогатый и косматый шудхэр… А может, и не шудхэр. Поймать если — так окажется, что всего-навсего подлый человек?

«Нет, — размышлял он, — боги не станут несправедливо обижать семью воюющего на фронте табунщика Сэрэна. Да и никто, кроме серых хищников, не виноват в гибели Пегого. А этот внезапно объявившийся черт притаптывает снег валенками, хотя ему ведь с копытами надлежит быть. Боится, что ли, ноги отморозить — в валенки обулся?»

И дедушка Балта улыбался в усы.

От скотных дворов он опять вернулся к домам. Вот и окна Сэсэг. Темно за ними — то ли спит уже, то ли притаилась. Напугана.

Дедушка Балта шмыгнул за угол, прижался к стене. «Постою-ка немного, — решил, — а вдруг не понапрасну…». Достал трубку — сосал пустую. Думы вязались, как кружево в женских руках, — одна ниточка тянула за собой другую. О сыне, который долго не пишет с войны, думал старик. Жив ли? Думал, когда же наконец кончится эта проклятая война, хоть бы подлого Гитлера разорвало на куски самой большой бомбой. Тогда бы все крепкие мужчины вернулись к родному очагу, быстренько бы поправили в хозяйстве то, что без них расшаталось, разваливается совсем. Уж они-то не потерпят Яабагшана на посту председателя. Бригадиром был — еще ладно, а председателем — нет!..

Внезапно донесся скрип снега под чьими-то быстрыми шагами, резкая тень возникла на дороге… Дедушка Балта дрожащими пальцами взвел курок, вгляделся… и обрадованно рассмеялся. Это же Ардан на своем Серко — из Улея возвращается! И хруст снега — он под лошадиными копытами…

Пошел навстречу.

— С ружьем? — удивился Ардан.

— Зверье развелось, — ответил дедушка Балта, запалив наконец-то трубку, с наслаждением затягиваясь дымом. — А когда звери — без ружья худо… Хоть дробь в патронах мелкая, однако все же дробь, а не горох…

Старик был настроен поговорить.

Он проводил Ардана на конный двор, и пока тот расседлывал коня, рассуждал:

— Хищники разные бывают. Большие — те целые страны глотают, не насытятся никак. Маленькие же за горстку зерна человека прикончить готовы… Как же, подумай, без оружия? Не будь у нас железных танков да резвых коней, Гитлер давно б сюда, в Шаазгайту, пришел! А мы его танками давим, на конях по любой дороге догоняем — вот он и застрял, мечется. Хвост отрублен — как бы голову спасти! Однако не спасет…

— Ты, дедушка, это ржавое ружье тоже против фашистов приготовил? — засмеялся Ардан.

— Проржавело, — согласился дедушка Балта. — Как хочешь чисть — уже не заблестит. А стреляет! — И добавил: — Фашист иль не фашист — на лбу особого знака нет. А через прицел ружья лучше увидишь… По гражданской войне, парень, знаю это.

— Рассказали б!

— А кто за тебя утром табун погонит? Иди-ка спать…

Дедушке Балте самому не хотелось отпускать от себя мальчика, да ведь у того на ходу глаза слипаются, а вставать рано…

И когда Ардан, пригревшись в постели, уже смотрел сны, дедушка Балта все ходил-ходил по Шаазгайте и вокруг нее, до самого рассвета, так и не обнаружив ничего подозрительного.

17

В хомутарке — тесной бревенчатой пристройке к конному двору — было тепло. Топилась плита, на ней, булькая, закипал чайник… Конюх Намсарай, присев на чурбачок, чинил упряжь. Каждый божий день приходится латать, утягивать, прошивать износившуюся сбрую. Новую сейчас не купишь; если где и делают ее — тут же прямиком отсылают на фронт, там много надо… Конечно, была бы кожа — он сам бы изготовил. На складе есть шкуры, но кто возьмется выделывать их? Тут нужны умение, сноровка и сила в руках. В прошлом году поручили двум женщинам — так они лишь испортили материал: кожа получилась твердой, как доска, а при натяжении лопалась. Разве вырежешь из нее надежные гужи, шлеи и все прочее!

Намсарай вдруг насторожился — кто-то галопом мчался сюда, к конюшне. Гулко отдавался перестук подков… Не Яабагшан ли? Да нет — он в вечерний час или дома, или в конторе сидит. Понадобится что ему — кого-нибудь за себя пришлет…

Седок — было слышно — спешился, привязал коня к столбу, шагнул на скрипучее крыльцо, нашарил ручку двери…

— Ардан?! Ты чего, парень!

Намсарай обрадовался мальчику, тут же смекнув, что привез тот какую-то новость… Хорошую? Худую? Только вчера ведь был он в Улее, в школу приезжал, а сегодня нужда снова заставила появиться здесь… Может, нет нужды — радость? Однако лицо у Ардана озабоченное…

— Присаживайся, грейся… чай будем пить. Свежий заварил.

Не торопил Намсарай — пусть мальчик отдышится, успокоится, в себя придет…

Зеленый чай — из довоенной плитки — был густым, ароматным. Сколько ни пей — мало.

Когда же Ардан коротко рассказал, что произошло — о внезапном появлении в шаагзайтском табуне Яабагшана с незнакомцами, Намсарай с горечью воскликнул:

— Месяца ведь председателем не проработал!..

Переспросил:

— Трех, говоришь?

— Да. И ведь как жалко этих кобылиц — жеребые они! По жеребенку б принесли… А жеребые не от кого-то — от нашего Пегого!

— Ох-ох!.. Получается — целых шесть голов сразу! Надо ж было додуматься… На мясо иль хоть для упряжки продавал их — не знаешь?

— Как не знаю! Они хотели забить на месте, прямо в лощинке, близ кустов… Однако Яабагшан не разрешил — шепнул им что-то, они закивали головами, повели кобылиц с собой…

— А почему он именно кобылиц продавал?

— Яабагшан — своими ушами я слышал — разрешил им: «Выбирайте любых!» Вот они и словили арканом самых жирных. Эти кобылицы шесть лет ходили в табуне, не запрягались ни разу…

Намсарай головой качал. Темные тени, казалось, еще гуще легли на его морщинистое лицо.

— Откуда ж эти люди были?

— На двух кошевках приехали. Кони сильные, сбруя наборная, в медных бляшках. Сами в тулупах. Яабагшана по отчеству звали. Водки потом с ним выпили…

— Магарыч, значит… ясно. — Намсарай вздохнул. — Не простые, видать, люди были…

— Показалось мне…

— Что?

— Ошибаюсь, может. Оброс он очень, с бородой теперь да воротом тулупа прикрывался…

— Кто же… ну?!

— Показалось, что один из них был Башли, тот самый, что известный наездник… которого я тогда на Пегом обошел! Помните?

— Ага-а… Наверно, так оно и есть, — задумчиво проговорил Намсарай. — Доходили слухи, что Башли занимается скупкой-перекупкой мяса… спекулирует, одним словом!.. Ну и скотина этот Яабагшан! Тоже руки решил погреть…

Старый конюх в сердцах дернул себя за редкую бороденку, посоветовал:

— Пуще глаза береги, Ардан, письменное распоряжение председателя. Потеряешь эту бумажку — он тебя еще обвинит в пропаже кобылиц.

И утешил, похвалив тут же:

— Не оставим мы этого… Молодец, что приехал ко мне. А как отец — прислал письмо?

— Нет еще…

— Жди — обязательно пришлет.

Проводив Ардана, Намсарай снова принялся за починку ветхой упряжи, но покоя на душе не было. Сердито шептал что-то под нос себе, грозил неведомо кому перемазанным варом пальцем… В конюшне — доносилось оттуда — грыз и расшатывал перегородку застоявшийся вороной жеребец. Слабо гудел за стеной ветер. В Улее жители укладывались на покой…

А утром, чуть только развиднелось, Намсарай решительным шагом направился к дому председателя.

Ворота были закрыты на засов. Пришлось, подтянувшись на руках, перелезть через забор. Зацепился за ржавый гвоздь, вырвал из полы овчинный клок… Это еще больше раздосадовало. «Хоть бы костлявого мерина продал, — говорил себе Намсарай, — а то ведь обгулянных кобылиц!..»

В дверь стучал долго — пока не раздался за ней заспанный голос Хорло, жены Яабагшана:

— Кто еще?

— Я, Намсарай… по делу!

— В такую рань? — лениво, борясь с зевотой, спросила Хорло. — С ума сойти… очумели совсем.

— По делу, слышишь!

И опять громыхнул дверью.

Хорло обозлилась, голос стал раздраженно-визгливым:

— Муж поздно пришел… отдохнуть дайте! Замаялся с вами с такими… Хоть понимали б! Если дело — в кабинет к нему иди, в контору, а не в дом прись…

— Зачем кабинет, зачем контора? — на унимался Намсарай: — Срочное дело… не терпит. Не срочное — подождал бы.

— Скажи, какое… Я передам. — И женщина, скинув крюк, приоткрыла дверь.

Намсарай мигом поставил в образовавшийся проем ногу, рванул дверную ручку на себя, оттеснил полураздетую Хорло плечом, и та, ойкнув, прижалась к стенке, — через полутемные сени живо прошел в избу… По мощному храпу (словно машинный мотор запустили!) догадался, где спит Яабагшан, — шагнул за перегородку, в спальню. Влетела тут же разъяренная Хорло, все тряслось у нее — лицо, губы, руки, еле прикрытая сорочкой большая рыхлая грудь… Завопила:

— Яабагшан… вставай, придурок! Только жену придурка могут оскорблять!.. Ну-ка покажи этому прокаженному, кто ты на самом деле!

И сорвала с мужа одеяло.

Намсарай стоял невозмутимо. Уж он-то знал Хорло, эту избалованную, капризную бабу!

Яабагшан спросонья (да, видать, с тяжелого похмелья) поначалу ничего не мог сообразить — одной рукой подтягивал повыше, на отвислый живот, кальсоны, другой пытался нашарить брюки… А Хорло продолжала кричать:

— Он еще б сюда своих лошадей завел! Бандит! Да проснись же ты, несчастный!

Яабагшан наконец очухался; цыкнул на жену, чтоб замолчала, стал одеваться, хмуро спросил:

— Приспичило, что ль? Не беда ль какая?

В голосе его, в заплывших глазках — трусливая выжидательность.

Намсарай сказал:

— Начало беды.

— Ну? Не тяни!

Даже Хорло, напрягшись, ждала…

— Лучших кобылиц из табуна потеряли. — Намсарай выговаривал слова твердо, гневно. — По твоей, выходит, указке!

Вздох облегченья прошелестел в спальне. Хорло даже хихикнула, прикрыв рот ладонью. А Яабагшан лениво заметил:

— Шум-то поднял, словно в самом деле пожар или арестовали кого…

Конечно, будь сейчас перед ним не Намсарай, а кто-либо другой — он сразу бы выставил наглеца за порог. Но Намсарай не из тех, кого можно запугать, приструнить или, скажем, купить чем-то. Тем более — вытурить в три шеи… Недаром, когда в разгоревшемся споре заходят в тупик, идут к Намсараю: уж он-то правильно рассудит — сама местность! Про таких говорят: ему руки руби — от правды не откажется. Поэтому лучше с ним миром да ладом, чтоб остальных ненароком не взбудоражил, огласки большой не вышло… И, подумав так, Яабагшан примирительно произнес:

— Зря волнуешься, Намсарай…

— Жеребые ж кобылы!

— Ну и что?

— У нас люди на картошке сидят, на бурде разной… Работают, понимают, не жалуются… Уж лучше б на трудодни раздать… А не на сторону! И три жеребенка что, помешали б колхозу?

— Чего захотел! — Яабагшан окончательно пришел в себя. — На трудодни! Кто разрешит такое? А продали — это можно… На счету денег прибавилось. Деньги на дороге не валяются…

— Так-то оно так… А что, однако, на деньги купишь… тем же семьям фронтовиков? Мешок картошки на базаре стоит шестьсот рублей. И то не найдешь!.. А что ни семья — дети, мал мала меньше. Долг правления — помогать. Вместо тех кобылиц, что в чужие руки попали, выбраковать бы меринов, забить их, поддержать многодетных да осиротевших… А ты на что пошел?

Самолюбие Яабагшана взыграло — сказал резко:

— Я перед районом за колхоз отвечаю… Знаю, как лучше, ясно? Учить задумал?

Выходившая за дверь Хорло вернулась уже одетой в яркий цветастый халат, бросила как бы между прочим:

— Это, видать, парнишка Сэрэна воду мутит.

— В отца… такой же стервец, — согласно буркнул Яабагшан.

Намсарай, хмурясь все больше, сказал:

— Народу глаза не отведешь… каждый видит. Затравил совсем семью Сэрэна. Опомнись!

— Ладно, — махнул рукой Яабагшан, погладил ладонью живот, вздохнул. — Будем чаевничать… садись с нами.

— Спасибо. Не затем шел… Но ты знай, что за мальчишку этого весь колхоз встанет.

— Смотри-ка — напугал! Больше никогда по таким пустякам не тревожь… Это личный дом, а не контора. Различать надо.

— В спальню, как в свою конюшню… — прошипела Хорло. — На сапожищах навозу припер…

Намсарай, которому жарко стало, рванул полушубок на груди, крикнул:

— По пустякам?! Колхоз — пустяки? Жеребые кобылы — пустяки, да?

— Иди, иди, — усмехаясь, поторопила Хорло.

— Пойду, — тихо и устало ответил Намсарай. — Здесь не хотел ты, Яабагшан, говорить — что ж, в конторе поговорим!

Хрястнул дверью — из-под притолоки пыль и труха посыпались.

Размашисто вышагивал к конному двору, и была досада на себя: не так надо было с Яабагшаном, не так… А ведь не остановить вовремя — угробит, дурак, колхоз. И дурак ли?! Он как хорек — жадный и расчетливый…

Прикидывал Намсарай, кого б — при случае — можно было б в председатели предложить. Тут не только головастый человек требуется, но обязательно с грамотой и чтоб руки у него были чистые, не прилипало к ним… Но в деревне-то сейчас — старики, подростки да бабы; не очень-то выберешь…

Внезапно, будто из легкого туманца, высветилось молодое лицо Даримы Бадуевны, учительницы. «А почему б и нет? — подумал удовлетворенно. — Проворная она, и душа у нее, как стекло, — вся насквозь…»

18

Ардан, пригнав табун, пришел домой радостным: снова удалось набрать из-под снега зерна. Пусть не так много, но все же… И дедушка Балта с ним ездил — наскреб на покинутом току для своей семьи килограмма два. У старика глаза блестели, как у молодого…

Залез на печь Ардан, чтобы рассыпать зерно для просушки — со льдинками и комочками грязи оно.

На печи остро пахло чем-то гнилостным; рядом с трубой лежал грязный мешок, набитый мягким, — от него и шел запах…

— Мам, что это?

— Коровьи шкуры. Две. Оттаивать положила.

— Опя-ять?

— А куда деться, сынок? Яабагшан привез, бросил — выделывай, говорит.

— У, ты!

— И спрашивать вас, говорит, не буду. Что скажу — беспрекословно чтоб! Корова, мол, пока у вас на дворе — это из-за моей милости, жалею, добрый я… А то б давно увели. За Пегого.

— Он пожалеет! Слушай больше…

Недавняя радость, теплившаяся в нем, угасала.

— Да ведь кому-то и такую грязную работу надо делать, — успокаивая, сказала мать. — Не я — кто-то другой… А пахнет плохо — не нюхай! Только и всего!

Она засмеялась.

А лицо ее не смеялось.

Ардан понимает: мать не хочет, чтоб он близко к сердцу принимал все… И сам сказал:

— Вытерпим.

— Переверни, сынок, шкуры, взгляни, не лезет ли из них шерсть…

— Сейчас…

Развязал мешок — и такой дохлятиной из него шибануло, хоть нос зажимай! Пощупал с отвращением…

— Отстает шерсть.

— И хорошо. Чтоб все до волосинки вылезло… Мне бабушка Шатухан помогать будет. Справимся.

Ардану ли неизвестно, какое это неприятное и тяжелое занятие — выделка кож. Для мужских рук, для выносливого мужского характера. Яабагшан всякую совесть потерял, меры не признаёт: чуть что — пусть, дескать, Сэсэг делает… А мать вообще никогда ни от какой работы не отказывается; теперь же, когда Яабагшан стал их в открытую преследовать, — и вовсе… Эх, отца бы сюда, хоть на побывку, на несколько дней!

Сжавшись в комочек, уткнув подбородок в колени, Ардан уже не чует, что вонючие шкуры рядом, — в мечтах отец… Улыбается Ардан, беззвучно говорит в темноту: «Здравствуй, папа!»

И незабытый, такой близкий голос отца в ответ: «Рассказывай, сын, рассказывай…»

«У нас все хорошо… Вот только Яабагшан…»

«Что ты сказал?»

«Все хорошо у нас, говорю. Письмо, папа, пришли. Уж очень мама переживает, что письма нет…»

«Мое большое письмо идет к вам, однако далеко мы друг от друга — коню полгода скакать!»

«Мы тоже так думаем, что твое большое письмо скоро будет. Ты еще одно нам напиши. Если первое потеряется — другое получим…»

— Ардан, — разбивает волшебную тишину голос матери. — Чего ты там? Слезай с печки, поужинаем да пойдем…

— Куда?

— Кто ж перед дорогой кудыкает! Пойдем — увидишь.

Тень от матери, отбрасываемая тусклой лампой, качается на стене, словно это ветер ее треплет: туда-сюда, туда-сюда…

«Куда все же собралась она, ночь на дворе?!»

И когда, молчаливо поев, встали из-за стола и мать из сеней тяжело, на животе, внесла закостеневшие на холоде ноги Пегого, он понял… Она не утаивала от него своего разговора с шаманом Дардаем, он знает, что посоветовал им шаман, и, выходит, настал тот самый момент…

Тогда, слушая мать, он едва не расплакался: не надо ничего делать! Это шаман выдумывает, ничего такого быть не может, Пегий никаким онго не был, вот даже Дарима Бадуевна скажет, что не нужно ничего делать!.. Но мать, осердясь, пристукнула ладонью по столу, с ужасом, как почудилось ему, спросила: «Ты хочешь, чтобы отец на фронте… чтобы отец… ты хочешь?» И он сам ужасаясь, закричал: «Нет-нет… пускай так, как ты говоришь!»

Позже, думая, он рассудил: Пегого не вернешь, он теперь лишь в памяти, одна тоска по нему, а то, что подсказывает шаман — никому не повредит, и больше того — утешит мать. А еще, хоть сам себе боялся в этом признаться, все же где-то далеко-далеко в нем таился непонятный страх перед шаманом: а вдруг тот, ослушаться если, накличет беду? Вдруг наворожит что-нибудь для отца худое?

Лучше поступить так, как присоветовал!

…На улице было темно; сырой ветер ударил по глазам, выжал из них слезы. Мать скорым шагом шла впереди — с мешком на спине. Ему ж доверила нести туесок с тарасуном, да еще лопату и топор. Он слышал прерывистое дыхание матери, глухое бульканье жидкости в туеске, тревожный перестук собственного сердца и даже то, как в доме дедушки Балты тонко плакал грудной ребенок — дедушкин внучек. По небу клубились черные тучи, дерзко, подмигивая, выглядывала из-за них одна-разъединственная звездочка, сухо терлись друг о дружку голые ветви деревьев.

Все звуки, кроме шума ветра, резко оборвались, когда с дороги, от домов, свернули в поле, пошли прямо на восток. Ноги вязли в рыхлом мартовском снегу. Мать держала направление к сопке Зун-толгой. Сопка за речкой…

Речку перешли по шершавому льду — он сердито гудел под ними, хрустели, будто стекло, невидимые ледяные кусочки… И как только взобрались на крутой обрыв — впереди, на вершине сопки, тускло проблеснул через тьму огонек. Он дрожал, колебался, клонясь язычком то в одну, то в другую сторону, словно к земле приникал, спрятаться в нее хотел, но неумолимая сила снова и снова поднимала его… Еще тревожнее сделалось Ардану.

Ближе, ближе огонь. Уже можно различить, что это костер, бьющийся на ветру. Вот в его отсветах мелькнула какая-то тень… Человек ли? Шудхэр? Кто может быть в этот поздний час в таком пустынном месте?!

Ардан, с трудом сглотнув ком в горле, остановился, шепотом позвал:

— Мам!..

Мать оглянулась, махнула рукой: не отставай! Значит, все как надо… Наверно, это шаман Дардай у костра.

Ну, конечно, он!

Подбрасывает в огонь хворост, шевелит красноватые угли кривой палкой… Вот ударил по ним — и сноп искр взметнулся ввысь. Как красиво! Кое-какие искорки долетели да самого-самого верха, прилепились к густой синеве неба, засветились на ней звездочками… Ведь не было, кроме одной, звезд, а сейчас, взглянуть, сколько их! Неужели шаман Дардай способен зажигать золотистые звездочки?! Да нет, наверно, просто он, Ардан, шел, под ноги да перед собой смотрел, а звезды в это время сами по себе, как положено им, высыпали на небосклоне… Сначала не было, за тучами прятались, а потом их час пришел… Правильно?

Мать сняла мешок с плеч и, с облегченьем разогнувшись, молча положила его к ногам шамана. Тот важно кивнул им, протянул руку к туеску — и Ардан поспешно отдал.

Шаман проворно развязал мешок, аккуратно разложил на снегу ноги Пегого, туесок, пиалу… Вытащил из ножен свой длинный узкий нож, осторожно срезал с бренных останков жеребца несколько волосков и, что-то прошептав, бросил эти волоски в костер. Тут же наполнил пиалу тарасуном, несколько капель плеснул в огонь, снова что-то неразборчиво сказал и жадно выпил из пиалы все до дна… Утеревшись рукавом, одобрительно заметил:

— Хорошо, что исполнили… пришли. Не то бог лошадей ой как обиделся б!

— Как же… как же, — кланялась мать. — Коль такова воля самого всевышнего — можно ль ослушаться!

— Никак невозможно. — Шаман крючковатым пальцем грозил. — Бурханы насквозь видят… Не услужи им, сделай наперекор — они сразу к ответу призовут… накажут.

— Вы наш защитник, — заискивающе вставила мать. — А мы… как вы, святой отец, так и мы…

И все кланялась, кланялась…

Шаман Дардай, отступив шага на три от костра, стал разгребать ногой снег.

— Тут копайте. Глубоко не надо… остановлю, когда хватит.

Он обозначил лопатой квадрат — с таким расчетом, чтоб в будущую яму свободно вошли ноги Пегого. Опять наполнил пиалу из туеска, обошел вокруг костра и очерченного места для могильника, побрызгал на пламя, на землю тарасуном — затем выпил, крякнув, утерся, как и раньше, рукавом шубы, принялся читать молитву… Ардан не мог разобрать ни единого слова. С ожесточением рубил он мерзлую, словно камень, землю. Топор отскакивал, вырывался из рук, в лицо, больно ударяя, летели острые комки… Скорей бы закончить это дело, домой уйти, уткнуться лицом в подушку, побыть в тишине…

Вскоре сменила Ардана мать… Слезы струились по ее щекам, она сдерживалась из последних сил, боясь, что разрыдается, упадет на эту холодную землю — чтобы выплакать на ней всю боль исстрадавшейся души. Земля под лопатой звенела, этот звон был тягучим, жалобным… Не плакала ль сама земля?

Сгибаясь, мать и сын, то поочередно, то вместе, упрямо долбили неподатливый грунт. Знали б они, с каким злорадством наблюдал за ними тот, кто призвал их сюда! Выпитая водка блаженно разлилась по всему телу, заполнила каждую клеточку в нем — он наконец стал теплым внутри, ощутил в себе легкость, ощутил, как зарождается в нем внезапная сила и крепнет чувство своего превосходства над… над… над кем, а? Да хотя бы над этими вот глупцами, что, горбясь, дуя на стынущие пальцы, роют по его повелению могильник для коня! Ха-ха-ха… Могильник для жеребца! Пегий был таким же священным конем, как он, Дардай, святой!.. «Так вам и надо, мерзавцы! Кто виноват в том, что я, сын могущественного человека, обречен доживать дни в чужой развалюхе, в постоянном страхе, ожидая, что вот-вот отыщут след, приедут, постучат ночью в дверь, увезут… Кто, черт возьми?! Вы, вы, вы-ы-ы! С вас и спросится…»

С кого-то он обязан спросить!..

Бессвязные фразы слетали с губ Дардая, он размахивал руками, яростно горели его глаза, хлопали друг о дружку полы драной шубы. Сэсэг и Ардан, обливаясь потом, копали еще усерднее… «Черви, — думал Дардай, — всю жизнь вам оставаться червями. Вам хозяин нужен, чтоб не расползались, каждый свою норку знал, не высовывался… Мое гнездо подточили, разорили — своего гнезда никогда у вас не будет! Ни гнезда, ни норки! Затопчу, как пыль по ветру развею… и уйду из Шаазгайты. Трава зазеленеет, дороги подсохнут — уйду!»

— Достаточно, — сказал он вслух. — Отойдите…

Сэсэг и Ардан, оба запаленно дыша, отступили в сторону. Дардай торжественно опустил в яму ноги жеребца, сделал знак: засыпайте! Взяв в руки пиалу, налив в нее, громко взывал к богам, умоляя их принять в вечное небесное царство Пегого, чтоб у того там была прекрасная жизнь, чтоб на всех скачках ему сопутствовали только удачи… Еще просил у тэнгэри счастья для семьи табунщика Сэрэна, громко при этом обещая всевышнему, что жена и сын табунщика всегда будут послушными исполнителями святой воли, нисходящей с небес на грешную землю, что они готовы принести любую жертву, если того потребуют боги…

У Ардана зуб на зуб не попадает; он видит, как крупная дрожь бьет тело матери… Но вот шаман подает новый знак — чтобы они следовали за ним!

Все втроем медленно — по кругу — обходят могильник… Затем садятся возле костра, и шаман подает пиалу с тарасуном Сэсэг. Она неуверенно принимает ее, боится пить — никогда не пила крепкого: растерянность и отвращение сейчас в ней. Но шаман приказывает:

— Пей… Так надо. До дна.

Она судорожными глотками, задыхаясь, вливает в себя противную жидкость, долго не может прийти в себя, вертит головой, растирает ладонью грудь… Ардану невыносимо жалко ее. Но что поделаешь: шаман говорит — нужно исполнять. Раз начали, согласились — обряд следует довести до конца… А сам шаман пьет с удовольствием — прижмурив глаза, причмокивая.

Ардан подбрасывает в костер сучья — пламя, возгораясь, выхватывает из темноты печальный бугорок могильника… «Буду приходить сюда», — говорит себе Ардан, осознания вдруг, что отныне есть могила Пегого, он когда-нибудь приведет на это место отца… Когда только такое будет?

— Постарались. — Голос у шамана веселый, как у человека, довольного жизнью. — Боги увидели и услышали наши старания… Скакуна похоронили с почестями… Никто теперь не в обиде…

Он порылся в своем мешке, вынул из него небольшую фанерную коробочку, пошептал над ней — и Ардану протянул.

— Возьми. Это твой талисман — маленький онго. Повесь на стене на видном месте и по утрам молись на него…

Ардан не знал: взять ли — нет… Стоял, переминаясь с ноги на ногу, спрятав руки за спину.

— Бери! — теперь в голосе шамана нетерпеливая досада.

— Бери скорей! — кричит мать.

Ардан поспешно хватает коробку, ежится под колючим взглядом шамана, отвечает ему улыбкой — слабой, покорной.

По-прежнему кругом темь, тишина, нарушаемая лишь слабым шорохом — ветер трется о снег…

Шаман Дардай снова подает матери наполненную тарасуном пиалу. Это уже третья или четвертая по счету… С ума, что ли, он сошел?!

Мать пьяно улыбается — как и Ардан, покорно, искательно. Лицо ее кривится, оно расслабленное. Пиала в непослушных пальцах дрожит, водка, выплескиваясь, течет матери в рукава…

— Сынок, — говорит она заплетающимся языком, — богам угодно… сынок!

— Угодно, угодно, — бормочет шаман, отбирает у нее пиалу, жадно приникает к краю посудины…

Ардан тянет мать за руку: вставай!

Шаман хихикает. Он тоже пьян. Отстав от них, долго мочится на снег, зевает, грозит кулаком…

По снежной целине, как три былинки в широком бесконечном поле, бредут они к сонной Шаазгайте… Над ними кривой и остро заточенный, будто нож, месяц.

19

В конце марта солнце совсем подобрело — по его лучам побежало с неба такое тепло, что белая равнина в неделю покрылась огромными черными заплатами оттаивающей земли, на деревьях почки набухли, перезимовавшие воробьи, радостно чирикая, чистили перышки возле первых лужиц на дороге… Табун, как прежде, не разбегался, лошадям легче стало добывать себе корм из-под истончавшего снега, да и приятно им было, часами пребывая в недвижности, нежиться на припеке. Жеребчики жались к молодым кобылицам, заигрывали, в их призывном ржанье тоже было ликование, как во всем и всюду сейчас весной…

Унылые зимние дни уходили прочь.

Если бы не эти гадкие шкуры, которые нужно было выскабливать!.. Они лежат на полу, присыпанные отрубями, и такой смердящий запах исходит от них, что Ардану хочется бежать из дома. Но мать терпеливо, как при любом другое деле, возится с этими шкурами — очищает их от волос, выпрямляет, растягивает, мнет… И Ардан, превозмогая брезгливость, вынужден помогать ей. Страдает он, на мать глядючи. Высохла вся, лицом осунулась, молчаливой стала. До войны, при отце — он помнит — никогда мать не молилась, а если когда и вспоминала про богов — так, мимоходом, к слову… Теперь же чуть что — молитва! К шаману Дардаю за советом! Правда, тот умеет успокоить…

Ардан уже стал забывать, как мать смеется.

Третий месяц от отца никаких вестей.

20

Хотя страхи, вызванные появлением таинственного шудхэра, в Шаазгайте улеглись — черт больше не наведывался ни к кому под окна, — дедушка Балта по-прежнему ночами ходил по деревне со своим старым дробовиком. К тому ж сеять скоро, а в соседнем колхозе заезжие воры обчистили амбар с семенным зерном… Нет, не грех покараулить!

В одно из таких дежурств, проходя мимо убогого, со скособоченной крышей домишка шамана, Балта услышал, что тот кашляет возле своей двери, отплевывается, как бывает после плохой трубки… Балта свернул с дороги, окликнул:

— Эй, отец святой, ты ли?

— Я… кому ж еще быть…

— Не спится?

— Я-то по нужде вышел, а не спится, вижу, тебе. Свихнулся, что ль, на старости лет?

Балта, усмехнувшись в душе, как можно простоватее спросил:

— Неужель заметно?

— Дураку видно!..

Балта подошел к шаману, поздоровался, прислонил берданку к стене, принялся набивать трубку. Щедро распахнул кисет для шамана: угощайся!

Стояли, обволакиваясь дымком. Тянуло прелью, сыростью, и все равно в густом воздухе была та весенняя легкость, которую всегда ощущаешь, когда окончательно наступает конец зиме. Балта сказал:

— Отчего ж я свихнутым кажусь?

— Сам не знаешь? — притворно засмеялся шаман. — Только сумасшедший может шляться ночами, пугать собак. Да еще с этим… — Он ткнул пальцем туда, где стоило ружье. — У нас, в Шаазгайте, всех людей — раз-два-три-четыре-пять… К чему тут ружье?

— Бессонница у меня, — помедлив, ответил Балта. — А к ружью с молодых лет привык. Бывало, командир эскадрона товарищ Шагдаров говорил: «Ну-ка, Балта, погляди зорко. Там, в кустах, притаилась белогвардейская сволочь. Срежь с одного выстрела их золотопогонного офицера! Ты ж умеешь…»

— Хватит, хватит, — перебил шаман. — В наши ль с тобой годы на молодость оглядываться!

А Балта, словно не слыша, свое продолжает:

— Прицелюсь — бах! У офицера фуражка подпрыгнет — и готов, значит, он. Потом, после боя, смотрим: точно в лоб! Вот так бывало, святой отец…

— Молиться много должен, — сердито заметил шаман. — Ой, как тебе надо молиться!

— Об этом не забываю, — смиренно отозвался Балта. — Я человек религиозный…

— Потому и говорю тебе!

— Потому и соглашаюсь, отец святой.

— Религиозный, а ружье для убийства использовал…

— Не для убийства, святой отец, — отрицательно покачал головой Балта. — Для защиты. Свою, народную власть от белобандитов отстаивали.

Шаман сплюнул на снег, заворчал:

— Заблудились… потеряли веру. В головах мусор, конский помет вместо мозгов! Белое от черного перестали отличать… Веру потеряли — в безверие поверили!

— О чем вы, святой отец?

— Боги слышат!

Балта шепотом, как тайну сообщая, сказал:

— Узнали б у них про шудхэра. Неделю уже караулю его — был и нет! Видать, запах пороха учуял… Хоть черт, а ружья боится! — И, затягиваясь глубоко дымом, исподлобья взглянув на шамана, твердо закончил: — А увижу — в лоб! Не промахнусь.

Шаман молчал.

Балта понял: напуган! И это еще больше укрепило его подозрения…

Однако замешательство шамана длилось недолго — он приблизил свое лицо к Балте, тоже зашептал — таинственно, со значением, будто делясь с ним тем, что не каждому можно знать:

— Ах, если б Пегий не был онго!.. Боги рассердились, особенно бог лошадей! Вот и послали они шудхэров к дому табунщика… Но ты не тревожься, спи спокойно. Я подсказал Сэсэг, что сделать, боги остались довольны… Спи себе!

— Не мог быть Пегий священным конем, — угрюмо возразил Балта. — Мы бы знали…

— А ты что — больше богов знаешь?!

Балта увидел, что шамана затрясло, будто в лихорадке, вспучились глаза у него, изо рта по подбородку слюна побежала… Он задрал голову к небу — к богам, наверно, обращался.

— Боги, конечно, знают больше меня, — пробормотал Балта, взял ружье и пошел прочь.

Он был очень недоволен собой: «Шаман Дардай мне не нравится… Так ведь и сам я кому-то не нравлюсь. А если он впрямь большой святой — мне не простится…»

21

Рано утром, толком не разомкнув век, Ардан почувствовал, что его омывают легкие и ласковые голубые волны. Все внутри дома плавало в голубом. Даже у матери, склонившейся над плитой, волосы, выбившиеся из-под платочка, казались золотисто-синими. Яркая и мягкая голубизна лилась через окна, с высокого неба… Сколько ее, а!

Стремглав выскочил во двор, а с голубой высоты — радостные трели. Будто серебряные колокольчики кто-то подвесил там… Это жаворонки, значит, прилетели!

Здравствуйте, птицы, здравствуй, весна!

Солнце высоко, а под ногами все равно сыро, ледок за ночь не подобрал луж, уже не хватает у мороза силенок…

На сердце было ощущение близкого праздника. И если не праздник впереди, то все равно что-то хорошее…

Мать после завтрака сказали:

— Сбегай-ка, сынок, к дедушке Балте. Успеешь?

— Успею. А зачем?

— Мешок возьми. Обещал он косточек дать. Шкуры большие, толстые, много жиру потребуется…

— Хорошо, мам.

Ардану не нужно было объяснять, зачем матери понадобились косточки барашков да телят… Их собирает и храпит не только дедушка Балта — во многих домах так поступают, во всяком случае, поступали раньше, до войны, когда мужчины были на месте…

Из костей вытапливают костный жир, необходимый при выделке кожи.

Косточки — каждую — разбивают молотком и долго кипятят в большом котле. Появляющийся на поверхности жир снимают ложкой — кипятят час, два, три, до тех пор, пока нечего станет снимать, пока все из костей не будет выварено. Этот жир пойдет на пропитку шкур.

Выбежал Ардан на улицу, зажав пустой мешок под мышкой, — и снова в волшебном голубом сиянии неумолчная песня жаворонков! Но как ни всматривался в небесную высь — звонкоголосых певцов не увидел. Это песня у них сильная, на весь свет, а сами они, кто знает, — крошки, неказистые видом; воробьи — и те больше бывают… Да воробьи лишь чирикают, а жаворонки — поют. Как в человеческой жизни: у каждого свое. Неприметный, глядишь, человек, а в делах всех за пояс заткнет. Если ж, наоборот, Яабагшана взять — он дуется, будто пузырь, требует, чтоб все вокруг повиновались, столько шума да крика от него, однако что-то не видно пользы от его председательской работы. Жеребых кобылиц на сторону сплавил, вроде б, по слухам, из неприкосновенного семенного фонда зерно брал… Вот как председательствует!

Однако даже мимолетное воспоминание о Яабагшане не испортило Ардану приподнятого настроения… На дороге, как раз напротив дома дедушки Балты, тихонечко булькает вода — из-под снежной толщи выбрался ручей, пробивает себе русло дальше Скоро ручьи вовсю помчатся с гор, от подсыхающей земли заструится пар, зеленым пожаром вспыхнет тайга…

Дедушка Балта сидел на крылечке — курил трубку. Увидев у Ардана мешок, догадался, зачем тот к нему, повел к амбару.

— Скоро сеять, — сказал он, — а как справимся?

— Как-нибудь…

— Как-нибудь посеешь — что-нибудь и получишь, — невесело усмехнулся дедушка Балта.

В амбаре у него чисто, каждая вещь покоится на своем, отведенном ей месте; пахнет сухими березовыми листьями.

Дедушка Балта откинул крышку старого сундука:

— Набирай!

И пока Ардан наполнял мешок, старик рассуждал возле:

— Запас совсем не тот, что прежде. Конечно, когда каждый день не кушаешь мясо, откуда костям взяться? Так, понемножку… На улице найдешь — не поленишься, поднимешь. Ведь некоторые обгладывать косточки мастера, только дай им — целого барана в одиночку за один присест слопают, а сохранить мослы — где там! Лень раньше их родилась. Выбрасывают на дорогу…

Поцокал языком:

— А мало, однако, будет. Всего полмешка. Этого не хватит вам…

— Да, — согласился Ардан. — Две шкуры, что у нас лежат, да еще две у бабушки Шатухан… Четыре, а то все пять котлов понадобятся. Мешка бы полтора-два!

— Чего захотел, — проговорил дедушка Балта. — Хоть бы один полный мешок… Погоди-ка!

Он задумался. Видно было — хочет что-то подсказать, но сомневается: можно ли? И решился.

— Ты вот что, парень… ступай-ка к шаману Дардаю! У него-то должно найтись…

— У шамана в хозяйстве даже курицы нет… откуда?!

Дедушка Балта засмеялся:

— Надо знать святых! У него в хозяйстве всё — и души людей, и, если поискать, шудхэры водятся… Однако ты не бойся. С богами он разговаривает, а так ведь такой же, как мы, смертный. Зайди, вежливо попроси — он даст. Зачем ему кости? Он свои собственные кое-как таскает…

Старик снова рассыпался слабеньким смешком.

— Можно ли? — сомневался Ардан.

— Чего там, иди! — приободрил дедушка Балта. — Говорят, правда, у шаманов лучше ничего не просить, пока сами не дадут… Однако тут для дела! Ступай.

И подтолкнул в спину.

Солнце поднималось вверх, голубизна таяла; знакомый ручеек на дороге журчал бойко, как рассказывал что-то — взахлеб, веселой скороговоркой.

Пора табун выпускать…

Вот и покосившееся, со скособоченной крышей жилье шамана… «А что, — осмелился Ардан, — не съест же… зайду!»

Дверь проскрипела визгливо, словно пролаяла, — у Ардана сразу вся смелость улетучилась. Шаман сидел за столом — вырезал что-то ножом из деревянного брусочка. С любопытством взглянул на Ардана, на его мешок, и поскольку тот в замешательстве молчал, спросил сам:

— Мать прислала? Что принес?

— Да нет… — У Ардана голос перехватило. — Я за костями.

— За моими? — ухмыльнулся шаман. — Торопишься, а я, как видишь, еще живой…

— Зачем вы так плохо шутите? — Ардан нахмурился. — Мне дедушка Балта сказал, что в вашем доме могут найтись кости… для вытопки костного жира.

— А-а! — Шаман вроде бы удивился, переспросил не без тревоги: — Балта указал?.. Я что — больше всех мяса ем?

— Почему же, — схитрил Ардан, — вы просто бережливый.

— Ну-ну…

Из-под стола выскочила мышка, привстала на задних лапках, потерла передними мордочку, встретилась черными глазами-бусинками с глазами Ардана и юркнула к ногам шамана, спряталась за его валенками…

— Коли Балта распорядился — бери! — Шаман Дардай ткнул пальцем через себя, показывая на запечье. — Там.

— Я лучше пойду.

Как ругал себя Ардан в эту минуту! Нужно ж было — к шаману! И этот необыкновенный мышонок выглядывает из-за грязного разношенного валенка хозяина, вроде бы ждет, что дальше будет… На столе таракан сидит — усы шевелятся… Шаман опять за нож взялся, ковыряет им в брусочке. Уйти все же?

— Дают — бери! — приказным тоном распорядился шаман.

Груда костей была густо присыпана пылью, кроме недавно обглоданных, что лежали сверху… «Отличный навар получится, — невольно отметил Ардан. — Почти все крупные, позвоночные… Мать довольна останется… Вечером, как только освобожусь, размолочу их, поставим варить. Скорей бы уж разделаться с этими вонючими шкурами!»

До самого верха набил мешок.

Когда потянул его к выходу, шаман, подняв голову от стола, спросил строго:

— На талисман, что давал тебе, молишься?

— Мама молится.

— А ты? Сам молись, если не хочешь несчастий. Это отныне твой онго… его дух! Скажи матери, чтоб напекла блинчиков и поставила их под онго. Не то бог лошадей обидится… понял?

— Я понял.

— Соблюдай!

Ардан наклонил голову… Хотелось одного — скорей на улицу, на свежий воздух, на голубеющий простор!

Шаман отвернулся; Ардан нажал плечом на дверь, вытянул волоком мешок…

22

— Какие кости! — воскликнула мать, когда Ардан высыпал содержимое мешка на пол. — Дедушка Балта с довоенного времени, наверно, хранил их. Молодец!

Ардан шапкой вытирал пот со лба. Пока тащил мешок по мокрому снегу — упарился.

— Жаворонки — слышал? — сказала мать.

— Еще как заливаются! — ответил он.

Обоим нужно было бежать на работу: матери — на телятник, ему — к конному двору… И так уж припозднились.

Громыхнула дверь в сенях; вошла, тяжело дыша, бабка Шатухан. Тут же уставилась на горку костей — страх и смятение были на ее морщинистом и коричневом, как печеная картофелина, лице.

— Вы вправду безбожники, — сказала она. — Скоро ваш дом все будут обходить стороной!

— Опомнись, что ты говоришь! — замахала руками мать. — Сейчас же откажись от своих слов! Грех тебе…

— Не мне грех — вам! — бабку Шатухан трясло. — Грех вот где сидит!

И она показала пальцем на высыпанные из мешка кости.

— Не только варить — рукой до них не дотронусь!

«Узнала, где взял я, — похолодел Ардан. — Когда успела?..»

— Объясни же, — растерянно умоляла мать. — Какая на нас вина… Да что это ты?!

— Каждая косточка, что твой сын принес, насквозь нашептана самим шаманом!

У матери по лицу пошли пунцовые пятна. Обессиленно на лавку присела.

— Как?

— А так… Ты спроси его, где он взял кости…

— Разве не у Балты?

— У шамана! — с какой-то торжествующей злостью воскликнула бабка Шатухан. — А я еще зимой заходила… видела, как шаман нашептывал над косточками, плевал на них и бросал за печку. Что-то ужасное нашептывал! Каждая косточка связана с душами людей… О, горе вам!

Мать, сорвавшись с лавки, заметалась по дому из угла в угол; подскочила к Ардану, жестко схватила его за волосы, притянула к себе — к своему разгневанному лицу:

— Слышишь, что она говорит? У шамана, да?

— Пусти, — пытался высвободиться Ардан. — А что, нельзя было? Он разрешил — я взял.

— О-о-о, — застонала мать. — Ты понимаешь, что наделал!

— Дедушка Балта посоветовал… Он что, не знает?.. Не надо, мам…

— Балта — он с ума спятил! — крикнула бабка Шатухан. — Он свою веру выдумал, вместо того чтоб шамана слушаться… Так сам шаман говорит!

— О-о-о, — стонала мать, раскачиваясь из стороны в сторону.

— Мам, — дергал ее за кофту Ардан, — не надо, мам…

— Это так не пройдет, — скрипуче твердила бабка Шатухан. — Разве можно было просить у шамана! Ай-я!.. Что-нибудь случится… И богоотступнику Балте несдобровать. Попомните мое слово!

Мать с перекошенным лицом метнулась к стене, сорвала висевший на деревянном костылике чересседельник, размахнувшись, ударила им Ардана… Била как попало, исступленно; Ардан закрывал голову руками. Удары сыпались слабые, и не от них бежали слезы по щекам… Что с мамой, как может она так? Что это с мамой?!

И Ардан потрясенно зарыдал…

Мать, будто опомнившись, бросила чересседельник на пол, прижала Ардана к себе, он почувствовал, как ознобно дрожит она, бешено колотится сердце в ее груди — вот-вот разорвется…

— Мама!

— Сынок мой…

Хлопнула дверь — то бабка Шатухан ушла от них.

Ардан тер рукавом глаза.

Мать слабым голосом попросила:

— Унеси… сейчас же… обратно святому отцу…

И хоть идти к шаману — нож острый, Ардан, ползая по полу на корточках, стал проворно собирать кости в мешок.

Он дотащил его до порога жилья шамана, но внутрь зайти побоялся: оставил мешок снаружи. Воровато оглядываясь, побежал прочь, скорее прочь!

Седлая на конном дворе Серко, все еще смахивал слезы с ресниц.

Нет, он не обиделся на мать… Если только самую малость. Да и это моментально прошло… Ведь подумать, кто лучше его видит, чувствует, как она, бедная, изболелась душой, устала, боится за каждый новый день: не станет ли он для них черным?

Хоть бы пришла весточка от отца!

Где же ты, баабай?

А этот святой старик — шаман — он смотрит, смо-о-трит… Мать у него как на веревочке. Дернул — и она бежит к нему. Он обещает, обещает… Мать молится ночами, как старуха. Разложит перед собой отцовские письма — и молится.

До войны — забыть ли! — какая спокойная жизнь была, мама не молилась, никакого шамана в Шаазгайте не знали… А сейчас — к нему, к нему…

А что шаман? Отслужил он молебен во здравие Шагдара, которое устроил в Улее его отец — кривой Мархас. Барана резали, тарасун пили… А через день похоронку принесли.

Правда, шаман объяснил людям, что когда проводилось молебствие, похоронка на Шагдара уже была в пути, боги, сами собой, не могли оживить мертвого, но зато, умилостивленные, они отвели Шагдару лучшее местечко в светлом царстве…

Может, и поверил Мархас, но сына-то ему не дождаться…

И зачем он, Ардан, послушался дедушку Балту, обратился с просьбой к шаману!.. Вон как бабка Шатухан напугала!

Кругом идет голова у расстроенного вконец Ардана… Серко стрижет ушами, норовит, балуясь, схватить за рукав, обмусолил все плечо. И Ардан, не желая этого, больно тычет мерина кулаком в шею.

23

Только-только ушел из дома Ардан, сама Сэсэг не успела в одиночку выплакаться, как напротив окон остановился знакомый всем председательский конь в серых яблоках, запряженный в легкую кошевку. Из нее выбрался Яабагшан и направился по тропинке к их двери… Сэсэг лишь успела воды в лицо плеснуть, насухо вытереть его полотенцем. Не хватало еще, чтоб Яабагшан увидел ее слезы!

— Давно не заглядывали к нам, проходите, — сдержанно сказала Сэсэг.

Яабагшан повел носом, улавливая кисло-затхлый замах шкур, все еще находящихся в доме на выдержке, спросил:

— Когда готовы будут?

— Неделя потребуется…

Снова в сознании Сэсэг резкой в подробностях всплыла получасом раньше происшедшая в доме сцена, невыносимо жалко стало Ардана, захотелось побежать следом за ним, утешить… Никогда до этого не поднимала она руку на сына. Как затмение нашло.

Яабагшан между тем снял пальто, повесил его на гвоздь; говорил, прохаживаясь по скрипучим половицам:

— Посевная на носу. А кого плугарями ставить? Буду решать. Как скажу, как утвердим — так и будет. А работа тяжелая, не для баб!.. Но сейчас баба или, культурнее назвать, женщина — основная сила в колхозе… Пойдешь в плугари?

— Как все, так и я…

— Ладно. — Яабагшан ухмыльнулся. — Решать-то, повторяю, я буду.

Подошел к пальто, порылся в нем — достал зеленоватую бутылку водки. Сказал с наигранной лихостью:

— Давай-ка, Сэсэг, по маленькой! Сегодня утром хорошую военную сводку передавали. Гонят наши фашистов в хвост и гриву… За это можно!

И как ни противен был Сэсэг незваный гость — приходилось терпеть. Нарезала хлеб, поставила на стол солонку…

— Не обессудьте. Ничего больше нет. Мяса давно не видели.

— Как это? — Яабагшан притворился непонимающим. — А тушу жеребца, что ж, целиком проглотили?

— Зачем напраслину возводить, — пытаясь быть спокойной, отозвалась Сэсэг. — Принести домой то, что не досталось хищникам, большой грех… Пусть кто как хочет, а я не могла б! Да ведь не какой-нибудь конь — Пегий… Он для всей нашей семьи дорог был… знаете ж!

— То-то и оно… Пегий! — Яабагшан засмеялся непонятно чему, налил в стаканы — до краев — водки: — Пей, Сэсэг.

— Я не пью, да мне на ферму… Телята теперь мычат, корм задать надо…

— Пей!

— Сами — пожалуйста. Меня не невольте…

— Председатель просит…

— Спасибо, не могу.

Яабагшан в два глотка осушил стакан. К хлебу даже не притронулся. Может быть, хлеб не понравился ему видом — темный, почти, черный, вязкий, как глина. Чего только нет в нем — и отруби, и картошка…

— Притворяешься, — проворчал Яабагшан, жмуря глазки. — А зря! Нам известно…

— Ни куска мяса мы с Арданом не брали.

— Да-да, как же… А из головы и ног жеребца холодец парили! Весь слопали… не угостишь?

Билась муха на оконном стекле… Первая за эту весну. Рано проснулась. «И я для Яабагшана сейчас как муха, — горестно подумала Сэсэг. — Норовит прихлопнуть…» Она стала доказывать, что голову и ноги действительно какое-то время держала в сенях — их принес ей шаман Дардай, вместе с ним они, согласно обычаю, голову сварили и мясо сожгли, развеяв пепел по ветру, а ноги закопали ночью вдали от деревни… Так всегда поступали предки, если конь был онго. И разве этим самым она совершила что-нибудь преступное?

Еще выпивший водки, Яабагшан дышал шумно, ковырял ногтем в редких, коричневых от табака зубах; его слова из-за их несправедливости были тяжелыми для Сэсэг:

— На шамана не сваливай. А сваливать будешь — тоже спросим… Что еще за шуры-муры с шаманом? Ты колхозница, он шаман… Потом, он зря не скажет — святой… А ты можешь сказать, свалить на него!

— О чем вы… подумайте!

— А твой Сэрэн надо всем смеялся… досмеялся! Жеребца в онго превратил — это как?

— Я не знаю…

— То-то же.

«Допил же — уходи! — мысленно выпроваживала Яабагшана Сэсэг. — Как я тебя ненавижу…»

Голос Яабагшана неожиданно стал умильным; он попытался накрыть ладонью ее пальцы, лежавшие на столе. Она отдернула их.

— Сэсэг… ты помнишь? Какой ты была, Сэсэг! Первой девушкой на всю Боханскую долину… не вру.

— Быльем поросло. — Сэсэг поднялась из-за стола, отошла к окну. — Простите, мне к телятам идти…

— Ничего, не подохнут… А в плугари могу тебя не записать, а? Хочу — запишу, хочу — нет.

— Я никакой работы не сторонюсь…

— Сэсэг, со мной ладить нужно! Тогда не пропадешь.

— Поезжайте себе, а я пошла тоже…

Она стала натягивать ватник.

Он выбрался из-за стола, подошел вплотную, положил ей руки на плечи. Она стряхнула их, жестко глядя ему в глаза, сказала:

— Не выйдет, Яабагшан. Знай, не все бабы податливы. Уходи!

— Не будь глупой, Сэсэг…

— Придет расплата, Яабагшан.

— Грозишь?

Он засмеялся… Но все же снял пальто с гвоздя, оделся; вместе вышли в сени.

И тут, в темноте, он обхватил ее руками, стал ломать, гнуть книзу… Бессвязно говорил:

— Не молодая ты уже… чего там… а я все прощу…

Лез губами к лицу, его руки шарили по телу…

Она закричала, вывернулась, изо всех сил отшвырнула его от себя… Яабагшан своим тяжелым телом налетел на наружную дверь, выбил ее, беспомощно распластался на тающем снегу. Подвернулась хромая нога — никак встать не мог, барахтался… Сэсэг, не оглядываясь, убегала к ферме.

А если б оглянулась — увидела, что из своей хибары торопливо вышел шаман Дардай, помог Яабагшану подняться и долго очищал с его мокрого плаща ошметья грязи и навоза… Яабагшан оттолкнул его, заковылял к кошевке. Старик, забегая вперед, заглядывая председателю в глаза, что-то говорил, говорил; и после они оба, остановившись возле коня, закурили, Яабагшан покровительственно похлопал шамана по плечу.

24

«Ну и денек задался, — горевала Сэсэг. — Как бы хуже не было…»

Покормила телят, выгнала их в загородку, на солнышко; таскала воду в долбленые корыта, мыла, оттирала бидоны — а думалось об одном и том же… Как плохо женщине, когда она остается одна, муж далеко, неизвестно, вернется ли… Она ждет, надеется, она верит, что им с Сэрэном вечно суждено быть вместе. Пока живо горячее дыхание в одном из них — живы будут оба. Шаман сказал ей — молись, и она готова молиться день и ночь, лишь бы небо уберегло ее Сэрэна от беды. Сам-то Сэрэн за себя не помолится… она должна за двоих!

Яабагшан мстит. Не терпел он Сэрэна, боялся его прямых слов, непримиримого характера. И давно узелок их вражды завязался… Имел Яабагшан виды на нее — да перешел дорогу появившийся невесть откуда Сэрэн. Многих это тогда возмутило: чужой, а лучшая девушка ему достается! Сколько сваталось-то за нее…

Слабая улыбка набегает на губы Сэсэг — видится ей за дымкой времени не так уж и давнее, оживает в сердце далекая мелодия незабытых песен, ярко рисуется в воображении один из ёхоров[12], что проходил на зеленом берегу реки Улей. Она была тогда тонкой, как тростинка, легкой, как гусиное перышко, упавшее с белого облака, и в глазах у нее светилось ожидание близкого счастья. Забыть ли?!

В ту пору по всей Боханской долине в каждом селении после окончания сева и перед сенокосом устраивались не просто ёхоры: то бывали зоохэй наадан — вечерние ёхоры с обязательным приготовлением на кострах саламата[13]. Пока молодежь водила хороводы, знатоки варили это чудесное кушанье в маленьких котлах. Желающим подавалось в пиалах топленое масло. Тот, кто выпивал масла больше других, считался героем ёхор-наадана.

На том ёхоре Сэрэн, который с бригадой горожан приехал помочь колхозу в сеноуборке, проявил свое умение — не оказалось ему равных в питье масла, и пел он — любо было послушать, а девушки в хороводе норовили встать рядом с ним… Но Сэсэг подметила, что красивый парень с конезавода украдкой ловит ее взгляды, сам старается быть поближе к ней, и когда их пальцы неожиданно — в танце — сцепились вместе, они пугливо-радостным пожатием сказали друг другу все… Яабагшан в этот вечер всячески задирал Сэрэна, но тот не обращал внимания: гудит возле уха назойливый комар — пусть себе!

А потом — уже луна взошла — случилось главное… Яабагшан выбрал момент, когда Сэсэг была одна — стояла со своими думами на берегу реки, веселье ёхора кружилось и звенело за ее спиной, — коршуном налетел из-за кустов, зажал ей рот рукой, повалил на траву. Сэсэг впилась зубами в его ладонь, закричала… И навсегда осталось в памяти, как прибежавший на ее призывный крик о помощи Сэрэн поднял Яабагшана на вытянутых руках, покрутил его в воздухе и на глазах ошеломленной толпы швырнул в воды Улея, сказав при этом: «Охладись!»

Стоял Сэрэн как изваяние, напрягшись сильным телом, и никто из дружков Яабагшана не посмел броситься на него… А Сэрэн, выждав, подал руку ей, Сэсэг, повел к кострам.

Вот как было… И Сэрэн навсегда остался в Шаазгайте; в колхозе только радовались, что отныне у них молодой, сильный и отлично разбирающийся в лошадях табунщик. Радовались все, кроме, конечно, кое-кого…

А затем — год за годом… Сейчас кажется: всего один счастливо пролетевший год… Ардан родился, и Сэрэн безмерно радовался: сын растет! Степь под высоким небом стала их вторым домом. Хорошими были заработки. Жить бы да жить так!

Яабагшан же, всласть погуляв, перепортив многих девушек, женился наконец, да на самой ленивой и вздорной — на Хорло… Вдруг появилась у Яабагшана страсть к выступлениям: не было собрания, на котором он не выступил бы! Завел гимнастерку под ремень, кожаную фуражку, и, когда новый председатель назначил его бригадиром, ни у кого уже сомнений не было, что так и нужно. Яабагшан же первым делом взыскал с Сэрэна за пегую кобылицу, что нечаянно угодила ногой в нору суслика. Сэрэн смолчал.

Растревожилось сердце Сэсэг воспоминаниями! И так на нем тяжкий груз лежал, а теперь и вовсе не успокоиться: минувшее близко — да не достать, не вернуть; будущее же пугает своей неизвестностью. Святой Дардай недаром намекает, что какие-то непонятные тайны витают над их домом, чудятся шаману грозные предначертания, посылаемые с неба, — он лишь пока не понял, как можно их отпугнуть или освободиться от них, принеся что-либо в жертву… На днях шаман попросил, чтобы она рассказала ему свои сновидения: через сны, возможно, получат они разгадку, даже указание, как поступить…

Занятая делом и своими невеселыми мыслями, Сэсэг вздрогнула, услышав за собой чей-то голос. Распрямилась, взглянула: это же Дарима Бадуевна, учительница!

— Здравствуйте, Сэсэг, — сказала Дарима Бадуевна. — Из Улея подвода к вам шла — вот я и приехала вас навестить… Ардан с табуном? Книги ему привезла.

— Спасибо, что не забываете…

— А вы, Сэсэг, чем-то опечалены…

Вымытые бидоны сияли белизной, отражая солнечные лучи. Глядя на них, еще больше замечалось, какой серый, обезжизненный снег вокруг — конец ему приходит.

— Давайте присядем, Сэсэг. Расскажу вам, какие новости с фронта, что в Улее у нас. Вы ж тут, в своей Шаазгайте, как на острове!

Голос у Даримы Бадуевны мягкий, ласковый, сама она участливая. Сэсэг немного стесняется ее — все ж ученый человек, и хоть родом здешняя, но как-никак заведует школой, большая ответственность на ней, жила в городах, до сих пор ходит в городском пальто, и Ардан говорил, что Дарима Бадуевна — самый умный и образованный человек на весь аймак, даже книги на иностранных языках читает…

А Дарима Бадуевна рассказывала: на фронте дела обнадеживающие, враг повсеместно терпит поражение. Новость сообщила: в Улей пришло письмо с фотографией от Баяндая, того самого, что до войны овец пас. Два года не писал домой, жена похоронку получила — и вдруг письмо! Бравый на карточке, с медалями, на лбу косой шрам — от ранения, наверное.

Сэсэг как услышала это, будто ключевой водой умылась. Еще бы: два года человек молчал — и жив-здоров, воюет! Значит, не мог о себе писать… А ее Сэрэн три месяца не дает знать, как он там… но это же не два раза по двенадцать месяцев! Да она подождет и двенадцать, лишь бы знать, уверенной быть: жив ее Сэрэн, вернется!

И так Дарима Бадуевна расположила Сэсэг к себе, что та — на ее повторный вопрос, отчего грусть в глазах, не нужно ль чем помочь, — выложила про Яабагшана. Как заявился он утром с бутылкой в кармане, какие у него длинные руки и короткая совесть…

— Подлец, — качала головой Дарима Бадуевна, а потом рассказала, как Яабагшан ввалился в школу, тоже безобразно повел себя, но они с бабушкой Наран такой отпор ему дали — сейчас он за версту школьный дом обходит! Рассказывала Дарима Бадуевна с улыбкой, забавно передавая речь Яабагшана, изображая его жесты — Сэсэг смешно стаяло, и они в конце концов обе рассмеялись. Да отчего бы не посмеяться над этим хромоногим толстопузым сластолюбцем!

После еще поговорили о том, о сем, и про Ардана — какой он способный ученик (это Дарима Бадуевна хвалила) и какой он послушный, заботливый сын (это уже Сэсэг сказала)… Дарима Бадуевна поднялась с колоды, на которой они рядышком сидели, передала Сэсэг сверток с книгами и, распрощавшись уже, вдруг приостановилась, будто вспомнив что-то в самый последний момент, спросила:

— Вроде бы большим почетом и доверием шаман у вас пользуется? Что за старик?

— Старик как старик, — смутилась Сэсэг. — Обряды знает… с богами беседует…

Дарима Бадуевна, отчего-то вздохнув, тихо посоветовала:

— Сэсэг, послушайте меня… Допускаю, что он на самом доле безвредный, этот старик, блаженненький… знаю таких. Но все ж держитесь от него подальше. Вы женщина доверчивая. Как бы не запутали вас, не одурманили… Душа за вас болит. Если что, приходите.

— Что вы, Дарима Бадуевна, все хорошо будет…

Отвечала, а язык казался деревянным.

Потом долго смотрела вслед учительнице, в ее узкую, туго обтянутую зеленым пальто спину… Как молодая елочка на снегу. И жизнь у нее еще легкая — иголочки не обсыпаются, не тронуты… Выйдет замуж, заведет собственных детишек — другой станет. Зачем она так про святого Дардая? Каждый из них — учительница и шаман — сам по себе. Пусть так и будет…

25

Бабка Шатухан, конечно, тут же оповестила всю деревню, какой грех чуть было не совершил по своему детскому недомыслию Ардан: выпросил у шамана и принес в дом наговоренные святым кости… А подбил паренька на это — подумать только! — старый Балта. И не вмешайся вовремя она, бабка Шатухан, не заставь отнести кости обратно шаману — неизвестно, чем бы кончилось все для семьи табунщика. У шамана просить нельзя; попросил же — он не откажет, однако только боги знают, что берешь ты в этот момент в руки… счастье ли попалось тебе или зло?!

Оглядываясь по сторонам, словно опасаясь, как бы лишние уши не услышали ее осуждающих слов, бабка Шатухан твердила скороговоркой:

— Погодите… Балта будет наказан за свое кощунство… Непочтение к шаману отольется ему слезами… Увидим.

И напророчила!

Но лучше по порядку рассказать…

Когда Балта, ничего не подозревая, явился на скотный двор, Сэсэг крепко выговорила ему: как он, уважаемый человек, мог так легкомысленно посоветовать Ардану?! Слова укора давались мягкосердечной Сэсэг с трудом; произнося их, она, порозовев лицом, смотрела себе под ноги… Балта долго не мог взять в толк, о чем это она, а когда дошло до него — сам смешался, долго оправдывался, корил себя за то, что в тот момент просто не подумал как следует… Кончилось тем, что старик стал сморкаться, шмыгать носом, задергались у него губы — и Сэсэг от укора перешла к уговору, успокаивала, просила не сердиться на нее. Оба в конце концов остались довольны друг другом.

Балта запряг лошадь, и Сэсэг поехала на ней за соломой к близкому скирду; сам старик погнал телят к речке — на водопой. Телята на ходу хватали блеклую прошлогоднюю траву, местами появившуюся из-под стаявшего снега, лизали серо-желтые солончаковые проплешины, заметно проступающие на черной земле.

Лед на реке стоял еще надежно, бояться за него не приходилось. Прорубь была вырублена узкой и длинной — в форме корытца.

Телята гурьбой бросились к воде. Толкали друг дружку, сильные норовили оттеснить слабых… Баловная, белобокая телочка, попив раньше всех, взбрыкнув, бросилась к другому берегу реки — Балта побежал за ней. А когда, запыхавшись, возвратился к месту водопоя — тут уже произошло непоправимое…

Самый маленький и хилый теленок, не выдержав толкотни, передними ногами угодил в прорубь, головой тоже ушел в воду, лишь боками застряв в узкой ледовой щели. Он захлебнулся моментально.

Балта что было мочи тянул его за хвост, за задние ноги — сил не хватило… Скинул шубу, засучил рукава рубахи и, став на колени, опустил руки в студеную воду, подвел ладони под морду теленка. За рожки ухватиться? Нащупал их… Но пальцы соскальзывали с заостренных костяных торчков. А руки стало сводить, скрючило, будто тысячи иголок одновременно прошили их… Как бы самому не нырнуть! Сердце заходится…

Наконец Балта, у которого зуб на зуб не попадал, кое-как, с трудом сумел загнать телят в загородку; а тут подъехала с соломой Сэсэг — и они уже вдвоем, обвязав веревкой, выволокли теленка из проруби на лед.

К вечеру старик привел в стадо теленка из домашнего хлева — крепенького бычка, которого семья сберегла в самые голодные зимние дни, надеясь откормить его на весенне-летнем выпасе… Не одним же днем живем!

Старик сразу как-то осунулся, еще больше сгорбился.

Тушу погибшего бычка он освежевал, мясом обнес всех соседей, и в этот вечер на шаазгайтской улице долго еще витали вкусные, дразнившие истощавших собак запахи…

Лишь Сэсэг отказалась принять кусочек грудинки, что Балта принес ей завернутым в чистую тряпочку.

— Простите, дедушка, не могу.

Балта потоптался-потоптался, поморгал глазами и вышел…

Ардану было очень жалко его и почему-то стыдно — за мать, за себя, даже не понятно еще за кого… И что скрывать, телятины хотелось. До головокружения, до тошноты. А у бабки Шатухан, когда та переступила их порог, суматошные огоньки светились в быстро бегающих глазах.

— Вот она, божья кара! — подняв кверху палец, шепотом сказала старуха.

26

Табун пасся вблизи деревни: снег рыхлый, в буераках накапливается вода — далеко лошадей не погонишь… И Ардан пообещал матери, что приедет на Серко пообедать.

Сэсэг, занятая своими обычными делами в телятнике, нет-нет да поглядывала на солнышко: как встанет оно прямо над головой, в самой высокой своей точке, так и нужно будет бежать домой… Утром поставила тесто, а теперь беспокоилась, поднялось ли оно: мука старая, прошлогоднего помола — да и та, к слову сказать, последняя, остаточки.

Звонко падала с крыши капель; умыто смотрелись березы, уже пахнущие клейкими листочками, ждущими своего часа, как бы высвободиться из почек, распеленаться… Скоро, скоро! И чудилось Сэсэг, что даже старая черная ворона, издавна живущая тут, на телятнике, не просто каркает, а тоже твердит: «С-с-кор-ро, с-с-кор-ро…»

Пожалуй, пора идти…

Сэсэг вымыла руки в прозрачной лужице, на миг увидела в ней свое отражение и помимо воли улыбнулась. «Как-никак, а зиму пережили! Весной да летом вовсе не пропадом!»

И, разогнувшись, вытирая пальцы о передник, увидела: разъезжаясь ногами на раскисшей тропинке, спешит к телятнику бабка Шатухан. Руками суматошно размахивает, ее зовет… Что-то случилось! С Арданом?! А может, Сэрэн приехал? Что же?

Заспешила навстречу, а ноги чугунные.

— Беги… не успеешь! — запаленно выдавила из себя старуха. — Яабагшан с кем-то приехал… Хотят корову твою увести! За Пегого!

С полкилометра было от телятника до дома. Раза два или три, поскользнувшись, упала, вымазалась в грязи, и ничего не было в этот момент в ней, кроме неслышного неистового крика: «Не отда-а-ам!..»

Еще издали увидела, как незнакомый высокий мужчина привязывает Пеструху к задку саней; рвется к нему Ардан, но его оттаскивает в сторону Яабагшан — хватает за плечи, за руки, за ватник… Услышала плачущий голос сына:

— Оставьте-е!.. Скоро отелится… тогда теленка вырастим, приведем…

У крайнего дома бросился Сэсэг в глаза кряжистый пенек со всаженным в него топором… Она подбежала к нему, рванула топорище на себя. «Не отда-ам!..»

Что запомнилось еще Сэсэг — это расширенные ужасом глаза Яабагшана.

Увидев ее обезумевшее, в грязных подтеках лицо, высоко поднятый над головой — в замахе — топор, он метнулся в сторону. Незнакомец отскочил от коровы, бросился за лошадь… Сэсэг ударила топором по веревке, перерубила ее и раз и другой ударила по саням — лишь щепки брызнули.

— Ответишь, Сэсэг! — крикнул издали Яабагшан.

Высокий прыгнул в сани, гикнул на лошадь, и та резво взяла с места…

На ходу вскочил в сани Яабагшан. Его угрозы потонули в шуме полозьев, с визгом рассекающих ноздреватый снег, разбрызгивающих талую воду.

Сэсэг, выронив ржавый топор, обняла Пеструху за шею, уткнулась в ее теплые, влажные, легонько подрагивающие губы. Сбоку прижался к матери Ардан…

Пришел шаман Дардай; сокрушенно говорил за их спинами — вполголоса, словно бы стремясь утешить:

— Работаете на власть, а как она к вам… ай-ай. Терпите. Молитесь. Молитесь. Боги не оставят… И я помолюсь за вас, несчастных…

27

Конюх Намсарай, еще раз проверив, надежно ли заперта конюшня, взглянул туда, на бугор, где, высоко приподнятый над другими, ярче всех светился огонек лампы в школьном окне. Значит, Дарима Бадуевна пока там… Вечер — глаз коли, в двух шагах ничего не видно. «Однако пойду, — сказал себе Намсарай, — чего ждать…»

В ограде школы он долго оттирал снегом перепачканные сапоги, кряхтел, сморкался, вздыхал, сам не понимая своей робости… В конце концов, рассердившись на себя, твердым шагом взошел на крыльцо, потянул за ручку двери… Дарима Бадуевна, подняв голову от книги, какой-то миг смотрела на него пугливо, а узнав, широко заулыбалась, встала навстречу:

— Милости прошу… Рада видеть вас.

Опять у Намсарая не находилось слов, которыми бы удобно было начать разговор; он бочком втиснувшись на сиденье низкой парты, гладил ее крашеную поверхность ладонью, молчал, и учительница, видя его смущение, заговорила первой. Стала рассказывать, как ездила в Шаазгайту, что увидела там… В ее словах была грусть, даже боль: деревня на отдалении — и вроде бы никому до нее дела нет. Живут там люди, работают на совесть, а от правления колхоза никакой помощи. Яабагшан приедет — накричит, пригрозит… стыдно за него!

— Вот-вот, — обрадовался Намсарай. — А я зачем пришел? Надо нам подумать, крепко подумать насчет Яабагшана. Он ставит печать направо и налево — разорит хозяйство! Семью табунщика Сэрэна заел совсем…

Помолчал и добавил тихо, но веско:

— Ты член партии, я член партии. Остальные коммунисты на фронте, а тут, в Улее, двое нас… Если не мы, то кто же?

Не один час еще горел огонек в школьном окне. Полностью сходились во мнении старый конюх и молодая учительница. Разве не видно, как Яабагшан из «исполняющего обязанности» рвется в председатели — уже объявил, что совсем скоро собрание состоится, где они должны будут избрать его на этот пост, чуть не ежедневно названивает в аймачный центр, своим дружкам, заручается их поддержкой… Не вступить с ним в борьбу — это отдать ему колхоз на откуп! А у него один принцип: что хочу, то и ворочу, никто не смеет пикнуть!…

Намсарай выбрался из-за парты, прошелся, разминая затекшие от неудобного сидения ноги, сказал Дариме Бадуевне:

— Раз так — давай бумагу писать. Думаем вместе, а ты складно пиши… Завтра на Вороном отвезу эту бумагу. Дорога пока терпит. В день и ночь управлюсь…

Дарима Бадуевна не спешила брать ручку. Лицо ее было задумчиво.

— Письмо письмом… Однако тут вот еще что… Беспокоит меня Сэсэг. Что-то, по-моему, неладно у нее. Шаман кругами возле ходит. А он, хоть не разобралась, но думаю — не слабее Яабагшана… Яабагшан на виду, а тот скрыт весь.

— Да, — кивнул Намсарай. — Их шаманская порода любит воду мутить…

— Завтра, пожалуй, снова к ней в Шаазгайту съезжу… Очень напуганные глаза у Сэсэг. Очень.

— У нее дед был больно уж религиозным. И отец, помню, тоже!

— Знает шаман, куда семена бросать.

— Давайте, Дарима Бадуевна, сначала с Яабагшаном закончим…

— Да-да.

И учительница решительно вывела на тетрадном листе:

«Первому секретарю Боханского РК ВКП(б)…»

28

Этим поздним вечером — вдали от Шаазгайты — Намсарай и Дарима Бадуевна не раз вспоминали добрым словом и Ардана, и его мать Сэсэг… Ардан же, ворочаясь в постели никак не мог заснуть. Перед глазами, не уходя, живо стояла сцена сегодняшнего наезда Яабагшана — как хотел он увести со двора их Пеструху, как в руках матери качался поднятый топор… Сейчас — он слышит — мать заснула, дышит глубоко, ровно. За ужином она молчала, он видел печаль ее запавших глаз, скорбно сомкнутых губ, — впервые показалась она ему старой. А разве она старая?

Ардану было совестно, что он, пытаясь защитить Пеструху, кричал, плакал, как маленький… При воспоминании об этом — он чувствовал — тут же начинают пламенеть щеки. Ведь его слезы видел Башли! Да-да, тот самый наездник Башли, у которого он выиграл первенство на сур-харбане… Теперь-то Ардан точно рассмотрел: это он, Башли, приезжал тогда с Яабагшаном за табунными кобылицами, и на этот раз, за Пеструхой, Яабагшан привез его… Высокий мужчина — то был он!

Узнал ли Башли в нем, Ардане, того мальчика, что так ловко обошел его когда-то на скачках? Ведь в тот год, на последних предвоенных конных состязаниях, первый приз впервые за много лет ушел из рук Башли. Первый приз и слава непобедимого… Забыть ли ему такое!

Узнал? Нет?

Если узнал — он, Ардан, унизился своим плачем перед ним…

Сжимаются кулаки у Ардана. Он сбрасывает с груди одеяло… жарко!

Как бывает у Ардана в трудные минуты, вдруг из темноты, подсвеченный легким сиянием, выступает отец.

«Здравствуй, баабай!»

«Здравствуй, сын…»

«Ты говорил мне, баабай, что в жизни побеждает честное, разумное, полезное. Потому жизнь бесконечна…»

«Так, сын».

«А вот Яабагшан…»

«Дай только нам вернуться с фронта!»

«В табуне кобылы начинают жеребиться…»

«Это хорошо. Однако гляди в оба, сын. Какой кобыле срок приспевает — она так и норовит отбиться от табуна, отыскать себе укромное местечко…»

«Я знаю, баабай. Вот только без Пегого…»

«О чем ты?»

«Ах да… ты же не знаешь про это!»

«Сын…»

«Баабай!!!»

Ардан зовет отца — и с этим уходит в дрему. Словно любимый Пегий, мягко покачивая в седле, увозит его куда-то — в спокойную манящую даль.

А просыпается утром — поначалу ничего понять не может. В висках тяжесть, где-то вдали, будто бы утихая, жестко звенят по каменистой дороге подковы коня…

Звон подков — это же из сна!

Конечно…

И Ардан долго лежит с закрытыми глазами, еще находясь во власти своего необыкновенного сновидения.

А сели за стол — рассказывает про него матери.

Рассказывает — и самому так ярко, в красках все представляется!..

Будто бы к ограде их дома на огромном черном жеребце подъехал седобородый старик. Жеребец ростом был по конек крыши, его густая длинная грива мела землю, он поочередно поднимал то одну переднюю ногу, то другую — бил копытом, высекая из невидимых камней золотые искры… Старик, одетый в новую овчинную шубу, подпоясанную шелковым оранжевым кушаком, в собольем малахае, важно и грозно смотрел сверху вниз. Седло поблескивало серебряной отделкой, и узда была в серебряных бляшках, украшенная густыми кистями.

Диковинный старик, оглядевшись вокруг, с достоинством спешился, вошел в ограду, подобрал полы шубы, аккуратно заправил их под кушак, опустился на одно колено — и принялся колоть дрова! А сам все время укоризненно поглядывал на окна дома, словно осуждая за что-то… Наколол целую гору дров, выше трубы; лихо, как молодой, вскочил в седло, и жеребец, гулко дробя дорогу подковами, поскакал прочь…

— Во, мам, сон! — с воодушевлением восклицает Ардан. — Как в кино побывал. А к нам кино уже сто лет не привозили… Когда только передвижка приедет!

И не замечает он, склонившись над чашкой, какое в эти минуты лицо у матери. Белым-бело оно… Когда обувался он у порога, мать сказала ему:

— Заберет, сынок, Яабагшан нашу Пеструху. Не остановится, коли начал… Что делать нам?

— Не отдавать!

— А коли он силой…

— Где ж у него право такое!

— А кто знает…

Она помолчала, потом со вздохом произнесла:

— Привиделось-то тебе… боязно как!

— Брось, — как можно беспечнее ответил он. — Какая чепуха, мам, не приснится… А ты — всерьез!

— Ладно… иди-иди, сынок. Ступай же!

Лишь потом он пожалеет, что, не подумав, рассказал матери про сон. Будет она теперь над ним голову ломать — не успокоится.

Но уже когда подбегал к конному двору — все быстро отлетело от него, растворилось в весеннем солнечном свете: и вчерашнее, и поразивший воображение сон, и разговор с матерью… Ручьи, всюду ручьи! Журчит, пенится студеная вода, поют птицы, и воздух такой, что дыши — не надышишься!

Перед тем как выгнать табун, заглянул в заветную тетрадочку: в ней у него записано, когда должна жеребиться та или иная кобыла, за кем из них в какие дни особенно присматривать нужно… Вон, получается, что где-то на этой неделе жди прибавления от Каурой. В нее похожим родится жеребенок или будет буланый, в высоких белых чулочках, как Тихоня? Скоро увидим!..

Радужные зайчики прыгают в больших, всегда полусонных глазах Серко, он пританцовывает на месте, неспокоен… Ардан, седлая его, смеется:

— Оттаял? Тоже весну чуешь!

Запрыгнул в седло.

— А ну — вперед!

С коня ему виден собственный дом. Вот-вот мать выйдет из дверей…

Сегодня он гонит табун далеко — в долину Нилсан-Ялга. Там, на месте зародов, сено от которых вывозится всю зиму, осталось кое-что, чем лошади поживиться могут. А один зарод на треть цел… Не пропадать же добру! Через день-другой туда уже не пробьешься. И Ардан, свистнув, кричит:

— А-а-а-а-у!.. Шевелись!..

Снова, уже на ходу, бросил через плечо взгляд на деревню, выхватил на мгновение из десятка других домов свой… Черт его дернул волновать мать дурацким сновидением! Теперь до вечера…

29

Обычно по утрам Сэсэг провожала Ардана с невольным желанием хоть лишнюю минутку придержать его возле себя. И пока не осмотрит, как оделся он, сухая ли у него обувка, не забыл ли еду прихватить, — не отпустит… А сегодня не чаяла, как поскорее выпроводить его. Со вчерашнего полдня, когда налетела с топором на Яабагшана, Сэсэг чувствовала в себе зарождение тихого жара. Знойно горело в голове, в груди, жгло ладони, ступни ног. Была она вся как в удушливом кухонном угаре. Ходила, слушала, говорила, делала что-то, и самой казалось — это не она, а всего лишь тень ее…

Когда же сын рассказывал свой сон, из жаркого состояния на какой-то момент бросило ее в холод, стало зябко и пусто, словно на край пропасти поставили, а затем — снова волнами прежний жар, нарастание духоты… Святой Дардай предупреждал на счет снов, насчет того, что через них получат они знак, предсказывающий судьбу семьи… Надо бежать к нему, к шаману!

Вот почему нетерпеливо ждала, когда сын уйдет…

Шамана она застала сидящим за столом. Он сосредоточенно смотрел на сухую кость — баранью лопаточку… Сэсэг открыла было рот — святой поднял ладонь, предупреждая: помолчи!

Она стояла, привалившись к дверному косяку; он по-прежнему не отрывал взгляда от кости, весь погруженный в ее созерцание. Наконец, покачав невесело головой, сказал:

— Как раз о тебе и твоем сыне думал. Хотел узнать у богов, с какой стороны беду ждать… Опять где-то близко голос Яабагшана. Пегий жеребец тревожится в своем могильнике… Худо!

— Да, — согласилась Сэсэг; губы ее были в огне, она хотела пить. — Худо, святой отец…

Стала торопливо пересказывать сон Ардана… Шаман слушал внимательно, несколько раз останавливал, задавал вопросы: был ли у седобородого старика топор с собой или он нашел его в ограде, березовые или сосновые кругляши рубил он, не ржал ли конь при этом? Сэсэг виновато руками разводила: про такое у самого Ардана спросить нужно — он-то, наверно, все до мелочей помнит… Но шаман успокоил: сами узнаем!

Взяв со стола баранью лопаточку, он приложил ее к раскаленному боку железной печки-времянки, какое-то время держал так, потом постучал по ней указательным пальцем, прошептал что-то и посмотрел через нее в окошко, на солнце… Тело его внезапно затряслось, он выронил кость на пол — от удара она разломилась надвое. Шаман в ужасе отшатнулся от окна, закрыл лицо трясущимися пальцами и теперь раскачивался как пьяный. Сэсэг помертвела.

— Вижу… вижу… — шептал шаман. — Так я и знал. Сон в руку! Пегий скачет изо всех сил, а за ним гонится кто-то страшный… Не бог ли лошадей?! Да-да, он… он! Только почему Пегий, будто корова, мычит? Почему он мычит? Почему?!

Последние слова шаман выкрикивал, не отнимая пальцев от глаз.

Сэсэг упала на колени.

Шаман замолчал. Стали слышны сырые, хрипящие звуки, что исходили из его груди… Он оторвал ладони от щек — вид у него был вконец обессиленный, — сказал Сэсэг:

— Встань. Сядь на скамью.

Она повиновалась — сам он сел рядышком. Говорил, глядя в грязный пол, голосом упавшим, безнадежным:

— Кто бы думал — однако так! Жеребец мычал. Это он корову зовет…

— Корову-у?

— Ее. Надо делать богу лошадей молебен. Не делали, а надо… Требует.

— Для благополучия семьи… святой отец… пожалуйста… ничего не пожалею… как укажете… не оставляйте!

Жар разламывал Сэсэг, к горлу подступала тошнота, по затылку словно обухом топора постукивали — легонько, но голова гудела, дергалась, раскалывалась… Разжимала запекшиеся губы, с трудом выдавливала слова…

Шаман теперь говорил так, словно советовался с кем-то третьим:

— А что?.. Пегий корову зовет… отдай! Бога лошадей задобрим… Ослушаемся: приедет Яабагшан — заберет корову. Совсем беда будет! Завтра ж молебен устроим… честь по чести…

Спросил с деловитой озабоченностью:

— Тарасун найдешь? Много водки потребуется…

— Все дворы обегу… соберу. Ардана в Улей пошлю…

Шаман удовлетворенно кивнул.

С кряхтеньем нагнулся, поднял с пола разбившуюся пополам баранью лопатку, приставил половинки одна к другой, и Сэсэг почудилось — они тут же срослись!

Шаман поднялся со скамьи, подошел к окошку, снова начал смотреть через кость на свет, будто солнце в нее ловя. Произнес с тревогой:

— Однако голос хромоногого Яабагшана все ближе, ближе. Нужно действовать, Сэсэг! Промедлим — догонит бог лошадей Пегого. Промедлим — вот-вот Яабагшан тут появится…

— А что… надо что? — все еще не понимая, находясь во власти тупой боли, обволакивающей голову и все тело, спросила Сэсэг.

— Корову резать надо!

Странно, она не почувствовала жалости к Пеструхе… Может, и была жалость, но мгновенная, как искра, тут же затухла. Подумалось лишь: «Когда ж облегченье наступит?» Казалось ей, что туго натянуты струны, и на одном конце их — она, привязанная; на другом — беда, угрожающая ей, Ардану, Сэрэну… Как бы ослабить эти струны! Да глоточек воды испить…

Все остальное было для нее как в тумане.

Они вышли…

Шаман сказал, что удобно будет забить корову в дальнем пустом сарайчике, там крепкие стропила: перекинув через них веревку, можно будет подтянуть тушу, подвесить ее — чтобы свежевать…

Вроде бы со стороны, будто чужой, слышала она свой голос.

— Справимся ли? Дедушка Балта, как на грех, в Улей уехал… Ардан за Красную гору лошадей погнал. Не подождать ли до вечера?

— Яабагшан едет… боги подсказывают. Не успеем.

— Едет?!

— Сколько повторять тебе: едет!

— Простите, святой отец…

— А что, корова — она медведь?

— Не медведь…

— А не медведь — справимся!

Шаман направился к сараю. Нес в руках ведро, под мышкой — тазик…

Она пошла за Пеструхой.

Затем корова брела по мокрому снегу вслед за ней, шумно дышала в спину, от нее пахло теплым навозом и молоком.

Когда же корову загнали в сарайчик, шаман прикрыл дверь — Сэсэг, словно очнувшись, вдруг поняла, как ей сейчас невыносимо жутко и… больно. Не Пеструху будут резать — ее саму! Тряслись поджилки, прыгали губы… А в голове — грохот, грохот, палящий зной. А затем — тот же туман. Короткие, отрывистые распоряжения святого Дардая — ее готовность исполнить их… Сквозь дырявую крышу проглядывалось чистое небо.

В сарайчике было тесно, ноги то и дело проваливались в наносы снега, хрустел под подошвами разный хлам… Пеструха спокойно пережевывала жвачку, тонкая серебристая струйка слюны тянулась с ее губ к земле.

Шаман вынул нож, погладил корову за ухом, потрепал за холку… Неожиданно — как режут крупный скот буряты — ударил ее ножом в шею сверху, чуть сзади рогов.

Удар не получился.

Обезумевшая корова рванулась в сторону, оборвала короткую веревку, за которую была привязана… Шаман Дардай, отпрыгнув, мертвой хваткой вцепился ей в хвост: лишь бы сзади быть, под рога не попасть! Сэсэг кинулась к двери, толкнула ее…

Смертельно раненная Пеструха, бросившаяся к выходу, на яркий свет, потоком хлынувший в ее затуманившиеся глаза, сбила Сэсэг с ног, несколько раз разъяренно ткнула мягкое тело рогами и рухнула на него всей своей тяжестью…

Сэсэг лежала на красном снегу, опрокинутая на спину, ее ноги были придавлены уже недвижной Пеструхой… Тихие стоны срывались с губ Сэсэг.

Через мучительное удушье дошли до ее угасающего сознания беспощадные, шипящие слова, с дикой ненавистью брошенные откуда-то сверху:

— Что ж, поделом… Вот моя расплата! Все сдохнете! Под корень…

Почувствовала, как с пальца срывают старинный перстень — подарок ее Сэрэна… Попросила, отдавая этому последнее дыхание:

— Не надо…

30

В полдень старый Балта вернулся из Улея и, не заглядывая домой, сразу же завернул к скотному двору. Еще издали услышал, как вразнобой орут взаперти голодные телята.

Почему они под замком и некормленые, непоеные?

Сэсэг — по всему было видно — утром сюда не приходила.

Неясное предчувствие беды сжало сердце старика. Он быстренько выпустил телят в загородку, кое-как, второпях, надергал, набросал им сена, погнал приуставшего в дороге мерина к домам…

Когда Балта — по следам на снегу — нашел Сэсэг у заброшенного сарая, суровая печать смерти уже лежала на ее измученном лице.

Он отломил от стены сарая доску, при помощи ее сдвинул с тела Сэсэг застывшую тушу Пеструхи.

Стянув шапку с головы, молча постоял возле ног несчастной женщины, не видя в эти минуты ни ее лица, ни чего-либо вокруг… Прошептал горько: «Осиротел наш Ардан…»

От дома табунщика, куда привез тело Сэсэг, Балта, слыша за спиной горестные вопли старухи Шатухан, поехал к себе — взял берданку, рассовал по карманам патроны. И снова вернулся к сарайчику, где поутру разыгралась трагедия.

Кто живет в окружении тайги, не одну тропку протоптал в ней с молодых лет, тому отпечатки на снегу, как книга: можно прочитать по ним многое… И старому Балте не знать ли, у кого в деревне большие подшитые валенки оставляют вот такие следы: размазанные у пяток, глубоко вдавленные у носков, с поперечными, по всей подошве строчками толстых жильных ниток. Он приглядывался к ним еще тогда, во время своих ночных дежурств, подстерегая таинственного шудхэра… Зря не подстерег, не всадил ему заряда покрепче! Возможно, не случилось бы вот такого… с Сэсэг.

Балта понял, что Дардай не уходил от сарайчика — бежал, будто зверь. Сэсэг он даже не попытался помочь. Корову ударил ножом умело, но старость подвела, былой крепости в руке не хватило — на толщину одного пальца поглубже б!

И почему он бежал?

Не перстень же Сэсэг, известный в деревне, был нужен ему. Так ведь, безделушка… Хотя не снял даже — содрал этот перстень, изувечив палец… Святой! Таких святых вниз головой вешать.

Сэсэг, Сэсэг… Жить бы тебе да жить. А придет с фронта Сэрэн — что сказать ему?..

Стонущий вскрик вырвался из груди старика, затряслись его плечи… Он сжал кулаки, поднял их кверху над собой, погрозил неведомо кому. Легкие, молочной белизны облака плыли по небу, солнце посылало к земле прямые горячие лучи, и тихо было вокруг, очень тихо, если бы не протяжные бабьи причитания, доносившиеся с деревенской улицы…

И те, когда Балта, понукая мерина, отъехал подальше, стали неслышны.

Далеко Дардай уйти не мог. Ноги не молодые, дорога трудная — рыхлый снег, грязь, вода… На Улей он не пойдет — опасно. В тайгу не побежит: в снежной каше увязнешь — не выберешься, в скрытую яму можно угодить; да пока до леса по целине доберешься — последние силы растеряешь. Остается глухая дорога на Бортогошон, откуда близко до таежных улусов соседнего аймака… И, рассудив таким образом, Балта повернул мерина туда, где вдали слабо прочерчивался санный путь на Бортогошон.

А выбрался на эту дорогу — сразу же получил для себя подтверждение, что не ошибся. На обочине читался след знакомых валенок… Балта закурил, достал из кармана снаряженную гильзу, вложил в берданку. Солнце продолжало вовсю плавить снег. Кое-где дорогу пересекали такие широкие, полноводные потоки, что конь пугался заходить в них, а вода захлестывала сани.

Старик распахнул полушубок, дивясь небывалому теплу, скорбя, что жизнь Сэсэг оборвалась в такой прекрасный весенний день… Он любил Сэсэг как внучку и все еще не мог свыкнуться с мыслью, что ее нет уже, теперь нет, это навсегда, и если когда-нибудь встретятся они, то лишь в том, ином мире… Першило в горле от табака, на глаза от слепящего света навертывались слезы.

Он вдруг услышал, как вдалеке сухо треснул выстрел.

Привстал на санях, с тревожным изумлением стал вслушиваться…

Вот второй выстрел прозвучал… Но эхо от этого, второго, было протяжнее, дольше… И тут же в той стороне глухо и раскатисто громыхнуло, словно бросили — одну следом за другой — несколько ручных бомб. Когда-то, в гражданскую, такие бомбы, похожие на толкушки, которыми женщины мнут вареную картошку, были у беляков. Он помнит. Так же ухали при взрыве…

Что же это?

Неожиданно выстрелы и грохотанье сменились треском, будто невидимый великан порол по шву одежду, и над округой тут же повис тонкий звенящий звук лопающегося стекла…

Как же он сразу не догадался!

Река тронулась! Лед пошел!

И сразу обожгла мысль: если Дардай успел перейти на тот берег — его не достать…

— Эге-эй… выручай!

Подхлестывал Балта мерина, не давал ему сбиваться на шаг — рысью, рысью… Щурясь, всматривался в сужающуюся ленту дороги, бегущую со взгорка на взгорок, Худела невидимая отсюда река…

Через час, наверно, он увидел Дардая.

Сначала это была просто черная движущаяся точка, затем обозначилась фигура — и она росла по мере того, как нагонял ее Балта.

Дардай ковылял, опираясь на палку, силы, кажется, покидали его… Заметив погоню, он попробовал бежать, однако не смог. Его ноги вязли, он спотыкался, упал, поскользнувшись, снова упал… Но упрямо двигался вперед. Оглядывался — и Балта видел красное пятно его лица. «Куда ты? — думал Балта. — Не слышишь разве реку! По эту сторону мы… я посмотрю сейчас в твои глаза…».

Река была за сопкой, дорога к реке спускалась круто, словно падала сверху вниз. На какое-то время Балта потерял Дардая из виду — тот, перевалив сопку, скрылся за ней… А конь, от которого струился пар, шел на подъем еле-еле, запаленно ходили его мокрые бока. Балта, выскочив из саней, повел мерина за узду и, когда достиг вершины, увидел, что Дардай растерянно мечется по берегу. До него было уже не больше полукилометра… меньше, пожалуй…

Вспененная вода выхлестывалась из речного русла, ее давили тяжелые льдины, они с громовым скрежетом наползали друг на дружку, крошились, а издали по широкой равнине сюда, к узкому месту, где река зажималась сопками, надвигался могучий разлив, и река на глазах поднималась, росла ввысь, подрезала ледовыми ножами глинистую кручу… Дардай, беспомощно бегающий по уменьшающейся с каждой минутой, отбираемой разъяренной водой береговой кромке, был жалок и мал, как какое-нибудь насекомое. Балта, оставив коня на вершине, повесив на плечо ружье, пошел к нему…

Балта приближался — Дардай медленно пятился.

Вот он, размахивая палкой, что-то крикнул Балте, и тому через шум половодья почудилось, что Дардай предостерегает:

— Ви-ижу-у!..

«Что ты видишь? — пробормотал Балта. — Меня видишь ты… это правда. Я иду. Ты сейчас скажешь мне про Сэсэг…»

— …и-и-жу-у-у!

Внезапно Дардай повернулся к Балте спиной, неловко разбежался и прыгнул с берега на плывущую льдину. Он скользил на ней, пытался удержаться, нелепо дергались его руки, ноги, тело, будто в дикой ритуальной пляске. Льдину бешено таранили другие, наползали на нее, кренили… И опять Балта услышал пронзительный крик Дардая, теперь уже разобрав слово точно:

— Ненавижу-у-у!..

Дардая уносило от берега.

Балта стянул с плеча берданку. «Бесполезно, — отметил про себя. — Зарядик слабый, дробь мелкая, ее ветер отнесет… Ой-е, как плохо!..»

Дрожали руки.

Он стал целиться, совмещая прорезь с мушкой, ловя на нее пляшущую фигуру Дардая.

— …жу-у-у-ууу!..

И когда надежно поймал в прицел Дардая, хотел уже нажать на курок, льдина, державшая на себе человека, вдруг — в мгновенье — стала торчком; тот, как щепка, соскользнул с нее в клокочущую воду. Другая льдина ударила по этой, сама подпрыгнула от удара, и, сцепившись наподобие двускатной крыши, они понеслись с невероятной быстротой дальше…

Зеленые волны, наползая, с шипеньем подбирались к сапогам задумчиво стоявшего старика.

— Ехать, однако, надо, — сказал он себе. — Что там сейчас у нас, в Шаазгайте?..

НА ФРОНТ ПИСЬМО

Здравствуй, дорогой баабай!

Я как только попадаю в Улей, сразу же бегу на почту, спросить там, нет ли мне письма. И свое, написанное дома, тут же отдаю, чтоб ушло поскорей к тебе. Мне на почте сказали, что раз мои письма не возвращаются назад, они, значит, доходят. Не ранен ли ты в руки или глаза?

У нас цветет черемуха, заканчивается посевная. Всех ребят из школы раньше срока отпустили на каникулы, чтоб помогали колхозу. Я должен был перейти в следующий класс, но не получилось у меня. Прости, баабай, это не от лени, и, когда ты приедешь, я буду учиться лучше всех.

Зловредный Яабагшан все еще под следствием. Говорят, его будут судить. А вместо него за председателя работает наша учительница Дарима Бадуевна. Она очень старается, и, хоть голос у нее тихий, слушаются ее хорошо. А тут еще вернулся с фронта дядя Эмхэн, старший сын дедушки Балты, с орденом и без левой руки, он будет у нас бригадиром. Я рад этому. Ближе дедушки Балты и дяди Эмхэна у меня никого сейчас нет. Конечно, кроме тебя, баабай.

Когда выгоняю табун к Красной горе, всегда проезжаю мимо могилки нашей милой мамы. Вокруг могилки расцвели полевые цветы, очень красиво это. Я разговариваю с мамой, как с живой.

Из родившихся в табуне жеребчиков два очень похожи на Пегого, точно такие ж, каким он был маленький. К твоему приезду они подрастут, сам увидишь, и, может, один из них тоже прискачет на сур-харбане первым.

Жду ответа, дорогой баабай, на свои письма. Целую крепко.

Твой сын АРДАН.

НА ОТШИБЕ

РОСНЫМ УТРОМ

Как пахнет свежее сено! Упадешь в него, дышишь — не надышишься, и земля под тобой покачивается, плывет, кружится…

Дулмадай помнит: так было прошлым летом, когда отец брал ее на сенокос, в луга.

Не спится девочке. Только забрезжил свет в окнах — выскользнула из-под одеяла, схватила краюшку хлеба; стараясь не разбудить отца с матерью, выскочила наружу. Полкраюшки — недремлющему Барсу, чтоб не лаял, цепью не гремел.

Как далеко от их дома до конного двора! Добежала — а ребята со всего улуса уже здесь. Праздник же сегодня — сенокос! Обступили бригадира:

— Я Пегашку возьму, ладно?

— А мне Гнедка, дядя Булад!

— На волокуше хочу…

— Конные грабли!

Булад Харинаевич руку поднял.

— Ай, молодцы какие, сами дело себе ищете! Посмотрим, посмотрим, кто из вас на что годится… Дедушка Балдан, распределяй им коней!

Старый конюх с трубкой в зубах невозмутимо сидит на пороге шорной.

Ребята разом повернулись к нему.

А он погрозил им скрюченным пальцем:

— Однако шкуру спущу с того, кто запалит мне коня!

— Что вы, дедушка!

— Мы знаем…

— Не впервой!

Дулмадай, самая низенькая из всех, никак не может пробиться через плотное ребячье кольцо поближе к бригадиру — и он ее не замечает. Девочка даже на ветлу залезла, выше всех оказалась — все равно так никто и не посмотрел на нее.

Мальчишки разобрали коней — лишь одна она, Дулмадай, осталась ни с чем, сама по себе. И все из-за того, что девчонка, да к тому ж росточком не вышла: ей десять, а на вид, говорят, не больше семи-восьми… Вот Гарма, ровесник, в одном классе сидят, а чуть не на две головы выше ее! Гарцует на гнедом мерине, пыжится, воображает, поди, какой он лихой наездник. Дулмадай с досадой отвернулась. Невольные слезы набежали на глаза.

Гарма вдруг крикнул ей:

— Эй, что сопли развесила, маменькина дочка?

Она даже не взглянула в его сторону: соскочила с ветлы, робко подошла к одинокому теперь бригадиру, который затягивал подпругу на рыжем жеребце.

— А я что буду делать? — жалобно спросила она.

— Дочка Мархая? — наконец и на нее смотрит бригадир. — Подрасти чуток!

— Я в четвертом классе уже…

— О! — Бригадир вроде бы удивился и, помолчав, проговорил со вздохом: — Если б твоя мать, как ты, работу для себя просила… А ей не до колхоза!

И бригадир повел коня к дороге.

Дулмадай стояла, низко опустив голову, закусив губу… Утро, обещавшее радости, померкло для нее. Все разъехались, лишь внук дедушки Балдана — Гарма — еще почему-то медлил уезжать, кружил на своем гнедом близ нее. И сам дедушка Балдан, тоскующий, наверно, что, раздав лошадей, остался без дела, руки у него не заняты, взял метлу и стал подметать возле порожка, на котором только что сидел… Вот он подслеповато всмотрелся в продолжающего кружить рядом Гарму, с удивлением спросил:

— Эй, погоди… а откуда у тебя такой кнут?

— Сам сплел, — похвастался Гарма.

— Са-ам? Дай-ка сюда…

Гарма подъехал к деду, протянул кнут:

— Хорош, да?

Его лицо сияет, в голосе — гордость.

Дед, будто раздумывая над чем-то, долго рассматривал кнут. И вдруг сердито пыхнул трубкой, лицо его на мгновенье пропало в темно-сизом дыме, — он язвительно передразнил:

— «Хорош»! — И закричал, топнув ногой: — Только для твоей спины, негодник! Ишь, какие узлы навязал… Для коня это, да?! Отвечай!

— Я так… для красоты…

Гарма тронул мерина, на всякий случай отъехал от деда подальше.

— Убирайся с глаз долой! — Дедушка Балдан смешно замахнулся на внука его же собственным кнутом. — Увижу еще такую погонялку в твоих руках — об тебя ж, паршивца, ее обломаю. Чего надумал — для коня такой кнут!..

Сконфуженный Гарма, поддав Гнедому босыми черными пятками, поскакал прочь. Уже с дороги, приостановившись, позвал:

— Дулмадай!

Она не откликнулась.

— Дулмадай! — повторил Гарма. — Поедем со мной!

Он, оказывается, жалел ее.

Не нужна ей ничья жалость!

Гарма, помедлив малость, снова пришпорил коня и стал быстро удаляться.

— Дочка, — ласково обратился к ней дедушка Балдан, — отнеси-ка этот кнут своему отцу. А он его пастухам отдаст. Телят гонять — пожалуйста, можно, я не против. А благородного коня таким кнутом никак нельзя! Что такое конь — тебе, к примеру, известно?..

Дулмадай думает, что дедушка Балдан людей ценит по тому, как кто из них к лошадям относится. Любит коня — дедушка такого табачком угостит, поговорит с ним по душам; ударил коня — конюх сам готов ударить такого человека…

И в другой раз Дулмадай охотно послушала бы его… но не сейчас! Повесив кнут через плечо, так, что его тонкий конец, извиваясь, змеей волочился за ней, она побрела домой. И съежилась, стала еще меньше, будто уже услышав над собой крикливый голос матери: «Где тебя черти носят, а? За наседкой некому присмотреть, свиньи как резаные орут, кормить надо… С Бимбой не поиграешь!..»

Бимба во второй класс пойдет, всю зиму жил в аймачном центре, в интернате, самостоятельно, можно сказать, а мать с ним, как с грудным… «Ой, упаси боже, наш Бимбочка со здешними ребятами станет играть — только дурному от них научится! Смотри за ним, Дулмадай… Не подпускай Бимбу к Гарме. Хулиган, другого слова для него не подыщешь».

А что Гарма? Мальчик как мальчик, горазд, правда, на всякие шалости да проделки, за партой минуты спокойно не посидит, зато маленьких да кто послабее его не бьет. А еще они вместе в фольклорном кружке: записывают от старых людей сказки и предания родного края… Не поймешь, правда, как он к ней относится: то подножку подставит, то вроде бы в друзья напрашивается.

Да что за год можно понять!

Семья-то их в улусе Улянгиртуй живет недавно. Неожиданно — для нее, Дулмадай, — переехали сюда из аймачного центра. Отец почему-то решил переменить работу в районной заготконторе на вот эту, новую — зоотехником в колхозе. Кричал тогда отец на мать, а она — удивительно было — молчала. «С твоими знакомыми, — кричал отец, — этими черными спекулянтами, чуть в тюрьму не сел… Хватит! К ним с добром, а они вон на что пошли — документы подделывать!..»

Дулмадай идет медленно и все оглядывается: подводы, всадники, пешие люди, в одиночку и группами, тянутся из улуса на луга… Посверкивают вскинутые вверх косы.

Как ей хочется туда, к людям, чтоб только не за свой высокий сплошной забор…

Утренняя синь рассасывалась, бледнела, а солнце росло и катилось по небу все выше и выше… Дрожали прозрачные капельки на траве, переливались радужным цветом.

Такие же росинки, маленькие, кругленькие, чистые, подрагивают на ресницах Дулмадай.

ДОМ В БУРЬЯНЕ

Когда они приехали в Улянгиртуй, правление колхоза выделило им старый пустовавший дом. Он стоял вдали от других, за неглубоким оврагом. Вокруг непроходимые заросли многолетнего бурьяна и жгучей крапивы. Еле-еле протоптали тропинку к общей дороге…

А матери понравилось. «Подальше от чужих глаз! — радовалась она. — Не очень-то со стороны увидишь, что у нас во дворе делается…»

На первых порах жила с ними бабушка, и, хоть неласкова была с ней мать, бабушка терпела. Наверно, из-за нее, Дулмадай. Молчала все. И вдруг сорвалась: «Совестно от людей, сын. Скоси-ка ты этот бурьян…»

«И то верно», — почесал в затылке отец; вышел во двор, снял с крюка косу… Ох, что тут поднялось! Мать выскочила на улицу, закричала: «Что ты надумал, Мархай?! Своего ума мало — у старухи занял? Иль перед этим чокнутым Буладом-бригадиром выставиться хочешь? Оставь все как есть, слышишь!..»

Отец постоял-постоял с косой в руках, плюнул себе под ноги, ушел в амбар, завалился там спать. И пока он спал в холодке — мать уже не сдерживалась. В уши Дулмадай летели ее злые крики: «Зажилась на свете, сына с пути сбивает, помощи никакой!» Дулмадай плакала.

Бабушка ничего не ответила матери — лишь морщинистое лицо ее еще больше ссохлось, стало с кулачок. Она завязала в платок свои вещи, поцеловала ее, Дулмадай, и ушла из дома. А Дулмадай все плакала. Рванулась было за бабушкой, да мать резанула криком: «Назад! Пусть у младшего сына поживет!»

Вот так было…

А бурьян и крапива уже чуть не по плечи взрослому человеку. В этих буйных зарослях спрячешься — никто не отыщет… Прибежал как-то Гарма: такая игра «в партизан» получилась — Бимба забыть никак не может. Мать увидела и заругалась: зачем Гарму к дому приваживаешь, нечего ему тут «глазеть», «вынюхивать», еще и Бимбу каким-нибудь глупостям научит… Но каким?

Печалясь, подходила Дулмадай к своему дому.

Из бурьяна с криком «Ур-ра!» выскочил Бимба. Прижался к ней, округлил черные, в мохнатых ресницах глаза, зашептал, как тайну:

— Дулмадай, мамка куда-то собирается… Побежали тогда в Улянгиртуй, к ребятам! Да? А откуда у тебя такой кнут? Дашь?

Она не успела ответить — мать, выглянув из окошка, строго прикрикнула:

— Бимба, от дома ни шагу!

Сердито блеснули в ушах матери золотые сережки…

Только переступила Дулмадай порог, мать кинулась расспрашивать: что видела, с кем говорила? Дулмадай молчала. Буркнула лишь, что ей работы не нашлось… Про слова бригадира говорить не стала. Что толку! Начнет мать ругаться: «Кормлю вас, обстирываю, себя не помню — все вам, неблагодарные! А тебе только б про мать что-нибудь плохое услышать…»

— Значит, не нашли тебе работы? А ты хорошо просила?

Дулмадай кивнула.

— Лучше надо было просить, — заворчала мать. — Знаешь ведь: отец один в колхозе работает… Одного заработка разве хватит на семью?.. Ну да ладно, пойду на огород: картошка сором заросла.

— Мне тоже? — с тоской глядела Дулмадай на мать.

— Да нет… тут управляйся.

И мать скрылась в чулане — переодеваться.

В это время послышалось лошадиное фырканье, треск ломаемого бурьяна… Дулмадай посмотрела в окно, крикнула, задыхаясь:

— Булад Харинаевич к нам!

— О… бурханы! — мать метнулась в спальню. — Скажи ему: мама болеет! Лежит!..

Дулмадай вышла на крыльцо.

— Позови мать сюда. — Бригадир оставался в седле. Его руки, лежавшие на седельной луке, были в застарелых ссадинах, порезах, несмываемых пятнах мазута…

Дулмадай не забыла наказа матери, но как ей не хотелось обманывать. Просто язык не поворачивался солгать…

— Зайдите в дом, там поговорите, — потупилась она.

Булад Харинаевич спешился, шагнул вслед за ней в дверь…

Мать лежала на кровати, укрывшись ватным одеялом, с мокрым полотенцем на лбу. Можно было подумать, что ее действительно свалила злая болезнь… Но, кажется, бригадир особенно не удивился. Потоптавшись посреди комнаты, он досадливо бросил:

— Любая хворь излечима, только совесть была б здоровой! Горячее время у нас, а вы, как всегда, в стороне!..

Шел к коню с тяжелым закаменелым лицом.

Мать проследила из окна, пока широкая, покачивающаяся спина бригадира не исчезла из вида, и встала с кровати.

— Привязался, — проворчала она. — Где сядет, там и слезет… Не на ту напал! Пусть свою жену пошлет в поле!

У Дулмадай щеки пылали…

— Мама, — тихо сказала она. — Тетя Дулма со всеми вместе на луга поехала. Я сама видела.

Мать, нахмурясь, промолчала.

Ох, как горько было Дулмадай: почему мама учит ее и Бимбу не врать — а сама обманывает? Для колхоза — больная, а на своем огороде работать — можно… Булада Харинаевича терпеть не может, а все в улусе уважают его, говорят, что он человек справедливый… И потом, никто не бывает у них в доме! Лишь иногда вечером, а то и в полночь наведываются гости из аймачного центра, пьют водку. Мать тогда меняется. Закуски для них не жалеет. Раскраснеется вся… А разговоры все об одном и том же: где и как выгоднее продать мясо, куда сбыть зерно…

— Мама, почему…

— Не до твоих мне «почемуков»! Отец как появится — пусть тоже на огород идет. И Бимбу пускай с собой захватит…

— А я?

— Дом, по-твоему, без присмотра можно оставить? За цыплятами поглядывай, свиней накорми. За Бимбой глаз да глаз нужен!

Бимба вбежал в комнату, подозрительно посмотрел на них, звонко — с обидой в голосе — вскрикнул:

— Ты зачем Дулмадай ругаешь?

— Что ты, сыночек, мы о делах с ней… советуемся! Вот глупенький… сладенький мой!

Она прижала Бимбу к себе, ласково поцеловала его в стриженую макушку. Бимба снова исчез в бурьянных зарослях. Мать, разыскав в амбаре тяпку, уже уходила. Вдруг Дулмадай, словно ныряя в холодную воду, тщетно стараясь унять внезапную дрожь, крикнула:

— Почему ты, мама, колхозную работу не любишь?

Мать замерла с поднятой на плечо тяпкой.

— Хочешь, кажется, чтоб я скорее в гроб легла? Иль и так я мало работаю?

— Надо ж, как все, — прошептала Дулмадай, уже не зная, что сказать матери.

— Кому надо?

— Всем…

— Заладила: «все», «всем»… Тебе что — не жалко матери? Отвечай!

— Все по-другому живут…

Ответила так и вдруг почувствовала: легкие у нее слова получаются, не то, как-то по-другому хотела она сказать матери. А эти слова — на ветер. Мать не поймет их.

А какие слова поймет она?

Кричит яростно мать:

— Снова-заново — «все»! Не я — «все» ей! Грею змейку на груди… Ух ты, холодная кровь!

Что-то еще, багровея лицом, гневно говорила мать, однако Дулмадай притиснула ладони к ушам: не слушать, не слушать!

Ходуном ходила в руках матери тяпка, с ее заточенного края срывались острые, как узкие ножи, солнечные посверки…

ЧУЖАЯ ДУША — ПОТЕМКИ

Тяпка в руках, идти нужно… Но Шаажан садится во дворе на бревнышки, хмурит брови, нет у нее ни к чему ни желания, ни охоты.

На Дулмадай досада?

Нет, пожалуй. Она желает Дулмадай лишь добра. Чтоб выросла та прилежной, послушной, трудолюбивой. Когда срок приспеет — можно будет отдать ее в жены самостоятельному человеку. Разве сама она в детстве имела хоть десятую долю того, что сейчас имеет Дулмадай? Смешно сравнивать!.. И пусть кто упрекнет, что она несправедлива к своей падчерице… нет, дочери! Конечно, дочери.

Дарима, женщина, родившая Дулмадай, бросила ее малюткой.

Каленым железом не выжжешь из нее, Шаажан, эту тайну. И Дулмадай, пока не вырастет, не узнает об этом…

А бывает, сорвется она, накричит на девочку — так кто из нас ангел? Кто?!

Кто когда-нибудь жалел ее, Шаажан?

Вот растревожилась, а в памяти всплывает пережитое.

…Промозглый осенний день. Мелкий дождь со снегом. Мерзнут ноги в раскисших от воды унтах. Десятилетняя Шаажан возвращается с поля, где собирала в сумку колоски, оставшиеся там после уборки. Их не так уж много, но за полдня колосков сто, а то и двести отыщешь, а это целая пригоршня зерна!

Невыносимо хочется есть. Чего-нибудь горячего б сейчас… Супа с мясом! Но они с мамой забыли, как пахнет мясо…

У крайних домов Шаажан встретила ровесников — Дариму с Мархаем. Дарима ходит по лужам, всем видно, что на ней замечательные резиновые боты — в их лакированную черноту можно смотреться, как в зеркало. Новые, только что куплены!

У Шаажан дух захватывает — такие сапоги! Никакая сырость им не страшна. Не то что ее унты — сморщенные, обтрепанные, каждый вечер их надо сушить на печке, терпеливо латать… Расползутся — где другие взять? Из чего сшить? А Дарима ничуть не боится за свои городские боты — лезет в самые глубокие места!

— Мне папка из Иркутска еще привезет! Еще что-нибудь купит… вот!

На Мархае тоже, как у нее, Шаажан, самодельные унты, но поновее. Не для луж обувка — а похвалиться чем-нибудь и Мархаю хочется. И он, размазывая рукавом сопли над губой, говорит девчонкам:

— Ха! Мне зато отец с фронта письмо прислал. Тыщу… нет, пять тыщ фашистов перестрелял он! Да! Вся грудь у него в орденах, вешать уже некуда. Приедет когда — некоторые ордена я буду носить…

Дарима и Мархай смотрят на нее, Шаажан: что она скажет? Они сказали — теперь ее черед.

Она прижала сумку с колосьями к груди и молчит. Острые иголки жгуче покалывают ноги, по всему телу мурашки — холодно!

— А ее отец в тюрьме, — хихикая, тянет слова Дарима и кривляется. — В тю-юрь-ме-е! Про-во-ро-вал-ся!

И вдруг неожиданно, с разбега, толкает ее, Шаажан, в лужу. Она падает. Лицо в грязных брызгах, с одежды ручейки стекают, колоски, покачиваясь, плавают поверх мутной воды…

— Дочь вора!

Мама, мама!

Но мама дома, лежит на кровати, укрытая всем теплым, что только нашлось у них, — она больна. Лежит она с тех пор, как милиционеры увели отца. Шаажан запомнились их винтовки на ремнях и то, как они, присев у стола, курили вместе с отцом, тихо разговаривали с ним, вроде бы даже смущенные тем, что им приходится арестовывать такого, как отец, человека, еще вчера уважаемого в аймаке председателя колхоза…

— Воровка! — Это уже сопливый Мархай кричит, кривляется, подражая Дариме, язык показывает.

Обида и ярость захлестывают ее, она должна рассчитаться за то, что стоит перед ними, будто мокрая курица, — с нее течет, а они смеются… Но вот они помчались от нее. Первым она настигает Мархая и бьет его, колотит замерзшими ручонками по круглому лицу, царапает его тугие щеки, — тот ревет на всю улицу! Дариму, свалив, тычет носом в грязь: вот тебе, вот! Та тоже, захлебываясь, ревет во весь голос, пока на выручку дочери не выбегает из дома мать. Толстая женщина хлещет Шаажан по щекам, вопит, что мерзкая девчонка такая ж «каторжница», как и отец, яблоко от яблони, известно, не далеко…

А когда согреется у огня, когда уйдет из ее худенького тела злая дрожь, позже она подсядет на постель к матери. Та положит к ней на голову свою легкую, истончавшую руку, будет гладить по волосам, станет успокаивать… «Потерпи, моя крошка, — голос у матери тихий, как бы пересохший, губы бледные, непослушные. — Потерпи… Не копи ненависти в груди — с нею тяжелее в жизни придется. Бурханы милостивы: большие начальники разберутся, что твоя отец не шибко виноват, — он и приедет к нам…» Мать была убеждена: отец пострадал из-за своего мягкого, доверчивого характера, его опутали нечестные люди, такие, как отец Даримы, — поили каждый день водкой и сами ставила колхозную печать, где им выгодно было… Если отец, как говорят, унес из общественной кассы тысячи — где они? Хоть и председателем состоял, а всего добра у них — ложки да плошки… Пришли после суда описывать — нечего! Один старый тулуп да ящик с плотницким инструментом… Выпивал, конечно, отец, вернее — пил, слабость такую имел — это правда…

А в доме, несмотря на то что печь затоплена, студено, из-под щелястой двери сквознячки по щербатым половицам пробегают, в углах от сырости плесень. Она идет во двор, рубит тяжелым топором неподатливый хворост. Топор ржавый, тупой, силенок у нее мало — ничего не получается… Большая рогатая ветка спружинила — и топор, отскочив, бьет ее обухом по колену. Больно-то как! Она ежится на холодном пронизывающем ветру и тихонечко скулит. Нога саднит, хочется есть. И… страшно: а вдруг мамка умрет? О-о-о… И ветер тоже скулит — о-о-о!.. Темно, ни огонька, ни одного живого звука. Война далеко, но и тут она. Рядом. Голодная. Долгая.

…Давно это было, а как вчера!

Шаажан потряхивает головой, чтобы отогнать тягостные видения тех дней, тех затяжных месяцев, тех бесконечных лет, — согнутым пальцем убирает слезы с глаз.

Как мечталось ей тогда жить в тепле, сытой, чтобы не просить у кого-то куска хлеба, а чтоб был всегда хлеб на собственном столе, сколько хочешь, и, главное, не чужой, а свой! Захолонуло ее сердце в ту пору, и оттаивает если — то медленно, радуясь, что наконец-то приблизилась она, к чему стремилась. Много теперь своего у нее. Ну, если не совсем много, как хочется, — однако есть!

Нынче она ни у кого ничего не просит. Да-да! И не хочет иметь никаких дел с Буладом Харинаевичем, со всем колхозом… Муж работает — достаточно.

Муж…

Понимает ли он ее так, как когда-то, в те, уже отдаленные годы… У нее порой сердце щемит — лишь представит, что он плохо стал о ней думать. Да нет! Он не подумает о ней плохо. Он любит ее. Он поймет ее — она не для себя ж!..

И Шаажан окончательно успокоилась.

БАБУШКИ ПЛОХИЕ НЕ БЫВАЮТ…

Ох уж эти телята! Пасти их — одно наказанье. Замучилась с ними Дулмадай. Как только солнце поднимется в зенит, начинается жара, откуда-то прилетают оводы. Они жалят телят, а те, задрав хвосты, несутся вслепую куда попало. Попробуй догони их, побегай, собери вместе! Чего доброго, на колхозное поле ворвутся, посевы помнут — неприятностей тогда не оберешься… Извелась Дулмадай, личиком почернела. И зачем они держат на дворе столько скотины? У кого еще в улусе в собственном пользовании столько телят — два бычка и две телочки? Только у них. Колхозники головами качают: зоотехник меры не знает…

Праздником для Дулмадай стал тот день, когда отец договорился с пастухом дойного стада — тот согласился пасти телят с коровами. Гора с плеч!

— Ты дочь пожалел, а пастуху платить надо, — упрекнула отца мать. — Слушал бы радио! По радио то и дело говорят: приучайте детей к полезному труду…

В этот первый свободный от телят день мать велела Дулмадай купить в лавке спички и соль. Как на крыльях, полетела девочка в улус. На тропинке, выскочив из бурьяна, преградил ей дорогу Бимба.

— И я с тобой!

— Мама заругает… «От дома никуда» — забыл?

— Не забыл, а не хочу! Возьми-и…

Так заискивающе смотрел на нее братишка, такая мольба была в его черных, словно спелые ягодки черемухи, глазах, что она, вздохнув, кивнула:

— Ладно уж!

И снова вздохнула:

— Мама узнает — обоим попадет.

— Не узнает!..

Они, взявшись за руки, побежали к домам улуса. Над их головами, со свистом рассекая воздух, носились молодые ласточки. Чуть за макушку не задевают. Казалось, поймать можно. И Бимба, смеясь, подпрыгивал, норовил схватить какую-нибудь из них: вдруг та зазевается! Весело было.

У крайних домов их обогнал на коне озабоченный Булад Харинаевич. Он подъехал к окнам конюха Балдана, постучал кнутовищем в стекло. На крыльцо вышла бабушка Янжима. Она вытирала руки о передник. Наверно, готовила что-нибудь… На время сенокоса правление колхоза определило бабушку Янжиму поварихой. Она стряпает обеды косарям.

— Что случилось? — спросила бабушка Янжима у бригадира. — Сам никогда покоя не знаешь и другим не даешь… Говори!

— А-а! — Бригадир сдвинул фуражку с потного лба на затылок. — Прежние заботы… Прогноз такой — скоро дождям быть, надо спешить со скирдованием. А рук мало! Не сможете ли обойтись без напарницы?

— Это конечно, — согласилась бабушка Янжима, достала из кармана трубку, закурила, опять сказала: — Конечно…

Булад Харинаевич ждал. Бабушка молчала.

— Как — можно? — не выдержав, спросил бригадир.

— Время, понимаю, горячее, — ответила бабушка. — Однако ведь и мне управляться трудно… Вон сколько ртов! Покрутись-ка! Хоть бы такого помощника — посуду помыть, картошку почистить…

— Можно — да? — нетерпеливо переспросил бригадир.

— А что с тобой делать — бери! Буду одна.

— Спасибо. — И Булад Харинаевич, пришпорив коня, поскакал на другую улицу — к дому младшей поварихи.

Бабушка, посмотрев ему вслед, покачала головой. И опять на улице пусто, безлюдно, тихо…

— Это бабушка Гармы, — пояснила Бимбе Дулмадай. — Я у них зимой бывала… Зайдем?

— Ой, можно?

Они выбрались из-за кустов, за которыми, притаившись, слушали разговор бригадира и бабушки Янжимы, подошли к крыльцу.

— А Гарма где, Дулмадай?

— На сенокосе.

— Вот бы мне туда!

— Подрастешь — мама, может, отпустит…

Бабушка Янжима не услышала скрипа отворяемой двери, их шагов — наклонившись над столом, месила тесто. Они молча смотрели на нее с порога. Бимба громко шмыгнул носом — и старушка оглянулась.

— Какой случай! — всплеснула она руками. С ее ладоней слетело мучное облачко. — Вон кто надумал заглянуть! Проходите к столу, гости дорогие…

За стеной вдруг послышалось испуганное кудахтанье, суматошно закричал петух, и бабушка Янжима снова всплеснула руками.

— А ведь это щенок курей гоняет! Такой проказливый щенок — спасу нет…

— Можно, я сбегаю, погляжу? — загорелся Бимба.

— А что ж! Сбегай, уйми его, Бимбочка…

Бабушка Янжима налила в две чашки холодный тараг[14], отрезала большие куски от белого калача.

— Угощайся, дочка. Бимба, и ты иди сюда!.. — крикнула она на улицу.

Бимба прискакал счастливый.

Села было бабушка Янжима поодаль, на лавку, однако тут же вскочила, хлопнула себя ладонями по бедрам.

— Ах, голова я непутевая! Совсем без памяти стала… Как же можно!

Сняла с полочки солонку и поставила ее рядом с хлебом.

— Кушайте на здоровье!

Дулмадай и Бимба не заставили себя просить — уплетали вкусный тараг за обе щеки, а бабушка Янжима рассказывала им:

— В старую пору ту хозяйку, что забыла б соль на стол поставить, засмеяли б! Кто доху оденет — мороз того не застудит, кто соль ест — крепким тот будет. Вот как раньше в нашем народе говорили… Нынче старина забыта. Некоторые буряты суп толком не солят. Попробуешь такой суп — вода!

— Много соли тоже вредно, — осторожно заметила Дулмадай. — Я читала об этом…

— Вредно? Наверно, для нынешних молодых людей — только не для старых! — убежденно возразила бабушка Янжима. — Ешьте, детки, ешьте… Давайте подолью еще. Дома у вас тараг, наверно, не хуже моего, но и мой вкусный, правда?

— Еще какой! — с полным ртом проговорил Бимба и поднял вверх большой палец.

А Дулмадай еще ниже над чашкой склонилась. Не скажешь же бабушке, что у них дома не делают тараг. Мать все молоко пропускает через сепаратор, потом сбивает масло. За маслом приезжают те самые ночные гости, что водку пьют… И молочные отходы без пользы не пропадают. Из куренги[15] мать гонит тарасун, в базо[16] они добавляют крапиву и кормят этим ненасытных свиней…

Дулмадай, тихо поблагодарив бабушку Янжиму, отодвинула от себя чашку. А Бимба, выбравшись из-за стола, побежал снова во двор — к щенку.

В те редкие зимние дни, когда Дулмадай удавалось побывать в семье Гармы, она словно бы отогревалась. Часами можно слушать сказки бабушки Янжимы! Поэтому-то и сам Гарма знает столько разных сказок — целый вечер, не повторяясь, готов рассказывать. Недаром его в школе прозвали «Сказителем».

Услышал как-то от Гармы сказки бабушки Янжимы преподаватель родного языка, сильно заинтересовался, записал кое-какие в свою тетрадку, долго объяснял классу, что в сказках не только вымысел — в них отражены история народа, его надежды, его вековой опыт… Тогда-то, по предложению учителя, и был организован фольклорный кружок. А недавно в школу пришло письмо: ученые института благодарили всех членов кружка за сказки и песни. Еще в этом письме сообщалось, что сказки улуса Улянгиртуй будут опубликованы в научной книге. А самое главное — имена, всех, кто собирал сказки, тоже укажут в книге! Значит, там будет стоять и ее, Дулмадай, имя!

Вспомнив сейчас об этом, Дулмадай не утерпела — поделилась радостью с бабушкой Янжимой: ведь это бабушкины сказки появятся на страницах книги! Книга живет долго — сколько незнакомых людей прочтут теперь эти сказки! Детям, уверена Дулмадай, они понравятся очень, — не хуже всех тех, что уже напечатаны в детских книжках…

Бабушка Янжима, кажется, не могла взять в толк: как это можно ее слова, которые она запросто и меж делом говорит, вставить в ученую книгу? Уж не смеется ли Дулмадай над ней?! Грешно потешаться над старым человеком…

— Не верите, бабушка, спросите у учителя!

Старушка прослезилась, поцеловала Дулмадай в щеку, шутливо спросила:

— А там, в этой книге, не напишут, что я своего старика шибко ругаю? Такой попался мне старик — ничем его с конюшни не выманишь! Смолоду был лошадник, а сейчас и подавно…

Она махнула рукой; лучились смехом ее блеклые от старости глаза… Как славно возле бабушки, век бы не уходить отсюда! Но мама спички и соль ждет. Надо бежать. Да и у бабушки Янжимы работа стоит: ей обед косарям варить. К тому ж Булад Харинаевич помощницу у нее забрал — одна она теперь…

— Бабушка, — вдруг решилась Дулмадай, тут же чувствуя, как краснеют ее щеки, и торопливо досказала: — Меня бригадир послал вам помочь… вместо тети Дугармы. Чтоб помогала я вам… можно?

Морщинистое лицо бабушки Янжимы расцвело улыбкой:

— Золотая ты девочка!

— Я с утра приду.

— Буду ждать.

Они вместе вышли на крыльцо. Бимба возился с лохматым щенком. Счастливы были оба — что Бимба, что щенок! Уже закадычные друзья… Щенок норовил лизнуть Бимбу в лицо, просился к нему на руки, догонял мальчика, а когда тот прятался от него — суматошно носился по двору, искал, не найдя, начинал жалобно подвывать…

— Бабушка Янжима, отдайте его мне!

— Не знаю уж как, Бимбочка… Его хозяин Гарма. И не прогонит ли со двора щенка ваша мать?

— Я за сараем спрячу, не найдет!

— Ах, дети, дети, — со вздохом проговорила бабушка Янжима. — Долгая жизнь впереди у вас. Вы-то хоть не думайте, что человеку лучше в одиночку жить, а не среди людей…

Дулмадай поняла, что имеет в виду эта состаренная большими годами женщина. Как уже нередко бывало, она ощутила стыд — неясный, но жгучий. За то, в чем сама не виновата… Помимо воли взглянула туда, где далеко от улуса в рыжем бурьяне чернеет пятно их дома.

— Так и быть — бери, Бимбочка, щенка. Как-нибудь оправдаюсь перед Гармой…

— Спасибо, спасибо!

— Приходи завтра пораньше, дочка.

— Да.

Нагретая пыль дороги жгла босые ноги, легкие белые облака, как барашки, бежали по высокому синему небу. Даже сюда, в улус, с нежным ветерком прилетали медовые запахи лугов… Какое раздолье там сейчас!

— Что ты невеселая? — спросил сияющий Бимба, прижимая к груди щенка. — Смотри, какой у меня Дружок… А бабушки всегда добрые, точно?

Дулмадай кивнула. И в который уже раз за сегодня вспомнила про свою родную бабушку. Чем та матери помешала?!

СУМЕРКИ

Вечером, подоив коров, мать недовольно сказала отцу:

— Опять на полведра меньше дали!

— Жаркие дни… от этого.

— Ну да, выдумывай! Всю ночь на голом дворе лежат, — вот почему.

Отец промолчал, закурил. Еще помедлив, заметил нерешительно:

— Три коровы в хозяйстве, однако, много. Кто-нибудь, знаешь, заявит… неприятности могут быть. Да!

— Кому — тебе много? — грозно спросила мать, отставила в сторону подойник, выпрямилась. — Ты их доишь?

«Только б не ругались, — тоскливо подумала Дулмадай. — На три дня мать заведется — держись тогда!..»

Красное солнце, врезанное в темноту ночи, медленно сползало за далекую гору. Было душно. Недвижный воздух густой, тяжелый…

— Спору нет, среди лета корову не забьешь, — снова проговорил отец; в его голосе — усталость и желание примирения. — Мясо до города не довезешь — протухнет. А солонина, ясное дело, кому нужна?

Мать снова склонилась над подойником.

Гремел цепью Барс, шумно дышал, вывалив набок длинный язык. Он терпеливо ждал, когда покормят его и отстегнут ошейник, дадут побегать… Не дай бог тогда подойти к дому незнакомому человеку: Барс статью и злобой в степного волка — его палкой не испугаешь, камнями не отгонишь. Но кто пойдет сюда в поздний час, когда днем-то никто не приходит!

Где бы ни жили — в других улусах, в аймачном центре, — навязчиво помнит Дулмадай: всегда вокруг их дома был высокий забор, во дворе бегал свирепый, подобный Барсу, сторожевой пес… Так заведено в семье: опасаться воров, а любопытным не давать возможности видеть, что делается на усадьбе. Когда они переехали в Улянгиртуй, удаленный от больших дорог улус, Дулмадай поначалу дивилась: что за люди тут? Ложатся спать — не запираются, и днем, в рабочее время, пройдись пустынной улицей — нет замков на дверях…

Не скоро поняла Дулмадай, что можно, оказывается, и так жить — когда никто никого не боится, в большом и малом сосед соседу готов тут же прийти на помощь. А поняла — обрадовалась, словно открыла для себя что-то необыкновенное, чуть ли не волшебное, что до этого было спрятано от нее за семью висячими замками, и еще острее, пристальнее стала вглядываться в неспокойную жизнь родного дома…

Мать макнула палец в ведро с парным молоком, ко рту поднесла…

— Не остыло. Сильно теплое через сепаратор пропускаешь — сливки отделяются плохо.

— Обожди тогда, — обронил отец; он по-прежнему сидел на корточках, привалившись к стене, сосал свою трубку с чубуком из черемухового корня.

— Что же делать? — опять подала голос мать. — Так и будем ночами держать коров на голом дворе? Иль выгоним, пусть пасутся…

— Вокруг посевы… это ж потрава!

— Богатому колхозу от трех коров убытка не будет. Телят не погоним, пусть на дворе ночуют…

Сердито сопела трубка отца, в сгустившихся сумерках ярко, угольком, вспыхивал ее огонек.

— Нельзя, — глухо ответил отец. — Что люди скажут? Я мало-много не рядовой колхозник, ответственностью наделен… Понимать должна. Опять же совестно…

— Ах, да, ты начальник-мочальник! — язвительно заговорила мать. — Ты приехал сюда, в глушь, и нас привез, чтоб всем тут было хорошо, а нам плохо! Так? Коровы голодные — тебе плевать! Ну погоди!.. Попьешь молочка, поешь маслица… Охапку зеленой травы для коров пожалел.

Сгорбленная фигура отца оставалась неподвижной, и трубка в его руках загасла. У Дулмадай закипали на глазах слезы. Чтобы не разреветься, она пошла в дом. Зажгла лампу, принялась собирать на стол — скоро ужинать. Припомнилось, неприятно уколов, как однажды на конном дворе нечаянно услышала разговор мужчин об отце. «Слабый человек, — говорили они осуждающе. — Сам грамотный, а из-под башмака жены его не видно. Весь там! Тьфу!..»

Раздумчиво тикали на стене большие, в полированном футляре часы. Что-то долго остаются на дворе и родители и Бимба… Дулмадай снова вышла на улицу.

Свет фонаря тускло пробивался из свинарника. Оттуда же доносились голоса… Дулмадай прислушалась. Спокойно вроде бы разговаривают… Засмеялся Бимба… Помирились?

Она прошмыгнула в дверь свинарника.

Мать, подбоченясь, улыбающаяся, стояла к ней боком — гордость и счастье угадывались в ее фигуре. Отец, навалившись на загородку, то поднимал «летучую мышь», то опускал фонарь ниже, тоже с довольным видом любовался свиньями.

Свиньи зажирели до того, что не могли двигаться, — сидели на задних ногах.

— Ну-ка, Бимба, проверим, как ты математику знаешь, — сказал отец. — Сосчитай, сколько свиней!

Бимба загибал пальцы:

— Один, два, три, четыре, пять…

— А какая, сынок, самая толстая из них? — ласково спросила мать и покосилась на отца. — Попробуй-ка обхватить вон ту, крайнюю, за шею!

Когда Бимба попытался обнять свинью — ручонки его не сошлись… А свинья не шелохнулась, пни ее ногой — не пошевелится; оплыла салом, обезножела.

— Рук не хватает, — притворно пожаловался Бимба.

Отец и мать, переглянувшись, весело рассмеялись:

— Теперь, сынок, попробуй определить, какая свинья самая широкая. Ну-ка, прикинь!

Бимбе уже не раз доводилось измерять свиней таким образом, и сейчас, чтобы угодить матери, он растопырил пальцы — стал считать…

— Папина свинья — двадцать пять вершков! Мамина — двадцать три!..

— Осенью заколем, — сказала мать. — По два с полтиной, а то и по три рубля за килограмм… Ничего получится, а!

— В магазине по два рубля, — напомнил отец.

— Рынок — не магазин! А с нашим салом чье сравнится? Может, ваше колхозное?

— Это да, — согласился отец, добавил заискивающе: — Такого другого мастера по откорму, как ты, Шаажан, вряд ли сыщешь…

И тут он чуть не испортил весь праздник, что царил сейчас здесь, в свинарнике. Всего-то и сказал:

— А скольких, Бимба, вершков бабушкина свинья?

— Бабушкина? — переспросил Бимба и улыбнулся, но тут же его брови сдвинулись, он насупился, посмотрел исподлобья на мать, на отца, ногой притопнул: — Куда делась бабушка? Почему она к нам не возвращается?

У матери лицо сразу хмурым стало; отец виновато взглянул на нее, долго сморкался и кашлял, затем наконец пробормотал:

— Куда денется — вернется… А ты знаешь, Бимба, свинину продадим — велосипед тебе купим.

— Машину ж хотели… «Москвича»!

Глупенький Бимба сразу забыл про бабушку…

Дулмадай представилось, что бабушка тут, рядом, можно нащупать ее теплую руку, приложиться к ней щекой… Но нет, далеко отсюда любимая бабушка! Разве забудешь, как опечаленно говорила она отцу: «Мархай, в нашем роду никогда не было корыстных, жадных людей. Ты сам, вижу, не жадный. Одумайся, ведь дети растут, им с людьми жить… Что затмило твой разум, сын? Жирный кусок, поверь, не самый вкусный…» Тряслись пальцы у бабушки, дрожали щеки — так она волновалась, Дулмадай видела это. Слышала, как в день своего ухода от них бабушка гневно бросила отцу: «Горе мне! Ум моего старшего сына спит, он смотрит на все не своими глазами!»

Заискивающий, как прежде, неестественно оживленный голос отца громко звучал в свинарнике — вроде бы ему тесно было здесь:

— Что нам, сын, какой-то задрипанный «Москвич»! «Волгу» купим, я каждую неделю буду привозить тебя из интерната на выходные домой… Точно, мать? Купим «Волгу»?! Только, Бимба, пока не болтай никому об этом… Купим — тогда пусть смотрят!.. Правильно говорю, мать?

— Ладно уж вам, как бы не сглазить, — ворчливо ответила она. — Сами хозяева: как решим — так и сделаем.

И властно поторопила:

— Мархай, выгоняй коров со двора… Кто увидит — темень! А молочка за ночь поднакопят…

Отец, ссутулившись, вышел из свинарника.

В его сгорбленную спину летел беззвучный крик Дулмадай: «Папа, не надо!..»

Ночью она долго не могла заснуть, шептала в горячую подушку: «Наверно, чужая я здесь, в своем доме, ведь ничто меня не радует, я боюсь, боюсь, сама не знаю чего…»

Из темноты наплывал другой шепот — переговаривались родители. Мать, борясь с зевотой, наказывала отцу:

— Дулмадай нанялась помощницей кухарки… Сам скажи ей, чтоб отходы всякие домой привозила. Два-три ведра, глядишь, наберет — и то дай сюда! Свиньям-то, а? Не забудь — скажи утром…

БЛАГОДАРНОСТЬ

Дни теперь мелькали, как спицы в колесе. Дулмадай порой уставала так, что к вечеру засыпала на ходу, а подниматься нужно было рано — лишь только вторые петухи прогорланят побудку… Уставала она — и не было счастливей ее! Вот это ощущение, что делает полезную работу, нужную другим, что она со всеми вместе, каждому ее работа видна, а возле к тому ж ласковая, все понимающая бабушка Янжима, — это ощущение грело Дулмадай, хотелось, чтобы сеноуборка длилась долго-долго — до первого сентября!

Раза два по настоянию матери привозила домой бидоны с кухонными отходами, а потом отрезала: «Ругайте, бейте — не буду! Люди подумают, что нанялась в помощницы к бабушке Янжиме из-за этих объедков, огрызков, очисток, чтоб домашних свиней кормить…» Мать, против ожидания, спокойно перенесла этот «бунт», только проворчала: «Как же! Сознательная пионерка!..»

Наверно, поняла мать: раз двое теперь работают в колхозе — к ней самой уже приставать не будут, чтоб на скирдование выходила или куда еще… А то, что раньше по дому делала Дулмадай, теперь легло на плечи мужа. Выгнать коров на тайную ночную пастьбу, на рассвете отправить их и телят в стадо, почистить хлев, нарвать крапивы для запарки — свиного корма, разыскать в бурьяне отбившегося от наседки цыпленка… да разве перечислишь все, что отныне приходилось делать Мархаю! И делал, разрываясь между собственным хозяйством и своими обязанностями колхозного зоотехника. Попробовал возразить — Шаажан закричала: «Я, по-твоему, лошадь, на которую что ни взвали — потянет? И так захлестнулась — передохнуть некогда. Ты чего — на соседа работаешь? На себя!» Добавляла: «Пожалуйста, пусть Дулмадай из стряпух уходит — полегче тебе станет…»

Куда бы теперь ни шел, что бы ни делал Мархай — перед ним его Дулмадай. Раньше, видел Мархай, была дочь как пожухлый листок, а сейчас — на людях — распрямилась, расцвела, радость в ее оживших глазенках… Нет, нельзя лишать ее этой радости! Лучше сам перетерпит…

Все чаще закрадывается теперь в его сердце беспокойство, будто назойливый червячок изнутри точит: почему не покидает его чувство вины — перед той же дочерью, перед своей седой матерью, еще перед кем-то… даже перед самим собой! В колхозе поговаривают о нем неодобрительно — он знает. В армии еще, помнится, слышал шутку: «Все отделение шагает не в ногу — один сержант в ногу!» А здесь, в колхозе, тоже так: все «не в ногу», кроме него, зоотехника Мархая?!

Шаажан жадновата, даже, можно считать, жадная… для дома, для дома, для дома! Однако он помнит, сколько ей, бедняжке, доставалось в детстве, юности! По чужим углам мыкалась, вдоволь сиротского горя хлебнула, и ведь когда у него, Мархая, случилась беда — непутевая Дарима, опозорив на весь аймак, сбежала к другому, оставив на его попечении крошечную девочку, — Шаажан первая протянула ему руку… Конечно, она заставляет работать — и его, и Дулмадай, никакого света от этой работы не видишь, но ведь и сама, ничего не скажешь, надрывается, жилы рвет…

Маялся Мархай, сам перед собой оправдывал Шаажан, а какой-то червячок в нем шевелился, тревожил… Поскорей бы выросла Дулмадай!

…В это утро, перед тем как выгонять скотину в стадо, он разбудил дочь:

— Тебе пора.

— Папа, — еще не разомкнув век, улыбнулась она. — Я летала во сне, как птица…

— И хорошо птицей быть?

— Н-не поняла…

Вместе они вышли на улицу. Белый туман стлался низко по земле. Отец от оврага направился в одну сторону, Дулмадай — в другую, к улусу. Несколько раз оглянулась — туманные пряди обволакивали фигуру отца, будто всего его облепили ватой. «Какой он у меня», — сказала она вслух и будто бы сама от себя ждала разъяснений…

Бабушка Янжима, когда Дулмадай переступила порог, уже хлопотала у стола.

— Опять лапша?

— А что, дочка, может быть сытнее лапши с мясом?

— Знаете, бабушка, когда я вчера привезла людям обед, — все тоже вот так спросили: «Опять лапша?» И первым ваш дедушка поморщился…

— Какой еще мой дедушка?

— Ну муж ваш… дедушка Балдан!

— Он-то еще что?! — возмутилась бабушка Янжима. — Совсем со своими лошадьми из ума выжил. И вправду — не вкусной лапшой, а овсом его кормить нужно. Будет доволен!

Бабушка засмеялась.

— Студенты тоже морщились: «Лапша!..»

— Это кто?

— Студенты, говорю… Городские ребята и девушки, что колхозу помогать присланы…

— И они? Грех какой… Однако, видно, впрямь надоела лапша. Может, дочка, нам ее совсем густой сделать — чтоб ложка в ней торчком стояла?

Теперь засмеялась Дулмадай:

— Все равно ж лапша!.. А чем, бабушка, когда они приезжают, гостей угощаете?

— Го-остей? Их просто не встретишь. — Бабушка Янжима задумалась. — Перво-наперво, мясо варить! Много! Можно поджарку мясную, котлеты, студень, позы[17] еще не мешало б. Если гости — в грязь лицом не ударишь.

— Значит, поджарку сумеем сделать? — воскликнула Дулмадай.

Бабушка Янжима, посмотрев на нее, покачала головой и пальцем погрозила:

— Ух, ловка ты, девка!

Но в ее голосе звучало одобрение. Выходит, не обиделась, что ее лапша приелась всем… И Дулмадай, чтоб уж решить дело разом, сказала:

— Поджарку на второе. На первое щи можно сварить. Как, бабушка?

— Щи? — переспросила та. — В прошлом году я была в русском селе, в Бортогошоне, ела там щи. Картошка, капуста, морковка… а мяса ложкой не зацепить! Не бурятская еда.

— Не у всех же всегда мясо бывает, — рассудительно заметила Дулмадай. — Положим побольше…

— И не переваривать — мясо от этого вкус теряет.

— Не будем переваривать…

— Приступим тогда. Ты, дочка, не слышала, с чего щи начинают?

— Мы варили дома… когда наша бабушка еще с нами была…

— Вот и ладно… берись. И послушай-ка сказку про старика Байкала и его единственную дочь красавицу Ангару. Деды наших дедов вспоминали…

Тих и певуч голос бабушки Янжимы, проворны ее коричневые, в узлах вен руки… Кипит работа у старой и малой!

А в назначенный час, в полдень, Дулмадай, понукая Карюху, уже везла обед сеноуборщикам. По обочине дороги там и сям напряженными столбиками стояли суслики: чуть что — в нору! Жаворонок в небе висел как на ниточке: невидимая рука то поднимала его, то опускала по одной, строго вертикальной линии. Высоко, под белизной облаков, распластав крылья, парил коршун, высматривал добычу… Летали в горячем воздухе серебристые паутинки — первые предвестницы недалекой осени.

— Лапша-а еде-е-ет!.. — услышала Дулмадай озорной голос Гармы.

Он вывернулся из-за копны — черный от загара, с жесткими косичками отросших волос, — схватил Карюху под уздцы, повел…

— У, сколько песен и сказок наслушался здесь, — хвастался он. — Не то что ты — у своих чумазых горшков!

Она не завидовала Гарме — у каждого из них сейчас свое дело, и неизвестно еще — чье важнее! А потом же, не он — она с бабушкой Янжимой рядом! Но, конечно, столько народу на лугах, городские приехали, — интересно тут…

С шумом, остротами, шутками рассаживались люди под развесистыми березами. Долговязый студент в очках, одетый в синий тренировочный костюм, подмигнув другим, насмешливо поторопил Дулмадай:

— Ну, хозяйка, разливай свою знаменитую лапшу… толщиной в палец!

И захохотал.

Дулмадай не спеша открыла кухонный литров на двадцать термос, так же не спеша помешала содержимое половником, взяла в руки первую миску…

— О-о, с капустой… щи!

Когда ж Дулмадай объявила, что на второе будет поджарка с картофельным пюре — от дружного молодецкого «ура» студентов Карюха рванулась в сторону, горячие щи плеснулись Дулмадай на ногу… Хоть обожгло, защипало кожу — она и виду не показала, что больно: смеялась со всеми вместе. У всех хорошее настроение — у нее, тем более, лучше всех!

Игривые солнечные зайчики прыгали в стеклах очков долговязого парня — он притворно спрашивал у всех:

— Братцы, сегодня что — праздник?

— По календарю вроде бы нет…

— Не может быть! — И обращался к Дулмадай: — Сегодня, хозяйка, день танкистов? Нет? Химиков, моряков, хлеборобов? Тоже нет? А-а, понятно-с, сегодня, товарищи, день рождения нашего многоуважаемого бригадира Булада Харинаевича!

— Ха-ха-ха…

— Подвезло нам!

— Вкусно… добавку можно?

— Между прочим, — сказал бригадир, — я родился зимой. Это для сведения…

Он поднялся, подошел к Дулмадай, взял ее ручонку в свою ладонь, прикрыл другой ладонью, легонечко стиснул и так потряс…

— Тебе, дочка, и бабушке Янжиме передай — сегодня наше колхозное спасибо!..

Возвращалась Дулмадай в улус — играл для нее чудесный оркестр! Музыка, музыка… Она, чудилось, плыла отовсюду.

А потом догнал верхом Гарма, предложил искупаться.

Свернули к Ардаю, долго плескались в этом теплом и мелком — по колено — ручье.

— Твоего лохматого щенка наш Бимба взял, — сказала она Гарме.

— Да? — Он прыгал на одной ноге, вытряхивал из уха воду.

И хоть Гарма ясно услышал, что щенка взял Бимба и ей, подумать, этот щенок ни к чему, он, искоса взглянув на нес, быстро проговорил:

— А мне для тебя ничего не жалко!

Вскочил на своего Гнедого и помчался туда, к скирдам…

А для Дулмадай волшебный оркестр заиграл еще громче.

«СКАЖУ ПРАВДУ…»

Сколько веревочке ни виться, а конец когда-нибудь объявится. Однажды на рассвете отец не нашел коров в поле — расстроенный вернулся ни с чем.

— Там кругом следы подков, — мрачно сказал он матери. — А что, если в колхозе заметили потраву, заметили, что растет она изо дня в день, — да караульщика на ночь выслали? Караульщик и загнал наших коров, запер под замок… А? Вот позор-то на мою голову! И ведь предупреждал же тебя… Что теперь?

У матери по лицу тоже тревога пробежала, однако она постаралась по-своему успокоить отца:

— Сразу ж — загнали! Перепугался! Сейчас Дулмадай побежит, поищет… А у тебя чуть что — руки трясутся, душа как у зайца, в пятки уходит… Хуже бабы!

— Хуже, — закричал отец, — хуже! Это ты права! Люди уже глаза колют…

— Ты слушай больше!

— Уши не зажмешь… А вот сегодня как раз собрание, и если коров загнали — что на нем отвечу?! И ведь все ты, ты! Давай, давай, давай… а сколько ни давай — мало!.. На собрании, между прочим, секретарь райкома будет.

— Чем кричать — вместе с Дулмадай снова на поле сходи. Может, в овраге где…

— Некогда мне. С ветврачом в отару едем… Клещ у овец появился.

Тут взвилась мать:

— Отара-мытара! А если твоих собственных коров волки за ночь сожрали?!

— Было б лучше, — яростно сверкнул глазами отец и, выходя, так сильно хлопнул дверью, что со стены сорвалась рамка с фотографиями, а на своей кровати испуганно подскочил Бимба, тараща сонные непонимающие глаза.

Мать подняла рамку с пола. Стекло треснуло, разбежались по нему белые лучики. Особенно густо закрыли они любимый семейный фотоснимок: молодая мать Шаажан с грудной девочкой на руках и молодой отец Мархай, одетый в солдатскую гимнастерку без погон. Он тогда, после армии, учился в техникуме, Дулмадай знает, что в ту пору семья жила на маленькую отцовскую стипендию — оттого на фото отец и мать худющие, скуластые, в чем только душа держится… А она, Дулмадай, на этом снимке не больше зимней рукавицы!

Мать с сожалением провела кончиками пальцев по разбившемуся стеклу, посмотрела в окно, однако отца уже не было видно; сказала задумчиво — не Дулмадай, себе самой, скорее:

— Что это с ним последнее время? Не пойму…

В улусе — было слышно — мычали коровы. Пастух собирал стадо.

— Что ж ты, Дулмадай! — встрепенулась мать. — Беги, ищи… живей!

На улице прохладно — дует ветер с гор. Сизая дымка, как невесомый прозрачный полог, накрывает землю.

Надо взбежать на взгорок, спуститься вниз, и там, за кустами, расстилается пшеничное поле, а возле него клин овса… Где-то тут, в низине, паслись их коровы…

Нет, не видно их…

Сверху золотым дождем неожиданно брызнул солнечный свет. Как по команде, защебетали птицы. Новый день входил в силу.

Дулмадай подумала, что все меньше времени остается до школьных занятий. Бимбу снова увезут в интернат, начнутся дожди, потом снег… Она пойдет снова в школу. В школе хорошо — там всегда светло, чисто, весело, интересно. С учителем они поедут в соседние улусы — за новыми сказками…

Задумавшись, Дулмадай медленно брела вдоль кустарника, и, когда за ее спиной громко фыркнул конь, она от неожиданности ойкнула, метнулась в сторону.

— Не пугайся, — сказал ей Булад Харинаевич. — Коров ищешь?

Она, покраснев, наклонила голову.

— Не ищи. На конюшне коровы у старого Балдана…

Бригадир слез с коня, сильно потер ладонью надбровья, потряс головой — глаза у него были воспаленные, с красными прожилками, невыспавшиеся. Да и высыпается ли он когда-нибудь? Если только зимой… В страдное летнее время — с зари до темна в седле.

— Пойдем со мной, — сказал он.

Они вместе подошли к краю хлебного поля, и Дулмадай сразу же увидела, что все оно в плешинах, много пшеницы затоптано, по ней там и тут пролегли дорожки — стебли спутаны и поломаны… И всюду — коровьи лепешки. Не кабаны из леса приходили — это коровы!

Молча постояли и у овсяного поля. Та же печальная картина! У Дулмадай от стыда дыхание перехватило… Сквозь землю б провалиться.

Так же, ни слова не говоря друг другу, они возвращались отсюда. Булад Харинаевич вел за повод своего рыжего коня, а она тащилась следом за ним. Оглянувшись, бригадир спросил:

— Дома, дочка, кто?

— Баабай к чабанам уехал… мама.

Мать в этот час кормила свиней — заметила их поздно, когда они вошли во двор.

— Ревматизм замучил, поясницу не разогнуть, — запричитала она, проворно закрывая на засов дверь свинарника. — Какие еще мои годы, а здоровья совсем нет… Здравствуй, Булад Харинаевич. Согнуло вот всю…

— Давайте обойдемся без спектакля, — недобро усмехнулся бригадир. — Прекратите, пожалуйста, представление…

— Не своя боль — не жалит! — уже с вызовом сказала мать. — Тебе б самому такое представление! В детстве, в войну, началось у меня…

— Все мы помним войну…

— Моего отца тогда понапрасну осудили… за чужие проделки страдал. Мне ли забыть! Я…

— Не знаю, да и не об этом сейчас речь, — прервал Булад Харинаевич. — Я хочу…

— А ты не груби! — пошла в наступление мать, передразнила: — «Хочу»! Мало ли что ты хочешь! Не на колхозном дворе — на моем, однако… Не распоряжайся!

— Дочери бы постыдились… ребенок же, — заметил бригадир.

Нужно было б уйти, чтобы не видеть и не слышать все это, но словно чугунные стали у Дулмадай ноги — шагу не ступить. Мелкая противная дрожь колотила тело. «Как же так можно?» — думала она про мать. А перед глазами, не уходя, стояло только что виденное — загубленная пшеница на поле, ее колосья и тяжелые метелки овса, втоптанные копытами в землю… Скоро убирать — а это, считай, уже потеряно…

— Почему коров на поле пускаете? — Бригадир старался говорить спокойно, однако в голосе клокотал гнев. — Ваша корысть дорого обходится колхозу… Будете платить штраф… да-да! Сегодня, кстати, на собрании решили вопрос об излишках скота в личном пользовании… о нарушении существующих постановлений на этот счет… Целая животноводческая ферма на дому — оттого и в колхозе не работаете!

— Булад Харинаевич, все мы люди, понимать друг друга должны, — вкрадчиво сказала мать. — Зайдите в дом, обсудим…

— Обсудят сегодня вашего мужа на собрании. Хороший специалист, а до чего докатился!

— Мы виноваты, не спорю, что недосмотрели за коровами. Дочка, видно, плохо ворота вечером закрыла… Я не проверила, на дочку понадеялась…

— Нет, — тихо сказала Дулмадай, но самой ей в этот момент казалось, что ее голос слышен всей земле, такой он громкий, а слова трудные и у нее не хватит на них сил; она торопилась высказаться: — Нет… я скажу правду! Наши коровы каждую ночь бывают на поле…

— Прикуси язык!

Лицо матери перекошено испугом и яростью.

Дулмадай видит ее раскрытый рот, но будто оглохла — ничего не слышит…

Растерянно топчется Булад Харинаевич.

И Дулмадай срывается с места — бежать! Куда — все равно…

Будылья колючего бурьяна хватают ее за платье, царапают лицо, руки, жжет крапива, никак не выбраться из этих проклятых зарослей, а сзади, как камни в спину, — жестокие слова… Чем дальше — тем слабее, неразличимее они…

ОТЕЦ

Конечно, когда бабушка живет за сотню верст от Улянгиртуя, до нее добежать трудно.

Кто знает, сколько бы несчастная, опухшая от слез Дулмадай лежала в желтом камыше у ручья Ардай, — не наткнись на нее там Гарма.

И не случайно это было.

Не меньше трех часов Гарма ходил, как следопыт, возле улуса, облазил все овражки и близкие кусты, в пустующие классы школы заглянул — искал ее, Дулмадай. Такое задание — найти — дал ему Булад Харинаевич. Бригадир лишь торопливо сказал Гарме, что Дулмадай крепко обидели дома — пусть он отведет ее к бабушке Янжиме.

И вот они сидят рядом: Дулмадай молчит, почесывает, морщась, волдыри на обожженных крапивой ногах; он, Гарма, кидает камешки в воду. Солнце уже высоко, осторожно посвистывают суслики за спиной, где-то неподалеку, на лугах, рокочет трактор, по чистому небу пролег рваный белый след от реактивного самолета… Золотые зайчики скачут по мутноватой воде ручья — в них-то и старается попасть Гарма…

— Выкупаемся?

Дулмадай не отвечает.

— Есть хочешь?

Она пожимает плечами.

Гарма решительно говорит:

— Живи с нами, Дулмадай!

Наклонив голову, ковыряя пальцем песок, заканчивает уже тише:

— Будешь мне сестрой.

И смотрит в небо — долго-долго, боясь встретиться глазами с Дулмадай.

Серебристый самолет прочертил на небе новую полосу.

Молчание тяготит Гарму, и он говорит:

— Летчиком тоже хорошо быть, но я звероловом стану. Ты видела кино про тигров… как ловят их?

Подумав, добавляет:

— А женщины бывают дрессировщицами. Я поймаю — ты, пожалуйста, дрессируй на здоровье…

«Нельзя мне теперь домой. — Эта мысль неотступно давит Дулмадай, страх в душе, нет успокоения. — Нельзя… как же быть?!»

Мать не простит.

У Булада Харинаевича свои дела…

Отец?

Она силится представить, как же поступит отец, что скажет ей, но лицо отца ускользает, уходит от нее, кружится в суматошной пляске оранжевых, синих, зеленых, багровых, черных пятен… Это резкий солнечный свет в глаза — и она жмурит их, жмурит так, что больно векам, стучат острые молоточки в висках, мокреют щеки. Нужно зубы стиснуть… Что-то говорит Гарма, быстро, горячо, однако до нее не доходит смысл его слов — она все же кивает в ответ, даже пробует улыбнуться.

А потом Дулмадай идет вслед за Гармой — вернее, он тащит ее за руку, а она равнодушно подчиняется. В доме ласково разговаривает с ней бабушка Янжима, они обедают втроем, затем Гарма читает вслух из «Гэсэра»[18].

И Дулмадай, свернувшись калачиком на шубе дедушки Балдана, брошенной поверх сундука, проваливается в сон, будто в тягучую, слабо освещенную звездами ночь…

Просыпается она оттого, что кто-то осторожно трясет ее за плечо. В неярком свете лампы качается перед ней лицо отца. Дулмадай, сжавшись, снова закрывает глаза. Но отец настойчив: вставай!

Когда они вышли на улицу — огни в домах были редки, люди спали. Осталось в памяти, как бабушка Янжима сердито упрашивала отца, чтобы тот не забирал Дулмадай, пусть ночует у них… Злым волчонком смотрел на ее отца Гарма. Он настоящий товарищ, она так думала и раньше, а теперь знает наверняка.

Отец шагает тяжело, земля будто вздыхает под его сапогами, а может, это он сам вздыхает… Дулмадай зябко — со стороны гор тянется влажная прохлада, оттуда, зарождаясь, наплывают клубы белесого тумана.

Овраг, за ним — тропинка через заросли бурьяна, непонятные тревожные шорохи в них, и вот он, дом… Отец, привалившись плечом к ограде, набил трубку, закурил.

— Я не пойду туда, — шепчет Дулмадай.

В трубке отца слабо потрескивает табак.

— Ладно, побудь тут, — наконец говорит он. Снял с себя пиджак, набросил ей на плечи. От пиджака пахнет дымом, овечьей шерстью, сухой травой…

Долго стучит отец в дверь. Наконец там, внутри, мать засветила лампу, открыла ему… Дулмадай осталась в темноте одна, маленькая, как мышонок, — юркнуть бы куда-нибудь, забиться в норку! Боязливо прижалась к стене — все-таки свет из окна сеется, голоса слышны… не одна!

Голос матери, голое отца…

— Ты, Мархай, слышал… известно тебе, что твоя глупая дочь вытворила?

— А ты улеглась на боковую, когда ребенка дома нет… это как?

— Я ее на порог не пущу!

Молчание.

У Дулмадай зуб на зуб не попадает. Кутается в отцовский пиджак, с головой им укрылась, лишь ноги все равно голые… Во дворе Барс рычит, что-то учуял. Какой-нибудь зверек мимо прошмыгнул.

Сколько же быть ей на улице? А в дом — разве можно ей туда?! Нет, нет!..

И как это, оказывается, страшно — во тьме, посреди большой земли, одной…

Снова через стену пробиваются к ней голоса… Дулмадай вертит головой, прижимает ладошки к ушам, однако голос матери пронзителен, и, слабый тут, на улице, он все же, подобно назойливому комариному писку, неотступен, от него не защитишься. Мать кричит, что вся ее жизнь пошла кувырком, молодость загублена, с утра до вечерней зари она в работе, вечно подол в навозе, и никто спасибо не скажет, а от мужа только и слышно: колхоз, колхоз, колхоз! Что в колхозе — медом каждый день кормят, тарасуном вдоволь поят?.. Слава богу, ее заботами у них в доме есть что выпить: наливай и пей! Есть что покушать: садись и ешь!..

— Кусок стал поперек горла вставать, — раздраженно бросил отец.

— Во-он, ка-а-ак!..

Залаял Барс — злобно, требовательно. Он тоже слышит голоса за стеной, чувствует, что там, у людей, в доме, неладно, плохо — он тоже начал тревожиться… Дулмадай вдруг подумала, что в их семье, сколько помнит она, редко смеются, веселятся — отец и мать всегда озабоченные, меж собой говорят мало, ругаются часто. Мать когда и смеется — это с Бимбой, лаская его. Или когда еще приезжают в поздний час вести из аймачного центра.

Слышит Дулмадай — отец матери отвечает. Хоть громко, но спокойно произносит слова, редко… Скажет, после подумает, так ли сказал, и лишь затем начинает новую фразу. Он никогда так с матерью не разговаривал. Мать умеет его оборвать — а тут молчит. И о чем это он?

Не все понимает Дулмадай, но то, что удается услышать ей, пугливо сжимает ее маленькое сердце. Нет, не прежний страх в нем… Скорее, изумление и невольный восторг! А пугливость — это Дулмадай просто не верит, что так может быть…

Отец говорит матери, что сегодня на собрании он сказал людям, что сам видит — заблудился, не вдаль смотрит, а под ноги себе. Еще он сказал всем, что знает — достоин осуждения, однако пусть верят ему: будет работать на совесть и никто никогда не сможет больше ни в чем его упрекнуть. Он просит доверить ему должность старшего чабана в дальней отаре: там низкий приплод, значительный отсев молодняка, там, как нигде, пригодится его образование. Чабанское зимовье, кошары — за тридцать километров отсюда, у подножия гор. Надо семьей переезжать туда…

Такого неистового крика и таких проклятий Дулмадай еще никогда не слышала — даже от матери.

— Катись… никуда не поеду!

— Я это хотел узнать от тебя…

— Знай — ни-ку-да!..

Как только не обзывала она отца.

Дулмадай отбежала от дома, бросилась на землю, уткнулась в нее лицом. Какая горячая земля! И сильный ветер с гор…

Она не уловила, как хлопнула дверь; и отец какое-то время стоял на крыльце, всматриваясь в темноту, потом окликнул:

— Дочка!

Голос у него был глухой, хриплый.

Дулмадай подбежала, он взял ее за руку, и они пошли от дома — той же тропинкой, проложенной к улусу через джунгли чертополоха и крапивы.

Дулмадай показалось, что слышит плач. А еще показалось, что плач Бимбы сплетается с плачем его Дружка. Она приостановилась, и отец, повинуясь движению ее руки, тоже на какой-то миг замер.

— Бимба это, — сказала Дулмадай, закусив губу.

— Ветер это, — дрогнувшим голосом возразил отец.

Помолчав, добавил:

— Не на край же света уходим…

И они пошли дальше.

На востоке прорезалась тонкая, как льдинка, полоска, за ней, белея, другая, близился рассвет…

ЗОВ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

Отсеялись — и теперь ждали, чтоб вдоволь напоили землю дожди. Но неделя прошла, другая к концу, холодные дни сменились теплыми, а небо оставалось сухим. И стоило из-за горных хребтов подуть вольному ветру — поля застилала пыльная удушливая мгла, она вихрилась, гасила солнечный свет — и гасли встревоженные глаза у людей: не быть добрым всходам… Неужто снова засуха?

А где-то на севере — там, за хребтами — глухо рокотал ночами гром, подолгу висели видимые издали синие дождевые завесы над таежными просторами, да и всюду по округе — где затяжные, где стремительные — прошумели ливни. Упрямо обходили они только долину Халюты, словно из-за чего-то рассердились на нее небесные силы.

Так хорошо — в самые лучшие сроки, всюду качественно, не в пример прошлым годам — провели сев, так нынче постарались — и на́ тебе! А ведь и прошлая весна была худой, скудной на влагу, даже на заливных лугах к июню земля гулко трескалась от зноя, рвала корни трав, и травы желтели, не достигнув цветенья, — оттого-то уже осенью пришлось просить для скота солому в районах соседней области… Или повторится это?

Пытали стариков: что вы-то скажете?

Те или уходили от прямого ответа, или неуверенно советовали обождать еще с неделю — для окончательной ясности… По примете — поскольку зима выдалась на удивленье многоснежной — лето обещало быть дождливым. Может, сейчас, по весне, лишь заминка случилась, еще обойдется все?

И однажды душной ночью, когда в домах Халюты не светилось ни единого огонька, селение забылось тяжелым сном, — забарабанил по крышам долгожданный дождь. Спорый, теплый, веселый! И будто облегченным, радостным стоном отозвалась на него затомившаяся земля… И многие люди, соскакивая с постелей, раздетыми, в исподнем, выбегали на улицу, ловили мягкую чудесную воду в шершавые мозолистые ладони, подносили ее ко рту, пили с той же нетерпеливой охотой, как пила ее земля; и сосед через забор кричал соседу, словно о чуде:

— Дождь! Дождь!

А он так же споро лил и утром.

Мужики — в брезентовых плащах с поднятыми капюшонами, обутые в резиновые сапоги — сбивались в оживленные компании и торопливо спешили на сельскую площадь. Не доходя до колхозной конторы, сворачивали к высокому крыльцу, увенчанному облезлой жестяной вывеской: «Магазин».

Вот одна из таких мужских групп — с мокрыми довольными лицами, на которых, впрочем, можно было уловить и нетерпенье, и проявление других сложных чувств, как, например, азарт надежды, какую-то особенную непреклонность, — с шумом ввалилась в тесное магазинное помещение, и рослый парень, предводительствующий, скорее всего, в этой компании, сердечно сказал продавщице, женщине не старой, но и не так уж молодой:

— Вот и дождичек, чтоб ему не кончаться! А мы — во́ сколько нас — все к тебе… понимаешь?

И щелкнул себя по горлу, показал пять растопыренных пальцев.

— Нет, без денег не отпущу, — возразила продавщица, которая действительно все «понимала». — Мало ли что дождь! Вы, что ли, воду на небо качали, ваша, что ли, вода оттуда льется! Разбежались, однако…

И продолжала — голосом звонким, язвительным, таким, что бывает часто у магазинных работников, сознающих свою власть над «толпой»:

— Пожалеешь, отпустишь в долг, а потом расхлебывай ругань ваших жен. Что́ — разве не так? И какие вы, спрашивается, мужики, если не имеете ничего в кармане? Стыд и срам. Да по мне мужик — это… это…

Она так и не нашла нужного слова и закончила со вздохом:

— Чтоб уж мужик так мужик… ясно?

Просители униженно молчали. С их плащей на пол стекала вода.

Рослый парень буркнул:

— Чего, в самом деле… свои, не подведем. А разошлась… А у меня и жены нет: сам беру — сам плачу. Ну!

— Ладно уж, — улыбнулась продавщица, и голос ее подобрел. — Так и быть — в последний раз. Но вы тоже меня не забывайте. Сено, солома… У меня коровка, овечки, а воз сама, этими вот руками, а вы, черти, на тракторах… Помогли бы слабой женщине…

— Как не помочь! — вразнобой, снова в оживлении, заговорили мужики. — Да это мы всегда… И не беспокойся! Любой — только свистни… Иль не сделаем, ребята? Да чего хошь!..

Под такие бодрые возгласы хозяйка магазина выдала каждому по бутылке, пофамильно записав должок в замызганную толстую тетрадку, и обрадованные удачным завершением дела приятели торопливо вывалились за порог.

А небо все плотнее затягивали серые тучи, все мягче, набухая, делалась земля, черным дегтем расползались дороги. С шумом и визгом шлепали по лужам ребятишки, и женщины набирали воду в тазы, ведра: самая лучшая вода для мытья головы — дождевая!

2

Еще до дождя, в ночь, из города к себе в Халюту выехал на ЗИЛе Баша Манхаев. Можно было бы, конечно, переночевать в городе, да он днем, пока дожидался на складе получения груза, поспал в кабине — и больше не требовалось… А чего зря время терять? Дождь настиг его, когда он свернул с тракта на «свою», ведущую в улус дорогу — грунтовую, в колдобинах и ямах. Тут уж пришлось глядеть в оба, крепко держать руль, и так кидало, заносило машину — всю сонливость, если и была она, мигом из него выбило. Опасливо думал он, как там, у моста, при въезде в Халюту… Ни осенью, ни сейчас, по весне, так ведь и не завезли туда гравий, не подправили расползшуюся, избитую колесами и гусеницами насыпь. Влетишь, как в трясину!

Дождевые струи густо заливали лобовое стекло, «дворники» не справлялись сгонять их… И когда Баша подъехал к деревянному мосту — увидел: бегут с насыпи мутные ручьи, и вся она — ни дать ни взять — болото! Сплошная грязная вода да черные кочки над ней… Маленькая, всегда тихая речушка, принимая в себя дождь, кипела, ходили по ней белые пузыри.

По ту сторону речушки, совсем недалеко, сквозь дождевую пелену слабо проступали крайние халютинские дома. Давно рассвело, да какая видимость, когда вот так льет…

Баша выпрыгнул из кабины, и густое месиво с чавканьем обжало сапоги. Он, разминаясь, разгоняя кровь, сделал руками несколько резких движений. Потом долго смотрел на разжиженную насыпь, на маслянисто поблескивающий настил моста. Прикидывал… Шоферская память подсказывала, как до этого — по сухому-то — пролегала колея, где какой бугорок и выступ.

Поглядел бы в этот момент кто-нибудь из знакомых на него — подивился бы: какое красивое, в напряжении, стало лицо у человека — даже всегда обвислые щеки и мясистые губы словно подобрались, и в сузившихся глазах будто нетерпение поединка… Ну, — кто кого?!

На скорости — лихо, красиво и безошибочно — влетел ЗИЛ на мост, тот, прогибаясь, охнул под ним и не успел распрямиться, как машина, соскочив с настила, врезавшись в грязную жижу, стремительно развернулась и зависла задним правым колесом над насыпью. Это размокший грунт, не выдержав, целым пластом ушел вниз, под откос. Тут же стал оседать в трясину «передок» грузовика, и Баша, матерясь, выключил двигатель. Хоть «передком» в грязь зарылся, а то мог бы под мост скатиться… Стоял бы, как… как это… как свечка, торчком! Буфером в небо!

Проклиная шоферскую житуху, Баша побрел к домам. На машину не оглянулся. Не себя — ее винил. На какое-то мгновенье, на секунду или меньше, не подчинилась она, и колесо оказалось в воздухе… Уж он-то не ошибся бы — это она, машина… И где? Считай, у ворот собственного подворья! У людей воскресенье, а он… И все председатель! В субботу в дальний рейс отправил. Дачу под городом строит — вот и повез он, Баша, с колхозной пилорамы доски на эту дачу. Под видом, что там, в городе, надо срочно «сантехнику» получить — тройники, обтяжные муфты, другие железяки. А кому с тобой, приезжим, в субботу возиться охота? Кладовщик разговаривать не хотел, пять часов продержал, пока все выдал. А вот ведь надо же — так глупо у моста втюхаться! Одно остается — трактором выволакивать.

Баша толкнулся в дверь крайнего дома, но там лишь дед Дамдин одиноко сидел за кухонным столом, оттачивал на бруске нож, — и младшего сына его, тракториста Хара-Вана, не было. По словам старика, парень как проснулся — так и ушел неизвестно куда.

— Вон дождь-то, — сказал старик, кивнув за окно. Ему, видно, хотелось поговорить. — Льет себе…

— Льет, — проронил сквозь зубы Баша, чувствуя, как тяжело липнет к телу намокшая одежда; и, не желая вступать в беседу, поспешил выскочить наружу.

Он заходил еще в несколько домов — туда, где жили механизаторы, но ни одного из них так и не застал. Но зато сказали ему, что мужики из тракторной бригады сидят у дедушки Зуры — «обмывают дождь». Ничего не оставалось, как идти по указанному адресу…

Тащился в конец улицы — и негодовал: черт бы побрал этих пьянчужек, захлебнулись бы сивухой! Окончание посевной отмечали — мало им. Теперь другой повод — дождь… Деньгам счета не знают… Вот какая сытая жизнь пошла: не о куске хлеба думают — о поллитре! И нашли где табуниться, у этого краснобая, у этого болтуна Зуры…

И еще на подходе к маленькому домику дедушки Зуры, с дороги, услышал, как звенят в нем от громких голосов и дружного смеха стекла. А вошел — клубы густого папиросного дыма ударили в лицо. И никто сразу не заметил, что появился в комнате любимец председателя — сам Баша Манхаев… Привалившись плечом к дверному косяку, он молча смотрел на веселившуюся компанию.

Душой ее был сам хозяин дома — низенький, сухощавый, не по возрасту подвижный дедушка Зура, — и это он, задирая аккуратно расчесанную козью бородку, говорил что-то забавное, так, что его слова тут же перекрывались взрывами хохота, и юркие, цепкие глазенки старика, все, казалось, подмечающие, живо бегали по слушателям, будто удостоверялся он: всем ли весело, метко ли сказано, дошло ли?!

Баша уже слышал слова, улавливал нить разговора… Впрочем, какая могла быть «нить» при хмельной бестолковщине!

Вот кто-то из сидевших за столом сказал:

— Дедушка Зура, а дед, слышь, ваш барометр того… маху дает, заржавел!

— Ха-ха-ха…

— Э нет, паря, — бойко отозвался старик, — знаешь, как у плуга: чем больше он в работе, тем сильнее лемех блестит!

В ответ снова:

— Ха-ха-ха… Во дает! Хи-хи-хи…

И подковырка деду:

— А с дождем-то ты ошибся — не предсказал!

— А кто виноват — знаете? — не сдавался дед Зура, хитро щуря свои острые глазки.

— Радио! Не ту сводку передало…

— Не! Виноваты акамедики. Чересчур их развелось… Они виноваты!

— Не акамедики, дед, а академики, — поправил Хара-Ван, самый молодой из всех.

— Кошку как ни назови — кошкой остается, так и тут, с акамедиками этими, — не уступил Хара-Вану старик. — А чего они творят, почему вина на них? Чего задумались? Скажу! Это ихние ракеты все небо просверлили. Небо наше сделалось подобно решету в дырках. А ведь над нашим небом есть еще другое — оттуда и дует дурной ветер. Он гонит полагающиеся нам тучи вдаль, в чужие края — и, стало быть, нет поэтому вовремя дождей, редкие они теперь. То ли будут, то ли нет!

И дедушка Зура обвел всех торжествующе-победным взглядом: вот оно, объяснение!

— Не может быть этого, — насупившись, возразил Хара-Ван. — Вы говорите, дедушка, да не завирайтесь. Как им небо над нашей головой потревожить?

Старик лишь на миг призадумался — и опять зачастил словами:

— О, чему в школе-то вас учат? Хоть бы тогда газеты читали… Тыща-другая километров — это разве ныне расстояние? Для ваших тракторов — само собой, а для ракет? Один миг! Вот такая ракета, наверное, перед весной пролетела над нашей Халютой, пробуравила небо. Из этой огромной дыры как раз и дули бешеные ветры, гнали от нас дождевые тучи… Как тут предскажешь, быть дождю иль нет? Сама наука не знает, радио неверные прогнозы передает…

— А дождь пошел, да какой, — не унимался Хара-Ван. — Чем объясните?

Остальные уже не смеялись — с любопытством слушали.

— Ничего особенного, — ответил дедушка Зура. — Проклятое отверстие наконец-то закупорилось… затянулось… как рана затягивается! И наши тучи приползли в свое родное поднебесье. Что им чужая сторона — своя есть!

Тут снова грохнул хохот. Ну и старик: пойми у него, где правда, а где шутка!

А Хара-Ван посчитал себя уязвленным. Как-никак он с десятиклассным образованием, Зура недаром школой его кольнул, — и уступить? Он досадливо потер свою бугристую шею, на его пунцовых, разгоряченных выпивкой щеках проступили желваки, — и, помедлив, сказал с пренебрежением:

— Вы, дед, известный юморист, я не спорю, однако во всяком деле правда бывает. Почему все-таки дожди реже, чем когда-то, идут? Виной тому… — Он передразнил старика, придав своему басовитому голосу старческую, дребезжащую интонацию. — …не акамедики верхом на ракетах… не дыры в атмосфере… а вот что! — и ткнул рукой по направлению окна. — Искусственное море! Да-да. Вы все рады: океан воды получили… А он нашу главную воду отнимает — оросительную, с небес!

— При чем тут море? — дед Зура не желал сдаваться, и в таком случае спор начинал приобретать серьезный характер. — Море должно притягивать к себе влагу… Говорю ж, газеты читай!

— Должно, должно, — опять подделываясь под стариковский голос, передразнил Хара-Ван. — А в действительности оно отталкивает от себя влагу. Искусственные моря хороши, может, где-нибудь в Средней Азии, на юге, где вода не замерзает. А у нас что? На зиму море покрывается двухметровой толщей льда. По весне лед исчезает. Но думаете, он весь тает? Как бы не так! Толстыми глыбами оседает на дне, лежит себе там все лето. И поток холодного воздуха с морского дна отталкивает теплую воздушную массу. Вот вам и научное объяснение, а не пустая брехня…

Высказавшись, Хара-Ван обвел всех высокомерным взглядом знатока: что́ — дальше потягаемся? С кем теперь? И кто так, как он, может сказать красиво, не хуже любого лектора?

И дед Зура слегка смутился. Однако нашелся:

— Ты на дно моря опускался — да?

— Чего я там забыл!

— А пустомелишь…

— Хотя вы преклонного возраста человек, а выражения выбирайте, — и парень пристукнул кулаком по столу, так что посуда жалобно затренькала. Всем было известно, что во хмелю Хара-Ван капризный, любит задираться, «выяснять отношения». И сейчас он — уже не к старику, ко всем обращаясь — с вызовом сказал: — А кто не верит — с тем и на дно могу опуститься. Только вдвоем. Носом в льдину там ткну!

— Верим, верим, — и дед Зура с деланным добродушием похлопал Хара-Вана по могучей спине: — Ты, паря, не только мастак в кулачном бою, ты у нас в Халюте как Ломоносов. Истинный бог! Еще люди услышат про тебя…

Напряжение спало, мужчины задвигали табуретками. И тут наконец заметили застывшего в дверном проеме Башу, — раздались голоса:

— Проходи!.. Окоченел, что ли!.. А ну подвинься, ребята, дадим место…

— Нет, друзья, нет, в другой раз, — стал отнекиваться Баша. — Я за рулем.

— Где ж машина? — подозрительно спросил Хара-Ван. — Мотора не слыхали. Темнишь, дядя!

— А-а, — Баша рукой махнул. — Засел я у моста…

— До утра с машиной ничего не сделается, а на дворе дождь… садись! — И один из механизаторов постучал ладонью по свободному табурету. Видя же, что Баша не собирается пройти к столу, не хочет присоединиться к их компании, проронил с усмешкой: — Небось все шныряешь, ищешь, что к рукам прилипло бы, и в воскресенье покоя тебе нет… И, гляди-ка, брезгует с нами…

— Не мели чепуху, — сердито оборвал его Баша. — Я из рейса, за грузом ездил. Язык без костей… так, что ли? Но прикуси его, чем свою глупость всем показывать. Как это я машину могу бросить, на водку ее променяю? Машина — не трактор…

— Это ты о чем? На что намекаешь?

— На то самое, — и Баша, в котором все клокотало, но и понимал он, что спорить с подвыпившим человеком безрассудно, поманил рукой Хара-Вана. — Пойдем со мной…

— Куда?

— Вытащишь меня на своем «Беларуси».

— В дождь?!

— И что?

— А то, — и Хара-Ван подмигнул приятелям. — Трактор — не машина, он дождя боится. А потом, дядя, сам рассуди: ты за рулем — пить не хочешь, а я, ты видишь, выпил — меня сам за руль сажаешь. Недоумков ищешь, да? Силен!

И снова этот дурацкий, подогретый водкой смех… Как жеребцы: го-го-го!.. Баша злобно толкнул дверь — и выскочил на улицу. Успел лишь услышать, как дед Зура сказал: «А помогли бы, мужики…» Но ему что-то ответили — и опять: го-го-го… ха-ха-ха!..

Не разбирая дороги, по лужам, шагал Баша к своему дому. И вдруг ощутил что-то вроде зависти к тем, кто находится в эти минуты там, в насквозь прокуренном домишке деда Зуры, за столом, на котором и закуски-то толком не было — хлеб, соль, холодная картошка… Зависть подавляла то яростное, мстительное, с чем ушел он оттуда. Ведь вот все они, трудяги, пахари, воспользовавшись дождливым днем, радостью такой, что теперь-то зазеленеют всходы, — отводят душу в товарищеском сидении-застолье, в бестолковых, но приятных им разговорах, есть для них воскресенье, сидят себе, гуляют! И если поцапаются — тут же помирятся. Его зазывали: присоединяйся! И почему бы не выпить под барабанящий по крыше весенний дождь, не выговориться, не повеселиться? Но вот у него всегда не так, как у других. Всем сегодня можно — ему нельзя. У всех отдых — у него машина запрокинулась в грязи… Да встала поперек — другим не проехать. Как оставишь? А они гуляют… И не подступись! У-ух, распустился народ, как еще распустился…

И опять вздымалась в груди утихшая было волна ярости… Теплые дождевые струи били по лицу, застилали глаза, а он думал, как бы при случае отомстить каждому, особенно этому сопляку, Хара-Вану. Ишь, не петух — петушок еще, а норовит клюнуть больно, в самое-самое… И возьми-ка их голыми руками, когда сам председатель перед механизаторами заискивает. «Наш колхозный рабочий класс! Механизатор — ведущая профессия на селе!» Из доклада в доклад одно и то же… Из-за боязни, что вот такой, как Хара-Ван, бросит трактор в борозде, уйдет, допустим, в леспромхоз или отправится на БАМ, тайгу корчевать, — это же рядом, рукой подать, — кого тогда посадишь на голубенький «Беларусь», не очень-то молодые в селе задерживаются, не густо ныне людей в колхозе. А только перед севом три новых трактора получили, в том числе и мощный «Кировец». Зверь на колесах! Говорят, что инженер обещал Хара-Вана на него посадить…

Баша хотел сплюнуть, но уже стоял он перед своими резными воротами — и как-то не к месту был бы этот плевок, воздержался он…

Дуулга сразу почувствовала, что муж вернулся из города не в духе, и, ни о чем не спрашивая, подала ему белье — переодеться в сухое, поставила на стол большую миску дымящегося мясного супа. Терпеливо выжидала, когда он заговорит… Но Баша ел рассеянно, погруженный в свои мысли, и Дуулга, потоптавшись возле, тихо сказала:

— Слух прошел, что Дондок, сын Митрохина, из армии вернулся. Значит, не сегодня-завтра нашего Ильтона отпустят. А?

— Не раньше осени, такой порядок, — ответил муж. — А ты тоже… слышала звон! Дондок еще когда вернулся? По снегу. Только здесь, в Халюте, не показывался. Люди лукавые ныне, шуруют по своим планам — как лучше… Он, Дондок, демобилизовавшись, в городе остался, на заводе.

— Во-он как, — удивилась Дуулга. — Здесь у него свой дом, а в городе чего? Будет в ногах у чужих людей путаться… Ах, скорее бы наш сыночек объявился!

Из-под нависших густых бровей Баша метнул тяжелый взгляд на жену, хотел что-то сердитое сказать, но во рту у него оказался жилистый мясной кусок, пришлось его тщательно разжевывать и, пока он справился с ним — как будто бы и успокоился; проговорил твердо, однако и благодушно:

— Ильтон погостит, отдохнет, — и тоже уедет отсюда. Поняла? Только не болтай никому, не дразни людей…

— Да ты что, отец?! — Дуулга руками всплеснула. — Это как тебя понимать?

— Я его тоже на завод устрою, у меня имеются в городе нужные люди…

Баша, сыто икая, поглаживал живот. А Дуулга чуть не кричала:

— Это чего ж ты, Баша, задумал? Сына от дома, от нас оторвать? По чужим углам чтоб скитался? А это все кому?

— От него не уйдет. Я для чего «Жигули» купил? И сам к нему всегда съезжу, и отвезу что надо. — Добавил примирительно: — И тебя в город прокачу, повидаешься…

— Чем те ему там лучше будет?

— Всем, — отрезал Баша. Всплыло вдруг перед ним красное, с вызывающей ухмылкой лицо Хара-Вана, и он повторил с нажимом: — Всем! А тут что — со скуки пьянствовать? Знаем таких!

— С чего же, однако, наш Ильтон запивать станет? Работы ли у него не будет, бездомный, что ли! — не унималась Дуулга. — А кто хочет, и в городе запьет, вон там сколько ресторанов да закусочных всяких…

— Ты еще мало что, женщина, видала, — Баша наставительно палец поднял. — Ты с мое поездила бы, посмотрела — умнее бы обо всем судила. Неужели для бойкого парня ничего лучше колхоза нет? В городе пыль не глотать, и дождь идет или не идет, будет урожай или не будет — какое горожанину дело? У него хлеб не на поле растет, а круглый год в магазине!

Баша даже рассмеялся, довольный тем, как ловко сказал… Но Дуулга, кажется, не Собиралась уступать, еще сильнее распалялась:

— А в магазинах все задаром дают? Что заработаешь — то и полопаешь… не так ли?! И правильно наш парторг вчера говорил…

— Что он еще говорил?

— А то! Мы работали — он пришел… Что это, дескать, получается такое, женщины, что ваши дети бегут из родного села, и когда это, дескать, буряты со своей отчей земли разбегались… Вот он что говорил! Не правильно разве?

— Хитер, стервец!

— У тебя все хитрецы, обманщики — один ты хороший…

— Говори да не заговаривайся!

— А что!..

— Давай вот председателя возьмем. Слышала ль, чтоб я худое слово о нем вымолвил? И не услышишь. Солидный человек, настоящий руководитель, не мелочится, колхоз наш из долгов вывел, на ноги крепко поставил… А твой парторг, сын Хундана? Мальчишка!

— Он наш, местный. Ему за Халюту больно… А Мэтэп Урбанович пришлый. Сегодня здесь, а завтра в город переберется. Еще, погоди, сам его скоро перевозить будешь… Или сейчас мало по его делам в город ездишь?

— Прикуси язык.

— Не я — другие это же самое скажут…

— Хватит, — Баша отпихнул от себя миску, встал со стула. «Ну и денек задался, — подумал, — со всех сторон…» Следовало бы после рейса да плотного обеда вздремнуть часок-другой, под монотонный шум дождя… Но вот, проклятье, машина!.. И воспоминание о ней, когда представил к тому же, что она еще глубже осела в грязном месиве, — подножки, поди, залило, не ступить на них, дверцу не откроешь, — окончательно вернуло его в прежнее раздраженное состояние. И жена со своим нытьем, гляди-ка, разошлась-разгуделась… Дай им, бабам, волю, — под юбку посадят! Тут тоже вожжи не отпускай, держи туго… И Баша постарался последнее слово оставить за собой:

— Значит, с сегодняшнего дня запомни: судьбу сына буду решать так, как наметил. Я! Сам!

Дуулга пожала плечами — и невозможно было понять, согласилась ли, нет… После же минутного молчания спросила:

— А дочери как? С ними что? Их будущее тебя не беспокоит?

— Почему? — Теперь уже Баша пожал плечами. — Но счастье девушек, известно, в чужом дому… Иль они у нас хуже других — не выдадим замуж?

— А тут, в своем дому, останутся два сыча — ты да я?

— Оглохла? Я сказал хватит?! — У Баши гневно раздувались ноздри приплюснутого носа. — Понадобится — и тебя отделю. Живи одна!

У Дуулги неуступчивость во всем — во взгляде, в том, как, подбоченясь, стояла перед ним… Вымолвила с презрением:

— Как бы, смотри, мы с детьми тебя не отделили!

И, повернувшись спиной, пошла она в другую комнату… Баша хотел запустить ей вслед миской, но заскрипела дверь — влетел соседский мальчонка. Затараторил:

— Ахай, надо везти молоко на молокозавод, а тракторист с прицепом проехать не может. Ваша машина мост загородила. Он послал за вами, ахай…

— Иль не все трактористы в загуле? — пробурчал Баша. Приказал мальцу: — Беги, пусть он прицеп на лужку оставит, будем машину тросом тянуть…

Натянул ватник, нахлобучил кепку — и поспешил на улицу, к своему застрявшему ЗИЛу.

Дождь моросил. Тучи, словно с облегчением освободившись от тяжелого груза, поднимались вверх и, уже плоские, на глазах светлеющие, медленно уплывали к горам, к зубчатым вершинам пересекающихся хребтов. Но на смену им издали шли другие — фиолетово-черные, низко опускавшиеся к земле, так низко, что опасливо сгибались за околицей тонкие вершинки халютинских сосен.

3

Трое суток лил тот дождь — и после него черные поля обрели зеленый цвет, а на лугах стала быстро подниматься и густеть трава.

Из дальних бригад свозили в ремонтные мастерские тракторные и конные косилки, грабли, волокуши и всякий инвентарь, который мог понадобиться на сеноуборке. Что-то, особенно с крупными — «механическими» — неполадками, попадало непосредственно в сами мастерские, оборудованные станками, а многое скапливалось у кузницы, расположенной тут же, рядом, откуда еще на зорьке, будя округу, катилось вдаль гулкое эхо от ударов молота по наковальне, по горячему железу…

Здесь при двух помощниках хозяйничает кузнец Ермоон Дарбеев, за глаза прозываемый Колодезным Журавлем — из-за высокого своего роста.

Впрочем, слово «скапливалось» не очень-то к месту… Ермоон как раз не терпит, чтобы требующий ремонта инвентарь надолго оседал возле кузни. Потому и начинает он работу по холодку, на рассвете, и подручные у него покоя не знают. Ермоон их никогда окриками не подстегивает — они сами поневоле вынуждены приноравливаться к тому рабочему ритму, что он задает: как пошел молотом стучать — забудь оглядываться по сторонам, почесываться… Увидит же, что с помощников пот градом, скажет: «Еще чуток, ребятки, самую малость — и отдохнем», но этот «чуток» для обнадеженных близким перекуром парней затягивается еще на полтора-два беспрерывных часа…

Такой он, кузнец Ермоон. А при этом беспокойстве за дело по натуре он из добродушных, спокойно-покладистых. Никто из земляков, пожалуй, никогда не слышал из его уст грубого ругательства, не видел, чтобы он по какой-то там даже самой серьезной причине вышел из себя. О нем в Халюте говорят — кто с одобрением, а кто, может, и насмешливо: «Наш Ермоон лежащую поперек дороги корову не пугнет…»

И при большом росте Ермоона, широком развороте его плеч все же не скажешь, что у этого человека прямо-таки богатырская сила. При первом взгляде на него не скажешь… Здоровенный мужик в прожженной, перемазанной ржавчиной куртке, в обвислых штанах, неуклюжий, сутуловатый… чего особенного-то? Само собой, что посильнее тех, кто легковат телом, не в такой «весовой категории»! И что?

Но вот к мастерским привезли на машине стальную балку, трое ремонтников пыжатся да водитель им помогает — и не могут стащить груз на землю. Упарились, отступили… Лебедку, говорят, надо, в ней, этой железной дуре, весу-то, может, тонна будет, — без механизма никак не обойтись! Тут Ермоон появляется: «Ну-ка, ребятки, посторонись…» Взялся за конец балки, раскачал — и рывком сдвинул почти на метр. Потом тросом захлестнул ее — и попер, как паровоз, сволакивая с настила кузова. Да рычит при этом: «Остереги-и-ись…» И все — какая там лебедка!

Однако так, чтоб зазря, для показа, силой своей Ермоон никогда не бахвалился. Старики рассказывают, что у него и дед, и отец — тоже кузнецы — точно такие же были: силищи непомерной, а характером, возьми-ка, кроткие. И жаль, что бог не дал Ермоону сына, одна лишь дочь у него, — жалеют старики, — а то, скорее всего, порода бы свое выказала: был бы сын Ермоона, конечно, в папашу своего, и тогда не оборвался бы в их селении такой удивительный род… Это ж подумать, всей Халюте гордость: кого имеем!

Жила в памяти — от старых халютинцев к молодым переходила — давняя история, как Ермоон, когда еще в парнях был, удивил всю округу. Произошло это накануне войны, недели за две до нее, в начале лета. Потом уж, вскоре, все на войну уходили, и Ермоон, которому шел девятнадцатый год, вместе с другими…

Но это после, а пока еще никто не думал, что едва ли не завтра уже дадут ему в руки винтовку, очутится он на передовой, лицом к лицу с жестоким врагом, — и в аймачном центре, после шумной сенокосной поры, проходил традиционный летний праздник: сур-харбан. Съехались на него из всех улусов самые знаменитые борцы, состязались в ловкости и силе. Ермоон вместе со своими халютинцами наблюдал за поединками. Тогда ведь в бурятской борьбе не существовало понятия весовой категории: выскакивали на площадку по очереди, каким бы ты ни был, и нередко борец-«букашка» оказывался перед «слоном», превосходившим его по весу чуть ли не втрое-четверо. И на этот раз вот такой «слон» одолел всех соперников — и уже не находилось никого, кто бы мог противостоять ему. Земляки «слона» ликовали: наша берет! Побежденные сидели с удрученными лицами… Старики, как водилось, выкрикивали непобедимому борцу приятные его сердцу благопожелания. А «слон» — что уж очень не по душе было Ермоону — хвастливо обещал «припечатать» каждого, кто еще осмелится выйти против него, вот уже какое лето побеждающего на сур-харбанах любого из аймачных борцов. Те силачи, а он царь силачей! Бил себя мощным кулаком по выпуклой, словно отлитой из меди груди, показывал, какие у него мускулы, какое — тверже камня — тело, и ходил, ходил по кругу, упиваясь славой своей: ну — кто сравняется?! Кто осмелится?

Не выдержал Ермоон: быстро разделся, выбежал на площадку, протер ладони землей — и сделал легкий взмах руками, показывая, что готов сразиться… Гул удивленных голосов пронесся над толпой. Ушей Ермоона, еще больше подзадоривая его, достигали выкрики: «Откуда этот молоденький бугай?» — «Из Халюты!» — «А когда Халюта борцов давала? Там лишь уличные драчуны да гуляки…» — «Ты на себя взгляни: уже от выпитого глаза в разные стороны!» — «А почему б за победу нашего борца не опрокинуть стаканчик-другой! Сейчас, погоди, намнет он холку вашему сопляку…»

Судья, напрягая голос, объявил: «Внимание! Сейчас с неоднократным чемпионом аймака встретится в поединке молодой колхозник из Халюты Ермоон Дарбеев. Схватка определит абсолютного чемпиона!»

Сторонники «слона» заорали: «Дави его, Дондок, покажи ему… Выжми сок из этого упитанного барана!»

Однако, ко всеобщему удивлению, халютинский парень по имени Ермоон как-то уж совсем просто одолел чемпиона: резко схватил того за шею, в мгновенье притянул к себе и через бедро свалил на землю… Как и не борца вовсе, а так — набитый куль! Опомниться никто не успел — и вот она, победа! Да за кем?! От кого ее не ждали…

Вот уж когда толпа взревела! Земляки поверженного чемпиона требовали повторения поединка, а их любимчик, вскочив на ноги, осатанелым взглядом искал своего лихого, из молодых да резвых, противника, хотя чего было искать — тот, улыбаясь, стоял рядом. И судьи заколебались: не легко ль досталось первенство начинающему борцу, будет ли правильным объявить его новым чемпионом аймака? Простое везенье против многолетне подтверждаемого мастерства?

Посовещались судьи — и объявили решение: поединок продолжить. «Слон», услышав это, от радости даже подпрыгнул… Наступал он уже не то чтоб напористо — остервенело, и Ермоону пришлось увертываться, выжидать, чтобы уловить нужный момент. А чемпион, полагая, что Ермоон, убоявшись, отступает, что нет у него, молодого, неопытного, своих умелых приемов — теряя осторожность, вовсе пошел, что называется, напролом, вслепую. И опять замершим в напряженном ожидании развязки людям не удалось понять, как же так халютинский парень сумел изловчиться, что чемпион в какую-то секунду оказался оторванным от земли, и он, этот парень, поднял его на полусогнутых руках, будто штангу, над собой. И что ведь еще вытворил: с такой «ношей» подбежал к судейскому столу, смущенно, будто в чем виноват он, спросил: «Что делать, аккуратно положить на землю или выбросить?» У «слона», дрыгавшего в воздухе ногами, глаза бело пучились от унижения и жалкой беспомощности. И те, кто всего минуты назад болел за него, для кого он не первый год был кумиром, — теперь тоже смеялись, кричали обидное…

С этого дня и пошла гулять по округе добрая молва о небывалом молодом силаче из Халюты. А ровно через неделю, в следующее воскресенье, выпал Ермоону случай достойно подтвердить свое «чемпионство». В аймачный центр неожиданно приехал передвижной цирк, в котором среди разнообразнейших зрелищных номеров выступал профессиональный борец, известный, как оповещала афиша, своими победами в международных встречах, имеющий за это золотые и серебряные медали, кубки, дипломы… И сам борец на отпечатанной в ярких красках афише выглядел устрашающе: тяжелая бритая голова не имела шеи, росла прямо из могучих плеч; на руках были не мускулы — огромные, из сплетенных сухожилий, шары, каждый опять же с эту, без шеи, большую голову; и через грудь была перекинута широкая голубая лента, действительно увешанная медалями, иные из которых по размеру не уступали чайному блюдцу. А вся соль заключалась в том, что этот «всемирно почитаемый рекордсмен» после показательной — с демонстрацией силы и силовых приемов — программы вызывал на ковер желающих сразиться с ним, и чтоб непременно была схватка с аймачным чемпионом, на что отводился последний — третий по счету — день.

Надо ли объяснять, как ждали все этого дня… Уже было известно, что в соседних аймаках цирковой борец равных себе не встретил, тамошние чемпионы оказались посрамленными.

В Халюту примчались на велосипедах секретарь райкома комсомола и еще какой-то серьезный парень в очках, отвечавший в аймаке за оборонно-спортивную работу, перетянутый поверх гимнастерки скрипучими кожаными ремнями, и распорядились они, чтоб Ермоона освободили в колхозе от всякой работы: пусть отдохнет перед боем или потренируется, гири поднимая… «Честь района, понимаете? — говорили они оробевшему председателю. — Смотрите!..» И когда под заливистый лай собак укатили они из улуса, председатель стал выгонять Ермоона из кузни, а тот отбивался, никак в толк взять не мог: зачем ему гири нянчить, у него старая кувалда те же два пуда тянет, не меньше… Главное же — борону не закончил, не все зубья отковал, а ее, борону, в бригаде ждут. Так и не ушел от наковальни. Тогда председатель, уже в потемках, самолично принес матери Ермоона половину бараньей тушки: чтоб, значит, подкормила сынка. Переживал, видно, что случись какая осечка — не с молодого кузнеца, а с него, старого председателя, начальство строго спросит, взыщет… Предупредили же!

В аймачном центре меж тем, у въезда в селение, где и ежегодные сур-харбаны проводятся, цирковые рабочие установили огромный шатер, похожий формой на гигантскую юрту, обнесли его оградой с одним входом — узкой резной аркой, увенчанной раскрашенной вывеской с надписью «Добро пожаловать! Только сейчас — и никогда больше!»

А какой восторг у жителей вызвал ослепительный электрический свет — когда вдруг на столбах возле шатра под мерный рокот привезенного цирком движка вспыхнули, озаряя вечернее пространство вокруг, электролампочки! Многие тогда только слышали про электричество — и вот увидели, что это за такие волшебные светильники… А они, как десятки маленьких ярких солнц, щедро искрящихся лучами, уже одним этим сделали сказочной внутренность шатра, под куполом которого таинственно мерцали металлические провода, сетки, замысловатые соединения трубчатых конструкции… И все такое чудо с электричеством и забавным представлением, весь этот нежданный праздник, все ранее неведомое, незнакомое — обозначилось одним коротким словом  ц и р к!

И ему, Ермоону, предстояло здесь — на глазах у всех — показать себя…

Было, конечно, боязно.

И день настал…

Ермоон сидел, тесно зажатый меж другими, смотрел, дивясь, представление и, как другие, оглушен был музыкой, ослепительным светом, тем, что видел…

После короткого перерыва, во втором отделении, вышел на арену  т о т  с а м ы й — бритоголовый цирковой борец, и люди, рассматривая его, пораженно ахали, цокали языками: вот это фигура, будто бы весь собран из подвижных стальных пластин! Кое-кто оглядывался на Ермоона: не оробел ли, парень?

Цирковой богатырь легким наклоном головы поприветствовал публику — и в сиянии электрогирлянд показалось, что сотни солнечных зайчиков слетели с его голо блестевшего черепа, но тут же стайкой вернулись обратно, на эту отполированную до блеска голову, и она светилась, словно сама была лампой… Ассистент принес красивый, обитый бархатом ящик, извлек из него длинный — сантиметров в двадцать — гвоздь, высоко поднял его, показывая, а потом попросил сидевших в первых рядах попробовать на зуб: впрямь ли без подвоха железный это предмет?

— Ваш район всегда славился сильными людьми, — громко выкрикивал фразы ассистент. — Мы тоже хотим убедиться в этом. А потому приглашаем на арену ваших баторов. Кто из них готов в пальцах согнуть этот гвоздь, кто сможет согнуть пополам и закрутить, сплести? Ждем желающих! Раз… два… три…

В шатре воцарилась тишина.

— …Четыре, пять, шесть… — отчетливый голос ассистента.

Борец стоял на арене со скучающим видом, как бы думая о чем-то своем, не имеющем отношения к происходящему.

— …девять… десять!

И возглас из зала:

— Я готов!

Ермоон обрадовался, что нашелся охотник, а то уж сам хотел подняться: подумаешь, гвоздь согнуть!.. А выжидал, понимая, что это пока «для затравки» — более трудное ждет впереди.

Меж рядов на арену пробирался недавний противник его, Ермоона, на сур-харбане. И ему, получалось, выпадал случай показать себя, хоть как-то поддержать былую славу. Не сейчас, так когда еще?!

Люди захлопали в ладоши.

«Слон», получив от ассистента гвоздь, без особых усилий согнул его, превратив в подобие рогатки, однако как ни пытался затем что-либо сделать с ним — ничего не выходило… Гвоздь не закручивался!

Тогда взял его бритоголовый и — легко выпрямив, так же легко, не напрягаясь, снова согнул, а затем оба конца «рогаточки», будто это была пеньковая веревка, а не гвоздь толщиной с палец, «свил» вместе. И поднял вверх, показывая… Народ восхищенно зашумел, раздались аплодисменты.

Ассистент попросил «слона» вернуться на место. Тот смущенно развел руками и, не поднимая глаз, стал пробираться в свой ряд. А бритоголовый силач отдал винтообразно скрученный гвоздь одному из сидевших впереди мальчиков, сказав, что это на память о приезде цирка, и к мальчику потянулись руки: пощупать, подержать диковинку… Но проворный ассистент уже другой предмет извлек из бархатного ящичка — серебристо сверкавшую новую подкову. И попросил выйти на арену кого-нибудь из стариков, чтобы тот подтвердил: стальная она. Дал даже молоточек старику: постучи, убедись, что звенит, самая что ни на есть настоящая!

— Если ваш аймачный чемпион согнет эту подкову — значит, достоин он состязаться в силе с нашим знаменитым борцом! Если же нет — не обессудьте! — провозгласил ассистент — и засмеялся: — Сокол вместе с воробьем не летает, так ведь?

Люди зашушукались, особенно среди стариков было заметно замешательство: уж очень обидной показалась им реплика циркача насчет сокола и воробья… Что ж, или впрямь в аймаке сокола не найдется, измельчал люд? Да ведь, с другой стороны, и задача тяжелая: редкий из самых сильных мужиков способен вот так, голыми руками, справиться с подковой, один, может, на тысячу… Озираясь, искали глазами Ермоона, не веря, что этот парень, хотя и здоровый он видом, выдержит испытание. Сосунок, мол, жилы не те у него, слабоваты, не мужик еще!

А Ермоон уже шел на застланный красным сукном круг…

Цирковой богатырь протянул ему руку — поздоровались они, как бы при этом слегка проверили друг дружку: на самом ли деле крепок ты, приятель? И Ермоон увидел в маленьких, далеко упрятанных глазах противника любопытство.

Ассистент протянул Ермоону подкову. Но тот не взял ее:

— Сначала он, после я.

Ассистент хотел было возразить, однако борец кивнул ему: пусть так… Схватил подкову, умело зажал ее в ладонях — и тут же показал людям согнутой, такой, что получилось из нее что-то вроде толстого кольца неправильной формы. И эту штуковину (подковой уже не назовешь!) он с поклоном отдал тому самому старику, что до этого поднимался на арену как «проверяльщик». Ассистент же достал из знакомого ящичка другую подкову, постучал по ней молоточком — и вручил ее Ермоону.

И замерли все: тишина в шатре!

А у Ермоона одна мысль: «Не прочнее же эта подкова всех других, тем более что не кузнечная — фабричная… А фабричным с нашими не сравняться!» Уж со своими-то он вдоволь побаловался, от отца — когда тот видел это баловство — попадало. Шлепнет, бывало, пятерней по его, Ермоона, шее — по-свойски, «по-домашнему», но все ж ощутимо: «Не порть вещь, сгодится… А подперло если — возьми-ка лучше борону распрями!»

Держал Ермоон подкову на ладони, как бы примерялся к ней. И тут только, вероятно, все увидели, внимание обратили, какая ручища у этого парня — с лопату, подкова свободно на его ладони уместилась. Даже цирковой борец корпусом вперед подался, смотрел внимательно, не был уже, как минутами раньше, рассеянно-равнодушным. Что-то его задело, обеспокоило…

Чуть присогнул Ермоон правую руку, сделал глубокий вдох, напрягся так, что желваки вздулись на лице и шее, — и сжал подкову пальцами, стал давить ее. И все одной рукой! По-прежнему стояла тишина, только слышно было, как на улице шумел движок да рвалось тяжкое дыхание Ермоона… Но вот он разжал ладонь-лопату, вытянул ее — и все ахнули: бесформенный кусок сплющенного железа — вот превратилась во что подкова! Шатер гудел от взрыва ликующих голосов, люди повскакивали со скамеек, кричали, смеялись… Никто уже не сомневался, что молодой халютинский кузнец не уступит в борцовском поединке, и если не победит, мастерства, возможно, не хватит ему, однако ж не уступит!

Скорее всего цирковой борец тоже это понял, потому что начал схватку нерешительно, боялся сблизиться, норовил дать подсечку и обхватить Ермоона со спины, чтобы, приподняв, оторвать его от ковра, лишить опоры… Но Ермоон сам пошел на хитрость: сделав вид, что не замечает намерения соперника, он позволил ему наскочить сзади — и тут же, в повороте, поймал его ноги, рванул их на себя, и хотя профессиональный борец успел в падении умело сделать «мост», попытался вывернуться, Ермоон уже не упустил момент — вмиг «дожал», заставил лечь на лопатки…

Сколько лет минуло с той поры, но в Халюте всяк знает, как в свое время кузнец Ермоон Дарбеев не посрамил чести аймака — припечатал спиной к ковру непобедимого заезжего борца. И бывает, что кто-нибудь из молодых спросит Ермоона: «А как тот цирковой борец выглядел? Неужели и по виду необыкновенно сильным казался он, ахай?» Ермоон на подобные вопросы отвечает скупо, с легкой усмешкой: «Да не таким уж сильным он был, как некоторые полагали…» И непременно переведет разговор на другое.

Старики же рассказывают, что после того поединка, сделавшего Ермоона героем, о котором, кстати, были помещены похвальные статьи в районной и областной газетах, — в Халюту, сразу же на другой день, приезжали директор цирка и сам бритоголовый силач… Директор уговаривал Ермоона поступить на работу в цирк, а борец обещал выучить его всем необходимым спортивным приемам, хотел видеть парня своим товарищем по выступлениям. Но Ермоон наотрез отказался. Я, отвечал он, не цыган, чтоб с места на место кочевать, у меня дом есть, да отец рано помер, кузница теперь на мне одном: как же ее оставишь? Нет в улусе больше кузнецов. Исстари они, Дарбеевы, только их семья…

Отец, может, сто лет прожил бы, да нечаянно распорол ногу о брошенные посреди двора вилы и меньше чем за неделю ушел в могилу от заражения крови. На Ермоона, как старшего в семье, понятно, все заботы по дому легли. Какой уж тут цирк!

Так ли или примерно так было, но цирк уехал, а Ермоон, спустя какой-нибудь месяц, уходил из Халюты на войну вместе с другими сельчанами, провоевал все четыре года, вернулся в родные края с наградами на гимнастерке и нашивками за ранения, снова встал к наковальне… Волосы седые, а глазами, душой не постарел он, и неутомимо машет молотом — не меньше, во всяком случае, берется за него, чем его молодые помощники.

Вот чьи звонко-тягучие удары по железу с раннего утра, как только пастух прогонит стадо, звучат в долине Халюты…

4

Колхозный Дом культуры стоит на взгорке, как бы свысока смотрит на крыши сельских домов. Построен он пять лет назад по типовому проекту: внушительное, смахивающее на казарму здание со множеством окон.

Но проект есть проект, взяли его с доверием, возможно толком не разобравшись в нем, — и построили… Внутри здание просторное, с двумя залами, разного размера комнатами и «подсобками». А внешний вид… Что ж, и среди людей не все красавцами получаются!

И не за то, что Дом культуры мрачноват обликом своим, неслись по его адресу насмешки. Особенно пожилые люди негодовали. Вот, мол, отгрохали здание — а деньги как в болото бросили. Зачем нужен он, Дом культуры, когда почти все время замок на его дверях? Лучше было бы новый магазин построить или что-нибудь из хозяйственных помещений — гараж, например, да такой, чтобы с утепленными боксами, с моечной установкой, как сделали в соседнем — имени Юрия Гагарина — колхозе.

А что в Доме культуры? Изредка лишь общие собрания проводятся, кино крутят… Для этого и старый клуб годился, всем хватало, где сесть… Танцы для молодых? А много их, молодых, ныне в Халюте, тех, кто на танцы пойдет? По пальцам пересчитаешь. Да и тех, кто по разным причинам задери жался в улусе, не уехал в город учиться или лучшую долю там себе искать, — не соберешь вместе… Это раньше водилось: вечерки, посиделки, гулянья… Давно забыто! Не та молодежь, не та…

И получается, что огромные колхозные денежки без пользы потрачены, Дом культуры с его темными окнами — как бельмо на глазу… Стоит, а для чего?!

Пять лет его стены без человеческого тепла… А без него, известно, и камень трескается, дерево гниет!

Впрочем, что-то вроде изменилось…

С недавних пор — месяца два уже как — окна Дома культуры по вечерам озаряются светом, звучит там музыка, заметнее стали тропки, бегущие туда, на взгорок: уминают их ноги парней и девчат… Почему-то потянулись они на этот свет, на звуки музыки… В чем разгадка?

«В ней, — мысленно говорит себе проезжающий мимо Дома культуры Баша Манхаев. — В этой слишком бойкой девчонке, дочери кузнеца Ермоона… Какая нечистая сила вернула ее в Халюту?!»

И больше всего Башу беспокоит, даже злит, что его сын Ильтон привязался к этой девчонке — шлет ей из армии письма. Она вот в городе не прижилась — и как бы сын, уцепившись за ее короткую юбку, после демобилизации не застрял в Халюте. Молодо-зелено… в такие глупые годы видишь лишь что близко от тебя, рядом, о будущем не заботишься. Ну-ка, в самом деле, никуда от девки не поедет?

Он покосился на двери Дома и увидел, что в них стоит секретарь колхозного парткома Эрбэд Хунданович, машет рукой, чтобы затормозил…

Баша, остановив машину, высунулся из кабины, крикнул, стараясь придать голосу шутливость:

— О-о! Коли начальство появилось в Доме культуры — жди чего-нибудь! Собрание будет?

— Разве Дом культуры предназначен только для собраний? — Парторг подошел и протянул, здороваясь, руку.

Баша спрыгнул с сиденья на землю, уклончиво проговорил:

— Может, и не так…

— Именно не так, ахай. — Парторг улыбался. — Скоро вы тоже дома не усидите — сюда придете, да еще раньше других, чтобы поближе к сцене место занять…

— Еще чего!

— Да-да. Придете смотреть концерт художественной самодеятельности. А какие артисты будут выступать?! Наши, халютинские… Девчата с парнями… Вот так, ахай!

— Складно, как в газете…

— Как в жизни. Как должно быть. И будет, ахай, не сомневайтесь.

— Поживем — увидим, — Баша пренебрежительно рукой махнул. — Не обижайся, конечно, однако до тебя тоже секретари были… Тоже недурные люди, тоже чего-то хотели… И что?

У парторга сбежала улыбка с худощавого лица, он смотрел строго и внимательно; и голос теперь был у него суховато-деловым:

— Жизнь не может быть застывшей, такой, чтобы устоялась — и навсегда так… Верить надо в хорошие изменения, если, разумеется, хочешь этих изменений.

Баша, деланно вздохнув, ответил:

— Не спорю. Но это молодым надо внушать. А то ведь глядеть стыдно, что вытворяют… Картежники, пьяницы!

— Не все. Зачем же так огульно?

— Все — не все, а фактов много!

— Так уж сразу факты…

— Во-во! — И Баша выбрал наконец момент, чтобы давно затаенное выложить. — Возьмем сына старика Дамдина…

— Хара-Вана?

— Его, его! Позавчера еду — дерется… Вчера еду — на ногах едва держится! А на той неделе так нализался, что у магазинного крыльца заснул… А вы ему новый трактор хотите дать! Он на старом, того гляди, задавит кого-нибудь или себя покалечит. Оболтус!

Парторг нахмурился — и ответил, соглашаясь:

— Да, в этом вы правы, ахай. Парень, выходит, распустился. Работник толковый, а не возразишь, допускает… Действительно вы видели его таким?

— Ну!..

Тут Баша взял, как говорится, грех на душу. Все, что за год-полтора было (дрался… заснул…), он свел в одно «сейчас» (позавчера… вчера… на той неделе…). И чтобы секретарь парткома не вдавался в расспросы, чтобы услышанное им о Хара-Ване осталось в его памяти таким, как представил все он, Баша, — шофер быстренько перескочил на другое: опять заговорил про Дом культуры:

— А мне зачем ваши концерты? Я перед телевизором сел, жена села — вот и Дом культуры нам. И вся художественная самодеятельность — как на блюде! Аркадий Райкин, другой какой-нибудь фокусник, кино бесплатное…

— Телевизор — хорошо, он много информации дает, — сказал секретарь парткома, — но люди должны общаться, хотят этого… Надо ли быть в роли зрителя? А самим потанцевать, спеть песни, которые наши отцы и матери пели? А то ведь и свои, бурятские песни недолго утерять… Для чего же, черт возьми, построили это? — И Эрбэд Хунданович ткнул пальцем через плечо на здание Дома культуры.

— А хрен его знает, — лениво отозвался Баша. — Деньги некуда девать, наверно…

— Что ж, товарищ Манхаев, обменялись мы мнениями, — парторг снял шляпу, подставил лицо набежавшему ветерку; тот ерошил его черные мягкие волосы, рвал галстук из-под плаща. — Обменялись и… время, надеюсь, заставит вас кое-что пересмотреть в своих взглядах-убеждениях. А теперь — о деле.

— Ехать куда-нибудь? Мне, между прочим, сегодня еще во вторую бригаду велено…

— Не сегодня. Завтра с утра. В райцентр. Привезете кое-что для Дома культуры. А что — Дулан знает, с ней поедете…

— С ке-ем? С этой… с дочерью Ермоона?

— Точно так, с Дулан — дочерью Ермоона, нашим новым директором Дома культуры. И почему удивляетесь? Уж кто-кто, а вы, ахай, просто обязаны ее знать… Доходили до меня слухи… Вместе с Ермооном на свадьбу приглашать будете! Сын ведь скоро вернется… да?

Баша, не отвечая, залез в кабину — и с места рванул ЗИЛ на бешеной скорости, обдав секретаря парткома гарью выхлопов и пылью из-под колес.

«Свадьба, — гневно шептал Баша, — разбежались, приготовились… С этой белоручкой? Город бросила, чтоб в белых туфлях по навозу ходить! А мой сын чтоб ей туфли от грязи отчищал?.. Так, что ли?!»

5

Год назад, прошлым летом, Дулан окончила музыкальное училище по классу фортепиано, и по рекомендации директора, который был к тому же ее педагогом, выпускницу-отличницу оставили работать в одной из музыкальных школ. Тут же, в городе. И что уж совсем хорошо было: предоставили ей комнату в общежитии.

Вышло, что из класса — снова в класс, но уже преподавателем, а из общежительской комнаты, в которой жила с тремя подругами, — в отдельную теперь… Все было как бы и привычным, а в то же время и новым. Мир раздвинулся — в совсем иных заботах, в предчувствии каких-то неясных радостей, с осознанием уже совсем «взрослой» ответственности за все во всем. И дети, когда она входила на урок, вставали: «Здравствуйте, Дулан Ермооновна!..»

Было немного одиноко, но ей верилось, что скоро совсем привыкнет: тысячи людей вокруг — и она, такая же, среди всех… Как для них этот город с его шумными улицами, неоновыми рекламами, парками и скверами, автобусными остановками и регулировщиками на перекрестках, — так и для нее. Осмотрится она тут — и обживется!

Да, так казалось ей…

С таким чувством в дни зимних каникул приехала и в свою Халюту, в родительский дом.

Когда кто-то из земляков, встречая на улице или навещая семью их, спрашивал: «Городская стала»? — она отвечала не без гордости: «Да, в городе, учу там музыке детей…»

В один из долгих зимних вечеров, когда наскучило сидеть в комнате, занять себя было нечем, пошла она в Дом культуры — в надежде повстречать кого-либо из сверстников — с кем когда-то в школе училась…

Что она увидела! В гулком промороженном фойе, по которому густо плавали клубы табачного дыма, парни играли в бильярд, лихо — с громким стуком, под смех и соленые словечки — гоняли по зеленому сукну стола шары. В дальнем углу жались друг к дружке девчата — и из-за дымной завесы невозможно было различить их лица. Вот кто-то из ребят, неудачно сыгравший, бросил кий в руки «очередника», кинулся туда, к девчатам, и — визг, крики, куча мала!..

Дулан стояла у порога — растерянная и… смутно чувствуя досаду, обиду, боль. Отчего же так должно быть тут, в Халюте?! У  н а с  в Халюте?

Решительно прошла от двери вперед, громко поздоровалась.

Парни смотрели на нее во все глаза. И вряд ли узнавали… Все тут были моложе ее. Наверно, когда она закончила десятилетку и поехала поступать в музыкальное училище, этим сорванцам было лет по двенадцать — тринадцать. И их «невестам» по столько же. Хотя… вон среди других, за чужие спины прячется, соседский парнишка! Уж он-то знает ее… И шепчет дружкам — «выдает»!

— Девочки, ребята!.. Что же вы так-то? Не скучно?

В наступившей тишине ее голос прозвучал слишком возбужденно. Самой показался чужим.

И взгляды в упор: что это она, а?!

Одна из парней, сбив шапку на лоб, не без вызова спросил:

— А чего-нибудь имеется повеселей?

— Конечно, — сказала Дулан. — Например, танцы устроить.

— Под сухую?

— Как это… «под сухую»?

— Без музыки…

— Но ведь для Дома культуры, знаю, пианино покупали. Должно быть пианино.

— В зале, на сцене…

— Ну вот, — удовлетворенно произнесла Дулан. — А вы: нет музыки! Пройдемте же туда, в зал.

— Не велено, — вразнобой, еще теснее обступив ее, заговорили парни и девчата. — Инструмент нельзя трогать… Нас выгонят тогда… Да на ней, на этой самой пианине, никто никогда не играл… Она еще, может, кусается… Ха-ха-ха… хи-хи-хи…

— Перестаньте дурачиться, — у Дулан сердито взлетели черные брови, на щеках румянец заполыхал.

И направилась к двери, ведущей в зал. А все — за ней гурьбой…

Но тут откуда-то вывернулся небольшого росточка старик, закричал, потряхивая связкой ключей:

— Это еще что? Выметайтесь из зала. Сжалился — в бильярд пустил играть, а вы, окаянные, куда?! Выгоню на улицу, на мороз!..

Ребята загалдели:

— Дед Зура, разреши… Вот гостья приехала… Мы потанцуем!.. На часок, дедушка…

— Нет, никаких танцев! Сегодня не суббота, не воскресенье, — не уступал старик. — Мы со старухой подмели, вымыли, а вы как хрюшки, насорите, заплюете… Нет уж! Зал к собранию подготовлен, не для танцулек.

— Не станем сорить… Будь человеком, дед!

— Ах, я вам не человек? — Старик распалялся все пуще, и, конечно, нравилось ему, что может он свою власть оказать. — Что за бесстыдная молодежь пошла! Да я в ваши годы… Каким был, ну! В ликбезе преподавал, темных людей грамоте учил! Безмозглые они были, темные, ничем не прошибешь, как вас… Но расписываться все научились, до одного. Вот! А вы? Ишь, танцевать, друг о дружку им тереться, курдюками трясти… На большее ума нет? Уходите, уходите из зала. Мне еще тут важные портреты вешать. Красная скатерть на столе будет. Как-никак отчетно-выборное собрание. А вы — ногами дрыгать!

— Поможем мы развесить портреты, дед… А девчата пол подметут потом… Ну чего ты, дедушка… — по-прежнему упрашивали ребята. — Не видишь, гостья из города… Вот она!

— Из города? — переспросил старик и внимательно посмотрел на Дулан. — А я и вижу, чужая словно…

Дед Зура со своей старухой долго жил в дальней бригаде, пас там скот и сюда, в улус, на центральную усадьбу колхоза, перебрался года два назад, а поэтому многих, особенно из молодых, он не знал. И сейчас, остановив любопытный взгляд не утерявших с годами живости и зоркости глаз на Дулан, — спросил:

— А ты зачем, девка, к нам в Халюту пожаловала? Не новый ли директор Дома культуры? А чего ж мне про это не доложили?.. — И, не дав Дулан слова вымолвить, продолжал своей бойкой скороговоркой: — Но это ты так, значит, на экскурсию к нам! У нас подолгу директора не задерживаются. Последний с год как, почитай, уехал. И то — как не уехать было! Человек семейный, а без крыши над головой, по углам мыкался, снимал… Обещали дать жилье, а потом забыли про обещанье-то. Колхоз отсылал его в сельсовет, а из сельсовета в колхоз отсылали: там проси! Он плюнул да смотался отсюда… А до него такая же, как ты, молодка была. А кругом во-о они какие — жеребцы-то! Не успела глазом она моргнуть — уже замужем, уже брюхатая. Теперь вот то ль по третьему, то ль по четвертому заходу рожает, что ни год — то ребенок… Не-ет, тут мужик нужен, чтоб сам любому жеребцу дух вышиб. Если который хулиганит. И в декрет мужик не пойдет, за мужиков, известно, бабы рожают…

— Ха-ха-ха… Гы-гы-гы, — гоготали вокруг парни.

«Сдержись, — говорила себе Дулан. — Сдержись…»

Стремительно и с решительным видом прошла она через зал, взбежала по низким ступенькам на сцену, где стояло зачехленное пианино.

— Не велено дотрагиваться, — закричал старик, — Не имею, девка, о тебе указаний… Не тронь!

— Это почему же? — отвечая спокойно, Дулан меж тем стаскивала чехол, и кто-то из проворных парней быстро помогал ей. — Мне, дедушка, можно.

— Не имею указаний, — твердил старик, но без прежней уверенности в голосе. — За эту штуку колхоз отвалил больше, чем племенная телка стоит… Да какая телка! Как за быка-производителя!.. А ну-ка сломаешь?

— Не беспокойтесь, дедушка.

— А документ налицо имеется?

— Есть, дедушка, диплом, а как же…

Дулан сняла пальто, отдала его кому-то из стоявших подле девушек, удобно села на стул и… своими гибкими, чуткими пальцами прошлась по клавишам. Боялась, что пианино окажется безнадежно расстроенным, но нет, ничего… И полилась из-под ее рук знакомая всем мелодия бурятской песни о милом сердцу родимом крае, о счастье жить на прекрасной, неповторимой земле предков. Наверно, ни на одном из училищных концертов не испытывала Дулан такого волнения, какое вдруг охватило ее сейчас, вот в этом плохо протопленном зале, посреди сгрудившихся на сцене молодых халютинцев — земляков своих. Те слушали завороженно, тишина была такая — ни единого шороха, ни малейшего звука!

О чем думали они сейчас, эти грубые, по первому впечатлению, парни, что было на сердце у девушек? Лилась, ширилась щемящая и одновременно восторженно-светлая мелодия, ей было уже тесно здесь, в зале, и чудилось, что раздвигала она стены, проникала на улицу, плыла над затененными вечерней мглой снегами, над бегущими в разные стороны от селения, от печных — над крышами — дымов бесконечными дорогами… Дулан тряхнула головой, ее густые черные волосы разметались по плечам; грудным мягким голосом она запела знакомые с детства слова.

— Давайте вместе… пойте, пожалуйста!

И когда Дулан окончила игру, замолкли голоса — от раскрытой двери зала прозвучали одинокие — одного человека — аплодисменты. Стоял в дверном проеме, гулко ударяя в ладони, секретарь колхозного парткома Эрбэд Хунданович.

Прошел он на сцену — с прежней приветливой улыбкой, поздоровавшись, сказал:

— Иду мимо, откуда, думаю, радио или телевизор так слышно… Как хорошо, думаю, поют артисты нашу песню! А это, оказывается, вы здесь… Молодцы! Слов нет, какие молодцы!

Дед Зура выступил вперед, приосанился:

— А как же, товарищ секретарь… Это я разрешил. Стоит полированный ящик, дотрагиваться до него, говорили, нельзя, а в нем — слышали! — сколько огня, сколько задушевной музыки… Я лично распорядился: играй, девка, покажи, за что деньги были плачены…

— Погодите, ахай, — нетерпеливо перебил старика парторг, — зачем всякие слова… — И попросил Дулан: — Исполните что-нибудь еще…

— Что? Современное, из классического репертуара?

— Как хотите…

Ах, с каким упоением, как раскованно и освобожденно, сама вся отдаваясь музыке, играла Дулан!

— А завтра вечером придете? — несмело спросила ее симпатичная девушка — розовощекая, с ямочками на щеках, с тонкими, будто стремительно летящими, как две ласточки, бровями. — Мы просим, приходите…

— А танцы? — выкрикнул кто-то из парней.

— Как ваше мнение, товарищ секретарь? — дед Зура вопросительно смотрел на Эрбэда Хундановича; нравилось старику, что вот он тоже здесь, при каком-никаком, но все же деле, и есть возможность что-то сказать, обратить на себя внимание. — Разрешить этой настырной молодежи танцы? Ваше мнение!

— Самое положительное, — засмеялся парторг. — А я к тому ж давно не видел, как теперь танцуют…

— Дергаются, вроде они припадочные, — захихикал старик. — Я тогда сейчас тот ящик принесу, что визжит, как сто чертей…

Дулан остановила его:

— Не нужен магнитофон.

— Твой же ящик не будет орать…

— Не будет, правильно, дедушка. У него характер спокойный…

И снова она играла: вальсы, танго, фокстроты; потом, развеселившись, импровизировала — в быстром ритме современной танцевальной музыки… Дед Зура подгонял нерешительных:

— Давай, давай, выходи на круг, нечего горбом стены подпирать… не обвалятся!

А когда стихли последние звуки, все, не сговариваясь, пошли проводить Дулан.

И секретарь парткома шел со всеми.

Морозно сияли звезды, отчаянно скрипел под ногами снег.

Перед тем как расстаться с молодежью, задержавшись у тропинки, пробитой меж сугробов к калитке его дома, — Эрбэд Хунданович сказал Дулан:

— Ваше место здесь, в родном селе. Неужели и сегодня не почувствовали это?

Она не нашлась что ответить…

Но сердце отозвалось на эти слова тревожно и радостно.

6

Многие в Халюте приметили, что Мэтэп Урбанович, уважаемый их колхозный председатель, переменился характером. Хмуроватая задумчивость не покидает его лица, разговаривает порой он рассеянно или как-то уж очень вяло, с безразличием в голосе… Не пошутит, как бывало прежде, не накричит, наконец, что тоже случалось нередко. Все как бы пригасло в нем: и лицо, и голос, и знакомая всем его неутомимость в делах, энергия…

Устал тащить в гору тяжелый председательский воз? Или вправду шибко занедужил, скрытая хворь грызет, подтачивает его?

Но что-то случилось… происходит…

А смог бы сам Мэтэп Урбанович ответить: что? Вряд ли…

Может, оттого, что как-то сразу не заладились у него взаимоотношения с новым секретарем парткома Эрбэдом Хундановичем?

В какой-то степени, конечно, и это сказывается… При Эрбэде Хундановиче, считает председатель, колхозные коммунисты стали слишком «языкастыми». Как собрание — не об успехах, не о достигнутом теперь больше говорится, а о недостатках, промахах, нерешенных вопросах. Да ладно бы когда одни, свои лишь на собрании, а то ведь безбоязно режут правду-матку в глаза при районных представителях, при самом первом секретаре райкома. Как месяц назад было…

Мэтэп Урбанович, сидя в президиуме рядом с первым секретарем, не знал, как вести себя, чувствовал, что приливает кровь к затылку, тяжелеет голова… Хотел грубо оборвать очередного выступающего, который вдруг стал говорить о низком коэффициенте использования тракторов, о том, что едва ли не половина затрачиваемого горючего и рабочего времени уходит у механизаторов на холостые пробеги, — хотел оборвать, да секретарь райкома одобрительно кивал головой, делал пометки в блокноте, ему, видно было, нравилось. А после еще одна доярка масла в огонь подлила: вот, мол, про трактористов говорят, а что шоферы позволяют себе?! Надо молоко с фермы везти — ни одной машины! Сколько, мол, просили: пусть будет точный график… Графика нет, водители никакого расписания не придерживаются — и молоко скисает!

Вопросы, понятно, серьезные, решать их надо, но зачем же было «вываливать» все при первом секретаре райкома?! Надо же умно, продуманно готовить такое ответственное партсобрание… А то вышло, что хорошего в колхозе меньше, нежели упущений да безграмотных просчетов. Показали себя, называется!

— Ты чем думал-то, когда выступающих подбирал? — набросился он поутру на секретаря парткома. — Ты что… не знаешь, как все делается?

— А зачем нужна было подбирать выступающих, — пожал плечами парторг. — Одно из уставных партийных требований — активность коммунистов в делах, а следовательно — и на собрании. Считаю, что оно прошло с большой пользой. Состоялся обмен мнениями о наболевшем в производстве… Не показуха же важна!

Вот так… и глаз не отвел, смотрел прямо и твердо. Еще бы! Ведь про «показуху» и секретарь райкома, выступая, упомянул: не часто ли, дескать, прикрываемся «щитом умело подобранных цифр, которыми порой маскируются подлинные потери»? Секретарь одобрительно отозвался о замечаниях и предложениях коммунистов, и так резко сказал о том, что руководство колхоза «остановилось на достигнутом, отстав от коренных требований сегодняшнего дня», — что он, Мэтэп Урбанович, даже не посмел пригласить «первого» отужинать после собрания. Где уж тут было вести к столу, — кипел «первый»!

После того злосчастного собрания поднялось у Мэтэпа Урбановича давление, по ночам терзала головная боль, — он поехал в город, в поликлинику, и его там на три недели уложили в больницу, пичкали лекарствами, мучили уколами…

Секретарь парткома навестил его там.

Вот тут-то он, видя желтое, измученное лицо Мэтэпа Урбановича, отводил глаза в сторону… Наверно, переживал. А Мэтэп Урбанович еще и подколол:

— Может, мне до следующего собрания лучше совсем не выходить отсюда?

Эрбэд Хунданович слегка смутился (это не ускользнуло от глаз Мэтэпа Урбановича), ответил сдержанно и вежливо улыбнувшись:

— Работы много. Ждем вас…

И вот четвертую ночь он уже спит дома… Да спит ли!

Постанывает под ним диван-кровать, ворочается он, и хотя окно открыто, свежий ветерок колышет занавес — ему душно. Теснятся в голове мысли — о том, о сем… И все — со множеством неизвестных. Неужели, в самом деле, утерял он прежнюю уверенность, в которой никогда не ощущал недостатка, неужели с возрастом утратил присущие ему в работе и взаимоотношениях гибкость, смелость? Или отчего-то померк его авторитет в Халюте, в масштабах района?! Наверно, не без этого… Ведь вот не посчитался с его многолетним авторитетом «первый», а при колхозных коммунистах, на глазах, можно сказать, у народа, подверг критике! Конечно, секретарь тоже из новых, приезжий, ко всему прочему, недавно на этой должности, однако… было, произошло! Люди слышали…

Под карнизом завозились воробьи. Близился рассвет.

«А ведь хорошо все было до этого, хорошо…», — думал Мэтэп Урбанович.

На какие-то минуты он забылся в дреме и увидел вдруг то, что давно тайно жило и живет в нем, в чем он жене даже не признается — в своем этом неистребимом, властно захватившем его (тщеславном, самолюбивом… пусть называют как хотят!) желании… Увидел себя среди множества людей, будто это опять собрание или пленум райкома, сессия исполкома… много, в общем, людей… и он среди всех, но не затерявшийся в массе, в черном парадном костюме с Золотой Звездой на лацкане — заслуженный, уважаемый, всем известный человек!

Очнулся от дремы — сердце бешено колотится, испарина на лбу…

И опять тоскливая мысль: «А как все хорошо было… когда же я расслабился, в чем дал промашку? Вот ведь сразу не разглядел Эрбэда, сам голосовал за него, когда в секретари выбирали… Но ведь не только в Эрбэде причина! Эрбэд разбежался, однако бегущий легко может и споткнуться. Ушибется — станет тихим… А «первый»? Как к нему подход найти? И в конце концов, или не я, Мэтэп Урбанович, вывел халютинский колхоз в число лучших по основным производственным показателям? Чего до меня было-то здесь?! Болото!..»

Тут, правда, Мэтэп Урбанович несколько… как бы это точнее определить?.. лукавил перед самим собой, совсем терял объективность в оценках. Конечно, два десятилетия назад, когда он принимал хозяйство, оно не было столь оснащенным технически, результаты во всех отраслях были заметно пожиже, урожаи и надои меньше, но колхоз не числился в убыточных, считался надежным «середнячком» — с перспективой на выход в передовые. Прежний председатель внезапно умер, Мэтэп Урбанович тогда же был рекомендован на его место, и уж никак не на пустырь пришел, не на «болото»! А если останавливаться на успехах — то, наверно, просто нельзя было бы не иметь их за двадцать лет, когда в стране столько внимания уделяется развитию сельского хозяйства. И он, Мэтэп Урбанович, разумеется, из тех, кто умеет на гривеннике рубль нажить, — немало, как председатель, дал поэтому колхозу. Вот так, если по совести-то…

Мэтэпу Урбановичу памятно, с каким настроением ехал он тогда в Халюту председательствовать. Все равно, что дерево, прочно вросшее корнями в почву, вырвали из нее — и пересадили! В те дни гостил у них в семье родственник жены, ее двоюродный брат, моряк с Дальнего Востока, носивший золотые капитанские галуны на рукавах форменной тужурки. Спасибо ему — дал полезный совет.

«Послушай, Мэтэп, пригодится, возможно, мой метод, — сказал ему как-то родственник за столом. — Я, когда принимаю новый пароход… вернее — судно, ибо пароходов давно нет, это мы по моряцкой привычке так именуем… так вот, принимаю очередное судно — и о чем прежде всего забочусь? О том, чтобы мои матросы, которых я еще не знаю и должен буду в работе, в плаваньях узнать каждого, — чтобы они были под надежным приглядом, чтобы знал я их настроения, чтобы имели они над собой крепкую руку начальника. А кто над палубными матросами первый начальник, кто по долгу службы всегда с ними? Боцман! Вот и забочусь я, Мэтэп, чтобы на судне первым делом был у меня отменный боцман. С ним и за матросов будешь спокоен, и порядок никогда не нарушится… И спросить при нужде есть с кого. Понял?»

Хотя и под звон рюмок прозвучал совет капитана, однако Мэтэп Урбанович крепко ухватил его суть, не забыл о нем и наутро, которое было тяжелым от похмельного пробуждения, ни потом, в Халюте уже… Стал он здесь в первые же недели присматривать себе толкового «боцмана» а коли точно назвать — заместителя председателя. И нашел. Сами колхозники, вернее, надоумили, потому что увидел Мэтэп Урбанович, к кому они уважительно прислушиваются, чье слово для них обязательно… Таким человеком оказался Шалтак Семенович, или, как все его зовут в Халюте, Шалтак-баабай, в ту пору уже перешагнувший порог пятидесятилетия, возглавлявший одну из колхозных бригад, а до этого — пока еще не укрупняли хозяйства, был в Халюте маленький колхозик — работавший в нем многие годы председателем. Человек малограмотный, едва ли два-три года походивший и школу, он вместе с тем хорошо справлялся с должностными обязанностями, имел дар убеждать людей, вести их за собой, и главное, что сразу примечалось — это настоящий крестьянин, в любом сельском занятии и ремесле не чужой, а умелец, хозяин, толковый распорядитель… Его-то и назначил — ко всеобщему удовольствию — Мэтэп Урбанович своим замом, и работали они в полном согласии почти полтора десятка лет, пока Шалтак Семенович, у которого стали отказывать ноги, сердце начало давать сбои, не ушел на пенсию.

С Шалтаком Семеновичем Мэтэп Урбанович, что называется, горя не знал. Старик работал за троих, с утра до ночи был на людях, любое мероприятие — только скажи — проведет, бывало, без сучка без задоринки. И такой скромный: ничего ему не надо — ни славы, ни рубля лишнего. Похвалит его Мэтэп Урбанович — так он за это доброе слово готов еще вдесятеро больше сделать! А уж когда их вместе наградили — Мэтэпу Урбановичу первый орден дали, а ему медаль «За трудовую доблесть» — Шалтак-баабай, кажется, долго поверить не мог: да по заслугам ли, за что, товарищи?! По натуре, короче, едва ли не чудак, не современный, во всяком случае, человек, зато в колхозных делах — кремень и талант… Однако был, да кончился. Для него, Мэтэпа Урбановича, кончился. Нет у него больше такого зама…

Скрипит, скрипит диван-кровать под грузным телом Мэтэпа Урбановича, не идет сон к нему, да и заметнее все розовые блики восхода за окном. Нового дня — начало, А новый день — новые заботы.

— Не спится, Мэтэп? — спросила из другой комнаты жена.

Он не отозвался.

И Дугарма — в ночной рубашке, с распущенными волосами — неслышно подошла к нему, присела на край постели. Коснулась его лба теплыми пальцами.

— Мэтэп!

Он молчал.

— Мэтэп!

— Чего тебе…

И тут же подумал: вот и на жену — ни с того, ни с сего — досада… Подвинулся бы, привлек ее к себе… Где уж там! Клокочет в груди раздражение: никто не мил, ничто не мило… И вроде бы не имеется веского повода для такой затяжной хандры, да с утра еще, — похуже ведь в жизни бывало, но умел он сохранять самообладание, — а чего же ныне-то? Иль возраст дает себя знать — постарел он, однако!..

— Чем обеспокоен ты, Мэтэп?

— О, женщина! — Он хмыкнул. — Председателю колхоза не о чем беспокоиться! А твои школьные дела — они как: не трогают тебя?

— Плохо спишь — давление, значит, опять. Лечиться нужно.

— Рассудила… правильно! А сенокос, заготовка кормов?

— В колхозе полно специалистов с высшим и средним образованием, твои помощники, — сказала Дугарма. — Или все бестолковые, уж и доверить некому?

— Доверить можно, — пробурчал Мэтэп Урбанович. — И без кормов на зиму можно остаться… Вот так-то! А спрос с кого будет — с них или с меня?

Говорил — и как будто бы спокойнее на сердце становилось. Может быть, все же от присутствия жены: что вот тут, рядом она… Три десятка лет вместе, и что бы ни произошло, чего бы ни случилось — останутся они вдвоем, что же им менять в их семейной судьбе? И простит жене, если что, и она его утешит, но только уж Мэтэп Урбанович сам выбирает: когда раскрыться перед ней, а когда и промолчать. Мужчина не должен уподобляться женщине, пусть это даже верная твоя жена! Каждый сверчок знай свой шесток… Так ведь?

— Доверял же ты Шалтаку Семеновичу, — проронила Дугарма.

— Доверял, да проверял…

— Ну вот!

— Он старик был. А эти — все молодые. Им вожжи в руки — они так погонят, что тебя самого на дороге сшибут, раздавят…

— А ты никак боишься, Мэтэп?

— Чего это мне бояться, — рассердился он. — Так уж ослаб, что ли, на свои унты мочусь?

— Без грубости не можешь…

— У меня должность такая.

— Ладно. — Жена вздохнула. — А полагаешь — до нашей старости далеко?

— К чему ты?

— К тому же… Молодые помощники нужны. Опора и смена…

— О смене в райкоме пусть думают, — Мэтэп Урбанович метнул на жену тяжелый взгляд; опять подступила к горлу злость. — Сменят — и спасибо не скажут… Что все здоровье, все силы колхозу отдал — не примут во внимание. Только споткнись нечаянно! Быстро распорядятся… А ты все одно — опора… опора… молодежь! А колхоз — это тебе не школа, не дважды два четыре… Ясно?!

— Не кричи, — поморщилась Дугарма, а голос ее оставался терпеливо-спокойным. — Не нравится мне твое состояние, Мэтэп. Нельзя все время быть взвинченным… Ни себе покоя, ни людям настроения нужного не дашь. — Она поднялась, одернула ночную сорочку. — Пошла чай ставить…

Он поглядел ей вслед — и желчно подумал: «А уже ведь старуха… Ноги сухие, как у старухи…»

Да, день начинался — радости не было.

7

Всяко говорили про Дулан… Одни хвалили ее за то, что она покинула город, стала работать в своем сельском Доме культуры. А то ведь, мол, как выучатся на стороне — так на стороне и остаются, словно там они нужнее, чем у себя дома! Другие же (без сплетников-то не обходится!) шептали, что в городе Дулан не справилась с работой — вот и поспешила на домашние харчи, благо тут имелась должность, сама к ней в руки приплыла… Третьи же говорили, что все дело в том, что Дулан решила ждать в Халюте возвращения из армии Ильтона, сына Баши Манхаева. Приедет, дескать, солдат — и они вдвоем снова укатят в город, уже как муж и жена. Баша Манхаев из тех, кто все наперед рассчитывает — сумеет указать своему сыночку верную дорогу!

Разговоры разговорами, а Дом культуры, еще вчера-позавчера пребывавший в угрюмой заброшенности, теперь каждый вечер приветливо сиял на пригорке освещенными окнами, манил молодежь к себе. Звучала оттуда музыка, и всякий знал, что там теперь так чисто, уютно и празднично, — в рабочей одежде, в сапогах не придешь! Ввалился как-то в грязном комбинезоне, прямо с поля, из тракторной кабины, Хара-Ван, а Дулан навстречу: «Срочное дело? Кого-нибудь ищешь?..» И Хара-Ван растерялся. Яркий свет из люстр, новые занавеси, танцующие пары, сама Дулан в красивом, из вишневого бархата, платье — все по-другому, не так, как раньше! Что-то невнятное промычал Хара-Ван, представилось ему, наверное, как со стороны он выглядит, перемазанный соляркой, в кепке со смятым козырьком, пропыленный и небритый, — и подался быстренько к двери. Но Дулан остановила: «Хара-Ван, у нас через час встреча комсомольцев… так назвали мы это… и тебя ждем. Будем говорить о том, каким должен быть наш Дом культуры. Пока до дома идешь и обратно — подумай об этом тоже!»

И конечно же заглядывались парни на Дулан. И кое-кому из девчат такое очень не по сердцу было… Особенно Амархан. Уж от нее-то не ускользнуло: Болот глаз не спускает с красивой дочки кузнеца. И с нею, Амархан, сразу он стал другим: в словах холодноватая отчужденность, норовит найти какой-нибудь предлог, чтобы не проводить после танцев домой. Куда что делось… Не поцелует, ласкового слова не скажет. До этого торопил — давай поженимся, а она отнекивалась, предлагала повременить до осени или зимы, а теперь… теперь она сама бы поторопила, да ему это, кажется, уже не нужно! Как появилась Дулан в Халюте — всего два вечера провели они, Амархан и Болот, вместе, а Болоту, чувствовала она, и говорить с ней ни о чем не хотелось. А следующий вечер — девчата проследили — потащился он за Дулан, до самой калитки с ней шел, за руку ее хватал — она же сердито выговаривала ему что-то, быстро убежала в дом. Но ведь он такой, Болот, — не отстанет… Кому-кому, а Амархан его характер хорошо известен.

Мокрая у нее подушка — от ночных, никому не видимых слез…

И мать Болота, тетушка Шабшар, с которой они вместе работают доярками и которая уже считает ее своей невесткой, ждет не дождется, когда же она войдет в их дом, — заприметила ее переживания… Выбрала момент, после вечерней дойки подсела к девушке, о том, о сем спросила, что-то вроде бы, на первый взгляд, малозначащее сказала, но так все обставила, так по-женски к измученной девичьей душе подкралась, что Амархан, зарыдав, ткнулась ей лицом в колени, выложила все как на духу. «Ну погоди, — грозно промолвила тетушка Шабшар, — погоди, стервец этакий… Бычок взбрыкивает — его на цепь привязывают. Привяжем!»

Такую невестку — работящую, безотказную, чистоплотную (а тетушка Шабшар не первый год придирчиво и ревниво наблюдала за девушкой), нельзя было терять. Дочь кузнеца, сказала себе тетушка Шабшар, поет и на пианино играет, однако с ее нежными руками корову не выдоить, печь не побелить, травы не накосить… Эта птичка для другой клетки! Амархан же своя, лишнего не потребует, чужому не позавидует. Приучена лишь на себя надеяться. Много ли их, кто десятилетку закончил, удержалось в доярках? Одна она. Остальные тихо-тихо кто куда… А у нее, Амархан, почетных грамот — стену обклеишь; на областном совещании молодых животноводов за высокие надои телевизором ее премировали; и каждый месяц — не меньше двухсот рубликов. Приоделась — только, может, какой особенной шубы нет, а то все есть. На десять лет вперед. А что родила ее мать без мужа — так в чем она, девка, виновата?, И мать, покойницу, винить грех: всему виной война была, которая забрала парней из улуса — треть из них только вернулась; невесты, не обабившись, враз вдовами становились. Но кто скажет, заикнется хотя бы, что Амархан из легкомысленных? Тому тетушка Шабшар тут же бесстыжие глаза выцарапает. Чтобы зря не позорил скромную девушку!

Так думала тетушка Шабшар, поздним часом возвращаясь с фермы, где Амархан сегодня оставалась за дежурную. Успокоилась та, наверно, послушав свою будущую свекровь… Если и не совсем успокоилась — то хоть чуть-чуть легче стало ей. Выговорилась, выплакалась, как только родной мамке можно. Но ее мамка который год как уж в сырой земле…

Проходя мимо Дома культуры, тетушка Шабшар решила: зайду, погляжу, как мой Болот на эту «культурницу» пялится! Тихонечко из уголка понаблюдаю… А потом отзову — и хворостиной его по хребтине, до болятки!

Раззадорилась — прутик на ходу сломила… Заплаканные — в страдании — глаза Амархан стояли перед ней.

А в Доме культуры — не в том зале, где кино показывают и собрания бывают, а в другом, что поменьше, — танцы вовсю. Радиола гремит, сколько пар толчется — не сразу разберешься, кто да с кем… И танцуют так, как по телевизору иногда можно увидеть: сходятся-расходятся — руками машут, изгибаются… Иная жизнь — и куда все прежнее делось! Раньше-то молодежь ёхор-наадан только знала — хороводы с песнями. Исстари так у бурятов водилось. А теперь про ёхор-наадан забыто, лишь иногда на сцене в самодеятельности покажут, как бывало. Танцуют же молодые безголосо, словно в трясучке, и музыка, послушать, такая — по-иному не потанцуешь: она сама трясет, ломает человека!

Тетушка Шабшар осторожно заглядывала в дверь, искала среди качающихся, движущихся туда-сюда голов сыновью… Прошел мимо выряженный в клетчатый пиджак Хара-Ван, сказал, что бригадир оставил Болота на вспашке паров во вторую смену — его тут, среди танцующих, нет.

«На нем на самом пашут, — огорченно подумала о сыне тетушка Шабшар. — Хара-Ван, смотри-ка, тут, ведро одеколона на себя вылил, задохнуться можно… А моего опять в ночную смену! Не умеет отказаться…»

Даже забыла, зачем сюда, в Дом культуры, пожаловала. Оглянулась растерянно, а из угла, с деревянного диванчика, дед Зура на нее с любопытством уставился — и рот до ушей… Чего-то смешно ему, скалится, пустомеля. Она приблизилась к нему — и старик услужливо подвинулся: садись. Спросил с ехидцей:

— Корову ищешь?

— Почему это? — не поняла она.

— С погонялочкой в руке, — рассыпался мелким смешком дед Зура. — Но твоя корова стара для наших танцев…

— А-а, ты вот о чем, — тетушка Шабшар смущенно спрятала прутик за спину. — Не корову — бычка ищу…

— Какие теперь быки! — ухватился за сказанное ею дед Зура; ему, видно, очень поболтать хотелось — и вот нашлась собеседница! Повторил: — Какие теперь быки… н-да… Доярка же — знаешь. Везут из города готовое бычье семя. Ввели его… куда надо… и готов теленок! Во акамедики! Чего надумали… Корове бык стал не нужен. Скоро бабам…

— Старый вы, а брехун. Тьфу! Язык-то — как помело!

— Да я о быках… ты погоди, Шабшар. Это в колхозе, на фермах… А личное стадо? Один бык на всех коров! Управиться ли ему, бедолаге? Ни одному мужику ни в жисть такого счастья не подвалит, а ему, быку, оно в тягость. Не хочет всех коров крыть, яловые остаются…

— Вы о чем, старый?

— Во-во, старый… А какой же? Старый. На старости же лет все одинаковы — что мужик, что бык. Менять нам его надо.

— А ко мне чего с этим?

— Или у тебя коровы нет?

— Есть, но, слава богу, никогда яловой не ходила…

— И у меня, и у меня, — оживленно болтал старик. — В прошлом году, знаешь, повел своих двух коров к технику-осеменатору: услужи, прошу… А он уперся: за так не буду. Как бык, уперся, смотайся, говорит, покуда в магазин… Так заикался, что я понять не мог: пьяный он уже или еще трезвый. С пьяным-то, говорю ему, связываться, однако, опасно. А он мне: не твое дело, ты за водкой беги! И побежал я, принес… Никак потом не верилось, что коровы отелятся. А они, знаешь, каких телят принесли? Не жалко, что те три бутылки «Экстры» ему, заике, поставил… Не обманул, хорошим семенем моих буренок зарядил!

— Целых три бутылки?

— Ну да! Не простые, а «Экстра». Он захмелел, моей же водкой меня угощал, за «Экстру», говорит, я тебе экстра-классных телят даю!

Тетушка Шабшар хмыкнула:

— Какие вы…

— Я?

— И вы тоже… Где бы только на дармовщину, так и норовите… Что за народ пошел!

— Ты чего, Шабшар? — опешил дед Зура. — Не я ли водку поставил?

— Когда сверх нормы коров держишь — и больше поставишь, — наступала тетушка Шабшар. — Один дает — другой водку жрет! Тьфу на вас!

— Ты это… это… — не на шутку перепугался дед Зура. Уж он-то знает: Шабшар, приведись, никому спуску не даст, недаром ее «депутаткой» зовут. Да она и есть депутатка — по сельскому Совету. Нелегкая дернула рассказывать ей про коров да про то, что техник-осеменатор за водку пошел на нарушение: оплодотворил его рогатых молочниц. Выступит Шабшар на каком-нибудь собрании — с головой выдаст.

— Ладно, дед, — думая опять о своем, проговорила тетушка Шабшар. — Если грубо сказала — не обижайтесь. Вы старый колхозник, много сил отдали колхозу, всем это известно… И обидно, что вы — тоже как некоторые… Те, кто ловчить любит.

— Что поделаешь, — смиренно отозвался дед Зура. — Бывает, что и на кривую дорожку свернешь. Жизнь! Скотина — она многого требует…

— Зачем же вам со старухой две коровы?

— Да нам, что ли? Сыновья… дочери… внуки…

— В городе ж они!

— Именно так, Шабшар. Для них и держим…

— Вы их лучше сюда бы позвали, в колхоз. Вон мой Болот днем пахал и в ночь пахать остался. Нам с ним с одной коровой некогда управиться! Может, мне сына тоже в город отослать? Располземся из своей Халюты, как тараканы…

— Твоя правда, Шабшар, — удрученно качал седой головой дед Зура. — Так… так…

Будто и не был он минутами раньше болтливо-веселым, таким, каким привыкли всегда видеть его земляки.

Шабшар ушла из Дома культуры, а старик тихо сидел на диванчике — со своими думами. «Дети, — размышлял он, — а часто ли вижу их? Приедут ли помочь хотя бы сено заготовить? У них свои дела, дела, дела, а ты хоть загнись — не скажут: отдохни, отец, откажись от лишней коровы, неприятности могут быть… Мясо давай, сметану пошли, масло привези… Там двое внуков, там один, там четверо. Жалко опять же их. Если не дедушка родной — кто им все свеженькое привезет? Что ж не побаловать их, пока возможность есть. А что дети на стороне, подались из колхоза — так это давно было, когда жили тут, на селе, совсем по-другому. Не сравнить, как жили. Веры в близкие хорошие перемены не было. Кто мог — тот поскорее и выталкивал своих ребят в город. Авось зацепятся там, копеечка в кармане у них бренчать будет… Кто же враг своим детям? А назад уже не повернуть. Те ветки давно с дерева срублены, у них там, вдали, свои побеги. Но вот вторую корову надо по осени продать… Хватит!»

Неустанно гремела радиола, и вырывались из зала, где неистово танцевала молодежь, сюда, в фойе, душные клубы теплого воздуха… Сновали парни-курильщики: на улицу — и опять в гущу танцующих. Больше было школьников с восьмого по десятый классы. Кто знает, как сложится их судьба завтра, а сегодня они — халютинцы, и в этот весенний вечер было им в своей Халюте хорошо!

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

Заика Халзан, пребывающий ныне в должности техника-осеменатора, раньше работал табунщиком, с малолетства был при лошадях — и лучшего для себя занятия не знал. До старости бы оставался табунщиком, но вышло так, что год от года в колхозе сокращали и сокращали конепоголовье — и несколько лет назад колхозный табун, как таковой, перестал существовать. Остались лишь кони при фермах да те еще, что были закреплены за пастухами, возчиками да бригадным фельдшером. Можно было бы согласиться с утверждениями некоторых, что машины и тракторы навсегда теперь вытеснили лошадей, но Халзан оставался при своем мнении: при разумном хозяине конь никогда не будет дармоедом, в десять раз оправдает он уход за ним и корм! Дело ли — тяжелый трактор гонять на дальний телятник с тремя мешками отрубей? И назад он, сжигая дорогое горючее, порожняком прет… Вот они, холостые пробеги, о которых впервые на последнем партийном собрании вслух было сказано! Или другой пример: на колхозном ЗИЛе везут с десяток горбылей — подлатать кухню-времянку, а туда, к летнему лагерю животноводов, после затяжных дождей на машине трудно пробиться, и вязнет она в грязи, ждет, когда трактор пришлют, вытащит он ее… А какой-нибудь дед Зура — сторонкой, лужком — без хлопот, без того, чтобы трактор рвал буфер у ЗИЛа, спокойно привез бы эти паршивые дощечки к нужному месту. На лошадке, разумеется!

Халзан при всяком удобном случае всюду об этом говорил — про то, как несправедливо в колхозе отнеслись к коню, и не было для него темы любимее и больнее. Но, правда, когда сильно заикаешься — не очень-то тебя слушать будут, и не потому ли всегда спокойнее чувствовал он себя при табуне, чем в общении с людьми… Для коней он заикой не был!

Из табунщиков перевели его в скотники-пастухи, и на этом месте Халзан работал старательно, не жалея ни времени, ни сил, потому-то — когда появилась необходимость послать толкового человека на курсы осеменаторов — выбор пал на него.

Так стал Халзан состоять на постоянной должности — при обязанностях ответственных и деликатного свойства.

Изменилось ли в нем что с той поры, когда вынужденно был он отлучен от табуна, стал жить не в седле, как до этого, а подобно всем другим — с утра отправляясь на работу, перед вечером уходя с нее опять домой?

Что-то изменилось…

Многое он увидел будто бы ближе, отчетливее — и уже не гасли искорки жадного любопытства в глазах: вот, оказывается, как живете?! Стал попивать. Не то чтоб сильно и часто, однако теперь можно было увидеть его захмелевшим. «Раскушал», — добродушно посмеивались халютинцы.

И уж что было совсем удивительным: при своей всегдашней любви к коням, имевший закрепленного за ним жеребчика, всегда разъезжавший на нем, — решил Халзан обзавестись собственным легковым автомобилем. То ли потому, что сейчас едва ли не в каждой третьей халютинской семье хотели иметь свои «Жигули» или «Москвича», сделалось это из-за хороших заработков доступным, и он, Халзан, не желал отставать от других; то ли таился в нем свой, особый интерес к автомобилю: а ну-ка впрямь мотор лучше, надежнее лошади, самому бы проверить, убедиться!

Так ли, нет, но записался он в очередь на приобретение легковой автомашины…

И вот на днях увидел, что доярка, которая стояла в списке будто бы даже после него, приехала на летник на своих новеньких «Жигулях». Не сама за рулем, конечно, была — сын привез, но машина-то получена ею. И Халзан, задумчиво почесав в затылке, подался из своей деревеньки Тагархай на центральную усадьбу — в правленческую контору: выяснить, уточнить… Не забыли ли про него?

На счастье, председатель оказался в кабинете и, не дослушав до конца длинных из-за заикания объяснений Халзана, зачем тот приехал в Халюту, — поспешил успокоить: «Помню про тебя, помню!» Сказал, что первым делом правление обеспечивает персональным легковым транспортом доярок, так как ныне мало желающих работать на молочнотоварной ферме, и это — автомобили вне очереди — как дополнительное поощрение безотказным труженицам за их многолетний труд на МТФ. Пусть другие завидуют, а завидуя — берут пример! Халзан согласился: «Правильно…» И совсем его успокоило, когда Мэтэп Урбанович, подав на прощанье руку, заключил: «А ты обожди еще год. Мое слово твердое…»

Ведя коня на поводу, направился Халзан в сторону магазина — и повстречал деда Зуру, бывшего своего тагархаевского соседа: когда-то дедова избенка стояла рядом с его.

— А здорово мы с тобой тогда надрались, — весело закричал дед, торопливо семеня ему навстречу. — Помнишь, когда я своих коров привел…

Халзан, само собой, помнил, но воспоминание это не доставило ому удовольствия, и он, поморщившись, выжал из себя:

— Как живете?

— Ноги носят пока, зубами укусить могу, — засмеялся старик, — ты-то сам как?

И пяти минут не прошло, а дед Зура уже успел выпытать, какой разговор состоялся у Халзана с председателем… Погладил козью бородку, щурясь хитровато, спросил:

— Башу Манхаева знаешь? Шофера.

— Ну.

— Во́ жук-то! На машине ведь работает, она у него как своя, а, пожалуйста, недавно загнал во двор «Жигули»! Без всякой очереди… Умеет, значит. А зачем, спросить, ему легковая? Чтоб ржавела в сарае? — Дед смотрел на Халзана так, словно великую тайну собирался ему открыть. — Ты вот третий год дожидаешься, а он? Да он хоть завтра новую машину достанет! А эту свою — тебе…

— Это как?

— А так! Дай ему на лапу полтыщи — и всех делов. Ему деньги — как мосол из супа собаке! Таких кулаков свет не видывал…

— А согласится?

— Он-то? И не сомневайся. Полтыщи — и готово!

— Так я поеду к нему?

— Езжай, езжай. Только на меня, упаси бог, не ссылайся. Рассердится Баша — не продаст…

— Н-не, я тихонько…

— Во-во, по-тихому, издалека начни…

Халзан, душевно поблагодарив старика за совет, верхом поспешил к дому Баши Манхаева. А дед Зура глядел ему вслед и думал: из этой истории — что Халзан пошел к Баше машину «торговать» — непременно что-нибудь интересное получится… Что — пока угадать трудно, однако обязательно интересное…

2

Баша как раз в эти часы возился с «Жигулями»: выкатив машину из гаража, любовно протирал ее ветошью. Увлеченный своим занятием, не сразу заметил он спешившегося Халзана. А тот, привязав за повод коня к столбу, неслышно подошел и сказал, заикаясь, как обычно:

— Чего так стараешься? Без этого блестит!

— А-а, коровий благодетель, — обернувшись, засмеялся Баша. — Но-но, не обижайся… Я к тому, каким ты важным, незаменимым заделался для нашего колхозного животноводства! А машина, что ж, она ласку любит… больше, чем женщина. Про жену забудешь — про машину нет… Вот обзаведешься своей — поймешь!

— Моя очередь далеко. А ты как сумел приобрести? По очереди?

— Я что — тот самый глупый волк, который терпеливо ждет, когда же сам по себе оборвется и упадет бараний курдюк? — Баша хмыкнул. — Всегда бывает две очереди — и одна из них сбоку!

— Молодец, — Халзан похлопал Башу по плечу, — умеешь… А у меня деньги есть — машины нет.

— Жди, жди!

— У тебя, Баша, друзья всюду, даже в городе…

— А как по-другому? — Баша самодовольно присвистнул. — Какая жизнь без связей? Тот же лимузин приобрести — это же форменная чепуха! Три-четыре сотни нужному человеку подсунул — и готово.

— Слушай! Это… ты… ты… — Халзан от радости стал заикаться сильнее. — Ты себе всегда новую машину купишь, а эту… эту вот… мне продай! Не обижу.

— Быстрый какой ты, — буркнул Баша. Потом похвастался: — Все, гляжу, на мою машину зарятся. Из города даже приезжали, хотели уломать меня… Еще эти шабашники, что во второй бригаде ферму строят… Они тоже. Ты вот теперь… А попробуй-ка достань такие «Жигули» — рубинового цвета! Этот цвет называется рубиновым… понял?

— Красивая машина. Говорю: не обижу!

Баша призадумался.

Затем он решительным кивком указал на летний домик, уютно расположенный среди других дворовых построек: пошли!

Достал Баша бутылку водки из посудного шкафчика, выставил на стол тарелку с отварным мясом — и, не мешкая, выпили они по первой стопке. Разговор что-то не клеился… Еще по одной опрокинули. Вот тут-то у слабого на водку Халзана вовсю развязался язык, а когда и по третьему стаканчику опорожнили — Халзан стал хватать Башу за руку и бестолково твердил:

— Продай… не обижу… продай, говорю!

Баше нравилось, что его так просят…

Погладив пухлые щеки, он сказал:

— Ладно. Из-за одного уважения к тебе. Свой ведь, а не как те — из города и даже совсем из дальних мест… Только тебе!

— Спасибо, друг!

— Погоди… Только тебе. Тысяча рублей сверх цены — и твоя машина. Хоть сейчас садись и езжай!

— Нет, столько не могу, — возразил Халзан и вроде бы даже — от серьезности момента, от цифры услышанной суммы — протрезвел: осмысленнее глаза у него стали. — Тыща — много. Я не капиталист. Могу половину… пятьсот!

Баша взъерошился:

— Я велосипед тебе предлагаю? Рубиновые «Жигули», глупец! Да еще беру на себя легко провернуть куплю-продажу — по документам-то… тоже непросто! А деньги — тьфу! Чего ты из-за них?

— А ты? Пять сотен — вот.

— Думай, пока я не передумал.

— Тыща — много.

— Заладил! — Баша злился уже. — До седых волос жди своей очереди…

— Придется подождать.

— Жди! Сейчас тысячу жалеешь, а можешь совсем без машины остаться. Мало ли что председатель наобещал! Завтра примут решение давать машины только орденоносцам, а где у тебя, коровий угодник, трудовые ордена? А!

— Не лайся…

— Уходи тогда. Некогда мне с тобой…

— Спасибо за угощение…

— Ступай, ступай, коровий угодник!

— Пятьсот, Баша?

— Пошел ты, знаешь…

Выкатились во двор.

Баша, отвернувшись, снова стал драить машину — яростно, бурча что-то себе под нос.

Халзан отвязал жеребчика, вскочил в седло. Уезжать ему вот так, сразу — не хотелось. Крепко натянул поводья, стеганул коня по крупу плеткой — и тот, сердито заржав, взвился на дыбы…

— Эй, — крикнул Халзан, — машина стоит ведь семь тыщ?

— Не твое дело. Езжай себе.

— А тыщу добавлю — уже восемь? — гнул свое Халзан.

— Проваливай…

— Восемь тыщ — тридцать лошадей можно купить!

— Чего орешь? — выпрямившись, спиной прижимаясь к дверце «Жигулей», спросил Баша, у которого от гнева глаза уже были белыми. — Нечего на моем дворе орать…

— Правильно говорят, что ты кулак, — дразнил Халзан. — Тридцать лошадей на дворе! А кулаков надо под корень… Они зараза на здоровом теле жизни… вот.

— Ты та-ак, заика?! — Баша затрясся даже. — Издеваться… Вмиг заикаться перестанешь!

И он бросился к коню, норовя ухватить того за повод, но Халзан ловко повернул жеребчика к противнику задом — и отъехав, уже от ворот, снова обозвал:

— Кулак!

Но не успокоился — за воротами прокричал:

— Продай свою машину таким же жуликам, как сам!

И легкой рысцой потрусил в сторону Тагархая.

Баша, не раздумывая, вскочил в кабину «Жигулей», выехал со двора — и вдогонку за Халзаном! Кипел Баша, вне себя был…

Оглянувшись, Халзан пришпорил жеребчика — и тот пошел наметом… А когда Баша, нагнав, оказался уже совсем рядом — Халзан бросил коня в сторону. Насколько был умел в обращении с машиной Баша — настолько ловко гарцевал, увертываясь и дразня окончательно взбесившегося земляка, Халзан. А потом он вовсе заскочил на распаханное поле, и Баша, в горячке погнавшись за ним, вынужден был резко сбросить скорость. Через минуту-другую «Жигули» к неописуемой радости Халзана забуксовали на пашне! Баша выскочил из кабины, стал хватать большие комья и швырять их в смеющегося Халзана…

— Съел? Хороша машина, да? Семь тыщ стоит, да? Сиди-сиди теперь в ней… Ишь, рожа у тебя такая же рубиновая, как «Жигули» твои! Кулак — и рожа кулацкая!

Окажись у Баши в этот миг ружье под рукой — пальнул бы в обидчика! Швырял комьями — и не попадал…

И кто ведь посмел изгаляться над ним, Башой?! Заика Халзан, тихоня, полудурок, деревенский обсевок из Тагархая! Ну погоди, заика!..

Халзан уезжал, покачиваясь в седле, удаляясь, а Баша стоял у застрявших «Жигулей» со слезами бессилия и ярости на глазах. Его трясло.

А на другой день разное говорили в Халюте про это происшествие. Кое-кто ведь издали видел, как все было… И дружно соглашались халютинцы: как ни хорош легковой автомобиль, но в сельской местности конь с ним вполне может поспорить. Халзан, дескать, это доказал наглядно: не догнал его Баша!

3

Вчера вечером Эрбэд Хунданович забежал в колхозные ясли-сад за сынишкой — и поразился: дети ползали по голому, ничей не покрытому полу… Весна весной, а пол холодный! Неужели зимой тоже так было?

Заведующая подтвердила: ковров нет, бессчетное количество раз, мол, заходила она по этому поводу в правление, самому председателю отдавала письменную заявку, и он, и главбух, и председатель месткома обещают, обещают — толку же пока никакого. Конечно, безобразие, что ребятишки возятся на голом полу!.. И заведующая, пользуясь тем, что сам секретарь парткома слушал сейчас ее, — стала горячо выкладывать нужды яслей-сада. Игрушки бы почаще менять — дети же ломают их; столяра нужно прислать — шкафчики отремонтировать; плита на кухне дымит… «А вопросы воспитания? — спрашивала заведующая, и в ее карих молодых глазах Эрбэд Хунданович видел упрек. — Мы обязаны по программе проводить игры, разучивать песни… Где музыкальные инструменты? Было бы пианино — к нам бы каждый день приходила Дулан, вела бы музыкальные занятия с малышами. Разве большие расходы для колхоза — пианино купить? А Дулан сама предложила — буду заниматься… Нельзя же забывать, что дети — будущее села, будущее колхоза!..»

«Вы совершенно правы, — согласился Эрбэд Хунданович, — сожалею, что только-только об этом узнаю… Тут и мое упущение. Будем исправлять!»

И утром, спеша в правление, он думал, что вот получил еще один урок для себя; а если бы не заглянул в садик, если бы собственный сынишка там не находился, — так и оставалось бы детское учреждение вне круга его постоянных забот? И выходит, есть в селе, в колхозе такие участки, которые, с одной стороны, на виду, примелькались, с другой же, копнуть глубже если, — как бы на отшибе они, в забвении. Для него, во всяком случае, секретаря парткома. Дело ли?! В школу он часто наведывается, но вот на школьный порог ребятишки откуда вступают? — Из детского сада, разумеется. Там, после семьи, начальное звено. Там, прикинуть, и начало родного села, колхоза для них… Правильно сказала заведующая: эти сопливые малыши — будущее колхоза. Значит, колхоз должен их пестовать любовно, отечески, чтобы ребята, взрослея, на эту любовь ответили своей любовью…

Так размышлял Эрбэд Хунданович, и «высокое» в этих его размышлениях уживалось с практическим, будничным: столяра и печника он в этот час, поутру, сам направит в ясли-сад, а вот ковры, пианино… Здесь уже не обойтись без председателя!

Не заходя в свой кабинет, прошел по коридору к двери председательского… Услышал громкий голос Мэтэпа Урбановича. Если председатель кричит, напрягая голос, — с городом, наверно, у него разговор: всегда на линии помехи, шумы, треск…

Мэтэп Урбанович поднял седоватую голову, кивком указал на стул: садись. Положив трубку на рычаг, показывая в улыбке золотые коронки зубов, проговорил вместо приветствия:

— Ну вот — выбил шланги к доильным аппаратам. В порядке докомплектовки… Будем и в Тагархае переводить на машинное доение…

— Это хорошо.

— А я тебя вчера после обеда искал, комиссар…

— Как раз в Тагархае был, на ферме, подбивали там итоги за декаду.

— Надо бы мне говорить, где ты пропадаешь, — как бы между прочим заметил Мэтэп Урбанович. — А то гадай, куда мой комиссар делся!

— Я, Мэтэп Урбанович, не конторский служащий, наверно… а? — Эрбэд Хунданович пожал плечами. — Но уезжая — непременно говорю в конторе, где при случае искать меня. Да и вы так делаете…

— Вот-вот! Одно у нас дело.

— Что правильно — то правильно. Еще бы наши слова сходились с делами!

Мэтэп Урбанович бросил на него настороженный взгляд, сказал назидательно:

— Не всякое дело сразу делается. В народе недаром говорят: быстрая речка до моря не доходит, в пути высыхает… Слышал такое?

— К чему вы?

— Молодые часто уподобляются такой речке, — в желтоватых глазах председателя играла хитринка. — Поспешат они… а глянь — скоро выдохлись! Ты тоже, между прочим, молодой. Вот и мотай на ус! Новое ли русло по равнине пробивать, или по старому, надежному, с высокими берегами…

— Так и будем — аллегориями?

— Это что такое?

— Аллегория — иносказание.

— Как же с тобой не считаться — такой образованный! — деланно, как он умел, засмеялся председатель — совсем вроде бы добродушно, по-приятельски. И сразу же перешел на серьезный тон: — А как десятиклассники — беседовал?

— Да. Всем классом решили остаться в родном селе.

— Уломал?

— Зачем же! Это, скорее, результат школьной работы. Я же от имени парткома и правления пообещал поддержать всячески… Сказал, что продумаем, как распределить выпускников по рабочим местам. Сегодня позвоню в райком, в редакцию районной газеты: это же добрый почин, интересный факт! Целым классом — в своем колхозе…

— Погоди, погоди, — Мэтэп Урбанович вышел из-за стола, сел на стул напротив, доверительно коснувшись пальцами колена Эрбэда Хундановича. — Не пори, комиссар, горячку. Растрезвоним, а выйдет пшик. У этих сорванцов сегодня одно на уме, завтра другое. Сквозняки в мозгах! Четыре года назад пробовали такое… А что вышло? В доярках осталась Амархан, сирота, в механизаторах Хара-Ван да еще двое-трое парней. Где остальные? Расползлись кто куда!

— Я анализировал, — сказал Эрбэд Хунданович. — Оставили ребят, а условий не создали, обещаний не выполнили…

— Ладно, ладно. Но советую горячку не пороть. Бери это на себя, пробуй. А я не хочу собачиться с родителями… сыт этим!

— Не понимаю вас, Мэтэп Урбанович, и считаю вашу позицию в данном вопросе в корне неправильной, — Эрбэд Хунданович старался говорить спокойно. — Это же наша первейшая забота — кадры. Колхоз стареет. Почти все нынешние скотники, доярки — или пенсионеры, или без пяти минут таковые. Лучше меня знаете! Доярка заболела — сменщицу не найти. В Тагархае дети прибегают доить коров. Нормально? Как же нам без десятиклассников, выпускников школы?! Только на них и надежда…

— Если только на них надеялись бы — давно бы по миру пошли, — Мэтэп Урбанович усмехнулся. — Как это мы без тебя жили, секретарь? Ума нам не доставало, да? А вот появился ты — научил. Спасибо!

— Не надо так, Мэтэп Урбанович, несерьезно, — Эрбэд Хунданович сдерживал себя: важно было довести разговор до конца. — Мы с вами коммунисты и обязаны подходить к решению любой проблемы так, как партия требует этого. Вы председатель колхоза, а я секретарь парткома. Давайте поэтому не будем забывать про нашу персональную партийную ответственность за все, что есть и будет в Халюте.

— Ну вот — прошу же: не горячись! — Мэтэп Урбанович развел руками, как бы добродушная улыбка появилась на его губах, а Эрбэд Хунданович видел: смутился председатель, забеспокоился, не ожидал он резкого отпора. — Ты что это как на собрании? Я к тебе с открытой душой, делюсь, как старший… А ты с размаху! Если бы не моя многолетняя персональная ответственность, что бы тут, в Халюте, было? Соображаешь? Чего словами-то громыхать! Ты о деле. Как видишь обстановку — об этом.

— Так и вижу — с надеждой на молодых.

— Кто же спорит… действуй!

— Общая, повторяю, забота. Нужно разработать конкретные мероприятия…

— Прикинь, набросай, — посмотрим вместе.

— Хорошо.

Мэтэп Урбанович задумчиво прошелся по кабинету, разговор — оба это чувствовали — только начинался, и председатель, кажется, взвешивал: а стоит ли что-то заострять, нужно ли именно сейчас «сталкиваться лбами»? Тот ли момент, подходящий ли?

Он приблизился к окну, глядел на густо зеленеющее дальнее поле. По голубому ласковому небу плыли облака — как тонкие льдинки по воде.

Сказал, подавляя вздох:

— Опять с автодоилкой мученья будут. Как на центральной ферме было? Молоко шло с кровью, коровы бесились… А план кто снимет? Каждый день сто звонков: повышайте надои… почему медленно… будем вас слушать на бюро!.. И доярки отказываются от аппаратов. Темный лес для них, хлопотно.

— Оттого, что старые они, полуграмотные, — осторожно вставил Эрбэд Хунданович, не желая терять прежней линии в их беседе. — Где бабушкам с автоматикой справиться… И, видите, сам по себе встает вопрос о молодых! Что ни тронем — в это упремся. Жизнь требует.

— Как дятел ты, однако, — не оборачиваясь, проворчал Мэтэп Урбанович. — Начнешь долбить — не остановишь тебя. Или мы не закрыли этот вопрос в повестке дня?

— Поставили только!

— Обсудили же, дал я согласие — действуй. Дай бог, чтоб не краснел ты потом… если провалишь! Но я тыл укрепляю. Не пропадем. Подойди-ка сюда, к окну… Какую улицу выстроили — чудо!

Там, где дорога, взбегая на холм, разрезала надвое зеленое поле, на выезде из Халюты выстроились рядком несколько аккуратных сборно-щитовых домиков. На крыше крайнего ползали кровельщики — клали шифер.

— Да, — согласился Эрбэд Хунданович, — это радость для молодых семей… Когда же распределять?

— Опять торопишься! Я же сказал — тыл нам надо крепкий иметь… Через месяц приедут в колхоз переселенцы. По оргнабору. Из каждой такой семьи — три работника нам. Вот как, комиссар… А иных из них еще и по бригадам расселим. Ты что — возражения имеешь?

— Вы как — единолично это решили?

— Почему? — Мэтэп Урбанович насмешливо покосился, покашлял в кулак. — С членами правления советовался… в рабочем порядке, конечно. А с тобой разве не перекидывался словцом-другим на этот счет? Извини тогда. В текучке, в суете…

— Такие вопросы решают на заседании правления, на общем колхозном собрании, обсуждают в парткоме… Мне непонятно…

— Чего? — На лице председателя изобразилось неподдельное удивление. — Не ты ли минутами раньше говорил, что не хватает рабочих рук?.. Или, как по нашей бурятской пословице: плюнул — и пожалел о слюне! Зря потратился! Так, что ли?

— А наши молодые колхозные семьи, что надеялись вселиться в эти колхозные дома?

— Еще подождут. Каждая семья под крышей, никто у нас под забором не ночует… захотят построиться — ссуду дадим, материалами обеспечим.

— Что ж, правильно: крестьянин сам должен свой дом построить, можно и так подойти… — Эрбэд Хунданович чувствовал, что в словах его, интонации — открытое раздражение, но уже и не пытался скрыть этого. — Вы, Мэтэп Урбанович, не надеетесь на молодых — коренных жителей Халюты. Вспоминаете, как четыре года назад было… Но откуда у вас уверенность, что залетные люди навсегда осядут в Халюте? Дайте, пожалуйста, закончить, послушайте!.. Ведь было уже — двадцать переселенческих семей принимали. И не четыре года назад — три! Колхоз давал им безвозвратную ссуду на обзаведенье, по корове с теленком, фураж, сено… Где сейчас эти люди? Исчезли как перекати-поле!

— Ты против переселенцев?

— Где в них подлинная нужда — туда и следует их направлять… Но, по-моему, настоящие хозяева не станут от дома отрываться. Должна быть привязанность к родной земле. У нас в государстве никто от безработицы и безземелья не страдает, без куска хлеба не сидит.

— Нет, рановато тебе, пожалуй, партийную работу доверили. — У Мэтэпа Урбановича по шее и от щек к затылку красные пятна пошли. — Не созрел еще для понимания… Смотри-ка — он против государственной политики по экономически обоснованному использованию трудовых ресурсов! А мне разве не сверху, не из облисполкома, этих людей предлагают? Там, наверное, знают, что делают, когда целым семьям оплачивают переезд из одного конца страны в другой? А ты — против этого! Придется мне попросить разъяснения у первого секретаря райкома… Кто из нас прав тут!

— Я вам и стараюсь разъяснить…

— Ну, далеко зашел ты, секретарь!

— Мы можем обойтись и без привлечения переселенцев. Надежнее будет. Так считаю.

— Все переселенцы — дрянь, рвачи…

— Почему же? Само собой, не все.

— По-твоему, все! А вот в том же Тагархае семья Николая Митрохина? Какой год на откорме молодняка… Трудолюбивые — что сам Николай, что жена. Не ты ли по итогам пятилетки подписывал ходатайство на «Знак Почета» для Митрохина? А пришлый он, чужой ведь!

— А где другие, кто вместе с ним приезжал? А где дети Митрохиных? К себе на родину они уехали, зовут, по слухам, и родителей туда…

— Говорю же, ты как дятел… Начнешь долбить — темя продолбишь! Со мной не согласен — что сам предлагаешь?

И Мэтэп Урбанович принялся озабоченно рыться в бумагах на столе: говорить-то, мол, говори, но у меня неотложных дел много, а потому — ты покороче, а я вполуха послушаю… Эрбэд Хунданович усмехнулся: ничего, бумагами не прикроешься! Стал излагать, как он думает: о том, по каким производственным участкам распределить выпускников школы и скольких из них тут же, сразу после экзаменов, послать в профтехучилище — учиться на механизаторов, а девчат — на курсы операторов машинного доения; о том еще, что в двух бригадах нет детских яслей — надо их там скорее построить, тогда ведь и многие матери, молодые женщины, пойдут работать… это ли не дополнительные рабочие руки?

— А почему там, в деревнях, не сельсовет должен детские учреждения строить? — перебил Мэтэп Урбанович. — Им выделяют средства… А у нас на этот год запланировано два коровника и новый зерносклад, да еще столярный цех. Это, получается, брось, а ясли строй — так, что ли?

— Можно все грамотно рассчитать… Воскресники объявим — ясли строить. Каждый придет.

— А ты знаешь, сколько мороки с детскими учреждениями? — Мэтэп Урбанович многозначительно палец поднял, потряс им. — Тут тебе и райздравотдел, и санэпидемстанция, и пожарники… и черт-те кто! Каждый нос сует, чего-то требует, грозит оштрафовать, сигнализирует в райком… Пока здесь, на центральной усадьбе, ясли-сад сдавали — я чуть инфаркт не получил. И уже все как-будто устранили, все готово — а разрешение на открытие не дают! Почему? Кухня, видите ль, рядом со спальней — не положено!.. Пришлось переделывать на ходу… А ты — ясли, ясли!

— Нет, Мэтэп Урбанович, яслями придется заниматься. Вот вы ссылаетесь на первого секретаря райкома… Заодно и по этому вопросу посоветуемся с ним. Беру на себя…

— Много берешь.

— Должность, Мэтэп Урбанович, обязывает. И, кстати, про сад-ясли. Вчера зашел туда за сыном — устыдился, какие мы с вами, оказывается, заботливые. Или колхоз не в состоянии для садика ковры купить, чтоб малыши не ползали по холодному полу? К вам же обращались…

— Ты что — на коврах вырос? А если нет — хочешь, чтоб твой сын на коврах вырастал?

— Мой сын в старшей группе, а там большинство — ползунки… еще ходить не могут.

— Ну какой ты… ну! — У председателя губы и пунцово-красные щеки дергались: поднеси спичку — вспыхнул бы! Слова его были отрывисты, тяжелы: — С мелочей подъедать меня начинаешь? Ковры понадобились…

— Не мне. Но не могу, Мэтэп Урбанович, понять… Вот их сколько, ковров, в вашем кабинете — половиц не видно. Три, да? А заведующая лично у вас просила для детей — вы отмахнулись… По этим самым коврам она подходила к столу, по ним, не получив ничего, уходила… Зимой! Когда детишки мерзли. Вспомните хотя бы, как Ленин относился к детям. Вы же член партии… Можно ли быть таким равнодушным?

— Да что ты, молокосос, взялся меня поучать! — заорал Мэтэп Урбанович и грохнул кулаком по столу, так что раскатились в разные стороны карандаши и шариковые ручки, сдвинулся с места красивый, из камня прибор. — Знай черту, не переступай ее… Кабы не пожалел потом!..

— Грубость — не союзница разума, угрозы же ваши просто нелепы. — Эрбэд Хунданович заставлял себя быть как можно сдержаннее, хотя давалось это ему немалыми усилиями; ощущал, как бешено колотится жилка на виске, мокрыми сделались ладони. И голос выдавал — предательски подрагивал: — Другого разговора может у нас долго не получиться, так что позвольте — доскажу… Все, чего здесь касались, самые узловые моменты, положу в основу своего выступления на ближайшем заседании партбюро. Если же продолжать речь о внутренних резервах — то этой осенью, будем помнить, возвратятся из армии шестнадцать наших халютинских ребят. Задача — заинтересовать их, чтобы не уехали из села. И разве перспектива получить, женившись, новый дом от колхоза — не сыграет здесь своей роли? Переселенцев, коли дали вы согласие на них, назад не повернешь. Но и свои, особенно из молодых, не должны чувствовать себя обойденными вниманием, заботой… Что же касается детского садика — туда пианино нужно купить…

— Туда? Пианино?

— Там своя программа музыкального обучения… Почему юные халютинцы должны быть обделены, не получать того, что имеют дети в других местах? Или вам, Мэтэп Урбанович, все равно, какая молодежь будет завтра в Халюте?

— Не хочешь ли ты сказать, что я… я… тот, кто отдал колхозу силы, здоровье… что я чужой для него? Я тоже, что ли, переселенец? К этому клонишь?

— Нет, не клоню. Ваши заслуги общеизвестны. Те, что есть… Но все меньше люди видят в вас халютинца, своего человека. С тех пор, как вы построили себе в городе четырехкомнатную кооперативную квартиру, а теперь строите там, на берегу реки, дачу. Людей это тревожит, Мэтэп Урбанович, разные слухи, разговоры, сомнения… Я обязан был вам сказать об этом.

Наверно, не одна минута прошла, пока Мэтэп Урбанович, проводивший взглядом скрывшегося в дверях секретаря парткома, пришел в себя.

«И про дачу вынюхали, — промелькнула тоскливая мысль. — Никто же, кроме Баши Манхаева, не мог знать, одного его посылал, а он — кремень… Но вынюхали!»

И другая мысль пришла: «Впрямь стар стал — не боятся…»

Но подавил ее: «Это я-то старый?! Нет, не сточил еще свои зубы. За глупым охотником волк крадется следом… Не услышит тот, как окажутся когти на спине, зубы на горле!»

4

— Внимание, внимание! Говорит колхозный радиоузел Халюты! Прослушайте, товарищи, объявление…

Голос Дулан — мягкий, грудной, приподнято-веселый — звучал в домах халютинцев.

— Молодежь нашего колхоза давно мечтает иметь хорошую летнюю танцевальную площадку. В восемь часов утра начинается комсомольско-молодежный воскресник по строительству танцплощадки, которая одновременно будет агитплощадкой, то есть местом для проведения лекций, бесед, концертов нашей сельской художественной самодеятельности. Ждем на воскресник всех комсомольцев, всех молодых людей Халюты. Приходите с лопатами, топорами, пилами, рубанками…

Дулан на секунду-другую замешкалась — и решительно закончила:

— А кто не будет строить танцплощадку — тот не будет на ней танцевать… вот так!

Дед Зура, выгонявший корову в стадо, услышал это объявление из уличного — висевшего на столбе перед колхозной конторой — репродуктора. Сказал себе: «Ранняя птичка, ишь ты, народ будит!» Вчера вечером Дулан упрашивала его: «И вы, дедушка, постарайтесь — поговорите со старшими: может, придет из них кто… Первый наш такой воскресник. И не только же из-за танцев стараемся! Поговорите, дедушка… Как бы не провалить!»

— Слыхала? — бросил он старухе, когда вошел в дом. — Вот Эрбэт, вот Дулан… вот как людей тормошат!

— Тебе-то что?

— У, глупая! — Он даже рассердился. — Не понимаешь, так хоть тому радуйся, что меньше грязи из Дома культуры в ведрах таскать будешь… Да ну тебя! Я скоро вернусь…

— Чай остынет!

— Не убежит твой чай. Постучу кое-кому в окошко… помогать надо.

Теперь старуха рассердилась:

— А без тебя не обойдутся? В каждую бочку затычка! Ух, надоел! Хоть старость свою уважай… не мальчишка ж!

— Э-э, старуха, не заводись, — дед Зура лукаво подмигнул. — За двоих поработаю — тогда и тебя, может, на танцплощадку проведу. Какой-нибудь парень… Хара-Ван… во-во, Хара-Ван… в темноте промахнется — тебя, беззубую, на танец пригласит! Вместо девки… Только бы не укололся о твои кости да о твой язык!

— Тьфу, охальник! — заругалась старуха. — Погоди, бурханы спросят за твои срамные слова… Погоди, достанется тебе на том свете! Пожалеешь…

Но дед Зура, не дослушав, в дверь юркнул.

В сарайчике отыскал нужные инструменты, сложил их в сумку — и подался в соседний дом, где жил председатель сельского Совета Чулун-ахай, как все его — и стар, и млад — зовут в Халюте.

Чулун-ахай, поглаживая густые черные усы, стоял у калитки. С дедом Зурой они были почти однополчанами: вместе уходили на фронт, вместе обучались в резервной части военному ремеслу, но на фронте дороги их уже разошлись. И домой Чулун-ахай вернулся раньше, еще в сорок третьем, — с простреленной ногой. Оттого и хромает, а в непогоду, когда в покалеченной ноге взыгрывает ноющая боль, даже с палкой ходит, тяжело опираясь на нее.

— Эй, местная власть, на воскресник-то пойдешь? — поздоровавшись, бойко заговорил дед Зура. — Если нас с тобой там не будет — пиши пропало! У молодых ум в пятках, не так ли? Поработаем, а потом на танцы — и любую девку выберем, не откажет… Правильно?

— Ну, если так…

Чулун-ахай засмеялся.

— И острый топор прихвати, — посчитал нужным напомнить дед Зура.

— Слушаюсь!

— Я побежал…

— А может, горячего чайку?

— Ступай к моей старухе — у нее уже чай кипит, а мне некогда…

Чулун-ахай погрозил пальцем:

— Так вот кому-нибудь свою старуху отдашь — не вернешь потом… смотри!

— Я ж говорю: молодых девок на танцах выберем!

И старик, довольный этим легким разговором, тем еще, что Чулун-ахай остался в настроении, оба они хорошо, душевно перекинулись добрыми словами утром, а еще день впереди и тогда-то, на воскреснике, можно будет вообще всласть наговориться, — засеменил дальше. Теперь уже к дому кузнеца Ермоона.

Хозяин находился в летнем домике, копошился возле печки-времянки. Дед Зура по запаху сразу понял, что кузнец варит, помешивая деревянной ложкой в котелке, саламат. Он прислонился к дверному косяку и стал терпеливо ждать, когда Ермоон обратит на него внимание… А тот — огромный, большерукий — казался в окружении кухонной утвари чужим, неуклюжим. Вот повернется — да что-нибудь заденет плечом, локтем, и полетят на пол миски, банки, чугунки! Медведь — только в барсучьей норе, а не в своей берлоге!..

Но в приготовлении саламата кузнец, видно было, толк знал. Добавил в котелок две ложки молока, опять старательно размешал — и на поверхности варева зазолотились пятна жира. Ермоон удовлетворенно покряхтел, вдыхая густой запах, и еще одну ложку молока плеснул в котелок, отчего жирная пленка поднялась еще выше… У деда Зуры слюнки потекли.

— На воскресник пойдешь? — выпалил он.

Ермоон вздрогнул, удивленно обернулся — и, скрашивая растерянность, сказал:

— Жена на дойку ушла — вожусь вот… Из-за этого саламата вас не заметил, извините. Милости прошу. Позавтракаем вместе.

— Спасибо, я насчет воскресника…

— Я знаю, дочка упредила. Надо пойти, как же… Если всем миром — все должны…

— Да не все понимают это.

— Поймут.

И Ермоон меж тем — надеясь, что старик без дополнительного приглашения присядет к столу — разложил саламат по двум мискам, налил в литровые кружки чай с молоком. Дед Зура, уже было поддавшийся соблазну составить кузнецу компанию за едой, вдруг подумал, что тот, вероятно, спокойнее бы позавтракал один… Утренний спокойный час — он ведь и для размышлений хорош!

Торопливо поблагодарив хозяина за радушное приглашение, старик выскочил во двор и уже из-за ограды напомнил, как и Чулун-ахаю до этого, про инструмент:

— Не забудь прихватить… сам понимаешь!

Ермоон проводил его взглядом с улыбкой на губах…

А дед Зура, миновав огороды, очутился перед осанистым — с резными кружевами по карнизу и такими же резными наличниками — домом Баши Манхаева. Потоптался минуту-другую возле, но все же осмелился — решительно вошел в калитку…

Баша, громко мурлыча под нос какую-то песенку, укладывал во дворе свежеструганные доски. Привез, наверно, вчера, сбросил на землю, а сегодня нашел им место — между собачьей конурой и стеной гаража, в котором при открытых дверях поблескивали красной полировкой «Жигули».

Собака, запоздало завидев деда Зуру, зашлась злобным лаем.

— Как муравей ты, — сказал старик Баше, опасливо поглядывая на рвущегося с цепи пса, — тот тоже так…

— Как? — спросил Баша, цыкнув на собаку.

— К себе в муравейник тащит. А шифер-то где достал? — и дед Зура кивнул на аккуратно сложенные листы шифера по другую сторону собачьей будки. — Мне председатель обещает — да никак не добьюсь…

— Где я взял — там его больше нет, — Баша усмехнулся.

— Дальше строиться надумал?

— Почему бы и нет… Сын скоро из армии вернется.

— Вот это правильно, — одобрил дед Зура. — Вернется парень, женится — и будет в своем дому жить-поживать, в колхозе работать. А то иные…

Но Баша не дал договорить:

— Ладно, ладно, дед Зура, не о том… С чем заглянул?

— Ты сегодня свободен?

— А что? Куда-нибудь съездить? — в глазах Баши появился интерес. — Грузовая тут, за двором стоит…

— Да у тебя и легковая…

— Привезти что-нибудь?

— Да нет, — старик покачал головой, — мне не надо. Я к тому, что сегодня воскресник. Слыхал по радио?

— А-а, — разочарованно протянул Баша. — Мне-то что? Это дело молодежи.

И снова принялся за работу — стал вытаскивать очередную доску… Показывал этим самым: поговорили — хватит. Но дед Зура не из таких, чтоб сразу отступил он. Промолвил с осуждением:

— Сын же, говоришь, со службы приходит…

— Что из этого?

— Для него постарайся!

— А он что — здесь, в Халюте, танцевать будет?

— А чего он — безногий разве? Не захочет возле девок потереться? — В голосе деда Зуры звучало искреннее удивление.

— Танцевать он у меня в городе будет, — важно ответил Баша. Прищурившись, смотрел, какое впечатление произведут на старика эти его слова.

— Как в городе… а дом собрался ему строить?

— Дом в селе не помешает.

— Во-он как? — дед Зура растерянно потеребил бородку. — А ты слыхал: даже наши школьники остаются в Халюте…

— Дело хозяйское.

— А вдруг твой парень не захочет уезжать?

Баша, нервно раздув ноздри, отвернулся, опять нагнулся над досками, растаскивая их из кучи, сказал, не оборачиваясь:

— Что вы, дед, как репейник… И где ваши-то собственные дети?

— Дак это давно было. Лет двадцать назад, как уехали… а то и боле! Сейчас бы не отпустил. Как живем-то теперь!..

— И не учите меня, сам разберусь.

— Это конечно, — примирительно согласился дед Зура, — но и на воскресник надо бы…

— Если у вас руки зудят — идите туда. Я вас не держу.

— Я пойду, — обиженно бросил старик, — пойду… Там на миру весело. А ты тут смотри один не надорвись…

Дед Зура исчез за углом.

Баша, кривя толстые губы, беззвучно ругался…

А старик тут же забыл про него. Впопыхах он едва не проскочил мимо дома тетушки Шабшар, однако сюда-то непременно стоило заглянуть. Вошел в избу по-свойски, спросил с порога:

— Болот где?

— Кто его знает — где, — развела руками тетушка Шабшар. — У них же этот… воскресник.

— Во-во!

— Я с утренней дойки шла — он на своем тракторе на пилораму ехал… В отца пошел, тот тоже такой был. Как общественная работа — весь там, с головой, а вот дома, по хозяйству…

— Так и надо, — живо перебил старик. — Для чего живем? Не для пуза, а для жизненного интереса… Каков твой сын — не во всякой семье сыщешь. — Дед Зура виновато заморгал глазами. — Меня возьми… Тоже люди пальцами тычут. И правильно. Где мои дети? В свое время не удержал возле себя. А разве силой удержишь? Разъехались. И хоть бы, идолы такие, помогали бы своим родителям! Нет же, еще и от нас таскают… Давай-давай! И ведь как? Чем грамотнее люди — тем душой черствее.

— Не в грамотности дело, — возразила тетушка Шабшар, — всем известно, что вы сами дня без газеты не проживете… Как еще без очков обходитесь! А что дети ваши уехали — так не в чужую же страну, одна она у нас…

Хозяйка прошла на кухню — вынесла чашку молока, протянула старику. Тот пригубил и поставил на стол. А тетушка Шабшар меж тем продолжала:

— Вы сторожите в Доме культуры — вам, конечно, виднее… Но наша молодежь, по-моему, теперь только там и пасется. Танцы, вечера, репетиции…

— Концерт готовим, — горделиво произнес старик.

— Даже концерт, — и у тетушки Шабшар хитринка зазвучала в голосе. — Что так молодежь нашу завлекло…

— Не что, а кто, — ответил дед Зура. — Дочка Ермоона. В ней дело. Со многими директорами работал я, но такой шустрой девки еще не видел. И знающая, и обходительная, к каждому подход найдет, любого упрямца улестит… Ей-богу! Талант в ней такой…

— А это… не пустая?..

— В нем?

— Ну это… серьезная… с парнями-то?

— А-а, ты вон что… Еще какая серьезная! Она вроде ждет этого… сына Баши Манхаева. Из армии.

— Да-а? Есть у нее, значит?

— Есть-есть. Не из той семьи, правда, не одобряю, если между нами… Но молодые — они сами…

— Сами, сами!

Не укрылось от деда Зуры, что Шабшар словно бы обрадовалась чему-то… Но чему?

Тетушка Шабшар, выйдя из дома, проводила старика до тропинки. Тот, окинув взглядом покосившуюся, с подгнившими венцами избу, сказал то ли сочувственно, то ли с долей осуждения:

— Чего ж не строитесь?

— Мой Атут все собирался, да не успел. Сначала фронтовые раны в постель его загнали, а потом и совсем…

Тетушка Шабшар промокнула кончиком головного платка сразу сделавшиеся мокрыми глаза.

— Ладно, не будем об этом, — вздохнул дед Зура. — У тебя вон какой сокол остался. Не одна. И в передовых твой Болот ходит…

— Молод еще.

— Молодость — не грех. А разве колхоз не поможет построиться? Все мы поможем.

— Да был разговор… Но председатель еще осенью пообещал, что выделит нам квартиру в тех новых домах… тех самых.

— Тоже хорошо, — обрадованно воскликнул дед Зура. — Готовое получите. Еще лучше. Дай-то бог!

Так — в разговорах с хозяевами о том, о сем, заручаясь согласием поработать на воскреснике, — пробежал дед Зура еще несколько домов. Оставалось заглянуть к своему ровеснику и старому приятелю Дамдину. И любопытно было узнать: не дрыхнет ли Хара-Ван, сын Дамдина, будет ли он со всеми в общественном деле? Тот ведь еще парень: не знаешь, что ждать от него…

У Дамдина много детей, давно выросли они, живут своими семьями здесь, в Халюте, и в дальних бригадах, родная кровь, но все ж отрезанные ломти: уже не тревожится отцовская душа за них… А вот Хара-Ван, меньшой, своенравный, непутевый отхончик…[19] Этот не дает покоя, с ним, как говорится, не заскучаешь. Что ни неделя — какая-нибудь выходка: то подерется, то напьется, то — как недавно было — прыгнет с верхушки сосны на стоящую внизу лошадь. Чуть кобылу не загубил и себе колени расшиб, потом дней пять с клюкой не расставался. И как с гуся вода!

Старуха ходит по сыновьям и дочерям — помогает нянчить внуков и правнуков, появляется дома, чтобы постирать да прибраться да вдоволь попилить Хара-Вана за его проделки… и снова ее нет. А старый Дамдин, выходило, обязан был оставаться возле проказливого сына. Сам с малолетства попустил его, избаловал — сам и терпи, мучайся!

И не женишь ведь такого оболтуса! Какая из девушек за него пойдет? Нынче любая девица знает себе цену — не старое время… Зачем ей муж, который в обнимку с бутылкой ходит да, пожалуй, еще из-за своей дури замахиваться будет, а то и поколотит…

Вот о чем заговорил старый Дамдин, когда дед Зура спросил его про Хара-Вана. Правда, при этом осторожно и похвалил отец сына: как будто бы, мол, спокойнее тот стал — пьет меньше, начал чисто одеваться, сегодня вот забежала за ним Дулан, кузнецова дочка, и он охотно побежал с ней куда-то… Может, утихомирится?

— Женить надо, женить! — категорично заявил дед Зура. — Видом он бравый, а что пошумел сверх меры — это дурная кровь выходила… Умная девка привяжет — как бычок на веревочке будет он.

— Твержу ему об этом — ищи жену, пора тебе… да толку-то! — Дамдин рукой махнул. — Все годки его переженились, а он с сопляками по улицам шастает…

— Он и работать умеет.

— Выкинет что-нибудь — про его работу никто уже и не помнит… лишь один срам… это вот да.

Глубже обозначались морщины на лице старого Дамдина — то, наверно, сама отцовская скорбь выказывала себя. Так подумал дед Зура — и предложил:

— Надо нам ему подыскать жену.

— Скажешь! Так он и согласится тебе…

— А надо с умом это сделать. Лучше бы ему такую, чтоб слегка постарше была… Ты не против?

— Чего?

— Если постарше…

— Лишь бы жили в мире да согласии… Но кого найдешь?

— Не унывай, поищем, — успокоил дед Зура. — Он, поди, еще не пробовал, какая сладость в женщине… Вспомни-ка себя молодого! Как мы-то, а?!

Дед Зура хихикнул и заговорщически подмигнул Дамдину: кое-что, дескать, знаем друг про дружку… Дамдин, улыбнувшись, смущенно хмыкнул.

— Женим, — уже уверенно пообещал дед Зура и с мыслью об этом расстался с приятелем.

«На ком? — думал он, торопясь к себе на подворье, чтобы забрать там приготовленную сумку с инструментом. — На такой девке, чтоб без осечки… Погоди-погоди, а если на Галхан, на дочке Данжара? Красивая, идет — оглянешься на нее, прямо сама в глаза просится… Уж такая согреет, заставит полюбить… А что мальчик у нее растет — это ж как посмотреть… Не убыток, а прибыль!»

Дед Зура, обрадованный неожиданной догадкой, даже рассмеялся вслух, руки потер… Есть на ком женить Хара-Вана, нашел он! Такая молодая женщина — как ягодка. Пусть еще поспешит Хара-Ван, пока кто-нибудь другой не очухается — глаз не положит на нее… Скорее свести их надо, пара будет на загляденье!

Хара-Ван и Галхан в эти минуты догадываться не могли, что именно сейчас стараниями деда Зуры обозначился резкий поворот и судьбе каждого из них, что, в конечном счете, должна была сложиться у них одна общая судьба.

Несколько лет назад Галхан закончила десятилетку — и уехала из села поступать в педагогический институт. Не прошла там по конкурсу, показалось ей обидным возвращаться ни с чем домой — устроилась она с разрешения родителей ученицей на швейную фабрику, сняла «угол». Год поработала — опять попробовала поступить, теперь уже в медицинский. И опять не добрала нужных баллов… В институтских коридорах познакомилась с таким же, как сама, неудачником. Парень зачастил к ней, как-то быстро она привыкла к нему и доверилась: он говорил, что теперь уж вместе они станут пытать счастья на вступительных экзаменах, а перед этим поженятся — и в студенческом общежитии дадут им, как семейным, отдельную комнату, А что на этот раз окажутся они в числе принятых — ни он, ни она не сомневались: вдвоем готовиться — не в одиночку! Он был старше, начитаннее и умел убеждать.

Пролетели зимние месяцы, а весной она призналась ему, что беременна. Он успокоил ее, сказал, что завтра нее пойдут в загс с заявлением; посидели они в ресторане, строя планы, как жить дальше («Поедем в Читу, — говорил он, — там у меня родители, помогут…») — и после этого вечера канул как в воду. Она по наивности и светлой вере своей в любовь ждала, надеялась — и уже потом узнала, что, рассчитавшись на заводе, подался он вроде бы куда-то на Дальний Восток, заметая следы. Да она в своем горе и в своей гордости и не искала: зачем? Убегай, раз такой!

Родился мальчик, хозяева попросили освободить комнату — и она из города вернулась в родительский дом. Но отец принял так, что на другой же день Галхан ночевала с малышом у школьной подруги… Стала она нянькой в яслях.

5

Когда дед Зура пришел к Дому культуры, тут — возле, на площадке — уже вовсю, визжали пилы, стучали топоры. Старшеклассники тесали плахи, ошкуривали бревна. Другие рыли ямы под столбы. Работа, короче, кипела вовсю, и старика это даже смутило: пока ходил «агитировал» — сам чуть не позже всех пришел!

Завидел он Шалтака-баабая — и подался к нему… Тот, одобрительно поглядывая на занятых делом ребят, сказал:

— Есть у них сноровка… В школе, что ли, поднабрались? Правильно сейчас учат. А нас не учили — мучили. До сих пор не забыл, как голыми коленями на сухие сосновые шишки ставили…

— Да их и механизаторской профессии в школе учат теперь, — живо поддержал разговор дед Зура. — Уж куда лучше! Школу кончил — готовый работник… Чего со стороны людей набирать, когда такие парни решили в своем колхозе остаться. Читал, как про них в газете расписали? На всю страницу!

— Как же — читал! Молодцы!

Десятиклассники, слушая разговор стариков, смущенно переглядывались. И лестно им, видно, было.

А дед Зура не преминул совет дать:

— Еще ровнее строгайте, чтоб ваши барышни каблуков не ломали, не портили… Про городской паркет слыхали?, Чтоб как по паркету… Это, я понимаю, будут танцы!

— А правильно ли разметили площадку? — усомнился Шалтак-баабай. — Не лучше было бы прямо впритык к Дому культуры… Не надо тогда столбы для света ставить.

— Нет-нет, — возразил дед Зура. — Впритык — пожароопасно. Упадет окурок под настил… молодые ж, гляди да гляди за ними! А на втором этаже библиотека, тыщи книг. Так заполыхает — не погасить. А отвечать кому? Мне!

— Да, пожалуй, нельзя впритык…

— А я о чем!

Старики, переговариваясь, медленно и с достоинством — как генералы на смотру — обходили «фронт работ».

Остановились они возле двух подростков, которые не просто усердно — очень уж ловко строгали большими рубанками смолистые брусья. Только и слышалось: жжиг-жжиг, жжиг-жжиг… И золотые стружки тонкими кольцами падали на землю. Дед Зура провел ладонью по струганому месту, восхищенно показал Шалтак-баабаю большой палец:

— Мастера́, не возразишь! Танцплощадка впрямь будет как полированный шифоньер. Девки довольны останутся. Чего хочешь проси — не откажут! За такое старанье-то.

Пареньки, покраснев, лишь ниже головы к рубанкам нагнули.

— В каждом деле человек должен быть акамедиком, — не унимался дед Зура. — Вот и вы такие… без пяти минут акамедики!

— Академики, — робко поправил один из ребят.

— Вот-вот, они самые!

— А в ваши годы, таабай[20], делали такие танцплощадки? — осмелев, спросил паренек. — Ну не такие… а что-нибудь похожее?

— Откуда! — Дед Зура от возмущения даже закашлялся. — Чего выдумал! Мы даже слов таких не знали. Не вру ведь, Шалтак?

— Верно.

— Ёхор-наадан, конечно, устраивали, ёхорили. Как молодым без этого?

— Ха-ха-ха!..

— Веселились, ребятки, и мы. Но жизнь совсем другая была. Начали хорошо жить, а тут ерманские идолы войной на нас. Пока их выбивали — четыре года… А после войны — и бедность и нужда была. У наших девок тогда не туфли на тонких каблуках, а черные — от навоза и грязи — пятки были… И работали мы как! Иногда лишний раз на двор сбегать времени не хватало… Но девки… в ту пору хорошие девки были. Не хуже ваших!

— Ха-ха-ха…

— Смешно? Ладно, посмейтесь над стариками, однако глядите, чтоб было все без сучка без задоринки… еще подойдем, проверим!

Дед Зура дернул Шалтак-баабая за рукав, указывая глазами на подходившего Чулуна. Председатель сельсовета, как всегда заметно прихрамывая, нес в руках ящичек с инструментами. Он тоже заметил стариков и, оживившись, поспешил к ним навстречу. Из-за угла Дома культуры, что-то озабоченно обсуждая, вышли Эрбэд Хунданович и Дулан.

Встретились все, поздоровались обрадованно.

— Лиха беда — начало, — весело проговорил секретарь парткома, оглядывая работавших парней, — почаще бы нам так…

— Надо, чтоб молодые село свое уважали, — степенно заметил Шалтак-баабай. — А что они сейчас своими руками делают — к тому и бережны будут…

— Что-то девчат мало, — обеспокоенно сказала Дулан.

— Не волнуйся, дочка, — успокоил дед Зура. — Я вот сам опоздал, а уж как спешил… Мигом сбегутся на стук топоров! Женихи-то здесь!

Эрбэд Хунданович развернул рулон плотной бумаги, аккуратно положил этот лист поверх штабеля досок:

— Смотрите.

Это был план-проект генеральной застройки Халюты.

Палец парторга уперся в здание, в котором все узнали Дом культуры. От него по центральной дороге прямые линии аллей бежали к памятнику-мемориалу: на высоком постаменте коленопреклоненный — у боевого знамени — воин с автоматом…

— Увековечим имена наших земляков, погибших в сражениях за Родину, — пояснял старикам Эрбэд Хунданович. — Каждое имя — золотом на мраморе…

— Каждое? — удивился дед Зура.

— Обязательно.

— Двести семь человек, — сказал Чулун-ахай, — вот сколько не вернулось…

— Нас было трое братьев, — у деда Зуры блеснули на глазах еле заметные слезинки, тут же затерявшиеся в морщинах щек. — И каждый из нас тогда уже своей семьей жил. Я до Берлина дошел, а где братья лежат — одним бурханам известно… И лежат ли в земле? Старший, Балдан, на море воевал, где кругом вода… Пусть хоть тут его имя будет на камне, в Халюте нашей…

Дед Зура отвернулся, чтобы, наверно, другие не видели, как дрожат у него губы. Молчали Шалтак-баабай и Чулун-ахай, тоже фронтовики, крепко меченные в боях горячим свинцом.

Эрбэд Хунданович, чтобы разрядить тягостную атмосферу, спросил у Дулан:

— А как с комнатой боевой и трудовой славы — начали оформлять?

— Да, Эрбэд Хунданович. Школа пришла на помощь: учителя и ребята подбирают материалы. Надо бы нам в селе — в других местах уже есть — создать совет ветеранов войны и труда…

— Дельное предложение, — поддержал Чулун-ахай.

— И вас назначим председателем совета! — подхватил разговор Эрбэд Хунданович. — А Шалтака-баабая, Зуру-баабая — членами совета… Кто больше их заслуживает такой чести? В общем, утвердим это на ближайшем заседании парткома. Вам, Дулан Ермооновна, поручение: подготовьте список кандидатур, обговорите его с Шалтаком Семеновичем — и мне на стол…

А мимо них, здороваясь, звонко переговариваясь, шли на стройплощадку люди. И не только молодые.

Кузнец Ермоон подобрал себе бригаду из самых умелых — строить закрытую, арочного типа, сцену, на которой можно было бы ставить концерты, где могли бы — при случае — разместиться оркестр и хор.

Болот и Хара-Ван подвозили на своих тракторах тес, щебенку, другие стройматериалы.

Из репродуктора, подключенного к радиоле, громко звучала музыка — и бодрые марши, и нежные мелодии…

Дулан постаралась всем угодить — и старым, и юным.

Разгоравшийся майский день радовал голубизной неба, ласковым солнцем.

Давно в Халюте так не было: сразу, вместе — столько людей, столько веселых голосов…

Чулун-ахай тихо спросил Эрбэда Хундановича:

— А что-то Мэтэпа Урбановича не вижу?

— Заболел… как будто. В город уехал.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

Субботним вечером дед Зура, принарядившийся в новый пиджак, поджидал у кузницы Хара-Вана, Чтобы не маячить на виду у прохожих, он зашел за угол, присел на брошенный автомобильный скат.

Хара-Ван задерживался…

Старик достал из кармана кожаный кисет, набил длинную — с изогнутым мундштуком и серебряной крышечкой — трубку, ту самую, которой пользуется он лишь в торжественных случаях. Синий дымок, окутывая его лицо, путался в его редкой бороденке.

Дед Зура благодушно думал, как ловко провел он подготовительную операцию… Сколько хитрости и мудрости вложил в эту затею, чтобы Хара-Ван согласился пойти в гости к Галхан, а та, в свою очередь, встретила бы как полагается — душевно, с пониманием…

Но где же этот непутевый? Вдруг не придет?

Дед Зура глубоко затянулся и выпустил изо рта очередной дымный клубок, а когда он рассеялся перед глазами — увидел маячивший в отдалении силуэт… Он, Хара-Ван!

Старик громко кашлянул — и парень, оглянувшись, поспешно пошел к нему. Одет он был как на праздник — в белоснежной сорочке с галстуком, на ногах ловили закатные блики лакированные туфли. В руках Хара-Ван держал тяжело набитый портфель.

— А это чего? — кивнул на портфель дед Зура.

— Сами ж велели: водка, шампанское, консервы, шоколад…

— Много чего-то…

— А я не привык жмотничать.

— И хорошо! Готов?

— Как-то неудобно…

— Ну, совсем, дурачок! — дед Зура ободряюще потрепал парня по плечу. — Стесняешься — значит, нравится она тебе, переживаешь, стало быть.

— Может, оставим это? Врежем здесь вот… Она в школе, помню, и смотреть на меня не хотела…

— Прикуси язык. Мужчина ты иль нет? В школе она кто была? Глупая, как козявка. А сейчас кто она? Жен-щи-на. Вот! Она ж видит, какой богатырь перед ней… Иль навечно в холостяках останешься? Отца старого пожалей.

— Да… да… отец… это, конечно…

Дед Зура, словно офицер солдату, скомандовал:

— Вперед. Голову высоко! Не отставать!

Дом Галхан, прежней няньки, а нынче, когда она заочно окончила техникум, старшей воспитательницы детского сада-яслей, стоял совсем неподалеку. Через три минуты они уже стучали в дверь…

Галхан, вежливо поздоровавшись, пригласила войти. Была она одна, на щеках ее пылал румянец.

Дед Зура незаметно подмигнул Хара-Вану: «Видал?» А тот и сам понял: их ждали, они желанные гости здесь.

Она усадила их на диван, сняла с этажерки толстый альбом:

— Займитесь пока. Там, на фотографиях, все наши… со школы еще. Ты, Хара-Ван, должен помнить…

И, зардевшись пуще прежнего, юркнула в спальню.

Появилась она оттуда в красивом, с кружевами платье; на запястье поблескивал браслет из темного серебра, и такие же сережки посверкивали на мочках ушей. Дед Зура шумно, с удовольствием носом втянул: мягкой волной накатился на них с Хара-Ваном запах духов, будто все цветы халютинской долины в этот миг оказались здесь, в этом доме.

— Такие гости! — говорила меж тем Галхан, застилая стол скатертью. — Коли сам Зура-таабай заглянул на огонек — не отпущу вас так просто…

Приносила она из кухни, расставляла на столе тарелки с закуской. Хара-Ван принялся за портфель, и Галхан искренне поразилась:

— Зачем? И столько?

— Ничего, ничего, — нашелся дед Зура. — Мы потом еще придем. Запас, известно, карман не трет!

Когда же подняли рюмки — дед Зура начал решительно, с главного:

— Бывает трудная любовь, когда дожидается она своего часа не один год. Так и вы, думаю, по-своему поджидали друг друга… Не перебивайте! Хватили горького, кислого — теперь черед сладкого пришел. Вам, слава богу, не по семнадцать, а еще по десятку лет к этим семнадцати набежит… Чего ждать, детки мои дорогие? Любите друг друга, как любите свою землю, на которой остались, пускайте глубокие корни здесь и… не поминайте меня лихом! Одним словом, за здоровье и счастье молодых… вас, стало быть!

И он молодцевато опрокинул свою рюмку.

«Молодые» изредка и смущенно поглядывали друг на друга. А дед Зура, хмелея, говорил и говорил…

И не помнил он, как Хара-Ван взял его под руки, вывел за порог, показал, куда идти, — и подтолкнул… Проснулся же когда — так и не мог сказать себе: чем все закончилось, вместе ли уходили они с Хара-Ваном, или тот остался у Галхан?

Ясность внесла старуха, выгонявшая в стадо корову.

— Старый башмак, — она жгла его презрительным взглядом. — И туда же!.. Не нагулялся за свою жизнь?

— Не ори попусту, — выдавил он из себя. — Толком говори.

— Поглядел бы на своего любимца… на этого бузотера Хара-Вана! Не лицо у него, сплошной синяк! А люди смеются, злословят… Поделом.

Тут уж дед Зура не на шутку встревожился, чугунную голову кое-как от подушки оторвал, проговорил неуверенно:

— Дело молодое, чего не бывает… При чем здесь я?

— Ах, при чем?! — взвилась старуха и стегнула его веревкой, что в руках у нее была. Не больно, однако рукам волю дала. — Не ты ль вчера, безмозглый, отвел Хара-Вана к этой подзаборнице? Пили у нее. Небось сам подговорил, чтоб Хара-Ван остался у нее ночевать. Так ведь? Знаю тебя… А она хоть в девках шлюхалась, а теперь цену себе знает. Так наподдала твоему Хара-Вану — такой же он синий, как его трактор! Вся Халюта смеется…

— Ничего не знаю, — пытался оправдаться дед Зура. — Шел мимо, стаканчик у них выпил, а что там — дело, говорю, молодое… Без меня было.

— Как же… «молодое»… «без меня»! — злорадствовала старуха. — Не знаю, что ль, тебя? Ты с Хара-Ваном возишься потому, что сам такой. Да, да!

— Не болтай!

— Молодуха как зажмет тебя, старого, так рассыплешься трухой… А туда же… смотрите на него!

— Погоди, ведьма, я сейчас встану, покажу тебе… — озлился не на шутку дед Зура. — Разговорилась, ишь…

Старуха, ворча под нос, ушла на кухоньку, долго возилась там — и вернулась со стаканом, налитым на одну треть.

— Пей уж, идол, лечись.

Дед Зура, не мешкая, хватанул водочки, погладил старуху по костлявому боку и стал обуваться. «Чего-то не предусмотрел я, — тревожно подумал он, — не все, как надо, разъяснил Хара-Вану. Ему с лаской надо было бы подкатиться, обождать даже маленько… А он, поди, как жеребец, нахрапом… И народ узнал. Чего же делать, как исправить?»

2

Главный инженер колхоза Мэргэн Нагаслаев надеялся, что проведут они посевную и наступит небольшая передышка… Но не тут-то было!

А посевная, хотя справились с ней успешно, вымотала — особенно его, «главного». Не хватало трактористов, и он сам садился за рычаги, подменял механизаторов. Но разве это дело: он на поле, в борозде, а вся инженерная служба колхоза без надзора. На нем же не только полевые работы — вся колхозная техника, механизация на фермах, автопарк, горюче-смазочное хозяйство… не перечислить! И к тому же официально он считается заместителем председателя: куда какой круг обязанностей и ответственности за все! Тем более что Мэтэп Урбанович то и дело мотается в город, подолгу задерживается там… А без него люди к кому? К заму, конечно. Подпиши, рассуди, распорядись, посоветуй… Правда, не очень-то он мог позволить себе в отсутствие Мэтэпа Урбановича самостоятельно распоряжаться: тот не терпел — по его выражению — «своевольства». Что-нибудь мелкое, из текущих дел — это пожалуйста. А чуть посложнее вопрос — тут только он, председатель, волен был решать. «Не спеши, — сказал он Мэргэну, отчитав его за какую-то из «инициатив». — Молодой ты — учись, приглядывайся. Помни: на облучок рядом с собой я тебя посадил, но вожжи у меня в руках. А коли так — не хватайся прежде времени за них…»

Сказал — словно бы упрекнул: а не подсиживать ли меня задумал? После такого, понятно, поневоле станешь себя сдерживать: лишь бы не косился он.

В один из первых на севе дней, отработав на тракторе в ночь полную смену (подменял Хара-Вана), Мэргэн появился в председательском кабинете не заходя домой — в грязном комбинезоне, с черным от пыли лицом, небритый…

— Зашиваемся, Мэтэп Урбанович.

Председатель задумчиво потер переносицу — и улыбнулся ободряюще:

— Второй год ты в колхозе — и уже паникуешь. Правильно: колхоз — это тебе не институт, тут куда ни кинь, как говорит русская пословица, всюду клин. Не привык, да? Но запомни: надо привыкнуть и уметь выходить из положения…

— Хорошие слова, — сдерживаясь, ответил Мэргэн. — Но что делать? Из года в год одно и то же? Разве нормально?

— Присаживайся, успокойся. — Мэтэп Урбанович поднял телефонную трубку: — Девушка, мне город… Это сельскохозяйственный институт? Мне с ректором поговорить надо!

Мэргэн поразился: председатель звонит ректору его вуза?! Зачем? Не о нем же, Мэргэне, да к тому ж в его присутствии, станет наводить справки? И что могут ответить из института? Мэргэн Нагаслаев, скажут, получил диплом с отличием, на факультете был активным общественником, хорошо зарекомендовал себя на практике, сам выбрал при распределении отдаленный район — не захотел для себя легкой, проторенной дорожки…

Все это в секунды «прокрутилось» в голове подрастерявшегося Мэргэна…

Протяжно зазвенел телефон.

Обмен любезностями… широкая улыбка на лице Мэтэпа Урбановича… обкатанные слова… В чем их смысл? «Мы охотно приняли бы, как практикантов, ваших старшекурсников, с факультета механизации… Завтра же пошлем за ними машину. А что нужно институту, чем можем быть полезны? Хорошо, хорошо… сущие пустяки… не беспокойтесь!»

Мэргэн, уже поняв что к чему, вспомнил, как в годы ученья его и сокурсников не раз вот так же неожиданно направляли из института в хозяйства — и они до седьмого пота работали там на посевной или уборке. Засчитывалось это им как производственная практика, приносила она, разумеется, свои плоды — «набивали руку» в обращении с техникой, а одновременно, следовательно, выводили колхозы из аврального положения!

— Слышал? — довольным голосом спросил его Мэтэп Урбанович. — Мы старые товарищи с вашим ректором.

— А дальше? — упрямо произнес Мэргэн.

Мэтэп Урбанович, будто не расслышав, принялся назидательно наставлять:

— Двадцать человек прибудут — позаботься о встрече, размещении. Будущие инженеры-механики… подготовленные, значит. Да сам это знаешь… чего объяснять тебе! А вот распредели по рабочим местам толково, чтоб я уже не занимался тем, что трактора простаивают… Строго спрошу! И ухо востро держи… Чтоб к тракторам они бережно относились: это не мотоциклы, не велосипеды, понимаете ли. Сменную норму каждому — на полную катушку! Молодые — не сломаются. А с оплатой не обидим. Так и объясни им. Сам вчерашний студент, найдешь общий язык. Все понятно?

— А дальше как будем? Студенты уедут… А там заготовка кормов, сенокос, хлебоуборка…

Мэргэн решил не отступать.

Председатель, обхватив ладонями виски, уперся локтями в стол и какое-то время молчал, то ли совсем о другом думая, то ли собираясь с мыслями. Наконец он поднял глаза, блеснувшие холодно, — и спросил отчужденно:

— Ты о чем? Работа пугает? Устал?

— Я о приезжих… Сегодня приедут, а завтра, когда еще больше нужда в рабочих руках будет?

Мэтэп Урбанович раздраженно ответил:

— Знаешь, как у нас в народе говорят? Легкие, которые будешь есть сегодня, вкуснее жира, который можешь съесть завтра… На твоей персональной ответственности — посевная. Это задача номер один. Но чтоб технику не порвать! Да чтоб работала она с полной отдачей! Меня, думаешь, критиковали на партсобрании за холостые пробеги машин, за низкий коэффициент использования тракторов? Не меня, если задуматься, а тебя — главного инженера! Делай выводы… И хватит пустых слов — можешь идти!

Он тогда вышел из председательского кабинета удрученным… и со смутным чувством то ли собственной вины, то ли какой-то своей профессиональной неполноценности. Молодым петушком наскакивал на председателя, а сам, по существу, ничего конкретного предложить не мог. А у Мэтэпа Урбановича — опыт, возраст за плечами… Уважаемый в районе сельский руководитель… Наверно, не меньше его, Мэргэна, обеспокоен он кадровым вопросом? Может, действительно следует больше прислушиваться, приглядываться, учиться, чтобы не казаться наивным в своих представлениях? Ведь как просто улаживает Мэтэп Урбанович любое дело: звонок-другой от него в райцентр или в город — и находятся для колхоза дефицитные запчасти, лимитированные стройматериалы, дополнительное количество нужных семян…

Самые противоречивые думы теснились в голове.

Однако в глубине души верилось: Мэтэп Урбанович найдет выход из любого положения, в любом случае!

Но вот сейчас… Опять запарка. Едва ли не треть тракторов на приколе, требуют серьезного ремонта они. Кого винить? Тех студентов? Их след простыл… Они теперь вовсю рассказывают, как лихо соревновались с передовыми механизаторами Халюты, — и не раз выходили победителями, славно заработали, потому что давали за световой день по полторы, а то и по две с половиной нормы. Но вот как при этом обращались с техникой, как «выжимали» из нее все возможное и невозможное, не заботясь о последствиях, — об этом те студенты не станут распространяться… Свое «доказали», свое получили, а остальное — не их печаль!

Последнюю неделю Мэргэн буквально не выходил из ремонтной мастерской… Вынужден был снять кое-кого из трактористов с пахоты паров — перебросил их на ремонт зерновых комбайнов. Эти комбайны надо ставить на «линейку готовности»: не сегодня-завтра нагрянут из райцентра с проверкой. А тут они еще, покалеченные тракторы… Председатель же не спрашивал ни о чем, не вникал в заботы инженерно-технической службы, как бы этим самым показывая: полностью тебе, Мэргэн, доверяю, проявляй самостоятельность, к которой рвешься! Однако смотри… чтоб все хорошо было!

Но ничего хорошего ближайшее будущее не сулило.

И он не нашел ничего лучшего, как утром, после планерки, когда все вышли из кабинета председателя, сказать ему:

— Переводите меня в механики. Главным не хочу, не буду!

— Что стряслось? — заинтересованно и, как показалось Мэргэну, сочувственно спросил Мэтэп Урбанович. — Видок у тебя… о-хо-хо! Ночами не спишь? Влюбился?

— Тут влюбишься… Хоть караул кричи. Не могу, нет… Согласен в механики.

— Да объясни толком! — вспылил Мэтэп Урбанович.

Мэргэн сбивчиво поведал о своих горестях с ремонтом техники, о том, что объем ремонтно-восстановительных работ большой, а людей по пальцам пересчитаешь… Снимешь с одного участка — другой оголяется!

Председатель покачал головой:

— Эх, молодо-зелено… И сразу — не могу! Кончай давать волю малодушию. Быстро сломишься. Надо быть как кремень. Или насовсем уходи из сельского хозяйства! Оно слабонервных не терпит. Понял? А теперь по существу. Голову ломал? Какой выход?

— Если механизаторов-пенсионеров привлечь на ремонт? Говорил кое с кем, но не очень-то они…

— Гм!.. Еще?

— Эрбэд Хунданович сказал, что десятиклассники, как только экзамены сдадут, приходят…

— Шалопаи!

— Но они тракторы и комбайны знают, имеют удостоверения… Ремонт — как первоначальная практика. Первая самостоятельная работа. Проверка. И посадим их на те тракторы, что сами они отремонтируют. Эрбэд Хунданович поддерживает…

— А что же ты ко мне лезешь с этим, коли вы с Эрбэдом решили все, а? — Глаза председателя недобро сузились. — Пенсионеры, школьники… А сам чуть ли не увольняться надумал! С чего бы? Принимай сопляков — и действуй.

— Но…

— В том-то и дело, что «но»!

— Если мы не посадим школьников на технику, а дадим им, например, вилы, лопаты, грабли — они ж разбегутся. Интерес должен быть. Они ж молодые…

— Ты ко мне обратился, или я к тебе… за политграмотой? — Мэтэп Урбанович нервно постукивал карандашом по столу. — Тебе кем следует быть в колхозе — практиком или теоретиком? Помолчи, когда старший говорит! И мотай на ус… Возьми меня, к примеру. Не выполню я квартального или годового плана — что будет? Три шкуры с меня сдерут, заставят выполнить. А ты мне про школьников, пенсионеров… Я не школьный учитель и не заведующий отделом социального обеспечения! Я председатель колхоза! Это ты за моей спиной, а мне не за кого спрятаться… И опыты ставить, экспериментировать не могу. Как с твоими сопляками из школы… Только наверняка, только проверенно! Дошло? Так надо работать.

— Жизнь меняется…

— А мясо, молоко, хлеб другими не стали! — Мэтэп Урбанович, успокаиваясь, говорил уже тише. — Я не против: экспериментируй со своими юнцами… А в главном сделаем так: сегодня свяжусь с директором одного из городских предприятий — они в порядке шефства пришлют ремонтную бригаду. Составь список, по каким специальностям…

— Немедленно, сейчас же сделаю, Мэтэп Урбанович.

— Обеспечь: жилье, свежие продукты… Как положено, короче.

— Само собой…

— И не обижай их, когда станешь закрывать наряды. Но при этом каждого нагружай, чтоб оглядываться им некогда было…

У Мэргэна гора с плеч: будут ремонтники!

А председатель говорил с отеческой ласковостью в голосе:

— Неразрешимых проблем не бывает. Чаще обращайся. Это тебе школа на будущее. И прошу: не паникуй. Никогда! Пока я на этом месте — с любой задачей справимся. Я, между прочим, на тебя очень надеюсь. Не подведи…

3

Дулан уже не знала, куда деваться от Болота… Так, поглядеть, парень смирный, стеснительный даже, но — и упрямый! А точнее определить — настырный. По отношению к ней, во всяком случае.

Едва ли не каждый вечер, как только возвращалась она из Дома культуры, он где-нибудь подкарауливал ее. «Люблю тебя, в покое не оставлю, слушать ничего не хочу!..»! — вот его слова.

Парни и девчата проводят ее до калитки, а Болот, оказывается, прячется за крыльцом. Она за ручку двери — он перед ней… И по-другому было: за дверью, в темных сенях, ее поджидал. Напугал — не пересказать…

Дулан подумывает даже: не пожаловаться ли отцу? Пусть отец встречает ее из Дома культуры… Однако совестно. Не, маленькая же! Смеяться над ней будут.

А всего хуже: перед Амархан стыдно. Знает Дулан, что та давно любит Болота. Появится на танцах — и одиноко подпирает спиной штакетниковую ограду, в глазах тоска… Постоит-постоит немного — и уйдет незаметно.

Что делать?

Сегодня, в воскресенье, Дулан пошла на хитрость. Танцы еще были в разгаре, когда она, договорившись с дедом Зурой, что он выключит аппаратуру и сделает все как нужно, — оставила танцплощадку, торопясь, побежала окольным путем домой…

Каково же было удивление Дулан, когда, загораживая ей дорогу, от калитки ее дома отделилась неясная в сумерках фигура… Он — Болот? Нет, это женщина, девушка…

Амархан?!

Она!

— Ну, здравствуй, — сказала Дулан. — Меня ждешь?

— Тебя, тебя! — голос у Амархан был таким, что вот-вот на крик она сорвется…

— Пойдем в дом.

— Нет уж! Тут мне объяснишь!

— Что?

— Не притворяйся, я все знаю. В городе своего не добрала, сюда приехала парней завлекать?

— Зачем ты так, Амархан?

Дулан попыталась успокаивающе, ласково взять Амархан за руку, но та резко отдернула ее.

— Не приманивай больше Болота. Он не нужен тебе!

— Конечно, не нужен…

В голосе Амархан по-прежнему чувствовалась непримиримость:

— Поживешь здесь — и уедешь. А Болот в дураках останется! У разбитого корыта.

— Да выслушай ты меня, Амархан. И куда это я должна уехать?

— Не ты первая, не ты последняя… До тебя тоже в Доме культуры были. Где они?

— То они, то я!

— Надоест забавляться… уедешь! К чистеньким женихам. А наших не трогай. Заруби это себе на носу!

Дулан сдерживала себя, понимая, что не легко дался Амархан этот шаг — подкараулить «соперницу» для разговора… Грубит? Это она от ревности, от обиды.

— Сама не знаю, как объяснить Болоту, чтобы не ходил следом, — как можно спокойнее и доверительнее заговорила Дулан. — Непробиваемый! Я и сегодня, видишь, сбежала пораньше… Уже боюсь его.

— Не пара он тебе.

— Что ты заладила… Не в этом же дело! Слышала, наверно, что жду… ну, что есть у меня парень, наш, халютинский. Вот-вот из армии вернется. Зачем же мне Болот? Да чтоб всякие ненужные разговоры…

— Это правда?

Теперь уже Амархан схватила ее за руку — крепко и благодарно.

— Я тебе разрешаю… даже прошу, Амархан! Скажи об этом Болоту.

— Даже не знаю как…

— Ведь любишь его! А то разве пришла бы… разве стояли бы вот так сейчас… Я желаю тебе счастья с Болотом.

— Сбудется ли…

— Ты, оказывается, вон какая… Умеешь бороться за свою любовь. А если… если мой начнет за другой бегать — я не смогу так…

— Любишь — то сможешь.

Долго они стояли у калитки, делясь своими сердечными тайнами, и хорошо им было в этот час, как хорошо бывает лишь в юности, когда легко веришь в то, что завтрашний день, словно по волшебству, унесет все тревоги и щедро одарит желанными радостями…

4

Болот заметил, что мать чем-то расстроена. Обычно за ужином, когда соберутся они после работы, она весело рассказывает, как день прошел, что у них на ферме было, какие новости услышала, и его дотошно расспрашивает. А сегодня, сразу видно, не в настроении: ест вяло, неохотно, роняет скупые слова. Не улыбнется, не пошутит… Заглянул в глаза ее — тяжелые они, в тревожной озабоченности.

«Что-нибудь с коровами, наверно, — подумал Болот. — Уходить ей надо из доярок. Не молодая, силы уже не те… Недосыпает, отдыха никакого, суставы по ночам ломят. Всю жизнь она, с малолетства, доит, доит… Сколько можно! Пусть в овощеводческую бригаду идет. Да ведь не согласится. «Мои коровы, мои коровы»!.. Словно они сестры ей!..»

Вслух же сказал:

— Ты чего, мать, не в духе?

— Да так…

— А все же?

— Стареет твоя мать, сынок. — Она глубоко вздохнула, — Пенсию уже выработала, могу уйти с фермы.

— Уходи! Или я мало получаю?

— А как без работы? Со скуки иссохну. Ты целыми днями на тракторе, а мне что тут, в пустых стенах, делать? Были б внуки — была бы забота.

— Опять за свое…

— И коров некому передать. Сама раздоила эту группу, все они у меня как на подбор… Отдашь какой-нибудь неумехе — загубит коров. Да и не очень охотники из молодых находятся… Девки ныне подолгу спать любят, избалованные. Какие из них доярки!

— Сама ж Амархан нахваливаешь…

— Это одна такая… Чего ты тянешь, сынок? Девка от переживаний почернела. Лучше жены не найдешь.

— Так уж и не найдешь! — Он дурашливо засмеялся, но, увидев, что матери это неприятно, — поспешил успокоить: — Ладно, ладно… Решусь. Но вот, мать, о чем думаю. Домишко-то наш ветхий, тесный. Чего сюда жену приводить? Переселимся — и тогда уж! Квартиры готовы — вот-вот заселять начнут…

— Ах, сынок, — и мать отвернулась, пряча повлажневшие глаза. — Не получится у нас с новой квартирой.

— Ты что? Как не получится?! Сам Мэтэп Урбанович не только тебе, мне твердо обещал, — Болот в возмущении вскочил со стула. — Не его обещания бы — давно отцовский дом перестроил бы… А то ждем!

— Была я вчера у него, сынок. Отказал. А ты его знаешь: не захотел дать — не даст. Видать, в неурочный день заглянула к нему. Зол он, как понимаю, на Эрбэда Хундановича и Дулан, а срывает зло на нас.

— Ничего не понимаю! — Болот растерянно смотрел на мать. — Вот так — безо всякой причины — и отказал?

Мать помолчала, будто раздумывая, говорить или нет, — и решилась все-таки:

— За твое участие в воскреснике, сынок. Танцплощадку строили, а ты, выходит, в этот день прогул совершил. Должен был работать на вспашке паров, а гонял трактор на воскресник… И меня, значит, обманул ты. Председатель говорит, что за трактор тоже с тебя вычтут, будто ты для себя его использовал… Вот ведь как! И квартиры лишились…

— Чушь! — закричал Болот, и черная лохматая тень от него заметалась по стене. — Какой прогул? Воскресник был согласован в парткоме, комитете комсомола, в сельсовете. А я в воскресенье должен был отдыхать. А на воскресник пошел! Со всеми вместе. Нас Дулан собирала…

— Во-во! Дулан… Ее танцульки-манцульки и довели… Завертела всех. Одна кутерьма!

Болот метнул на мать настороженный взгляд:

— При чем здесь Дулан?

— При том! Разве можно было делать что-то вопреки воле председателя?

— Не вопреки, а говорю же тебе — со-гла-со-ван-но! А Дулан, если уж о ней… Она молодец! Да. Вернулась в родной улус, и вон как весело стало в Доме культуры… Когда так было?

— А мне такое не нравится, — мать глядела на сына о нескрываемым беспокойством. — Чего метаться, зачем? Осталась в городе — живи там. А не так же: туда-сюда!

— Она насовсем вернулась.

— Поживем — увидим. Наверно, тоже гордячка большая… Была у нас в деревне похожая. Кто? Галхан! С чем вернулась в деревню тогда? Позор! Ребенка нагуляла… И неймется ей! Теперь вот Хара-Вана опозорила. Парень исправился, работал на совесть, а с ней связался — вся рожа наперекосяк, избита-исцарапана…

— Сравнила с кем! Ну, мать, ты даешь! Слов нет, — у Болота возмущение в голосе. — Нечего на Дулан бочку катить… не такая она. А Хара-Ван, видать, напился, скандалить, как бывает с ним, стал… Вот и получил от Галхан. Зачем же с больной головы на здоровую?

— Чтоб твоя голова ненароком не вскружилась, сынок.

— Я понял, мать. — Болот усмехнулся, подошел к матери, обнял ее. — Будет так, как ты хочешь. Обещаю. А с Дулан?.. Комсомольские дела нас связывают с Дулан. И только! Не тревожься… А что касается моего прогула, как кто-то посчитал… я завтра же поговорю с председателем.

Мать протестующе замахала руками:

— Не смей… нет, нет! Не скандаль с председателем. Пусть запишут прогул, вычтут деньги за трактор… Не обедняем! Раньше как в народе говорили? Если поссоришься с собаками — останешься без полы, а поссоришься с нойонами[21] — останешься без спины.

— Что раньше было — быльем поросло. Нынче все по-другому…

— А плохое семя, сынок, живуче. Ты его бросил — оно потом прорастет, сам не знаешь где… — Мать старалась успокоить сына; снизу вверх — маленькая перед ним — просительно заглядывала ему в глаза. — Мэтэп Урбанович не таким, как ты, спины ломал. И поделом, рассудить… Дисциплина должна быть. Без нее колхоз не колхоз… И не думай, что твоя мать не сумеет отстоять себя и сына своего. Насчет твоего прогула и квартиры еще раз буду с председателем говорить. Скажу ему: «Что, Мэтэп Урбанович, не нужна вам разве Шабшар в доярках? Есть кем заменить? Или я за долгие годы горбом своим квартиры не заслужила?» Вот как ему скажу!

Болот неуступчиво пробормотал:

— И я скажу. Не ему, так Эрбэду Хундановичу.

— Боже упаси! — опять всполошилась мать. — Эрбэд Хунданович молод, горяч, еще не известно — усидит ли на своем месте. А у Мэтэпа Урбановича и власть, и авторитет. Он, конечно, всяким бывает — крутой иногда, не выслушает… Но ведь и так прикинуть: первый спрос за все в колхозе с кого? С него, председателя! Ты-то ничего не помнишь… А до него какой наш колхоз был? То-то же! Сейчас вон по сколько получаем, а тогда копейку только издали видели. Блестела, а в руки не давалась! Соображаешь? Вот ведь как… Твой же Эрбэд Хунданович, сынок, на готовенькое, можно сказать, пришел. Как можно его выше председателя ставить? Несправедливо!

В это время, медленно приоткрываясь, заскрипела дверь, показалась в ней чья-то спина — и человек, пожаловавший столь неожиданно, глядел на улицу, делал кому-то там знаки рукой… Тетушка Шабшар подошла к порогу и, узнав деда Зуру, невольно рассмеялась:

— Что вы, как рак, вползаете? Проходите.

Старик, обернувшись, поздоровался — и нарочито строго прикрикнул на Болота:

— Чего расселся? Следуй за мной — да поживее!

— Это куда еще? — спросила тетушка Шабшар.

— Известно куда — в ДК!

— У вас, Зура-таабай, погляжу, больше забот нет, как только по вечерам с молодыми шастать, — не очень-то почтительно, поджав осуждающе губы, промолвила тетушка Шабшар.

Но дед Зура вроде бы не заметил неодобрительного тона женщины; отозвался весело, с охотой:

— Не шастаю. Я ж не только сторож в ДК, Шабшар, я, если хочешь, первый помощник директора… вот! На репетицию хора опаздывающих скликаю. Сам Эрбэд Хунданович пришел. Голосище-то у него — заслушаешься! Особенно старинные песни ему удаются. Как запоет — девки рты разевают… Нам бы, небось думают, такого мужа! Да что девки! У меня он своим голосом слезу высекает…

— Болот никуда не пойдет, — резко прервала старика тетушка Шабшар.

— Это почему же?

— Ему пора семьей обзавестись, а мне внуков нянчить! А на этих танцульках одно легкомыслие. Пусть лучше дома посидит…

— Женить, женить! — подхватил дед Зура — и плутоватые глаза его смеялись. — Согласен сватом быть…

— Уж нет! — Тетушка Шабшар погрозила пальцем. — Слыхали, как вы Хара-Вана сосватали… На все село смеху!

— Это ничего, — не смутился дед Зура, — для начала даже хорошо. Это как разведка боем. Галхан погорячилась, теперь уже одумалась. Сначала пламя, огонь, а уж потом жар… Не остынет!

Он снова взглянул на Болота и, хитровато щурясь, сказал:

— Коли мамка не пускает — сиди. Зря время только я потерял… Побегу. Жаль, заставил человека на улице ждать. Девка стеснительная, не захотела зайти…

— Какая еще девка? — изумилась тетушка Шабшар.

— Амархан.

Тетушка Шабшар руками всплеснула:

— И молчали, таабай. Что вы за человек!

Прикрикнула на сына:

— Ждут тебя — собирайся. Девушка из-за вас должна под окнами стоять… Поживее, сынок!

Болот, на ходу натягивая пиджак, выскочил за дверь.

Дед Зура, не торопясь, извлек из кармана кисет и трубку, набил ее табаком, закурил и, обволакивая себя густым дымом, — со значением и самодовольно проговорил:

— А ты, Шабшар, сомневаешься во мне. Не спеши отказываться от такого свата!

5

После вечерней дойки, когда машина увозит доярок на центральную усадьбу, — в Тагархае наступает тишина. Лишь иногда затеют громкую грызню собаки да какая-нибудь отбившаяся от стада корова будет тревожно мычать, пока не выберется из кустов к знакомой загородке летника, не уляжется возле нее на ночлег… А само стадо пасется по другую сторону реки, где просторно стелются в долине луга с густой, сочной травой, где все время гуляет свежий ветерок, а потому не так донимают животных прожорливые комары.

Ветер кружит в воздухе, перемешивая дурманящие запахи созревающих трав, луговых цветов, хвои… Этот целебный (дыши не надышишься) воздух, невозмутимый покой, красота сбереженной природы — вот что такое Тагархай.

Электрическая лампочка, что висит на высоком столбе возле дома техника-осеменатора, по вечерам достаточно хорошо освещает тесно сбитые загоны для коров, сараюшки и амбары, бросает дрожащие желтые блики на шиферную крышу избы скотника Николая Митрохина, как бы надежно подпираемую хозяйственными пристройками, — и лишь черная банька маячит одиноко на отшибе, в глубине огорода.

Сегодня Халзан посидел малость у Николая, в который раз потолковали они о том, что с ними на войне случалось, какие ранения и контузии кому выпали, и Николай привычно соглашался: ему повезло больше, вражеские отметины хоть видимых чужому глазу следов не оставили… А вот Халзана фашистская пуля, пробившая ему шею, на девятнадцатом году жизни сделала заикой, и он, тогда еще мальчишка, вернувшись на родину, стал сторониться людей. Стеснялся, что слова ему теперь трудно давались, лицо, когда заговаривал да волновался при этом, судорогами-гримасами искажалось. Так и провел все годы на отшибе: вначале при табунах, в седле; потом на летнике со стадом. И привык, семья его тоже привыкла: калачом в Халюту не заманишь их! Сравнишь ли: пыльная, шумная Халюта — и это вот раздолье?

Расставшись с Николаем, Халзан по издавна заведенному порядку обошел — как сам любил называть — «территорию». Навестил в стойле быка, поглядел, где пасутся стреноженные лошади, подкатил поближе к крыльцу телегу… На противоположном берегу красновато проблескивало пламя: то пастухи у стада жгли костер.

Коротки летние ночи. Но и за это время матушка-земля успевает согнать с себя дневную усталость, снова вольно и надежно расправляет свою богатырскую спину, и утро встречает она в юном обличии — свежей, вечно милой…

С этой мыслью Халзан и пошел в дом, где жена и дети уже давно спали, и ему тоже сон обещал отдых — до начала новых утренних забот.

Уже сквозь дрему он услышал, как забрехала собака, отозвались ей другие — на подворье Митрохиных, и тут же послышались негромкие удары в дверь. Стучал, конечно, кто-то из своих: собака не лаяла, теперь лишь повизгивала ласково. Терлась, значит, о ноги, была рада встрече. Но с кем?

Халзан в нижнем белье прошлепал к двери, спросил осторожно:

— Кто?

— Я это, баабай.

Халзан задохнулся от радости, услышав родной голос… Сын! Неужели Демобилизовали? Ждали-то к осени его…

Трясущимися руками отодвигал засов.

— Д-ду-гар!

— Папа!..

Уткнулся сын губами в щетинистую отцовскую скулу.

— Вот вернулся…

Вошли в дом — и Халзан включил свет, крикнул радостно:

— Эй, вставайте! Жена… Мани!.. вставай!

— Что… что такое? — переполошенно забормотала за занавеской жена, а выглянула — и обмерла. Стоял посреди комнаты, улыбаясь, посверкивая значками на мундире и золотыми лычками на погонах, сын Дугар. Ее Дугар! Выскочила из спального, за печкой, закутка, повисла на нем — со слезами счастья на глазах.

И дети проснулись. С криком, визгом бросились на шею старшему брату… Такая радость была, такая кутерьма началась!

Поволокли по полу чемодан брата, испятнанный по крышке переводными картинками: смеялись с них голубоглазые девушки с распущенными волосами, сияли желтыми фарами длинные диковинные автомобили…

Дугар поочередно поднимал на руках к потолку малышей — своих меньших братишек и сестренок, целовал их растроганно: два года не видел! Щелкнул замками чемодана, откинул крышку, а там конфеты в пестрых обертках, оранжевые апельсины: налетай, братва! Восемь пар проворных ручонок вмиг растащили гостинцы… Для шестилетнего отхончика под солдатским бельем был припрятан игрушечный автомат, да как настоящий: нажмешь на спусковой крючок — дробь выстрелов, и на кончике ствола, словно огневые вспышки, красное мигание лампочки… И началась пальба: тр-ри-та-та-та!

Шум, смех, веселые голоса…

Мани упрекнула сына:

— Чего ж так-то — без телеграммы? Ночью, один… Слава богу, у отца лошадь есть — встретил бы на тракте.

— Что солдату расстояние? Это разве марш-бросок — от Халюты до Тагархая? Прогулка в удовольствие. До реки дошел — от нее как парным молоком… Сразу все вспомнил! — Дугар засмеялся.

— Что всё?

— Свое, домашнее, мама.

— Раньше отпустили? — поинтересовался отец.

— Да, нашему году повезло… не всех, но уже отпускают.

— Сержант, — гордясь за сына, сказал Халзан.

— Младший, баабай.

— Все одно… Я тоже был сержантом. Эй, ребятки, найдите мне спички. С этим электричеством спичек никогда не найдешь…

— Без курева не можешь, что ли, — оборвала мужа Мани. — Сперва хоть оделся бы. Чего доброго, кальсоны упадут… сержант!

— Пэ-э! И в самом деле… Это от радости, Я сейчас…

Халзан шмыгнул за занавеску.

Мани принесла из сеней в деревянной пиале молока, поставила на стол. Дугар без напоминания, соблюдая обычай, взял пиалу обеими руками, отпил из нее — и обратно поставил на место…

Загудело пламя в печи. Мани принялась варить мясной суп, готовить саламат. Это утро для семьи начиналось сейчас — глубокой ночью.

Халзан вышел на середину комнаты, словно на парадный смотр — в военной гимнастерке, увешанной медалями, с двумя орденами Красной Звезды и гвардейским значком над правым карманом.

Дугар на какое-то мгновение даже растерялся. Будто забыл, что вот такой заслуженный ветеран — это тоже он, отец его!

Рывком притиснул отца к себе, обнял… У того медали звякнули, слеза покатилась по щеке.

Мани поддразнила:

— Ты, отец, на старости лет не того ли у нас… Как мальчик!

— Такое событие, — мягко, не обижаясь и слегка смущенно ответил Халзан. — Сын из армии. Он солдат, я был солдатом. И разве плохим был? Полтора года воевал — два ранения… Помнишь, Мани, какой я с фронта пришел? Сам не говорил — вот эти ордена за меня говорили. Из-за них, поди, ты на меня поглядела, позарилась!

— Вот болтун, — Мани, засмеявшись, прикрыла щербатый рот ладонью. Ее лицо пылало от радости жарким румянцем: глядела и не могла наглядеться на неожиданно заявившегося домой сына…

Отец и сын уселись за стол, уже облепленный малышами. Халзан, покашляв, просительно сказал жене:

— По ошибке не запрятала ли куда-нибудь ту самую?

— Погоди, отец, день впереди. Зарежем барана, соседей пригласим… тогда уж!

Халзан, нехотя зачерпнув ложкой суп, украдкой посмотрев на молчавшего сына, снова предпринял попытку уговорить, стараясь, чтобы слова его прозвучали убедительно, согласилась бы жена…

Дома, в кругу семьи своей, он почти не заикался — так, слегка лишь… Наверно, оттого, что тут свои и все свое было кругом: не беспокоило, как его услышат, увидят со стороны, как поймут…

— Пока будут у отцов и матерей сыновья, — сказал Халзан, — никакой враг не страшен нашей Родине. Вот, — показал он на живо работающих ложками мальчуганов, — будущие солдаты из нашей семьи сил набираются. Разве не защитники, не бойцы? Любому дьяволу, приведется, рога собьют, руки-ноги переломают. Дугар меня сменил, они на место Дугара в строю встанут. Разве ради такого родительского счастья грех выпить?

— Ладно уж, так и быть, — сдалась Мани. — Коли гимнастерку надел свою, как на Девятое мая…

Принесла она бутылку водки, однако Дугар наотрез отказался выпить. Отец не настаивал: наливал себе одному… Понемножку хмелея, становился еще разговорчивее. А Мани меж тем уложила детей опять в постели и сама прилегла на часок-другой: день для нее обещал быть хлопотным.

— Подросли мои братики и сестрички, — задумчиво проговорил Дугар. — Бежит время.

— А я еще, сын, крепкий, — не без хвастовства отозвался отец. — Я каждого на ноги поставлю, в люди выведу. А теперь вот ты отслужил, вдвоем мы, можно считать. Я на машину записан, на легковую… Доволен?

Дугар неопределенно пожал плечами.

— Ты можешь работать хоть на тракторе, хоть шофером… Хорошо, когда такая возможность есть, когда твердая профессия имеется. Как решишь?

— Уеду я, возможно, баабай, — не очень уверенно сказал Дугар. — На стройку…

— Это куда еще? — тревожно свел брови отец.

— Рядом. На БАМ.

— Зачем?

— Как «зачем»? Строят государственно важную железнодорожную магистраль — нужны люди… Это интересно. Там большой молодежный коллектив. Вот!

— А колхоз? — спросил Халзан.

— Одним больше, одним меньше — велика ль беда?

Нотки упрямства пробивались в голосе сына.

— Так не годится, — твердо возразил отец. — Сегодня ты́ покинешь родную землю, завтра другой, за вами третий, четвертый… Пройдет десять — двадцать лет — кто будет ухаживать за скотом, засевать землю? Хлеб, милый сын, от слов не рождается, ему руки наши нужны. И с неба хлеб не упадет… Что — стальные рельсы будете грызть? Они тогда хороши, когда хлебушек рядом растет!

Дугар снисходительно улыбнулся:

— Простите, баабай, но вы наивно рассуждаете. У нас в стране плановое хозяйство, все давно на бумаге точно рассчитано. Если меня берут на БАМе, то, значит, позаботятся о том, чтобы кто-то работал здесь…

— А кто это будет?

— Зачем мне голову над этим ломать!

— Как зачем? Разве ты не на этой земле вырос, она чужая тебе? — Халзан, не заметив этого, голос повысил. — А мы, стыдно сказать, теперь на городских надеемся! Ремонтников из города привезли, чтоб комбайны и трактора починить. Ермоон, кузнец-то наш, правильно на это сказал: будто, мол, милостыню мы уже просим, обеднели, отощали… Что ж, и ты уезжай, погоняйся там, на стороне, за длинным рублем!

— Я не ставлю такой цели, баабай. На БАМе трудности… Туда только патриотов зовут.

— А у нас не трудности? Старики да мы, пожилые, эту землю пока держим. А кому ее передавать? Пусть бурьяном зарастает, так, дорогой сын?

— Не кричите, баабай… я хорошо слышу.

— Плохо, вижу… И не думай, что я собираюсь сделать тебя своим помощником по хозяйству. Мы с твоей матерью сами в состоянии выучить ребятишек… А вот что ты не знаешь своего места в жизни — это меня огорчает, сын!

Халзан еще плеснул из бутылки в стакан, но пить не стал. Резко отодвинул стакан на край стола.

Молчал. Худое лицо его было хмурым.

Дугар, прерывая тягостно установившуюся тишину, виновато признался:

— С однополчанами договорились на БАМе собраться, слово я дал.

— Можно письма им написать. Поймут, если не безмозглые, — Халзан смотрел на сына так, словно вымаливал у него немедленное согласие. — Поймут, что ты у себя дома нужен…

— Неудобно, баабай.

— Я все тебе, сын, сказал. — Халзан поднялся из-за стола. Кивнул на мундир Дугара, висевший на спинке стула. — Тебе вон командование сержанта присвоило. За башковитость, значит. И я верю: есть голова у нашего сына. Думай!

И он пошел за занавеску: то ли вздремнуть, то ли хотел в одиночку побыть или давал такую возможность сыну, низко склонившему над столом черную, аккуратно подстриженную и подбритую у висков и шеи голову. Видать, полковой парикмахер старался…

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

И в доме Баши Манхаева со дня на день ждали возвращения сына Ильтона из армии.

О том, что в Тагархае объявился демобилизованный солдат Дугар, сын заики Халзана, — сказала Баше, вернувшись с утренней дойки, Дуулга. Добавила радостно:

— Теперь, гляди, наш тоже вот-вот в окошко постучится!

— Он сначала у дяди в городе поживет, — звучно отхлебывая из пиалы сваренный на молоке плиточный чай, проговорил Баша. — Чего сюда торопиться? Я так ему написал…

— А еще ты ему ничего не написал?

— Чего счел нужным… ясно?

— Не хочешь, чтоб сын скорее за семейный стол сел?

— Почему же? — и Баша, стирая ладонью пот с лица, хвастливо пообещал: — Когда наведается сын — полсела пьяные будут. Вот какой стол устрою!

— А это как понимать — «наведается»? Так и хочешь, упрямец, сына от дома отколоть?

Снова — и уже в который раз — назревал тяжелый разговор на больную для обоих тему… Назревал, чтобы закончиться, как и случалось до этого, скандалом.

Баша примирительно пробурчал:

— Не приехал еще — хватит об этом… А сын Халзана… заики-то… он что? Не слыхала?

— Эрбэд Хунданович туда, в Тагархай, ездил, разговаривал с парнем. Знаешь же, что новые трактора получены… Как будто бы согласился парень трактор принять. А наш пока у дяди будет, пока тут покажется — на развалюху сядет? Этого дожидаешься? Разберут трактора…

— Фу-у, баба! Да прикуси ты свой поганый язык, — Баша сердито заерзал на стуле. — Дождешься — будет у нас еще один такой же, как Хара-Ван…

— Это почему же? И Хара-Ван работает хорошо. Долго не женился — от этого вся беда. Избаловался. До сих пор мальчиком себя считает. А Дугар, кстати, как только приехал — тут и к Митрохиным, на третий день, их дочь сразу прикатила. Помнишь, чернобровая красавица-то? Ни в мать, ни в отца… Маргу! Так ее зовут. Очень красивая девка, красивее не бывает…

— Должен я всяких соплячек помнить, — хмыкнул Баша, но в голосе его был интерес. — Чего же она прикатила?

— Из-за Дугара, знать. У Митрохиных, говорят, большой шум был, семейный скандал…

— Да? — еще больше заинтересовался Баша. — Там, у этого пришлого бурята Митрохина, все может в доме быть. Бродяга! Говорят, он чуть ли не всю Сибирь исколесил, всех детей порастерял, пока у нас-то осел. Приваживаем всяких! Орден ему дали…

— Потому и приваживаем чужих, что свои разъезжаются, — не преминула вставить Дуулга.

Баша, пропустив это мимо ушей, нетерпеливо спросил:

— Почему они, Митрохины, не поладили?

— Мало ли что бывает в семьях…

— Слышала, выходит, звон… Чего тогда молоть языком?

— Что слышала — то слышала… Как будто бы Митрохины недовольны, что Маргу оставила город. Пока Дугар в армии служил — она там за милую душу жила, комнату имела. А Дугар появился — и она из-за него бросила там все…

— Непутевая!

— Сердцу не прикажешь… любовь!

— Хм-м! Лю-бовь! Все вы, бабы, одинаковы. Мужик замаячил перед вами — уцепитесь и хоть на край света за ним. Чужой товар, одним словом. Ни родина не дорога, ни родословная…

У Дуулги обиженно и презрительно губы скривились:

— Понимал бы ты в любви…

— Но-но-но… ты! Говори — да оглядывайся! Знавали и мы, между прочим… Кое-что напомнить?

— Ладно уж! Мы о чем с тобой?

— Об этой девке, о митрохинской Маргу…

Дуулга уже возилась на кухне — звенела посудой. И Баша, чтобы лучше слышать, встал из-за стола, прошел к ней…

— Как будто бы Эрбэд Хунданович пообещал ей место библиотекаря при Доме культуры, — говорила Дуулга.

— Одна ходит в брюках, задом вертит, теперь две будут, — Баша угрюмо рассмеялся. — А кузнецова дочка… ну эта, Дулан… слышал я, ни разу не помогла матери корову подоить. Сам кузнец доит! Это девка?

— Что из того — не доит? У нее работа такая. Говорят, она пальцы должна для пианино беречь…

— А наш все пишет ей — не знаешь?

— Нет.

— Не будет писать. Погоди!

— Ты-то уж не встревай…

— Не будет!.. А куда старую библиотекаршу денут — на пенсию? Рановато вроде.

Теперь Дуулга рассмеялась:

— Здоровая, хоть воду на ней вози… какая пенсия-менсия! Но книги плохо, не по-научному выдает… Из-за этого вроде сменить хотят. Оказывается, книги записывать — своя наука, образованной в этом надо быть. Маргу два с лишком года училась библиотечному делу.

— Чепуха! Выдал — записал, — Баша рукой пренебрежительно махнул. — Даже на шофера можно за три месяца выучить… Там все ж техника, всякая механика, а тут что… книги. Тьфу!

— Не знаю, не знаю… так говорят.

— А на ферме-то у вас чего? На премию за квартал вытянете?

— Шабшар с Амархан по надоям впереди всех, я за ними… — Дуулга искоса взглянула на мужа, желая убедиться, какое впечатление окажут ее слова: — Нас втроем в Москву пошлют. Так Эрбэд Хунданович пообещал.

— Это зачем?

— На ВДНХ, на выставку. Бесплатно. По путевкам! Как передовых… Ты чего нахмурился? Недоволен будто…

— А председатель утвердил?

— Против он, что ли, будет!

— Много парторг всем, погляжу, обещать стал… Мне что? Бесплатно — езжай. Чего-нибудь привезешь оттуда, из Москвы. Я скажу, что надо. В автомагазине побываешь. Но только такого еще не было у нас в колхозе, чтобы кто-то выбегал на дорогу поперед Мэтэпа Урбановича, чтобы загораживал его, своевольничал. Если ваш резвый парторг пообещал путевки, не согласовав с председателем, тот эти путевки на клочки порвет и по ветру пустит… Уж я-то знаю!

И Баша пошел одеваться: предстоял ему очередной рейс в город — как раз по личному указанию и, не будет ошибки сказать, по личной просьбе председателя. Кому-то что-то — по записанным на бумажке адресам — в мешках и сумках отвезти; что-то (на этот раз отопительные батареи) забросить, как всегда, на строящуюся председательскую дачу…

2

На селе поговаривали, что должна сладиться семейная жизнь у Галхан и Хара-Вана. Вылетел он тогда из ее дома с разбитым до кровоподтеков лицом, а все же не отстал: через неделю сидел с ней в кинозале; пока шел фильм, наклоняясь, нашептывал чего-то… И уговорил: осталась Галхан на танцы, вместе в тот вечер танцевали они.

Но проводить до дома Галхан не позволила. Возвращалась с девчатами. Чтобы, наверно, лишних пересудов не было.

А потом бабы, выгоняя стадо, опять оживленно шушукались: снова, де, Галхан — в платье новом, в туфлях на высоченных каблуках — на танцах была, и Хара-Ван из Дома культуры довел ее до проулка. Довел и, простившись за руку, ушел к себе…

Всё знали бабы, ничего не могло ускользнуть от их зоркого, недремлющего взгляда!

И самой Галхан было чему удивляться…

Однажды вечером, возвращаясь с работы, увидела она: возле ее ограды лежит целый ворох свежеспиленных, только что, видимо, из леса, бревен. И следы тракторных гусениц тянутся от них к дороге…

Сердце учащенно и радостно забилось: «Хара-Ван!..» Но тут же нахмурилась, губы сжала: «Заплатить надо. Сколько стоит — четвертной ли, тридцатку — возьми, пожалуйста, на! Вот так-то…»

А на другой вечер, когда опять шла с работы из яслей-сада, остановилась, пораженная: у этих бревен работали двое здоровенных мужиков, голых по пояс… Часть бревен была уже распилена — и Хара-Ван с Болотом (она не сразу издали узнала их), не обращая ни на кого внимания, не оглядываясь по сторонам, махали колунами: лишь поленья и щепки летели в разные стороны! На потных мужских спинах красновато играли отсветы заходящего солнца.

Завидев ее, бросился навстречу Сультим, пятилетний сынишка, часом раньше убежавший домой из детского садика, — возбужденно закричал:

— Мамка, мамка! Папаньки нам дрова колют! Дядя Хара-Ван, который на тракторе работает, он мой папка, да? Я всем теперь скажу, какой у меня…

— Замолчи, — схватив его, прижимая к себе, сказала она. — Не болтай глупости!

— Это, мама, не глупости. Чужие дров не привезут… вот!

— Ну, хорошо, хорошо, только помолчи… Вон ребята у сенокосилки играют. Беги к ним!

— Не хочу! Я туда… дрова таскать.

— Таскать я тебя позову. А пока беги!

Подошла к работавшим парням, сдержанно поздоровалась.

— Для кого так усердно стараетесь? Раз под моими окнами — не для меня ли?

— Ты, Галхан, извини, что заранее не предупредили, — ответил Хара-Ван; в голосе его уловила она смущение, но глаза у него светились весело и задорно: — Нанялись вот к тебе подработать…

— Решили совсем опозорить меня? Об этом-то подумали? — У Галхан щеки заполыхали; спиной, казалось, чувствовала она, как смотрят сейчас на них из ближних окон.

— Начхать! — отозвался Болот, сверкая белозубой улыбкой. — На чужой роток не накинешь платок… А мы тебе свои. Так ведь? И не ворованное привезли, поделились своим, законным.

И она, засмеявшись, тоже повторила:

— Начхать! — Пообещала: — Сколько надо — оплачу.

Хара-Ван недовольно качнул лохматой головой:

— Не вздумай!

— Лучше чаем угости, — сказал Болот.

— Тогда, может, в магазин сбегаю?

— А-а, не надо, — Хара-Ван с маху жахнул колуном по сучковатому комлю, и тот, зазвенев, будто это по железу пришелся удар, развалился на сучковатые половинки. — Не надо, Галхан… Не из-за выпивки ж мы пришли.

— Но ужин-то я сейчас приготовлю!

Побежала в дом она и оттуда нет-нет поглядывала в окошко: и сладостно сердцу было, и горько…

Потом, когда парни сложили наколотые дрова в аккуратную поленницу, с удовольствием помылись студеной — из колодца — водой, она накормила их ужином. Нашлась и «маленькая»: налила им по стаканчику, — с устатку-то!

Прибежавший с улицы сынишка не слезал с колен Хара-Вана, и тот, гладя непослушный вихор на его макушке, пообещал:

— Я тебя на тракторе покатаю. Мне на днях за горючим на нефтебазу ехать… Упроси мамку, чтоб отпустила тебя. Вместе поедем.

— Мамка! Пожалуйста… Ну, мамочка, милая!

— Не галди. Укладывайся в постель. И будешь послушным — разрешу, может быть…

Болот меж тем как-то незаметно ушел.

Хара-Ван не прочь был подольше задержаться, однако он ждал если не прямого разрешения на это, то хотя бы намека со стороны Галхан, а его не было… И он, вздохнув, неохотно выбрался из-за стола и, поблагодарив за угощение, отправился домой.

«Так лучше, — утешал себя. — А то подумает еще, что не от чистого сердца дрова привез и колол…»

Надеялся, что через час появится она в Доме культуры — на репетиции.

Но она почему-то не пришла.

«Завтра ей все скажу, — дал себе слово Хара-Ван, — и от нее потребую твердого ответа: или да, или нет!»

Однако назавтра произошло одно — и не очень приятное — событие…

3

Перед вечером из маршрутного автобуса, следовавшего из города через Халюту, сошел невысокий мужчина лет тридцати со спортивной сумкой на плече, одетый, в общем-то, обычно: в легкой куртке из джинсовой ткани, в расклешенных брюках, да еще была белая кепочка на черных вьющихся волосах.

Незнакомец потолкался на пыльной площади, оглядывая дома, и зашел в продуктовый магазин.

Затем он прошелся по улицам — как бы от нечего делать, праздно глазея по сторонам…

Завидев в ограде старика Дамдина, который мастерил грабли, он приподнял свою кепочку:

— Бог в помощь, отец.

— Спасибо… — И старик поинтересовался: — Ищешь кого-то, парень?

— Угадал, отец, — отозвался тот. — Должна у вас тут одна женщина жить…

И приезжий назвал имя Галхан.

— А ты кто ж такой будешь? — настороженно спросил старый Дамдин, пытаясь заглянуть в глаза незнакомцу, затененные длинным козырьком кепки. — Не нашенский ли?

— Не вашенский, — засмеялся тот. — А где она живет, отец?

— Как же я укажу, не зная, кто ты? Может, от тебя беда будет какая-нибудь, — заупрямился старик, — может, ты злодей какой!

— Похож разве? — опять обнажил в смехе зубы мужчина. Достал из кармана пачку сигарет, сам закурил и старика угостил. Успокоил: — С добром я к ней, отец, не бойся… Она как… одна иль с кем?

— Э-э, погоди, — догадался Дамдин, — не твой ли эхо ребенок у нее растет?

— Ребенок? Мой.

— Чего ж ты…

— Так поздно-то?

— Ну!

— Работа у меня такая, отец, была. Как бы объяснить тебе… Спецзадание на долгое время! Понял?

— А звать-то тебя как?

— Шоро.

— Ступай тогда. Вон ее крыша… Да она еще на работе, видать.

— Спешить, значит, незачем. Посижу-ка с тобой, отец…

Человек, назвавший себя именем Шоро, прошел в калитку, присел возле верстака, за которым старик строгал грабельные зубья, — попросил, чтоб тот вынес стаканы и ломоть хлеба: выпьем, мол, немного за знакомство… Дамдин поколебался, но все ж сходил — принес и посуду, и кое-что закусить.

Выпили, но разговора не получалось. Шоро отвечал односложно, занятый своими мыслями.

Старик, «принявший» самую малость, уже был не рад, что позволил себе сидеть с этим незнакомцем за бутылкой. Тот пил небольшими дозами, но часто и жадно, мутнея глазами, которые — как наконец-то разглядел Дамдин — были колюче-настороженными, неспокойными. На вопрос, кто же он по профессии, Шоро, усмехнувшись, ответил:

— Сыщик я, отец.

— Это как же понимать?

— Всю жизнь по следу иду… Такое у меня занятие! Люблю это.

Дамдин рассердился:

— Коли ты, как пес, чужие следы нюхаешь — уходи с моего двора. Темноту наводишь… У нас в Халюте дураков нет. Уходи!

— Пойду, отец, ладно. Не пыли, не просидел я у тебя места. На-ка еще закури. — И засмеялся опять. — Нас ждут великие дела!

Забросил он сумку на плечо — и ушел, слегка загребая — от выпитого, наверно, — носками туфель.

Дамдин и ругал себя, что связался с таким непонятным типом, и на душе кошки скребли: не грубо ли обошелся, вправду, может, это какой-нибудь особенный специалист…

И не чужой он Галхан. Отец ее ребенка! Сам признался. Надо, продолжал размышлять старик, Хара-Вану по-умному сказать… Не ходи, мол, больше туда — и на бесхозном дворе хозяин объявился! Еще раз там схлопочешь, еще раз рожу разобьют, но теперь вдвоем против тебя одного будут! Баба своего мужика обрела, потерянного когда-то…

Однако сын что-то долго задерживался.

Пришел усталый, перемазанный мазутом, ржавчиной. Сказал, что полетела у трактора шестерня: с обеда ремонтировал, да так и не закончил… Хорошо, что Ермоон помог: вместе тужились, ворочали!

Помылся Хара-Ван, поужинал — и стал собираться в Дом культуры, долго расчесывал свои густые и жесткие, как проволока, волосы… И когда уже сын у порога был — Дамдин сказал ему:

— Это… погоди-ка ты… Тут такое дело, веришь ли…

— Чего еще?

— Упредить тебя хочу. История такая… как она обернется, не знаю…

— У-у, баабай, покороче можете?

И старый Дамдин, рассказав о приезде незнакомца и кто он такой, — посоветовал:

— Не суйся туда. Дело семейное — сами они разберутся.

Хара-Ван, промолчав, скрылся за дверью…

На душе у него было муторно. Будто чужой холодной рукой вынули ее, душу-то… Куда податься?

Со стороны Дома культуры со слабыми дуновениями ветерка набегали легкие волны музыки. Там репетиция — и его будут ждать… Только какой из него нынче артист! Что сень — что он: не дозовешься… Наедине с собой-то тошно — не то что на глазах у других. И, поди, уже известно всем: к Галхан этот… приехал… этот… как назвать-то его?! А имя, впрочем, есть — Шоро.

Хара-Ван смял и отбросил так и не зажженную сигарету — решительно пошел по улице… Или, в самом деле, не может он пройти мимо дома Галхан, заказана ему дорога?! Нет уж, пусть другие прячутся — это не по нему!

И был уже близко от дома Галхан, когда из-за поленницы — так аккуратно вчера сложенной нм и Болотом — выкатился навстречу с ревом мальчик… Маленький Сультим, сынишка Галхан, — он это? И вправду он! Плача, уткнулся Хара-Вану в колени, трясется, захлебывается словами:

— Там… дядя чужой… мамку мою… бьет!

— Бье-ет? — заревел Хара-Ван и рванулся в дом. Благо дверь оказалась незапертой.

Увидел, что пьяный мужчина притиснул Галхан к кровати, выкручивает ей руки, — у той платье на груди разорвано, и сопротивляется она, как только может…

Хара-Ван схватил чужака за шиворот, отбросил прочь и, когда тот, поднявшись на ноги, слепо ринулся на него, — поймал его руки, скрутил, повел к двери. Обернулся к Галхан:

— Не плачь. Я его провожу… Есть у него шмотки? Давай эту сумку сюда! А ты, гад, не шебаршись… тихо-о!

Он вернулся, наверно, через час или около этого; молча сел на лавке у порога; счищал, насупившись, грязь с ладоней…

Галхан, которая уже успела навести порядок в доме и переоделась, — заплакала:

— Скотина он… а когда-то книжки вслух читал, красиво говорил, прикидывался… Дура я, дура! И откуда он взялся?

— Зачем ему в своем доме пить позволила? — с упреком сказал Хара-Ван.

— Он пришел уже таким…

— Хватит слезы лить. Не придет больше.

— А если придет?

Из чуланчика выбежал Сультим, взобрался к Хара-Вану на колени, обнял его за шею:

— Не уходи от нас. Я боюсь…

Подошла Галхан, робко села рядом — и неожиданно, содрогаясь худенькими плечами, уткнулась ему в грудь:

— Не уходи…

Он прижал их к себе и, сглотнув тяжелый ком в горле, грубовато проронил:

— Давайте без этой… без мокрой плесени!

4

Дугар уже больше не заговаривал с отцом об отъезде из Тагархая. Два дня покрасовался на улицах Халюты в своем сержантском наряде, а на третий пошел в мастерскую — готовить к работе выделенный ему новый трактор…

Вечерами, стараясь не попасться на глаза старшим, поджидала его где-нибудь Маргу. И вместе шли они в Халюту, в Дом культуры, где вскоре Маргу должна будет принять библиотеку.

Возвращались в Тагархай — первая розовая полоска восхода обозначалась на востоке… И хочется, само собой, спать, по утрам тебя будят не добудятся, но… снова вечер, свидание, Дом культуры, рука в руке, снова волнующие кровь разговоры — и какой там сон, до него ли!

И боялась Маргу мать.

Та каждый день пилила: зачем, мол, оставила город, тамошнюю — в заводской библиотеке — работу…

Дугар спросил:

— Ты не хочешь, чтобы тетя Норгон… чтобы твоя матушка увидела нас вместе? Зачем нам так таиться — не маленькие ж!

Она потупилась:

— Прошу: не надо об этом.

Но однажды, когда они возвращались из Дома культуры и Маргу, словно предчувствуя что-то, шла по-прежнему рядом с ним и одновременно как бы в сторонке, на расстоянии шажка, вытянутой руки, — из-за белоствольных берез появилась тетя Норгон. Поджидала, значит.

— Немедленно иди домой, — сказала она дочери, а потом обратилась к нему, Дугару: — Вот что, милый соседушка, не увивайся за нашей Маргу. Мы ее учили, чтоб она в городе жила, вернется туда, и там, между прочим, жених у нее есть… Так что, парень, не садись в чужие сани!

Он все-таки заставил себя сдержаться, ответил лишь:

— Сами с Маргу разберемся.

Долго в ту ночь не мог уснуть, в печали и сомнениях одиноко бродил он вдоль реки.

Не спала и Маргу. Мокрой от слез была ее подушка.

А когда слез не стало — прошептала в темноту, как страшную тайну дерзко открыла матери своей (может, услышит та сквозь сон?):

— Не́ за что мне тебя любить!

И глаз не сомкнула, кажется, когда мать подошла к постели, потрясла за плечо:

— Хватит дрыхнуть, гулена! Иди коров доить, а я молодняк в рощу погоню, пока оводы не налетели…

Она одевалась, не попадая в рукава, путаясь в одежде. Спросила:

— А отец?

— Он с вечера в город уехал.

— Зачем? Чего мне не сказал?

— А что говорить-то? — взвилась мать. — Нашла тоже мне жениха… Разве в городе порядочного парня нельзя было сыскать?

— Хватит об этом. И чем вам не по сердцу Дугар?

— Весь их род никудышный! Косоглазые, кривоногие, заики…

— Дядя Халзан из-за войны заикается!

— А какой хвост за Дугаром тянется? Мал мала меньше… Заходить к ним не хочется: пеленки, горшки, грязь! Выскочишь туда замуж — как в домработницы наймешься. Хомут на себя наденешь! Закиснешь в помоях… И куда они столько детей плодят? Не женщина — свиноматка какая-то. Такой и тебя сделают!

У Маргу слезы на глазах выступили:

— Можно ли так… зло… и…

— Что «и»? Договаривай уж!

Маргу, нагнув голову, торопливо вышла во двор, а там, на улице, унимая дрожь, медленно направилась к загону, откуда уже доносились голоса доярок и резкие в утренней тишине металлические звуки от позвякивающих бидонов…

В это время уже вернувшийся с пастбища домой — позавтракать — Халзан, нарезая хлеб, говорил жене:

— Чую, Митрохины что-то затевают…

— С чего это взял?

— Чую! В гурте откормочного молодняка паслись у них бычок и телка. Да? А где они? Куда подевались?

— Это их дело. Скотина ихняя.

— Правильно. Однако тихо увели, сбыли. Николай, я видел, ящики из фанеры сколачивал… Тоже тихо. Зачем?

— А тебе надо!

— Уедут, наверно. Сколько волка ни корми — он в лес смотрит. А ведь целых десять лет уже тут. Чего им не хватает-то? Николаю орден дали, на сберкнижке тыщи… Не дорожит колхозом, а?

Мани, вытягивая из печи чугун, неосторожно плеснула варевом на руку, — и сказала в сердцах:

— Чего привязался! Тебе-то какая забота? Слыхала я, новые переселенцы приедут…

Помолчав, Халзан обронил со вздохом:

— Сына жалко.

— Чего-то?

— За родителями уедет и Маргу. И наш Дугар удерет тогда.

— Не такой же у нас он пустой, — успокоила Мани, потирая обожженное место. — А девок — пруд пруди! Бог с ней — с митрохинской… Получше найдет себе. Еще молодой!

— Уж больно красивая девка… Найди другую-то такую!

— А чего… и поищем!

Халзан удовлетворенно покивал головой: а пожалуй, дескать, права ты, мать, зря я паникую…

5

Баша Манхаев осторожно выехал на «Жигулях» со двора. Восходящее солнце было еще совсем низко — как бы цеплялось за верхушки старых кладбищенских елей. Этак, если особо не задерживаться нигде, в городе он будет к полудню. И домой вернется засветло. Можно успеть!

У автобусной остановки преградили ему дорогу знакомые и полузнакомые люди, дожидавшиеся прихода первого утреннего автобуса: «В город, ахай? Прихвати нас!..» Он, притормозив, покачал головой: «Нет, вон за тот перевал только, во вторую бригаду…»

Мог, конечно, посадить троих, а то и четверых, да ведь с земляков деньги брать неудобно: пойдут потом разговоры… Подработать — «окупить» поездку, то бишь бензин и затраченное время, — на чужих лучше. Трасса долгая, длинная, а желающих много.

Не за первым перевалом он остановился, не за следующим, а лишь когда третий миновал и пошли уже земли другого района, — затормозил он у автобусного павильончика на краю села — перед десятком поднятых рук. Подумал: «Шастает народец из деревни в город, как челноки: туда — сюда, туда — сюда! Распустили людей, как часто повторяет Мэтэп Урбанович, дали волю: им бы только по дорогам, не работая, отираться… Вон их сколько! Как саранча…»

Вслух же — нарочито недовольным голосом, высунув из, окошка круглую, будто арбуз, голову, — сказал:

— Чего под колеса лезете? Освободите проезжую часть!

А со всех сторон неслось:

— Вы в город?

— Подбрось, земляк, спешу!..

— Можно, шеф, сесть?

— Столкуемся, ахай? Сколько возьмешь?..

Он, цепко оглядывая просителей, поддразнивал:

— Не могу. Разве маршрутного автобуса не будет? Подойдет — сядете. Ах, переполненным приходит? Что вы говорите!.. Пишите жалобу в газету! А я не таксист. По своим делам еду. Понятно?

— Сынок, — пробилась к нему старуха с кошелкой. — Ты меня, старую, возьми. Я легкая, машине тяжело не будет. А в автобусе задавят, окаянные…

— А деньги есть, чем заплатить? — заговорщически подмигнув окружающим, будто он их, как давних приятелей, тоже в веселую игру вовлекал, — спросил Баша.

— Есть, как же не быть, сынок…

— Шесть рублей с носа!

Старуха, взявшаяся уже было за дверную ручку, замешкалась; сказала удивленно и с укором:

— Почему двойную цену просишь, сынок? Я хоть старая, но в деньгах кумекаю, счет им знаю. Аль шутишь? Прошлый раз добрый человек совсем бесплатно меня довез… Вот как. А ты — шесть рублей!

Баша ухмыльнулся:

— Вот и подожди, бабуся, того человека. Он за мной следом едет!

И громко крикнул, как скомандовал:

— Есть желающие, как сказал я?.. Живо, а то некогда!

Резвее всех оказались две очень похожие друг на дружку девицы с накрашенными губами, в тесных брюках, в каких-то, по мнению Баши, нелепых — «жеваных» — кофтенках: у каждой тощие, висловатые груди едва ли не вываливались наружу… Девицы уселись на заднее сиденье, одна из них бросила на свободное переднее кресло четвертной:

— Без сдачи, гражданин начальник! Гони!

И поехали так — втроем…

Баша любил в дороге поговорить, но эти пассажиры были, конечно, не из тех, с кем затеешь интересную беседу… Что общего можно найти с ними? Не обращая на него никакого внимания и похихикивая, девицы обсуждали знакомого им Жору и его — как понял Баша — невесту. Только и слышалось: «А он-то!.. А она?.. А он что?.. Кошмар!»

— Барышни, — выждав какое-то время, спросил он, — вы из села иль городские?

— А как вам кажется? — кокетливо ответила та, которая, как определил Баша, почернее. — Есть какая-то разница?

— Из села небось, а стали горожанками.

— Да, родители у нас в селе…

— Учитесь, работаете?

— Работаем.

— Где же?

— Много хочешь знать, гражданин начальник! Потом начнешь спрашивать адресок… Так, что ли?

— Я старый для вас.

— Знаем таких старых! Чуть что…

— Что «чуть что»?

— Промахнись только — сторожите!

Они засмеялись.

— А работаем в торговле.

— В торговле? — оживился Баша. — А где именно?

— В посудо-хозяйственном магазине. Тот, что у вокзала.

— Ну?! — Баша заерзал на сиденье. — А вы, девушки, не помогли бы мне кое-что приобрести…

— А что нужно?

— Фарфоровые чайники большие. Красивую посуду… Хрусталь… Много чего надо!

— Поможем. Только с нас ты, начальник, запросил — мы не пожалели. Не жались, сверх выложили. Вдвое дали. Так? По этой же ставке и ты у нас…

— Согласен.

— Тогда заезжай…

Дали они ему номер телефона, назвали себя по именам.

Баша подумал: «Так вот живем: я с них, они с меня, никто не в убытке!»

Вспомнил, что Маргу, дочь скотника Митрохина, оставила город, вернулась в Тагархай. Как, впрочем, и Дулан, кузнецова девка… «не дурные разве?» — мысленно сказал себе.

В полдень, как и намечал, подкатил к окраине города, довез пассажирок до вокзальной площади, пообещал скоро наведаться, — и поехал в заводской поселок, к брату. Побыл у него самую малость, даже пообедать отказался. Предупредил, чтобы тот, как только Ильтон, возвращаясь из армии, появится у него, дяди, — любым способом задержал парня у себя и моментально сообщил бы о приезде сына в Халюту. Он тогда немедленно прикатит — и вместе они пристроят Ильтона на хорошее местечко к знакомым людям. Есть такие и на заводе, и на лесоторговой базе, и в опытном хозяйстве сельхозинститута… Можно будет предлагать, а парень пусть выбирает!

Возвращался от брата — остановил машину у павильонов центрального городского рынка, который — как оповещала вывеска над воротами — звался «Колхозным».

Тьма-тьмущая народу толкалась здесь! Особенно в мясных и молочных рядах. То ли дело дома, в селе — сходил на погребец и принес чего душе угодно.

Вдруг, глянув через головы, в одном из продавцов, отпускавшем говядину, Баша узнал халютинца — Николая Митрохина из Тагархая. Невольно залюбовался, как тот ловко торговал мясом — с улыбочкой и шутками взвешивал куски на весах, брал жирными пальцами деньги и, лишь мельком взглянув на них, давал сдачу, успевал показать в это же время другому покупателю свой товар: «Вам грудинку?.. От задней части не желаете?.. Вот это!.. Как пожелаете, уважаемый!» Услужлив — и одновременно хозяин положения.

«Силен, — позавидовал Баша и удрученно пожалел: — Зачем же я, глупец, поддался на уговоры — скотину в колхоз живьем сдавал? Сколько денег потерял, а? Сюда надо было ехать — с мясом! Вот барышу-то!.. Этот Митрохин таскается по Бурятии, места меняет — и нюх у него на выгоду ой-оей какой…»

Он попытался пробиться поближе к весам, чтобы перекинуться словом-другим с Митрохиным, но на него зашикали, закричали:

— Куда без очереди?

Баша, плюнув, огрызнулся:

— Нужно мне ваше базарное мясо…

И пошел к выходу… Время в городе было до́рого: многое хотел он успеть тут — и, главное, всех нужных людей должен был повидать.

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

Душа человеческая как родник, — легко и просто замутить ее.

Замутил, а скоро ли отойдет, снова посветлеет?

Так и у Галхан произошло. Только-только, боясь, настороженно, сердце свое навстречу радости открыла, а на эту радость — помоями из грязного ушата. Да кто? От кого и не ждала она… Вернее, откуда не ждала.

В тот день, когда Хара-Ван изгнал из улуса проходимца Шоро, он прямо спросил ее:

— Будем вместе?

— А ничем никогда не попрекнешь? — вопросом на вопрос отозвалась она.

— Мужское слово.

— А пьяный?

— Прежнего, чтоб так пил, не будет, Галхан.

Такой был вечер у них — как исповедь друг перед другом.

И больно, видать, было Хара-Вану, потому что и об этом, главном для него, наверно, — тоже все-таки спросил. Чтобы раз и навсегда покончить, как ему казалось…

— Не любишь ли по-прежнему его? Кроме всего, ведь отец ребенка, так ведь?

Всплыла перед глазами Галхан ухмыляющаяся, самодовольная физиономия Шоро, будто снова ощутила она на своем теле его потные и цепкие руки — пытался насильно овладеть ею — и, словно освобождаясь от какого-то давнего груза, освобождаясь нетерпеливо и желанно, она ответила:

— Да что ты…

И вырвалось само собой: «милый»…

— Да что ты… милый! В юности это как угар, как болезнь от одиночества, от тоски, невезенья. Не его любила, а выдумала что-то себе — и то, выдуманное, любила. А сейчас увидела, через столько-то… ужас, стыд! Нет-нет, ты и не думай!

Тот вечер сблизил их.

И Хара-Ван первым заговорил о том, что должна быть у них свадьба…

А вчера?..

Хара-Ван, в сумерках уже, после работы, зашел, чтобы вместе отправиться на репетицию, и она усадила его поужинать. Маленький Сультим бегал с другой малышней на коровьем выгоне: шел там, судя по долетавшим в раскрытое окно крикам, жестокий бой: «Ур-ра!.. Я тебя убил!.. Тр-ра та-та…» И Хара-Ван, прислушавшись, сказал:

— Каждый мужчина уже с малолетства в душе солдат. Ишь, как воюют!

— Не было б в мире войн — и мальчишки бы во что-нибудь другое играли бы, — заметила Галхан.

— Пусть воюют, — засмеялся Хара-Ван, — мужчина должен быть всегда бойцом, твердым и решительным!

Хорошо, если подумать, сказал он, однако каким выглядел всего через каких-нибудь полчаса сам? Когда в дом без стука, с насупленным лицом вошла его старшая сестра — Адии, живущая в соседнем улусе и о которой Галхан знала лишь, что вместе с мужем-инвалидом та работает на кирпичном заводе и у нее шестеро детей.

Адии, молча пройдя к столу, взяла младшего брата своего за рукав, легонько дернула к себе:

— Чего расселся тут? Или бездомный? А ну — вставай!

— В чем дело, сестра? — смутился Хара-Ван. — Хоть бы ради приличия поздоровалась…

— С кем? — та метнула полный презрения взгляд на Галхан. — С этой потаскухой, которая приманила тебя… прикармливает, вижу! Никакой гордости не имеешь.

— Да как вы смеете?! — Галхан выбежала из-за стола. — Пришли в чужой дом, оскорбляете…

— Так и смею, — закричала, сбиваясь на визг, Адии, — тебя, подлую, не спрошусь! Камнями бы тебя забросать! Нажила под забором ребенка, а теперь моего братика охмуряешь. Не выйдет! Не нужна нам такая невестка, найдем мы Хара-Вану приличную девушку…

Она уже грубо, рывком дернула Хара-Вана за рукав:

— Вставай же… ты! Чего сидишь, как истукан. Пошли домой!

Хара-Ван от стыда и позора провалиться сквозь землю готов был. Другому бы, кто посмел обидеть Галхан, вмешался бы в их отношения, — он руки-ноги переломал бы… Но тут старшая сестра, вынянчившая его на своих руках… Вторая мать.

— Уходите! — гневно сказала Галхан — и повторила, глядя уже на него: — Уходи!

Он выскочил за дверь, побежал огородами, не разбирая дороги, к своему дому…

Сверлила мозг одна и та же мысль: «Как стыдно-то… стыдно как!»

Шумно вбежал в избу, сел у порога и… зарыдал.

Старый Дамдин испуганно смотрел на него. Уж таким-то никогда он своего сына не видел.

Спросил с дрожью в голосе:

— Чего же страшного натворил ты, сынок? Не убил ли ненароком кого?

— Невезучий я, отец, ох невезучий…

— Да что, говори, стряслось? Не с Галхан ли?

— Кончено с Галхан. — И плечи Хара-Вана затряслись еще сильнее; обхватил он мокрое лицо ладонями, пряча его от отца.

— Как «кончено»? О чем ты?

— Помешали мне… навсегда.

Дамдин облегченно выдохнул:

— У-уф!.. Что́ — родственники Галхан приехали? Против они? В таком случае, сын, я сам к ним схожу. Нет такого дела, чтоб его миром да ладом нельзя было решить…

— При чем ее родственники?! Это моя сестра… Адии… она! Такое там наговорила, натворила — хоть в петлю лезь. Вы же характер Адии знаете, отец… Зачем, зачем она вмешалась?

— Адии? А что же ты… остановил бы ее!

— Растерялся, отец, я.

— Ну тогда возвращайся туда, — посоветовал Дамдин. — Попроси прощения за Адии… за себя, коли такой ты… тюха, одним словом! Адии ж мимо не пройдет, сейчас будет здесь, я с ней потолкую…

— Поговорите, отец!

Снова побежал Хара-Ван к дому Галхан.

Долго стучался в дверь, но за ней было тихо. Наконец Галхан вышла из комнаты в сени и, не отодвинув засова, громко, отчетливо сказала:

— Убирайся, чтоб нога твоя на мой порог больше не ступала. Я все твои слова забыла. Считай, их не было. Ничего не было!

Не слушая его оправданий, просьб — вернулась в комнату.

Он побито потоптался у двери — и побрел, сгорбившись… Куда? Все равно ему было — хоть куда.

А в их доме меж тем происходило следующее…

Пришла туда Адии — запыхавшаяся, возбужденная. Косо взглянула на отца, как бы пытаясь уловить его настроение: отчего хмурый? А тот сосредоточенно сосал трубку, обволакивая себя густым табачным дымом.

Адии сходила на кухню, зачерпнула там из ведра ковш воды, выпила его залпом. Вернулась к отцу — и вопрос задала:

— Где Хара-Ван? Он у вас что — дома не ночует?

— Сейчас, наверно, в Доме культуры Хара-Ван, — хмуровато, однако и спокойным голосом ответил отец. — Концерт они там готовят. Много времени он там после работы проводит.

— А еще где он его проводит? — сорвалась Адии на крик. — Я вон откуда приехала — и то знаю!

— Чего же знаешь?

— А то, что он связался с этой бессовестной шлюхой… с потаскухой! С Галхан!

— Укороти-ка свой язык, — Дамдин глядел на дочь сурово, осуждающе. — За плохим словом никогда ничего не стоит. Одна вонь от него. И что-то не слыхал я, чтобы в Халюте шлюхи водились…

— А Галхан кто?

— Серьезная девка Галхан, — в прежнем суровом тоне продолжал Дамдин. — Работница, никто ничего худого за ней не примечал… А что в юности ошиблась она — только ли ее вина в том? Больше виноват тот подлец, обманщик. И не пойму: чего она лично тебе плохого сделала?

— Мне?! — искренне изумилась Адии. — Хватит вам, отец!.. Не мне, а всему роду нашему… вот!

— Успокойся. Хорошее дерево плохую тень не даст. И Галхан, повторяю, не из плохих. Раз свела их с Хара-Ваном судьба — то, слава бурханам, пусть и живут…

— Нет уж! — Адии заметалась по избе. — Не допущу! Сколько лет брат не женился — и такую тварь выбрал… У нас в селе только и разговору про это. Меня все донимают: правда ли? Вот сердце не выдержало — приехала…

Старый Дамдин, выколачивая пепел из трубки, назидательно промолвил:

— Ты про свое сердце вспомнила, а про то, что и у Хара-Вана оно есть, подумала?

— Дурь одна в нем… ослеп, не видит!

— Не так, дочь. Ему тоже сердце подсказало. И вижу я: не ошибся наш Хара-Ван. Сам поведу их в сельсовет к Чулуну, закреплю все там, как надо, печатью. Пусть живут, внуков и внучек мне рожают. Галхан девка здоровая, без изъянов. А ее мальчонку на нашу фамилию переведем. Он добрый, я замечаю, в Хара-Ване души не чает… Погоди, не перечь отцу!.. Ты вот про сердце… А наши буряты издавна говорят: у настоящего мужчины сердце большое — вмещает в себя коня с седлом и все другое, что захочет оно. Такое вот сердце и у Хара-Вана. Он у нас, может, и буйный, да добрый! И ты…

— Ладно, — резко оборвала отца Адии, — послушала вас! Поняла! Достаточно! Но по-вашему все равно не будет… Поперек дороги лягу — Хара-Вана туда не пущу. И вам грешно, отец… Из ума, что ли, выживаете?

— Нет, дочь, покуда нет, — пробормотал Дамдин, сорвал с себя поясной ремень — и, как-то ловко схватив Адии, зажав ее голову под мышкой, зло ударил раз, и другой, и третий по толстому дочернему заду: — Получай за свою строптивость… Вот тебе, вот тебе! Приехала, намутила воду! Надолго запомнишь своего старого отца… Не думай, что я у вас немощный и впрямь из ума выжил. Получай! И больше не вздумай мешать счастью брата… Хара-Ван без тебя разберется!

Адии никак не удавалось вырваться, кричала она:

— Да больно же… Пустите, баабай. Черт с вами, живите как хотите… О-е-ей… больно же!..

В этот момент и вошел Хара-Ван — с ужасом и в крайнем изумлении смотрел он на разыгравшуюся сцену.

Старый Дамдин, приметив его, отпустил дочь и, пряча хитроватую ухмылку, проговорил:

— Прости, сынок, на старости лет не удержался…

Адии же, поправляя юбку и кофту, всхлипывая, бросилась в спальню — и не показывалась оттуда до самого утра.

2

Перед вечерней дойкой, когда багрово светящийся диск солнца нехотя сползал вниз и как бы специально задержался над зубчатой грядой халютинских хребтов, словно в последний раз, теперь уж до утра оглядывая дали земли, — в тагархайском летнике царило оживление. Дояркам было сказано, что приедет агитбригада. А вот откуда… из районного центра, что ли?.. никто не знал.

Халзан и Николай Митрохин нашли в березняке достаточно просторную поляну — сколотили там невысокий помост, что-то вроде временной сцены, и несколько скамеек из горбылей: чтоб было удобно смотреть выступление артистов. Сиди как в клубе, но зато на чистом воздухе!

— А где ж твоя девка-то, — спросила Митрохина тетушка Шабшар, — где Маргу? Или ее концерт не интересует?

Митрохин неопределенно махнул рукой. А одна из доярок, засмеявшись, сказала:

— Маргу с Дулан парням в Доме культуры мозги закручивают… У них там свой концерт!

— Не мели, — оборвал ее Митрохин. — Маргу на должность сажают там — библиотекарем…

— И что-то Амархан припаздывает нынче, — обеспокоенно заметила тетушка Шабшар. — К машине, когда ехали сюда, не пришла. Доить пора — ее нет. Не захворала ли? Придется, видать, женщины, ее коров нам доить…

В ответ — сразу несколько голосов:

— Вот так-то — без подменных! Загибайся!

— Не развалимся, подумаешь…

— И так спину не разогнешь…

— Скоро на машинную дойку перейдем. Вон аппараты уже привезли, в хомутарке лежат.

— А чем она, машинная, лучше-то?

— А ты пробовала?

— За тобой пробовать не угонюсь. У меня один муж — и тот старый…

— Ха-ха-ха…

Митрохин присвистнул:

— Ну… бабы!

— А ты чего трешься возле нас?

— Пока его Норгон не видит — он и трется. Вдруг обломится чего-то!

— Ха-ха-ха… Ой, бабоньки, не могу-у…

Митрохин растянул узкие сухие губы в улыбке, сказал Халзану:

— У них, вишь, свой концерт. Не заскучают!

Тут послышалось нарастающее урчание автомобильного мотора — и вскоре показался на дороге знакомый каждому желтый колхозный автобус ПАЗ.

— Едут!

— Артистов везут!..

— Вот они…

Автобус, не доезжая, вдруг остановился за кустами.

— Сломался, что ли?

— Да нет. Это у них там передевалка будет. В костюмы наряжаться станут…

— А-а…

Халзан, заикаясь больше обычного, как всегда бывает с ним на многолюдье, — поторопил:

— Идите садиться. Сейчас начнут.

Удобно умостившись на свежеструганных скамейках, доярки с нетерпением — и притихнув (от важности момента!) — ждали начала представления.

Неожиданно вывернулся откуда-то дед Зура, хитровато оглядел всех и погрозил пальцем — вызвав, конечно, смех этим.

Появился Эрбэд Хунданович, приветливо поздоровался — и просто, будто не на помосте он стоял, а сидел, например, за одним столом вместе со всеми, стал говорить о колхозных делах: что сделано за последние месяцы и что предстоит сделать… Отметил примерную работу всего коллектива животноводов тагархайского летника, который по всем показателям — и по надоям, и по товарности и качеству продукции — устойчиво впереди других ферм. Доярки обрадованно похлопали. А секретарь парткома, обведя всех веселым взглядом, закончил:

— И поскольку вы передовые — решили мы выступление агитбригады начать с вас. Так — в знак уважения ваших трудовых заслуг — пожелали сами артисты!

Доярки зааплодировали еще сильнее; переглядывались: знай, мол, наших, — всех обогнали! Эрбэд Хунданович, спрыгнув с помоста, сел на скамейку рядом с тетушкой Шабшар и тетушкой Шарлуу — женой кузнеца Ермоона, матерью Дулан.

Из-за пышных зеленых кустов — с двух сторон — вышли наконец-то на сцену артисты, образуя на помосте полукруг, и зрители удивленно и восторженно загудели, и снова раздались аплодисменты.

Вот это был сюрприз!

На сцене стояли — радостные и слегка смущенные — «свои» артисты: группа художественной самодеятельности халютинского Дома культуры. Все они были одеты в одинаковые, сшитые «под старину» национальные костюмы, и среди других находились Дулан, «потерявшаяся» Амархан, дочь Митрохина Маргу, державшая в руках баян, еще Болот с Хара-Ваном и Дугар, не известно когда тоже успевший переодеться: ведь только что крутился здесь, возле, помогал налаживать электропроводку… И дед Зура, тоже в таком же наряде, молодцевато задрав бороденку, стоял в самом центре этой группы.

Дулан выступила слегка вперед, повернулась к зрителям вполоборота — и плавно взмахнула рукой. Маргу, улыбнувшись ей, прошлась по клавишам баяна — и полилась со сцены мелодия старинной бурятской песни…

А потом были другие песни — и такие же старинные, и самые современные, и по-бурятски исполнял их хор, и по-русски; еще ребята читали стихи, показали несколько веселых юмористических сценок… Восторгу не было конца! Тетушка Шабшар, наклонившись к уху подружки своей, Шарлуу, проговорила:

— Это когда к нам агитбригада из райцентра приезжала? Года три тому назад, так? Разве сравнишь? Те перед нашими — ничто!

— Другое скажи, — отозвалась Шарлуу, — каковы они, наши-то… Вот шельмецы! В тайне держали. Кто б мог подумать, что такие артисты приедут!

И обе сияющими глазами смотрели на детей своих.

А когда закончилось выступление — все долго стояли кружком, оживленно говорили… Амархан лишь сразу побежала переодеваться: ей еще предстояло доить. И хотя замолкли песни — чудилось, что они еще слышатся откуда-то издалека, потому что от Тагархая поплыли они над затемненными лесами туда, к перевалу, где красное солнце, дождавшись окончания концерта, быстро поползло вниз.

Песни о родном крае не гасли и в сердцах. Как праздничный подарок — таким был для каждого этот концерт в Тагархае.

И свою, особую радость испытывала Дулан. Всем просто праздник, а для нее это был и экзамен… Начался он, когда вернулась в родной улус, и вот — первое признание, первое подтверждение… Чего? Многого! Сегодня, во всяком случае, она могла смело и твердо сказать себе: не ошиблась, я на своем месте.

На своем месте, на своей земле.

И получается!..

Подошла к ней мать, ласково прижала к себе:

— Доченька моя…

3

Мэтэп Урбанович, дав утром специалистам необходимые распоряжения, вернулся из конторы домой — позавтракать. Давний председательский опыт приучил: с утра «заправляйся» как можно плотнее, ибо не угадаешь, каким будет день, выберешь ли время перекусить…

На краю стола вовсю пыхтел самовар. Электрических Мэтэп Урбанович не признавал: чай в них быстро остывает, да и по вкусу вроде бы не такой… Не то что на угольках!

Середину стола занимала массивная сковорода с жареным мясом, обложенным золотисто подрумяненной картошкой и зелеными перьями дикого чеснока. Дымился в чашке бульон.

Мэтэп Урбанович с наслаждением потер руки: хор-рошо-о!

Дугарма, взглянув на часы, — спешила она в школу — тоже подсела к столу. Чтобы хоть поговорить несколько минут: уходит муж рано, возвращается поздно, не всегда удается толком перемолвиться… Только вот так — за едой да ночью, если сон сразу не сморит.

— А Долсон где? — спросил Мэтэп Урбанович про младшего сына, единственного из детей, который еще не выпорхнул из родительского гнезда. Старшие — сын и дочь — живут своими семьями, один в Ленинграде, где остался после аспирантуры, другая в областном центре, врач, как и муж ее.

— В школе Долсон. Сегодня у него консультация, завтра экзамен. Исхудал — в чем душа!..

— Для него экзамены, как для меня, к примеру, посевная, — добродушно сказал Мэтэп Урбанович.

— Сравнил! — Дугарма укоризненно головой покачала, — У тебя посевная каждый год. Сколько их было и будет! А экзамены на аттестат зрелости — это раз в жизни. Хотя бы задумываешься о том, что теперь вот и последыш наш на самостоятельную дорогу выходит? Пролетели годочки, будто один! А ты, конечно, не очень-то заметил, как сын школу закончил… Мимо тебя прошло!

«И вправду мимо, — мысленно согласился он со словами жены. — Росли дети… и как бы сами по себе. Она, мать, занималась с ними. Вот гордится этим. А мне когда было? Колхоз, все он, колхоз… Самые лучшие годы угрохал на него. А что получится? Трудно предугадать. Подставит кто-нибудь ловкую подножку — свалят, обвинят во всех грехах, которые были и которых не было. Что тогда? Вся жизнь будет перечеркнута?.. — И рассердился сам на себя: — Чего это я расслюнявился? Мои заслуги при мне, и, что бы ни случилось, они останутся. Найди-ка в районе заслуженнее председателя, чем я…»

Поднял вилку с куском мяса на ней — сказал нравоучительно:

— Как я понимаю, в любом деле, будь то колхозное производство или воспитание детей, должно быть одно, единое и непоколебимое руководство. А ежели станешь раздваиваться, перекладывать дело на другого, третьего — получится как в той басне Крылова «Лебедь, Рак и Щука». Вот почему я уважаю твой авторитет в воспитании наших детей — и давал тут тебе полную свободу… Доверял!

— Ну спасибо, хоть теперь знаю.

— Не ехидничай, жена. Именно так, как говорю. И разве плохие дети у нас? Один молодой ученый, другая доктор. Теперь вот Долсон… Что он, кстати, собирается после школы делать?

— Или не слышал?! Хорош отец! В самом деле?

— Ну-у…

— А что ребята остаются всем классом в колхозе — впервые слышишь?

Мэтэп Урбанович едва не поперхнулся… Вот те на! Чертовщина какая-то получается. Эрбэд Хунданович все уши ему насчет этого прожужжал, а он, отец, оказывается, и не подумал ни разу, что ведь и его собственный сын — десятиклассник, выпускник школы, и если «всем классом» — значит, и он, Долсон, согласился. Как другие.

Дугарма заглянула мужу в глаза:

— Недоволен, вижу…

— Почему? — не сразу отозвался он. — Может, для начала и неплохо…

— Совсем неплохо, — обрадованно заговорила жена. — И нам можно головы высоко держать, не бояться пересудов. Еще бы: и сын председателя остается в колхозе!

— Да, да… неплохо. По моим стопам пойдет!

— Его от трактора за уши не оттянешь…

— Кто тебе рассказывал?

— Вижу. И он сам рассказывает. Как что — к Болоту бежит. Вместе с ним на тракторе…

— С Болотом?

— Ну да. Такие стали, как старший брат с младшим…

Мэтэп Урбанович отодвинул от себя тарелку, вытер полотенцем залоснившиеся губы и бисеринки пота на лбу — и, сыто икнув, проворчал:

— Тот ли человек этот Болот… ты того… присматривай.

— А разве плохой парень?

— Все хороши, пока строго держишь их…

Вообще-то ничего худого Мэтэп Урбанович про Болота сказать не мог: вежливый, трудолюбивый… Но буквально позавчера сцепились они из-за этого Болота с парторгом. Тот, видите ли, потребовал… не попросил, а именно потребовал!.. чтобы он, председатель, отменил свое указание о взыскании с Болота в колхозную кассу тридцати рублей за использование трактора «в личных целях». Эрбэд Хунданович доказывал, что Болот участвовал в воскреснике с разрешения парткома и комитета комсомола, и вопрос о том, чтобы в этот день закрепленные за Болотом и Хара-Ваном тракторы были заняты на воскреснике, согласовывался с заместителем председателя колхоза, а тот, главный инженер по своей должности, — непосредственный распорядитель в техническом парке хозяйства. Кроме же того, заявил Эрбэд Хунданович, само распоряжение председателя о наложении таких вот «штрафных санкций» на молодых механизаторов юридически незаконно, что подтверждают в районном управлении сельского хозяйства…

Это — что секретарь парткома, как выяснилось, обращался с запросом в вышестоящую инстанцию, поставил, так сказать, под сомнение состоятельность и правомочность его, председателя, действий, — особенно взъярило Мэтэпа Урбановича. Как же тогда дальше-то работать вместе? Что не так, а он уже в затылок дышит, за руку хватает: стой!

Вот почему сейчас Мэтэпу Урбановичу и неприятно было услышать имя Болота — в связи с другим именем, конечно.

Но Мэтэп Урбанович в тот же день, позавчера, как только малость остыл от вспышки, — принял кое-какие меры. Съездил в районный центр, провел там оставшиеся полдня, поговорил в двух-трех кабинетах о своем малоопытном секретаре парткома… Проинформировал, посоветовался, одним словом, заботу проявил.

Сегодня вот он пригласил Эрбэда вместе объехать поля — посмотреть, как идут в рост хлеба…

— Я побежала, — прервала ход его мыслей Дугарма. — Готовим выпускной вечер. Проводить его, между прочим, в Доме культуры будем…

Однако вышли они на улицу вместе, потому что появился в дверях конюх и доложил, как солдат командиру, что оседланный конь подан, уже у калитки ждет…

Невольно красуясь (пусть хоть перед женой!), Мэтэп Урбанович, проходивший когда-то армейскую службу в кавалерийском полку, стремительно бросил свое грузное тело в седло, пришпорил коня — и понесся размашистой рысью через село, оставляя за собой пыльный вихрь.

Люди дивились: что это с председателем? Всегда ездит на легковой, а тут вдруг, как лихой молодцеватый наездник, в седле? Да ловко-то как получается это у него! Дед Зура — тот так и остался стоять на обочине с раскрытым ртом; и потом, сплевывая пыль, доставшуюся ему из-под копыт, проронил с восхищением:

— Как я в свои годы — такой же удалой. Нет, не поизносился еще наш председатель!

А Мэтэп Урбанович, выбравшись за околицу Халюты, натянул поводок, перевел коня на размеренный шаг и вскоре, на повороте за бугром, — встретил он другого верхового. Им был Эрбэд Хунданович, которому понравилось, что председатель в седле выглядит помолодевшим, и бодрая улыбка играла сейчас на его лице, которое чаще всего люди видят озабоченно-хмурым.

Они свернули вправо, огибая широкое поле пшеницы, раскинувшееся до самого подножия горных склонов. Иногда, спешившись, тщательно осматривали посевы, которые радовали своей густотой, силой, равномерностью всходов. Мэтэп Урбанович удовлетворенно цокал языком…

В седле — не на ногах: видишь дальше, просторнее взгляду. Манила к себе сине-серебристая гладь искусственного моря, что привольно разлилось у круто вздымавшихся горных откосов всего километрах в трех-четырех отсюда… Это море когда-то затопило земли халютинского колхоза и луга с обильным травостоем. Халютинцам пришлось распахивать целинные участки — подзолистые, засоленные, щебнистые от мелкого камня. Вот и этот массив много сил взял, пока почву тут окультурили, стала давать она урожаи. Но разве такие, что приносили те, ушедшие под воду поля!

— Электростанция потребовала, — вздыхая, сказал Мэтэп Урбанович, — перекрыли реку, сделали водохранилище. Знаешь, когда гляжу на эту прорву дармовой воды, о чем думаю?

— Интересно…

— Установить бы мощную насосную станцию — да на полив бы эту воду. Нам!

— Идея прекрасная, — одобрил Эрбэд Хунданович, — да трудноосуществимая для одного хозяйства…

— Почему, комиссар? Надо ставить большие задачи — и умело решать их.

— Так, правильно. Но надо трезво оценивать силы, возможности. Здесь очень высокий подъем. Разве одна насосная станция справится?

— Купим две, три… Чего сразу сдрейфил? — У Мэтэпа Урбановича искры решительности в глазах, лицо — во внезапном воодушевлении — порозовело. Продолжал он, показывая кнутом вправо: — Вот здесь, по верхнему краю поля, пророем канавы, обложим их плитами — и огромный желоб, в общем, получится. Воду будем пускать равномерно, чтоб достигала каждого уголка… Сделают нам технически грамотный расчет, есть же специалисты на это. И как я раньше не додумался?! Подъем, говоришь, высота. Чепуха! Нефть гоняем по трубам с одного конца страны в другой, а тут-то?.. Было б хотение!

И, обнажая в улыбке белые, не сточенные годами зубы, по-приятельски толкнул секретаря в плечо:

— Привыкай масштабно мыслить, комиссар! Еще, вижу, подготовочка у тебя не на все сто, боишься размаха. На пунктики-параграфы оглядываешься!

Эрбэд Хунданович промолчал. Но на языке вертелось. Нет, мол, дорогой товарищ председатель, твой проект — это всего-навсего пока «прожект». Слабы мы еще в коленках для такого дела. Вон с животноводческим комплексом буксуем: все сроки ушли, а никак под крышу не подведем. Третий год уже! Пойдут осенние дожди — вовсе не подступишься к нему… На ремонт техники людей из заводских цехов позвали. В копеечку колхозу влетает это. А чтобы каскад насосных станций поставить — где рабочие руки и средства взять? К кому с поклоном идти? Эта задача выполнима, пожалуй, лишь в общерайонном масштабе…

Но при всем этом Эрбэд Хунданович не мог не отдать должное тому темпераменту, с каким Мэтэп Урбанович развивал идею. Да, конечно, председатель — человек увлекающийся, и хватит у него задора увлечь за собой, коли понадобится, и людей… Не таким ли образом доказал он необходимость строить в Халюте животноводческий комплекс, хотя, если трезво рассудить, зачем весь халютинский молочный скот сводить на центральную усадьбу, «оголяя» бригады, нарушая укоренившуюся и оправдывающую себя систему содержания коров по теплу в летниках? Ведь комплексы уместны, скорее, там, где нет естественных выпасов…

Они ехали стремя в стремя и говорили об одном, но думали во многом по-разному.

— Наши предки исстари поливали поля и луга, у них это неплохо получалось, — Мэтэп Урбанович резко натягивал повод, не давая коню вольничать: тот норовил ухватить клок-другой сочных хлебных всходов. — А ведь старики… те еще — отцы наших стариков… не обучались никакой грамоте, что есть такая наука — мелиорация — и слыхом не слыхивали! Им природное чутье подсказывало, что делать, как поступить. Правильно? А вот ты уверен, что пошлем ребят учиться в профтехучилище — они с радостью поедут. Откуда такая уверенность в тебе, комиссар? Выветрилось то отношение к земле, что в стариках было. Ветрами времени его выветрило, морозами времени выморозило. Так-то вот… Ты захочешь послать ребят учиться на мелиораторов, а родители первыми завизжат. Нет, мол, мой сын должен стать юристом, или врачом, или инженером, а в поливальщики я его не пущу! Что им ответишь?

— Убеждать, воспитывать надо…

— Слова это, слова! Пока станешь убеждать, уламывать, возиться с ними — поезд, как говорится, уйдет! Но я думаю, и тут есть выход. На днях должны приехать переселенцы. А они у себя всегда занимались поливом, у них это в крови! Чуешь?

Эрбэд Хунданович промолчал. Чего подбрасывать полешки в остывшую золу? Полетит она в глаза, а пламени все равно не будет…

Мэтэп Урбанович, привстав на стременах, широко повел рукой:

— А все же замечательные хлеба! Тьфу-тьфу — не сглазить… Если сушь не навалится — по пояс пшеничка будет. Точно! Это поле не только колхоз спасет — район в целом поддержит. Ни у кого такого громадного массива нет. А ты знаешь: в райкоме уже намекают, что ждут от нас не меньше двух планов по сдаче зерна. Как всегда, будем трудиться, прикрывая нерадивость других, тех, кто работать не умеет… Справедливо ли?

— У нас свой окоп, райком же в ответе за весь районный «фронт»… вот и выравнивают его, «фронт». Приходится.

— Ты, чуть что, — в политграмоту! — Мэтэп Урбанович усмехнулся. — Погоди, дружок, придет время — и ты будешь председателем колхоза или директором совхоза. Будешь, это я ответственно заявляю! Тогда, попомни, мои слова, придется тебе покрутиться… Ой как много всякого навалится, на что и ответа-то ни у кого не сыщешь. Только на свой нюх да на свое терпенье надеяться станешь. Выработаешь свою позицию. Не для собраний, не для выступлений — для повседневной работы. Понял?

— Не совсем…

— Поймешь, когда станешь… А вот давай так порассуждаем… Допустим, руководимое тобой хозяйство неуклонно идет в гору, тебя хвалят, ставят в пример другим. Вот, дескать, у Эрбэда Хундановича все получается, а у вас не получается, хотя условия одинаковые, структура почвы та же, скот той же породности — и так далее… Раз про тебя так сказали, два, три — и стало это привычным. Как вместе с этим и другое: с отстающих особо взять нечего, а с Эрбэда Хундановича можно тянуть до бесконечности, он, считают, выдержит, вывернется как-нибудь, сумеет заполнить закрома. И это ведь как бы норма уже… Не лучше ли тогда, чем вылезать в первые, пребывать на той грани, когда ты то ли «середнячок», то ли отстающий… Меньше спросу!

Мэтэп Урбанович, хитровато щурясь, внимательно поглядел на секретаря парткома; заключил, смеясь:

— Вот и выбирай, что лучше, когда станешь председателем колхоза!

— Мне многое даст моя сегодняшняя — партийная — работа, — уклончиво ответил Эрбэд Хунданович. — Ваш пример…

— А что мой пример! — перебил Мэтэп Урбанович. — Я уже весь во вчерашнем дне… Н-да, думаю вот ночами: не пора ли в другую упряжку? Не подыскать ли более спокойную работенку? Недаром спортсмены, все силы отдавшие спорту, стараются вовремя уйти с беговой дорожки, со льда, с ринга… В этом, брат, свой великий смысл, правильно? И я думаю вот… Но и расстаться с привычным тяжело. Иногда кажется: уйду — и сразу покатится весь колхозный воз с горы под обрыв… Страшно, понимаешь, становится! А по-человечески рассудить: почему бы и не уйти на заслуженный отдых, почему бы, скажем, не передать все дела в твои руки? Управляйся, руководи! А я стану на диване кверху пузом валяться, книжечки почитывать…

Ехали они теперь другим краем поля — тем, что близко подступал к основанию каменных гряд, отбрасывавших на зелень посевов холодноватые сиреневые тени; но и здесь всходы были, как всюду, — плотные, рослые… Эрбэд Хунданович, продолжая разговор, искренне возразил:

— Если вы, Мэтэп Урбанович, и захотите сейчас уйти на пенсию или перевестись куда-нибудь, — ни колхозники, ни райком вас не отпустят.

Председатель покосился на него и скорбно покивал головой, словно обреченно соглашаясь с тем, что самому ему от тяжелого должностного бремени не избавиться — не себе он принадлежит, не сам распоряжается своей судьбой… Какое-то время молчали они, пока Мэтэп Урбанович не заговорил снова — раздумчиво и будто бы призывая всей интонацией голоса своего, самими словами к полной доверительности, откровенности:

— Ты, пожалуй, прав: не отпустят меня сейчас. Много сложностей всяких… Год от года их больше. Заместитель мой, Мэргэн, сам знаешь, молод, неопытен. После института — в главные инженеры. С железками, с техникой возится он — людей не всегда видит как надо, проблем не чувствует. Да ведь и ты-то… из зоотехников в парторги! Хватка есть — умение не в должной мере… Не станешь спорить? Однако на тебя крепко надеялся, а выходит по-другому, Эрбэд. Заезжал, короче, я в райком — и новость услышал. Для всех нас, может, и не совсем приятную, а для тебя… наоборот!

— Что такое? — насторожился Эрбэд Хунданович.

— Решено тебя отправить на учебу в партийную школу, в Новосибирск.

— Шутите?!

— Какие могут быть шутки, дорогой мой, — Мэтэп Урбанович лицом посуровел. — На днях должны вызвать тебя в райком. На беседу. Я же тебе пока по секрету говорю. Как другу. Смотри, раньше времени ни-ко-му об этом. Меня не выдай.

— Да что они там? Почему? — сильное волнение охватило Эрбэда Хундановича; и даже конь под ним, почувствовав это, тревожно вскинул голову, прижал уши.

— Почему? Значит, доверие тебе оказывают. — Мэтэп Урбанович говорил веско, непререкаемо. — Значит, Эрбэд, возлагают на тебя надежды с перспективой на будущее. Всякого не пошлют.

— Только-только осваиваться начал…

— Выучишься — приедешь зато во всем подкованным. И прими мой дружеский совет: не спорь в райкоме! Не поймут тебя, испортишь этим все себе на дальнейшее… А там, в Новосибирске, нас не забывай!

Председатель огрел своего коня кнутом — и тот пошел крупной рысью. Эрбэду Хундановичу ничего не оставалось, как нагонять… И клубилось за всадниками серое облако, неслось, не отрываясь, за ними.

4

Ильтон, сын Баши Манхаева, возвращения из армии которого отец ждал с душевным напряжением, озабоченный тем, чтобы парень сразу же, не показываясь в Халюте, «застрял» в городе, — все же не послушался родительских наставлений, прикатил прямо в родной улус… И ехал сюда не рейсовым автобусом, а на попутной машине.

Не доезжая до Халюты, в полутора километрах или чуть дальше от нее, увидел Ильтон пахавший пары ДТ-75, и по одному ему известным приметам сразу же узнал: это его бывший трактор! Он попросил шофера остановить машину, удивил тем, что решил сойти, можно сказать, в чистом поле, вдали от домов, — и протянул трехрублевку. Водитель рукой махнул: «Ты что? Иль я сам солдатом не был!..» Но Ильтон, пока забирал из кабины чемоданчик, сумел незаметно сунуть бумажку в карман висевшего у дверцы шоферского пиджака. Помахал на прощанье рукой — и пошел прямо по пахоте к трактору, тащившему за собой огромный плуг.

Механизатор — а им был Болот — издали увидел, конечно, идущего к нему военного, выключил двигатель, спрыгнул с сиденья на землю. Узнал тут же: Ильтон Манхаев! И бросился навстречу… Так, посреди поля, на пашне, крепко обнялись они, долго — с радостным смехом и бестолковыми восклицаниями — трясли друг дружку, тузили один другого тяжелыми кулаками по плечам, спине.

— Ты?!

— Как видишь!

— А я гляжу…

— И я!

— Ух ты!..

Наконец догадались пожать друг другу руки.

— На твоем пашу, — Болот кивнул на ДТ. — Никакой капиталки не надо: как часы!

— Дай срок — проверю.

— Не забыл?

— Механик-водитель первого класса, — и Ильтон щелкнул пальцем по значку на мундире. — Не за красивую улыбку дают… верно?

— Кто бы спорил!.. А что — останешься?

— Не понял! Повтори вопрос.

— В Халюте останешься, спрашиваю?

Ильтон сбил фуражку на затылок, посмотрел на приятеля как бы изучающе и одновременно с иронией?

— Есть сомнения?

— Я к тому, что многие уезжают или не возвращаются, — смутился Болот, отводя глаза. — Два года вот работаю на твоем тракторе без сменщика, один. Начал молодого, из десятиклассников натаскивать… Долсон, сын председателя нашего, помнишь, может?

— О! Подросли салажата… А как мать?

— Там же, на ферме, вместе с твоей. Тянутся, не хуже других хотят быть. В Москву, на ВДНХ, собираются — обещали их послать. Но так, наверно, и не дождутся, чтобы на комплексе поработать…

— Не достроили?

— Конца не видно.

— Ла-адно… Пойдем к нашему коняге. Сделаю я круг-другой. Танк, сам понимаешь, несравнимый силач перед трактором, а все же свободы такой, как на тракторе, там нет.

— Садись один, — сказал Болот, — а я дождусь на этом месте…

— Слушаюсь!

Ильтон прыгнул на гусеницу, забрался в кабину, двинул кольца дыма, сноровко потянул за собой плуг, сверкающие лемеха которого переворачивали черные пласты земли.

Два круга проехал Ильтон — и остановил трактор с видимым сожалением:

— Не представлял, что так соскучусь.

Зачерпнул размолотую лемехами землю в ладонь, наклонился к ней:

— Приятно пахнет. Домом! Там, где служил, одни сухие пески. А эта… с чем сравнишь разве!

Взял чемоданчик в руки:

— Пойду я, дружище. До встречи в селе!

Болот отнял у него чемоданчик, поставил его в кабину трактора:

— Садись, довезу прямо до дома.

— Вхолостую машину гонять? Нет, я пешком…

— Да мне все равно заправляться, — успокоил Болот, — а с обеда лесоматериалы в третью бригаду повезу… Ну — живо!

Ильтон не заставил себя дальше упрашивать.

Болот отцепил плуг от трактора…

И поехали.

— Кто еще из парней демобилизовался? — спросил Иль-топ.

— Кроме тебя, еще Дугар, Халзана-заики сын. Тоже танкист. В Белоруссии служил.

— Дугар? И на трактор сел?

— Новенький ему дали…

— Увижу его?

— В Дом культуры придешь — всех увидишь. Теперь, как вечер, все там собираемся.

Ильтон замялся, в голосе его были смущение и неуверенность:

— Дулан там заправляет, да?

Болот, помолчав, подтвердил:

— Она.

И, по-прежнему смущаясь, Ильтон опять спросил:

— А как она? Отец чего-то писал мне…

Болот, насупившись, сказал:

— У тебя отец — он напишет!.. А Дулан — серьезная девушка. Самостоятельная.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1

Три дня правдами и неправдами уламывал Баша сына, требуя, чтоб тот вместе с ним поехал в город — «к нужным людям». Тот отвечал односложно:

— Это не по мне, баабай.

Баша, выходя из себя, начинал кричать — и сын тогда уходил на улицу.

А прошлую ночь Ильтон вернулся домой со вторыми петухами и поджидавшему его на пороге летнего домика отцу рассерженно сказал:

— Или вы никогда молодым не были? Что караулите? Дом ведь не казарма, я не в самоволке!..

— Ничего ты, дырявая голова, не понимаешь, ничему тебя армия не выучила, — ответил разозлившийся вконец Баша и пошел спать.

Но до сна ли ему было? Мысли — тяжелые, как жернова — ворочались в его голове, не давали покоя. Хотел он счастья единственному сыну, такого, как сам его представлял, — и спокойствие могло прийти только с сыновьим полным послушанием… Что ж, решил Баша, если Ильтон по наивности дальше своего носа пока не видит — ему, отцу, следует разрубить ненужный, вредный, ненавистный узел. С маху!

И ранехонько, когда густой и белый, как молоко, туман застилал улицы Халюты, — Баша заявился к Ермоону.

Кузнец собирался, видно, на работу — в прожженной спецовке и таких же, в подпалинах от огня, брезентовых штанах топтался в палисаднике. И сразу смекнул он, что Баша пришел не по доброму делу: глаза у шофера были как у рассерженного кабана… Не глаза — буравчики!

Не поздоровавшись, Баша с ходу, что называется, выпалил:

— Твоя дочь не для моего сына! Пусть не увивается за ним. Ясно?

Ермоону смешно стало:

— Зачем ко мне-то с этим? Ты, дорогой сосед, с сыном говори.

— Я тебе говорю!

— И напрасно. — Ермоон легонько похлопал Башу по плечу. — Любовь молодых — она нам с тобой не подвластна… Старикам тут негоже вмешиваться. Затеем костер — черное пепелище останется. Бедой кончится.

— Во́т на эту любовь! — Баша отступил на шаг и смачно плюнул. — Дочь твоя не переступит моего порога… Не хватало нам белоручек, вертихвосток!

— Не ори, сосед, всех вокруг разбудишь, — сурово сказал Ермоон. — Повторяю тебе: не ко мне с этим… Твой сын — взрослый уже человек, с ним договаривайся… по-семейному!

— А твоя дочь, знаешь…

— Замолчи, сосед, нехорошо ты ведешь себя, — и Ермоон, ухватив Башу за руку, потащил его к калитке. — Уходи.

Баша тщетно пытался высвободиться, его рука и плечо под железной пятерней кузнеца сразу онемели, боль ударила в затылок… Он согнулся — и не шел рядом с кузнецом, а жалко семенил, опасливо ловя взгляд Ермоона. А тот, подтащив его к калитке, слегка, казалось, подтолкнул на дорогу, но Баша вылетел на нее, как пробка из бутылки, — чуть лбом не врезался в телеграфный столб, еле на ногах устоял.

А Ермоон невозмутимо направился в сторону кузницы…

И когда его уже не стало видно, Баша, пришедший в себя, с дрожью в голосе — от перенесенного испуга и ярости — заорал что было мочи.

— Погоди, колодезный журавль, погоди, чушка чугунная! Изничтожу, с корня сведу… На мое богатство позарились, нищеброды! Вот вам…

Самые омерзительные слова слетели с толстых губ его.

И вязли они в тумане…

Побежал он домой; там, влетев в спальню, сорвал одеяло с Ильтона:

— Вставай!

Тот рывком, словно по воинской команде «Тревога!», соскочил с кровати, ошалелыми со сна глазами уставился на отца:

— Что случилось?

— Едем. Собирайся!

— В город, что ли? Снова-заново… Ничего я там не потерял, в городе вашем…

— Ах, та-ак?..

Баша хотел ударить Ильтона по щеке, руку уже занес, но столкнулся со взглядом сына — твердым, непреклонным и снисходительным в то же время. Сын — в майке, трусах — был черен от загара, мускулист, крутоплеч, и Баша опустил поднятую руку… Улыбнулся заискивающе:

— Поедем, сынок.

Ильтон не ответил на улыбку улыбкой, как хотелось того Баше.

И в словах сына был холодок:

— Раз и навсегда, баабай, давайте кончим с этим… Выбрал я себе дорогу. Сегодня вот пойду в контору — просить трактор. Вы против — уйду из дома тогда. Чтобы у вас настроение не портилось из-за меня… Ничего не возьму — в своем солдатском уйду!

— Что-о?

— Поймите меня, баабай, но в любом случае будет так…

— Она, это она! — завопил Баша, топая ногами, так что через стенку, на кухне, задребезжала посуда. — Не девка — ведьма! Околдовала! И какая нечистая сила занесла ее обратно в улус?! Опомнись, сын, о тебе ведь забочусь! Других девок, что ли, нет? В ряд ставь — не пересчитаешь, сколько этого товара!..

— Не кричите, баабай…

— Ты мне указчик? А раскинь-ка мозгами лучше, какая она, эта девка… Ни спереди, ни сзади у нее, одни ноги да губы накрашенные — только и видно… Что она умеет? Разве одной музыкой сыт будешь? Разве крашеными пальцами ребенку титьку дашь? Корову выдоишь? Ну?!

Ильтон, сжав губы, пошел к двери и, обернувшись, тихо, но твердо произнес:

— Ее не касайтесь… Тоже раз и навсегда.

Баша сел на пол, на пеструю домотканую дорожку, и заплакал.

2

За ужином, когда Ермоон вернулся с работы, Шарлуу, хитровато поглядывая на мужа, сказала:

— Днем возле конторы повстречала Башу — он как волк на меня посмотрел. И не поздоровался… Почему бы это?

— Пустой человек, — громко отхлебывая из кружки чай, пробурчал Ермоон. — Было б о чем…

— Он, говорят, силком Ильтона в город тащит, а тот не хочет.

— И правильно делает. Обсевком быть на чужой стороне? Ильтон не в отца — в мать, дай бог ей, терпеливой, здоровья…

Шарлуу задумчиво смотрела в окно, как бы прикидывая что-то в уме. Произнесла со вздохом:

— Не вышло бы беды иль сраму… Лучше бы согласился парень с отцом да уехал в город.

— Ты что это? — Ермоон глаза от стола приподнял, густые поседевшие брови свел.

— А то! — Шарлуу не отвела взгляда. — Уже пересказали мне, как поутру Баша скандалить приходил… Правда ли? Чего таишь-то?

— Наболтают… Верь! — Ермоону не хотелось говорить правду: женщина вмешается — больше шуму и треску будет. Приврал, чтобы как-то смягчить: — Он просил у меня одну вещь для своей машины, будто есть она у меня… Стал упрекать, что не хочу помочь ему, раскричался, матерными словами обложил. Не драться же было с ним, стервецом? Вот ведь ненасытный — даже ржавые гвозди на дороге собирает… А Ильтон — нет, не в него!

— Заладил: Ильтон, Ильтон! Родной сын он тебе, да?

— Может, и станет им, — добродушно улыбаясь, Ермоон вылез из-за стола. — Не спеши отказываться.

Шарлуу, убирая посуду, проворчала:

— Какое семя — такое племя. Узнаешь разве, что на уме у него? Не зря говорят: у змеи пестрота снаружи, а у человека внутри. Нет-нет да покажет она себя… Когда не ждешь!

— Чего зря!.. Пойдем, что ль, на дойку, — явно не желая продолжения этого разговора, сказал Ермоон.

Часто вместе с Шарлуу ходил он на вечернюю дойку — помогал жене, не считая это зазорным для себя.

До тагархайского летника шли они, по обыкновению, пешком — что-то вроде неспешной семейной прогулки получалось. А оттуда уже возвращались со всеми вместе на машине…

Сегодня в дороге молчали.

Размашисто вышагивал Ермоон, семенила сбоку, то и дело отставая и затем нагоняя, Шарлуу.

Ермоон не очень-то ясно представлял себе, как их дочь, дорогая родительскому сердцу Дулан, сможет, — если уж все к этому у молодых идет — переступить порог дома Манхаевых. Особенно после того, как оскорбительно отзывался поутру о ней Баша… Проучить если будущего свата, намять ему бока, чтоб навсегда прикусил он свой змеиный язык? Но не выход же! Силой только на время испугаешь человека, но ведь не переделаешь его характер — озлобишь пуще, наоборот… А Ильтон, продолжал размышлять Ермоон, — хороший малый. С детства же на глазах вырастал — весь на виду. Открытый, приветливый, общительный… Приходится лишь удивляться, что у такого живоглота, как Баша, оказался молодецкий во всех отношениях сын. Наверно, кровь матери — трудолюбивой, скромной и отзывчивой на чужую боль Дуулги — взяла тут верх над кровью Баши, и Ильтону досталось от матери все самое доброе, что было в ее роду…

Так думал Ермоон, а Шарлуу, которая, подобно мужу, не терпела Башу, но была в давней дружбе с Дуулгой, три десятка лет уже вместе с ней находилась в доярках, по-своему сочувствовала подруге, что у нее такого тяжелого нрава муж, — в этот час не могла себе с определенностью ответить: будет ли она рада счастью Дулан? И, главное — почему ей так думалось, будет ли оно, это счастье, у дочери, когда над ним, как грозовая туча, гнев Баши… Казалось обидным, что дочь таится — ничего ей не говорит про Ильтона, не открывается, а когда она сама осторожно подступает с разговором — та всячески уходит от него. Девичий стыд? Однако ведь не кому-то — матери своей!

…Доярки в летнике встретили приход Ермоона веселыми возгласами:

— Сегодня опять будет с кем соревноваться!

— Ну, бабы, мужиком запахло — опять коровы брыкаться зачнут!..

Ермоон только посмеивался.

С подойником в руках — высоченный, большерукий — выглядел он забавно, а доил коров — и доярки это знали — отменно. Усядется на самодельную низкую скамеечку, поудобнее зажмет меж ног подойник — и начнет не спеша, спокойно таскать за коровьи соски, а его колени при этом упираются в брюхо корове. Со стороны глянуть — висит буренка на этих верблюжьих коленках! Медлительность же Ермоона обманчива: словно бы совсем не торопится он, а все равно впереди других, ни молодые, ни старые — с опытом и сноровкой — доярки угнаться не могут. Поначалу до горьких обид доходило: как же так — мужику уступаем?! Но у мужика — поняли наконец — сила-то какая в пальцах! И пальцы эти проворство да точность в движениях от главного своего — кузнечного — ремесла получили…

Когда закатное солнце достигло зубчатых вершин хребта, дойка подходила уже к концу — в сопровождении Халзана появился в загоне сам председатель, Мэтэп Урбанович. Халзан, ежеминутно забегая вперед, жестикулируя, что-то объяснял председателю — рассказывал, вероятно, о работе, — и тот, одобряя, кивал головой.

Мэтэп Урбанович, громко поздоровавшись с доярками, сказал, что он очень доволен их показателями, пообещал премии, если, мол, в ближайшую неделю они еще на два-три литра повысят надои от каждой коровы: трава-то на пастбищах отличная, стаду дается подкормка из концентратов, пастухи стараются… все условия, короче!..

Тут, высказавшись, председатель с изумлением увидел в дальнем углу загона кузнеца, который невозмутимо доил корову.

— Вот это кино! — развел он руками. — Да ты, Ермоон, всех колхозных коров перекалечишь! Понимаю: жене нужно помогать… Но только где? Корова — на трактор, не автомобиль, не сенокосилка: завертел, завинтил, приварил — и готово! У коровы те же чувства, настроения… Как бы… того!..

— Чего «того»? — вставая из-под коровы с подойником, полным пенящегося молока, заинтересованно спросил Ермоон.

— Вымя молочницам попортишь — вот чего! — в голосе Мэтэпа Урбановича послышались металлические нотки. — А помимо всего, дорогой, ты нам этаким манером портрет передовика портишь… Да-да! Шарлуу, жена твоя, одна из лучших доярок. Везде, всегда отмечаем ее заслуги. А выясняется — и ты сбоку! Зачем это?

— Ч-чего бы и не помочь, — встрял Халзан. — Жену жалеет…

— Я понимаю, — кивнул Мэтэп Урбанович. — Но все-таки не надо этого. Чтоб больше не было!

Ермоон, передав ведро Шарлуу, которая выдоила последнюю из группы закрепленных за нею коров и тоже подошла к мужчинам, прислушиваясь, — махнул ей рукой: ступай, отнеси молоко… Сам же глянул на председателя, слегка наклонив голову — сверху вниз, и насмешка прозвучала в его словах:

— От титек отрываете?

— Порядок должен быть, Ермоон.

— Согласен, председатель. А вы что ж думаете — мне очень хочется под коровами сидеть?

— Не сиди тогда.

— И Шарлуу не придет. И она, и некоторые другие тут… для вас это не новость… хоть завтра на пенсию могут оформляться. А жена за свою жизнь столько доила — по ночам спать не может, потому что руки у нее ломят, пальцы болят. Как же не помочь? Вы замену-то не нашли еще…

Вот тебе и неразговорчивый кузнец! Мэтэп Урбанович даже растерялся: чего уж не ожидал от молчуна — так этого… возражений! И пошел он на попятную (подумав: «Да черт с тобой, мне холодно, что ли, от этого, хоть ночуй тут!..»), сказал с натянутой улыбкой:

— Где ее, замену, сыщешь? Доярки с неба не падают… Пока не запустим комплекс с машинным доением — придется потерпеть…

— Короче, бабушка надвое сказала: то ли будет, то ли нет, — с прежней насмешливой интонацией проговорил кузнец. — Уже пробовали с этой, механической дойкой… И тут вот, на летнике, хотите повторить, аппаратуру завезли. Но не пойдет!

— Пойдет!

— Возможно… Но тогда давайте отставку моей Шарлуу. И Шабшар, и Дуулге, и почти всем здесь… Они привыкли доить вручную, они к старинке приучены, они механизмов боятся… Вот почему не пойдет! И коровы должны привыкать к аппаратам с самого начала, с раздоя…

— Пессимист ты, Ермоон…

— Кто?

— Из неверящих.

— Почему ж! Хоть кувалдой всю жизнь машу, но в технику верю. А как без нее в нынешней жизни? Никуда! Ни в космос, ни в райцентр… И машинное доение — хорошо. Только молодых надо ставить на это. Таких вот, как она, Амархан… Грамотных.

Кузнец показал в ту сторону, где алела за коровьими спинами косынка Амархан.

— Будем, Ермоон, стараться… Подсказал!

— А правда ли, что из школы весь класс остается в колхозе?

— По своему сыну знаю — остаются. Надолго ли только!

Кузнец почесал затылок, словно раздумывая, как лучше сказать, — и в словах его была убежденность:

— Как приветим — так и получим от них. Враз каждому дело в руки нужно дать, чтобы понимал: без него не обойдутся, и это, доверенное дело, не оставишь. Ответственность — вот что человека на месте держит… И, конечно, крепко учить молодых делу. Наш партийный секретарь на прошлом собрании об этом же, помню, говорил. Молодец, видит он линию!

— Во! — принужденно засмеялся, маскируя глухое раздражение, Мэтэп Урбанович. — Во, обнаружилось, откуда ветер дует!

— У меня своя голова есть… Какая-никакая, а голова, — Ермоон смахивал капли пота со лба: взопрел — при таком долгом и важном разговоре! Но не отступал: — А нас ежели взять, Мэтэп Урбанович? Секретарь — он молодой, шустрый, он горячо за все хватается, не обленился — не успел. А мы о вами в годах. Не так ли?

— А это, Ермоон, слыхал: старый конь борозды не портит!

— У русских продолжение этой пословицы есть… Не портит, однако глубоко и не пашет… Так, Мэтэп Урбанович. Да вы не обижайтесь: не по-худому говорю… Думаю вот: кому кузницу передам? Было два помощника — и нету их. Одного брат в город переманил, на завод, другого в армию осенью возьмут. Он без родителей, одинокий… вернется ли? Корня-то нет… А без него известно: ветер подул — и сорвало, покатило. Однако ж годится ль такое — селу кузницу утерять? И приглядываюсь я: не позвать ли в подручные Хара-Вана… А что? Парень для железа башковитый, силенкой бог не обделил, у огня все завихрения из его головы вылетят. Наше ремесло такое, что баловства не терпит. А я насквозь вижу: получится из Хара-Вана кузнец! Как вы, Мэтэп Урбанович, на это?

— Поддерживаю, дорогой, — председатель руку для пожатия протянул, довольный, что беседа повернулась в другую сторону, подошла, можно считать, к мирному финалу. — Ты сам, Ермоон, потолкуй вначале с Хара-Ваном… Да потом не поскупись: все ему передай, чего сам умеешь!

— Это уж само собой…

И Ермоон хотел уже было отойти, сделал, вернее, шаг-другой по направлению к стоявшей в отдалении машине: надо было грузить бидоны… Но тут раздался истошный женский визг, доярки шарахнулись кто куда, вразбежку, прячась за коров, — и мужчины увидели перед собой трехгодовалого быка с налитыми кровью глазами, ронявшего слюну с губ. Наклонив свою тяжелую голову устрашающе, по-боевому, выставив рога, бык попер прямо на председателя.

У Мэтэпа Урбановича лицо сделалось белее снега, он попятился назад — и оказался в углу загородки, как в ловушке. Бык, приблизившись, стал рыть копытами передних ног землю, разбрасывая ее по сторонам так, что грязные ошметья попадали в лицо председателю, и не рев, а какой-то утробный звериный рык исторгала бычья глотка…

Никто толком не успел разглядеть, как это получилось, — Ермоон рванулся к быку, ухватил его за рога. Упираясь ногами в землю, он изо всех сил давил бычью голову книзу, и тот, противясь, дергался, норовил поддеть смельчака и вскинуть в воздух…

— Мэтэп! Прыгай через прясло, — приказал кузнец, и председатель, оскальзываясь подошвами ботинок на слегах, кое-как перевалился через загородку. Уже оттуда, в безопасности, он смог во всей полноте увидеть, как Ермоон, спаситель его, надежно приковал быка к земле…

А Ермоон, напрягаясь, все давил и давил бычью голову — и вдруг резким движением рванул ее в сторону, отчего бык упал на правый бок, задрав копыта. И пока он барахтался, поднимаясь, Ермоон спокойно перепрыгнул через ограждение, с усмешкой наблюдал, как рогатый «хулиган» с трудом вставал на ноги…

Мэтэп Урбанович душевно обнял кузнеца, кончиком носового платка протер повлажневшие глаза — и сказал с теплотой в голосе:

— Если б не ты, Ермоон, пришлось бы искать для Халюты другого председателя. Спасибо, друг! Твой должник я… Не зря, стало быть, говорили, как удивлял ты всех в округе своей силой в молодости… И сейчас такой же богатырь!

Пытался что-то вымолвить Халзан, но от пережитого волнения ничего у него не получалось. Мэтэп Урбанович заорал на него:

— Не разродишься никак — да? Откуда этот бык в молочном стаде? Твой?

— Н-нет, — наконец-то прорезалась речь у Халзана, — н-не наш. Своего вывожу на цепи. А этот приблудный. Из колхоза имени Гагарина сбежал. Их он. Я знаю… Небось верховые уже ищут его.

— «Ищут»! — передразнил председатель. — Пока найдут — этот нахал нашим коровам всю породность нарушит.

— Не нарушит. Коровы прошли искусственное осеменение.

— А ему не все равно? Он что — с них справку потребует? Молодой, начнет шуровать…

— Н-нет, — возразил Халзан, — на брюхатую не полезет. У них это строго!

— Да-а?

— Не верите — у доярок вон спросите. Они-то уж знают! — И Халзан подмигнул женщинам. — Правда, бабы, знаете ж про быков?

Женщины отозвались дружным смехом, и все они — доярки, председатель, Ермоон, Халзан, — глядя друг на друга, весело смеялись, освобождаясь в этом смехе от только что пережитого; а чужой, забредший на летник бык, взмыкивая, ходил среди коров, знакомился…

3

Болот отдыхал: почти сутки, не вылезая из кабины, провел на тракторе. Вывозил бревна из леспромхоза, выделенные для колхоза…

За окном мягко зарождался вечер: легкие фиолетовые тени скользили по стеклу, как бы сгущался, плотнее становился воздух, делая нечеткими очертания всех предметов. Далекие отсюда сосны на краю Халюты казались в надвигающихся сумерках более величественными.

Болот отошел от окна, прилег на диван. Закинув руки за голову, думал… На днях Амархан сказала ему: «Если я тебе стала совсем-совсем чужая — зачем провожаешь после репетиций? Я и одна дойду…» Он обнял ее: «Не чужая… Моя!» Каким долгим, томительно-бесконечным был их поцелуй. И на глазах у Амархан слезы… Как звездные искорки в ночи.

«Моя», — сказал он ей. Правду сказал?

Наверно…

Кто бы на этот вопрос за него ответил!

Но что это? Дверь в сенях заскрипела… Чьи-то легкие шаги по половицам… Не она ли?

Вошла Дулан.

— Ты?!

— Я, удивлен? Одевайся живо: костюм, галстук…

— Выступать?

— Большая программа!

— Я наломался… Только что из леса.

— Разговорчики! Долго не задержишься.

Она подошла к шифоньеру, сама достала оттуда его черный выходной костюм — да так, будто не раз это делала раньше.

— Одевайся. Я отвернусь.

— Не на свою ли свадьбу зовешь, — пошутил он, завязывая галстук.

— На свадьбу. Если тебе так приятнее думать… Мало ли неожиданного в жизни!

— В большом ничего неожиданного не бывает, — философски изрек он. — Если по мелочи только… А как ни вертись — от судьбы не уйдешь.

Дулан звонко рассмеялась:

— Прямо в точку! Готов? Красавец! А как вкусно пахнет у вас…

— Это мать чего-то всего настряпала, на кухне стоит… Я только приехал, не видал еще ее, не спросил, каких гостей ждет. Водку, вижу, купила. Родственники, поди, едут. Мой дядя с семьей обещался… Угостить тебя пирогом?

— Я потом зайду, пирога отведаю, а сейчас некогда… Пошли, пошли!.. Нет, действительно красавец — загляденье!

Он взял ее за руку:

— Что-то ты не заглядываешься…

Дулан его руку с улыбкой отвела:

— Мне нельзя. Запрещено.

— Что ж, потопали… По дороге споткнусь, упаду и не встану! Человек вымотался, ударник производства, а им все равно…

— Не бубни, загадай лучше что-нибудь на счастье!

Дед Зура со своего крылечка крикнул:

— В добрый час!

— Спасибо, дедуня…

— Я приду! — пообещал старик неизвестно кому из них.

Шли мимо осанистого — все большие окна на дорогу — здания сельского Совета. Дулан осторожно взяла Болота под локоть:

— Заглянем на огонек?

— Чего-то?

— Ждут нас.

Болот плечами пожал:

— Тоже мне… загадками!

А открыли они дверь — увидели, что сидит за своим рабочим столом председатель сельсовета Чулун-ахай, а подле него — на стульях у стены — Амархан, Ильтон… его, Болота, мать…

Чулун-ахай, писавший что-то в блокноте, поднял глаза, сбил очки на лоб — и, кивнув на вошедших Дулан и Болота, без улыбки, по-деловому, будто речь шла о каком-то производственном вопросе, спросил у Шабшар:

— Эту пару регистрировать будем?

— Не спеши, председатель, а то перепутаешь все на свете, не разберемся потом, — живо вскочила со своего места Шабшар и подвела за руку к Болоту Амархан. — Вот этих!

Шепнула Болоту:

— Все равно ведь когда, сынок… Чего тянуть!

А тот в себя никак не мог прийти… Ободряюще подтолкнул его плечом Ильтон, тоже шепнул:

— Не теряйся…

Болот засмеялся:

— Окручиваете?

И поймал пальцы Амархан, ощутив, что они холодные и дрожат; подмигнул ей, чтобы ободрить:

— Я готов.

Скосил глаза на Дулан — у той лицо сияло неподдельной радостью…

— Паспорта, — потребовал Чулун-ахай, по-прежнему стараясь казаться строгим, но уголки его губ подрагивали от сдерживаемой улыбки. — Паспорта жениха и невесты!

— Принесла, принесла, — засуетилась тетушка Шабшар, доставая из какого-то потайного, пришитого с изнанки жакета кармана бумажный сверток. — Ныне без документов на двор не выйдешь! А мы раньше как начинали? Сердцем находили друг дружку — и в документ к нам никто не заглядывал. Уж если после только — детей записать… Их и не было у нас, паспортов-то!

— Хотя и мать ты, но не гомони много, — поднял палец Чулун-ахай. — Встань в сторонке… Не нарушай порядка, Свидетели есть?

— Мы! — чуть не в один голос отозвались Ильтон и Дулан.

— Приблизьтесь ко мне, граждане свидетели! Вам надлежит расписаться…

Потом председатель, выйдя из-за стола к молодоженам, пожал им руки, пожелал счастливой семейной жизни и, запнувшись на какой-то миг, вдруг громогласно провозгласил:

— Да будет в этой новой халютинской семье мать-героиня!

И неуклюже приобнял Болота:

— Постарайся, сынок… Не подведи!

— Ур-ра! — закричал Ильтон; в руках его появилась бутылка шампанского, звучно ударила пробка в потолок… Дулан подала два бокала.

— Сначала вам, друзья, — протянула она бокалы Амархан и Болоту. — Чтоб радость вата была такой же полной!

— Экие своевольники, — пробурчал Чулун-ахай. — Обождать не могут… Я ж еще свидетельство о браке не вручал, главный государственный документ!

— Э-э, они еще, глупые, потеряют его, — сказала тетушка Шабшар и ловко перехватила из рук председателя лист плотной бумаги с жирно поставленной гербовой сельсоветской печатью. — Понадобится — у меня возьмут. Я им вместо сельсовета буду!

Даже Чулун-ахай — вслед за остальными — засмеялся… А тетушка Шабшар крепко поцеловала Амархан, затем сына — и, прослезившись, свое напутствие произнесла:

— Не хуже, как у других, чтоб… Не на посмешище чтоб! Живите по-человечески.

Поклонилась, рукой к двери повела:

— Теперь я и молодые мои просим в наш дом. Отпраздновать. У нас дом тесный, однако каждому желанному гостю место найдется. А уж без крыши моих голубков колхоз, думаю, не оставит. Для кого тогда колхоз дома строит? Не для таких ли, как они? Она доярка, он тракторист — это ж какая важная семья получилась! Дадут им дом — там и большую свадьбу сыграем. А пока — в те стены, что есть у нас, милости просим…

— И другого ничего не может быть! — задребезжал с порога всем знакомый голос деда Зуры. — И тоже ответственно скажу… Еще в газетах напишут, какие это люди, Болот и Амархан, еще, дайте срок, от них такие акамедики народятся… и уж тогда в газетах точно пропишут! Активные комсомольцы, горячий народ!.. Мир да согласие вам, детки… чувствительно даже смотреть на вас, вот вы какие.

И старик, стянув с головы картуз, подошел к Болоту и Амархан, каждому из них потряс руку. Обратился к Шабшар:

— Веди нас. Святое дело это… за молодых-то!

Чулун-ахай сказал, что забежит через полчаса, а все другие вышли на улицу, где тут же на глаза им попался Хара-Ван — подавленный и грустный.

Болот пригласил:

— Пойдем с нами.

Хара-Ван поздравил, добавив:

— Вот молодцы вы какие…

Болот сказал ему:

— И тебя скоро поздравим.

— Ну, — Хара-Ван губы скривил, и трудно было понять, что имелось в виду под этим пренебрежительно неопределенным «ну».

— А чего, — поддакнул дед Зура, — и женим, и поздравим. Дай срок!

— Был он, срок, да вышел. — И Хара-Ван, не желая, видимо, чтоб о нем говорили, похвалил Амархан: — Такая ты сегодня… лучше не бывают!

— Невеста, — сказал Ильтон, — как положено…

— Жена, — перебил его, улыбаясь, Болот. — Моя жена.

И теснее прижал локоть Амархан к себе, с волнением ощущая тепло ее тела… Взял в свою ее ладонь: не было уже прежнего — того, что почувствовал в сельсовете, — холода в пальцах Амархан. Подумал: «И все на этом… Она жена, я муж… хотел я этого?»

Смеялась сзади Дулан, щебеча о чем-то с Ильтоном и Хара-Ваном, которых вела — сама посреди них — под руку.

Болот сильнее сжал пальцы Амархан — и та ответила ласковым пожатием…

4

В Халюте на неделе это были два самых заметных события, о которых говорили: что Шабшар взяла в невестки сироту Амархан и, конечно, то, что в Доме культуры прошло торжественное собрание — вручали аттестаты о среднем образовании и комсомольские путевки с направлением на работу в колхоз всему выпускному классу Халютинской средней школы. От имени выпускников выступил сын председателя, Долсон, и он сказал:

— Мы дали друг другу обещание, что каждый отдаст родному селу не меньше двух лет, а потом уж будем решать свою судьбу дальше — кто как хочет. Но надеемся, что эти два года определят путь каждого из нас на всю жизнь: он должен начинаться и продолжаться на отчей земле!

Эрбэд Хунданович вышел из-за стола президиума и обнял паренька. Зал разразился аплодисментами…

Мэтэп Урбанович от выступления отказался — сидел с невозмутимым и, по обыкновению, хмуровато-озабоченным лицом. Проницательные люди могли прочитать его мысли: я, дескать, вовсе не против этой шумной затеи, но и верю в то, что она состоится, с трудом… пробуйте, если охота!

В это самое время произошли события в Тагархае…

В полночный час, когда еще Дугар и Маргу не вернулись из Дома культуры, где как раз проходило чествование выпускников и был после большой концерт и танцы, — Халзан по давней привычке перед сном вышел осмотреть все хозяйство летника.

Ночь стояла темная, с тяжелыми тучами по небу, с дальними, над хребтом, вспышками молнии. Надо было ждать грозу. С низовьев наплывала туманная сырость…

Но свиньи в загонке вели себя спокойно, и Халзан подумал: «Нет, пожалуй, не будет ливня. Сейчас бы уж почувствовали приближение грозы, хрюкали б, шныряли из угла в угол с зажатыми в зубах щепками, прутиками…»

Однако неспокойно вел себя старый кобель: не угодничал, не лез под ноги, а настороженно смотрел в сторону избы Митрохиных, глухо рычал…

— Чего ты, блохастый, — сказал ему Халзан, — не рысь ли чуешь? Сегодня видел я ее следы у реки, на песке… Такие лапищи — о-го-го!

Вдруг возле митрохинского подворья надрывно заревели автомобильные моторы, — и вскоре, тускло посвечивая малыми фарами, выехали оттуда на дорогу две машины. Миновав мостик, водители включили дальний яркий свет, заметно прибавили газу — и автомашины на большой уже скорости помчались к трассе… Халзан, который до сумерек заготавливал слеги в березняке, целый день, почитай, не видел Митрохина, не видел и приехавших в Тагархай, — сильно удивился: что это за поздние гости такие? И машины, видно, не пустые — с грузом пошли!

Он свистнул собаке — и направился к темной, без света в окнах, избе Митрохиных.

Но что это?

Ворота были распахнуты настежь. Не залаяла, как бывало, белогрудая сучка…

«Неужто этот пришелец-скиталец все-таки удрал? — У Халзана от возмущения даже пальцы задрожали, никак не мог вытащить из пачки папироску. — Тайком?! Распродал живность, деньги в карман, и после десяти лет, когда обжился, оперился, в достаток вошел, наградами отмечен — снова в бега? Куда теперь? Где еще выгоднее, где легче работать?.. А на колхоз ему наплевать?»

Рывком открыл Халзан дверь в избу (которую колхоз построил!), нашарил рукой включатель… Вспыхнувший свет обнажил пустые углы, голые стены. Так и есть: сбежал! Лишь в спаленке Маргу, куда Халзан тоже заглянул, все оставалось на местах: по-девичьи аккуратно заправленная кровать, бельевой шкаф с зеркалом, маленький столик с книгами на нем и всякими безделушками — баночками, флакончиками, коробочками… И на кухне, где он, Халзан, не раз сиживал с Николаем Митрохиным за бутылкой вина в долгих, особенно зимой, разговорах, было оставлено кое-что из посуды: кастрюля, чугунок, две пиалы, тарелка. На захламленном огрызками, шелухой от яиц столе (второпях, видать, закусывали) белел листок из школьной тетради с наспех нацарапанными словами. Поднес Халзан его к глазам поближе, прочитал… Это, оказывается, Николай дочери оставил, Маргу. Вкривь и вкось разбегались по бумаге торопливые фразы:

«Дочь моя! Коль не пожелала себя переломить, потянулась сердцем к Дугару, то не теряй его тогда и живи с ним большой любовью. Это тебе мое отцовское слово. Счастье девушек всегда на чужбине. Мать не против.

Твой баабай».

«Твой! — Халзан с презрением плечами передернул. — Даже белогрудую сучку увезли, а ее, дочь, бросили… Вот народ, вот перекати-поле!»

Выключил он свет, плотно затворил дверь — пошел к себе. Разбудил жену:

— Удрали… паразиты!

— Кто? — непонимающе — со сна — таращила та глаза.

— Митрохины.

— Неужто?.. Днем к ним машина приезжала…

— Две.

— За хряком, думала. Она, Митрошиха, неделю назад говорила: продаем… Что — совсем пусто?

— Только вещи Маргу.

— И эта, погоди, уедет, — зевая, промолвила Мани. — Скажется порода. Сколько таких…

Халзан метался по комнате — никак успокоиться не мог:

— Даже с нами, с соседями, не простились… а? А если наш Дугар женится на Маргу, она его тоже куда-нибудь заманит… Скитаться будут!

— Ложись, отец. Уехали — и уехали! Они как цыгане, у них свое, а нам завтра работать…

— Ты спи, а я в Халюту.

— Это зачем?

— Николай с колхозом не рассчитался, по закону не уволился — надобно председателю доложить. Чего доброго, Мэтэп Урбанович нас еще обвинит: жили, мол, по соседству, а знать не дали, укрыли… Старший скотник, а молодняк свой никому не сдал! Это как? А вдруг большая недостача? Ищи ветра в поле, да? Нельзя, придется к председателю, сейчас же…

Он опять выскочил наружу, поймал на лужке своего стреноженного коня, заседлал его… Когда рысил в Халюту, надеялся повстречать Дугара и Маргу, но их, несмотря на поздний час, не было на дороге: или оставались еще на танцульках, или проводили время где-нибудь — вдали от чужих глаз — вдвоем. Дело молодое, юность раз и жизни, известно, бывает.

В председательском доме света уже не было. Перегнувшись с седла, Халзан постучал в окно… И, ничего не расслышав в ответ, постучал сильнее — так, что стекло жалобно задребезжало.

Мэтэп Урбанович вышел на крыльцо, сердито и вместе с тем опасливо спросил:

— В чем дело?

Узнал Халзана — и поторопил:

— Стряслось чего — говори!

И если там, дома, в разговоре с женой Халзан почти не заикался — тут никак не мог самый первый слог выжать из себя:

— У-у… уд-д… у-у…

— Да не спеши ты, — прикрикнул в нетерпении председатель.

— У-удрал… насовсем уехал!

— Кто?

— Митрохин Николай… с семьей.

— Что ты?!

— На машинах, со всем скарбом.

— Да кто же его отпускал! — Мэтэп Урбанович в досаде ногой притопнул. — На нем же целый гурт…

— Ну! — Халзан кивнул; так и оставался он в седле. — Чего ему… отряхнулся и поехал. А скотина пропадай! Сколько волка…

— Ладно тебе, — отрезал председатель. — То слова не дождешься, то сразу выступать начинаешь… Поутру приеду к вам на летник — разберемся. Насильно человека на месте не удержишь. Нет таких прав.

— А бросать безнадзорно молодняк, не предупредив, — право есть? Нянчились с ним… Своих зато не всегда замечаем.

— Хватит, Халзан, — примирительно проговорил председатель. — Утро вечера мудренее… Пригляди там пока за бычками. Поезжай! — И, уже скрываясь в дверях, закончил:

— Тебя-то я никогда не обижал… правильно?

«А за что меня обижать-то, — усмехаясь, думал Халзан, не торопя конька: тот сам бежал домой резво. — Митрохин смотался, я с летника уйду — кто останется? Снова переселенца посадите? А надолго ли? Им всем обязательно заработать дай, а мы, свои, с заработком, без заработка ли — на родной земле, для нее стараемся. И обидишь меня — вытерплю, переживу. А чужой не станет терпеть. В морду плюнет — и уедет… Вот и заигрываете вы с ними…»

И про сына думал? «Чего ж, сынок, если люба тебе Маргу — мы с матерью перечить не будем. Девка скромная, грамотная и черной работенки не боится. Как приехала, все время, считай, коров за мать доила… И в одежде аккуратная, и лицом видная, покраше других… бери ее, пусть по-твоему делается! За отца она не ответчик. Хотя, конечно, упрекнут, найдутся такие, меня — за худого свата, тебя — за худого тестя. Переживем, сынок!»

Въезжая в Тагархай, он вдруг увидел свет в окнах митрохинской избы. «Иль я давеча не выключил, забыл?» — обеспокоился Халзан. И направил жеребчика к митрохинскому (уже бывшему митрохинскому!) подворью. Однако, не доезжая до него, остановился… В желтом оконном прямоугольнике различил он стоявших в обнимку Дугара и Маргу. Но тут же фигуры отдалились в глубь комнаты — и погас свет.

«Это их дом теперь», — сказал себе Халзан, испытывая сложное и неясное чувство: радости за сына и боязни за него…

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1

В полдень, когда Ермоон пришел из кузни перекусить, сидел за столом, — где-то близко прогремел оглушительный выстрел.

Кто бы мог это? И что за стрельба средь ясного дня, в улусе? Мальчишки балуются?

Ермоон, отложив ложку, выглянул в окно, однако ничего не увидел — и вышел на крыльцо.

В этот самый момент из-за угла вывернулся с двухстволкой в руках Баша Манхаев и, заметив Ермоона, крикнул во всю глотку:

— Иди, забирай чушку!

— Какую?

— Свою! На моем огороде. — Лицо у Баши было свирепым. — Да поживей… А то не успеешь прирезать, мясо испортится.

— Что случилось-то?

У Баши в голосе злорадство:

— Сначала дочь твоя повадилась в мой огород, а теперь чушку туда пустил!

— Зря не болтай, Баша, — сурово заметил Ермоон, сходя с крыльца. — И ружье на меня не наставляй… Опусти стволы, говорю!

— Перестреляю… так вашу…

Баша, круто повернувшись, держа ружье, как солдат в атакующей цепи, на изготовку — пошел от калитки, бросил уже издали:

— Она в углу, где крапива!

В указанном Башой месте Ермоон увидел свою — уже почти бездыханную — свиноматку, у которой ружейным выстрелом была раздроблена спина, ближе к шее… Стрелял Баша в упор!

Ермоон быстренько сбегал за ножом — перерезал свинье горло; затем оттащил ее из крапивы на травяной лужок, где почище было.

Потом уж стал изучать, смотреть, что же могло произойти тут…

Оказались сломанными две нижние толстенные жердины в загородке, отделявшей участок Манхаевых от его, Ермоона, усадьбы. Да так сломаны — вдребезги! Будто кто топором их крушил, щепки по сторонам летели… Только взбесившемуся стаду диких кабанов под силу такое, а не одной — с мирным характером — молодой чушке. Но кому теперь что докажешь? Да и зачем? А помимо всего картофельные грядки на огороде Манхаевых действительно были во многих местах изрыты ямами, валялись тут и там вырванные кустики ботвы. Свинья, конечно, «поработала» здесь!

Ермоон, сплюнув сердито, рывком поднял за передние и задние ноги тушу свиноматки, взвалил ее себе на плечи, стараясь не выпачкаться кровью, — и зашагал с ношей этой к себе-во двор…

2

С того дня, как Мэтэп Урбанович объезжал поля вместе с Эрбэдом Хундановичем, правда, немного времени минуло, но что-то затягивали в райкоме с вызовом секретаря парткома на беседу — относительно его направления в партийную школу… Мэтэп Урбанович тревожиться стал: может, как дошло дело до первого секретаря — тот не дал согласия, запретил преждевременно срывать с выборной ответственной должности молодого работника?

И в это утро Мэтэп Урбанович решился позвонить своему приятелю в райком — осторожно выведать, на какой стадии находится вопрос насчет их колхозного секретаря парткома… Утвердил ли «первый»?

Только снял он телефонную трубку — в кабинет вошел Эрбэд Хунданович, и председатель, улыбнувшись ему, как лучшему другу, вынужден был отодвинуть телефон в сторонку… Спросил:

— Какие новости, комиссар?

— Не новости — обычные наши заботы…

— Выкладывай главное, а то сейчас уеду.

— Надо бы подрядчиков встряхнуть: из строителей, из целой бригады, второй день на комплексе всего три человека… Это когда же они перекрытия уложат?

— Прямо форменное безобразие, — согласился Мэтэп Урбанович. — Как раз я туда сейчас собираюсь. Давай вместе!.. Придется в областной комитет партии сигнализировать… Что еще?

Эрбэд Хунданович достал блокнот, раскрыл его на нужной странице, протянул председателю.

— Вот фамилии девчат, выпускниц школы, что согласились поехать в районное профтехучилище — обучаться на операторов машинного доения… Следовательно, надо принимать решение о направлении их на учебу, о назначении стипендий от колхоза и так далее… что требуется!

— Родители не против?

— И я, и Нагаслаев Мэргэн, как ваш заместитель… от имени колхозной администрации, так сказать… беседовали с родителями. Убедили. А главное: сами девушки по-боевому настроены!

Мэтэп Урбанович хмыкнул:

— «По-боевому»! А через год в кусты… Но ладно, ладно… С директором СПТУ лично поговорю. Примет столько, сколько пошлем. Он у меня, директор, знаешь где? Во! — И Мэтэп Урбанович сжал растопыренные пальцы в кулак. — Еще, комиссар, какие дела?

— Разговоры в улусе о переселенцах… Но и, само собой, волнуются люди. Были лично вами обещаны кое-кому квартиры. В тех, новых домах. Как с этим? Есть ведь очень нуждающиеся. А потом, молодые семьи — это надежда колхоза… Свои, коренные люди. Не уедут, как тот же Митрохин.

При упоминании имени сбежавшего скотника лицо председателя скривилось, как при зубной боли. Вытащил из папки листок, отдал его секретарю парткома:

— Прочитай. Он еще и прощальное письмо накатал!

Коряво бежали по бумаге карандашные строки:

«Мэтэп Урбанович, потянуло меня в другие края, жить по-другому не получается, а потому не поминайте лихом. Стадо в порядке, голов в нем столько, сколько по ведомости. А теперь прощайте. Одним словом, спасибо. Я халютинскому колхозу ничего не должен. За десять лет полностью расплатился. Прошу нужные справки выслать туда, откуда их затребуют. Остается у вас моя дочь.

Н. Митрохин».

Эрбэд Хунданович, пробежав текст глазами, одну фразу прочитал вслух: «Я халютинскому колхозу не должен…» И сказал:

— Вот и ответ на все! Не должен колхозу, а боли, тревоги, ответственности за колхоз у него, видно, и не было.

— Н-да, — Мэтэп Урбанович рассеянно постучал кончиками пальцев по крышке папки. Снова спрятал в нее письмо Митрохина и вздохнул. В словах его был призыв к согласию: — Но пока без пришлых людей нам не обойтись.

Эрбэд Хунданович ответил неуступчиво:

— Я уже не раз высказывал свою точку зрения… Вот и выпускники остались. И парни из армии возвращаются. Видимо, следует, коли уже давали согласие на это, принять какое-то количество приезжих, но в разумных рамках. Три-четыре семьи. Так, чтобы остались квартиры для своих, кто ждет, надеется…

— Хорошо, хорошо, — с прежними примирительными нотками в голосе сказал председатель. — Сориентируемся, как поступить… Плохо не сделаем. Верь мне на слово. И можешь, дорогой Эрбэд, спокойно ехать учиться в свою партшколу: твои, как говорится, заветы не забудем! Я серьезно.

Эрбэд Хунданович прошелся по кабинету, помолчал — и в словах его прозвучала неуверенность:

— Только начинаем… А я уеду! И не заслужил, и разве можно вот так все бросить? Попрошу, чтобы оставили в колхозе…

— Ты что это?! — Мэтэп Урбанович вскочил с кресла. — Тебе такое доверие… Партия доверяет! А ты, понимаете ль, в кусты! Отбрось сомнения… Не делай хуже для себя… и для дела, черт возьми. Я что — вечный на этой должности? То-то же! Даже не заикайся… не вздумай дать самоотвода в райкоме. Не мальчишка же ты! Как старший товарищ советую, как отец…

Лицо Мэтэпа Урбановича было красным от внезапного смятения и плохо скрытого испуга.

3

Что Баша Манхаев застрелил свиноматку кузнеца Ермоона — тут же, спустя час-другой, всем в Халюте, конечно, стало известно. Но сам Баша сразу же, как только кузнец потащил чушку к себе во двор, сел в «Жигули» и укатил в город, остался там ночевать у брата. «Теперь-то, — думал он, — Шарлуу все сделает, чтобы ее дочь близко к моему сыну не подходила. Ермоон — твердолобый, а Шарлуу не успокоится, эта свинья отныне навсегда нас разделила, поперек дороги легла…» Пил с братом водку, заливая ею гнетущее чувство тревоги, боязни, и успокаивал себя как мог. Шумная, дескать, история, зато с нужными мне последствиями. Раз и навсегда!

А когда на следующий день, уже к вечеру, Баша вернулся в Халюту, его на дороге перехватила посыльная из правления: сказала, чтоб немедленно был у председателя, тот ждет…

«Прогулял я, будет стружку снимать, — занервничал Баша, чувствуя, что вмиг вспотели у него ладони, баранка руля стала липкой. — Да не впервой, выпутаюсь! Скажу, что брат чуть не умер… отравился, к примеру… Ездил я спасать!»

В дверь председательского кабинета он не вошел — протиснулся: робко и с угодливой улыбкой на лице.

— Вызывали, Мэтэп Урбанович?

— Вызывал?! — рявкнул тот. — И вчера, и сегодня тебя, негодяя, искали, а ты, сукин сын, прятался…

— Брат у меня, Мэтэп Урбанович. Я как услышал — туда-сюда… как же быть, думаю…

— Помолчи! Не замазывай побасенками! — Председатель кулаком по столу стукнул. — Чего в дверях застыл? Подходи ближе, покажи свои бесстыжие гляделки! Обзавелся богатством за колхозный счет, отгородился от всего глухой стеной — и князем себя возомнил? Так, да? Законы для тебя не писаны? Что хочу — то ворочу… да?

— Мэтэп Урбанович!

— У тебя самого сколько на дворе свиней! Целая свиноферма! Ворованными из колхоза отходами кормишь их… Не знаю, думаешь!

«Из-за чушки Ермоона, — понял Баша, — не из-за того, что прогулял…» И попытался оправдаться:

— А огород? Поглядели б, чего она, чушка, наделала на огороде. Весь перепахала. Останусь без картошки…

— Дураков нашел? — Председатель опять кулаком пристукнул. — Себя самого, смотри, не обхитри. Свинья — трактор, что ли? Могла она изгородь так переломать? Подстроил, стервец!

— Что вы меня… словами-то.

— А кто же ты?. У Ермоона всего-то одна эта свиноматка, завел, чтоб приплод получить… Работает он так, что ловчить, не в пример тебе, некогда ему… Кого ты обидел? Была бы воля на то — по роже бы толстой тебя сейчас… У-ух! Молчишь? Погоди, заставят тебя ответить. Стелиться под ноги, как тряпка, начнешь… Увидишь милицейские погоны в своем доме. Сейчас в свинью, завтра в человека выстрелишь.

Председатель кипел. Видно, не только свинья Ермоона была тут причиной… Под самое дурное председательское настроение влетел он, Баша.

И попросил униженно:

— Не надо милицию, Мэтэп Урбанович. Отдам я ему свою свинью. И за потраву не потребую.

Однако еще не все, кажется, перегорело в председателе — и опять слова его были тяжелыми и оскорбительными; кричал, округляя глаза:

— Подлец! Ты руку не на свинью поднял — на Ермоона. На честь его! Привык, что все купить можно… И тут: своей чушкой откуплюсь. Да? Не-ет, пусть закон решает, перед законом ответь, паршивец!

Но и Баша — при всей его трусости перед начальством — не был крепок на терпение. Ему тоже кровь ударила в голову — и завопил он:

— Это я глухой стеной отгородился? Закон? А где ваши глухие стены? Их только наши колхозники не видят! А не туда ли я пиломатериалы и все другое возил? Не туда ли, на дачу к вам, для полов теплое покрытие увез? Целых три рулона. А его на детский сад, между прочим, выписывали… Вот так! Это закон или не закон? С какой стороны подступиться к нему? А вы… вы!..

Но наткнулся на глаза председателя — как черные, пронзающие насквозь стрелы были они — и… сразу слабыми, ватными стали ноги. Молитвенно руки сложил на груди, согнулся:

— Простите, Мэтэп Урбанович… простите, век ваш… до скончанья дней… для вас…

— Вон!

И пулей Баша вылетел на улицу.

Пока усаживался в «Жигули» — председатель сельсовета, Чулун-ахай, оказался рядом. Шел, наверно, в колхозную контору.

— А… ты, — сказал с пренебрежением, — стрелок из поганого ружья. — И грозно пообещал: — Вызовем тебя на исполком сельсовета, а пока пиши объяснение, почему посмел стрельбу открыть, почему ветерана войны обидел. Участковому понадобится такое объяснение!

«Пропал», — убито подумал Баша, и больше всего угнетало, что лишился главного защитника своего — Мэтэпа Урбановича. Дернула же нелегкая — вывалил все! И сам себе не верил: как посмел-то?..

4

У Ильтона день начинался и заканчивался одним: скоро ли увидятся они с Дулан? И только в кабине трактора, за рычагами, приходило успокоение. Казалось ему так: я работаю, на своем рабочем месте нахожусь, и она, Дулан, тоже занята работой… Все нормально — как надо, как положено. Но кончились дела — скорее нужно быть вместе… И спешил тут же отыскать Дулан. «Ждала? А я — вот!»

Когда же узнал, что вытворил отец — прибежал домой, схватил ружье и, выскочив во двор, хрястнул им по столбу… Куда что полетело! И приклад с цевьем вдребезги.

Вот так!.. Что еще?

Но что — когда ни отца, ни матери дома не было. Кому скажешь, кто услышит?

Шел по улице — и глаза было стыдно поднять. Что теперь люди говорят… что у них на языке!

А Дулан? И перед ней было стыдно, хотя знал: поймет, она-то уж все поймет!

«Придется из дома уходить, — сказал себе, и это решение, понял, станет для него твердым, окончательным, не изменит он ему. — Но куда? К Ермоону — в зятья? Так вот, сразу… Нет, не годится. Буду просить у председателя квартиру. Даст ли?»

С думами об этом и работал весь день до вечера: выпал ему наряд возить кирпич на строительство комплекса — с межколхозного кирпичного завода, что находится километрах в восьми от Халюты. В сумерках, когда уже хотел на стоянке тракторов отцепить тележку, — заместитель председателя Нагаслаев, он же и непосредственный их, механизаторов, начальник, попросил: «Если не очень, Ильтон, устал и сможешь — сгоняй-ка еще в райцентр: там возле Сельхозтехники механик с ящиками ждет. Не оставлять же его ночевать там. А в ящиках оборудование для агрегата по изготовлению витаминной муки… Сделай, пожалуйста, я тебе двух грузчиков в помощь дам, хорошо?» Я хоть за день Ильтон изрядно наломался, двенадцать часов в кабине почти безвылазно пробыл, но на просьбу главного инженера отозвался по-армейски: «Есть съездить в райцентр!»

Вернулся в Халюту, и разгрузились когда — вовсю звезды на небе сверкали, во многих домах огни уже погасли. На часы взглянул: ничего себе — первый час ночи?

Некогда было переодеваться: не побежишь же для этого домой… Стянул лишь пропыленную куртку, умылся из пожарной бочки застоявшейся водой. И — к Дому культуры, хотя уже знал: музыки не слышно — значит, и танцплощадка опустела. Но, может, Дулан в своем кабинете?

На полпути попался навстречу дед Зура, остановил:

— Нет уж там никого… Давай закурим. — И сказал старик: — Сегодня в зале танцы были. На улице комары донимают. Особливо девок грызут! Твоя ни с кем не танцевала, лишь на пианине играла. Парторг-то наш, Эрбэд, говорил, что скоро еще одна такая пианина поступит. Для детей. Они еще в штаны делают, а их на таком инструменте обучать будут. Вот жизнь пошла! А что через тридцать — сорок лет будет — не думал?

— Нет, — рассеянно ответил Ильтон, размышляя, как же ему встретиться с Дулан. А если она уже спит?

— Не озирайся, — дед Зура рассыпался дробным смешком. — Она минут десять тому как домой побежала. Но с отцом-то чего делать будешь? Уже пальбу устроил он. А завтра что отмочит? За тебя, что ли, примется? Не мне, мол, так и не Ермоону. Я без сына, а тот пусть без зятя остается!

— Ну, дед, — обиделся Ильтон, — что говоришь-то?!

И пошел прочь.

— Погоди, я ж шутейно, — закричал в спину ему старик, сам, скорее всего, понявший, что лишку дал. — Я к тому… ты умный, девка всем на загляденье… не подчиняйся очумелому отцу своему, делай, как любовь велит! Э-эй!.. Слышишь… Ильтон!

Голос деда Зуры глухо звучал в плотной ночной тьме.

Ильтон уже почти бежал к подворью кузнеца. «Постучусь к ним, — решился он. — Дядя Ермоон меня не погонит. Откроюсь, что не могу без Дулан… А завтра, поутру, из своего дома уйду. Мать жалко… А по-другому как?»

Еще издали он заметил, что Дулан стоит с кем-то возле своей ограды: выглянула из-за тучки луна — и тускло осветила все вокруг. Показалось, что тот, другой, держит Дулан за руку… Ну да! Только не держит, а то и дело хватает за руку, — Дулан же вырывает ее. И загораживает он собой калитку…

Ильтон, крадучись, хоронясь под защитой темных стен, приблизился совсем близко — и по голосу узнал: это же Болот! Хотел тут же выйти из укрытия, но остановили его слова Болота:

— Дулан, люблю тебя, только тебя!

— Слушай, как тебе не стыдно, — с досадой проговорила Дулан. — И передо мной, и перед Ильтоном. Он же товарищ твой… И наконец перед Амархан. Женатый человек, называется…

— Женатый?! — с горечью воскликнул Болот. — Это вы меня женили… вы, договорившись! Я лежу с ней рядом, а думаю… о тебе думаю.

— Что болтаешь! Пусти. Нельзя же так…

— Как?!

— Достоинство свое терять.

— А я люблю тебя, слышишь!

Он рывком прижал ее к себе, попытался поцеловать, но Дулан вырвалась, толкнула его в грудь, хотела юркнуть в калитку… Однако Болот приглушенно, с угрозой сказал:

— Не пущу. Не все еще…

— Нет, всё! — громко, так, что собственный голос показался ему чужим, произнес Ильтон, появляясь перед ними. — Всё, слышишь?! А сейчас пошел отсюда! — И показал Болоту кулак. — Этого хочешь? — Ильтон подошел к Болоту вплотную.

Болот посмотрел на него — и, как ни был разгневан Ильтон, сердце его дрогнуло… В глазах Болота копились слезы. Они текли по щекам, и, пожалуй, Болот даже не чувствовал этого. Самое настоящее горе владело им, он не мог скрыть его — и Ильтон, отвернувшись, сказал Дулан:

— Пойдем.

Они пошли вдоль ограды — вниз по улице, к речке, не оглядываясь…

5

День как день. У каждого в Халюте свои заботы.

Ермоон с утра отковывал из железных прутьев крюки для сеноуборочной волокуши. Вышел свежего воздуха глотнуть — и Хара-Вана у «Кировца» увидел. Тот подсаживал в высокую кабину мальчугана лет пяти. Ермоон узнал: сынишка Галхан.

— Вдвоем?

— Да, с помощником.

Закурили.

Ермоон сказал:

— Перебирался б к ней или в свой дом ее позвал бы.

— Разговаривать не хочет она со мной, — помявшись, признался Хара-Ван.

— А мальчонка… с тобой, гляжу.

— Где увидит — ко мне. Глупый же…

Кузнец не согласился:

— Не глупый он, а сердце у него такое… чистое оно, подсказывает ему. И ты будь как отец.

— Да я-то… черт возьми, я хоть сейчас! — Хара-Ван судорожно затягивался сигаретой. — Сглупил, смалодушничал, а теперь — как отрезала она…

Присели — и Хара-Ван вкратце поведал кузнецу, как все произошло: наметившееся согласие было грубо разрушено его старшей сестрой Адии… И он, конечно, повел себя не лучшим образом, не проявил мужского характера.

— Не возразишь, — поддакнул кузнец. — Но поправить, верю, можно.

— Как только!

— Сходим мы к Галхан с твоим отцом. Двух стариков послушает она. Объясним, убедим… поручусь я за тебя.

— Ой, спасибо, Термообработка!

В это время мальчуган, маячивший за стеклом кабины «Кировца», крикнул:

— Поехали, папка Хара-Ван!

— Сейчас, Сультим, потерпи, — отозвался тот.

— Эка он тебя… папой! — одобрительно заметил Ермоон. — Нет, надо твое дело уладить. И уладим. Надейся. А про наш разговор помнишь?

— Насчет кузни…

— Угу.

— Думаю, ахай. — Хара-Ван кивнул на трактор. — Видишь, какую машину доверили. К-700! Эрбэду Хундановичу я слово дал, что пьяным не увидит меня… Пришлось дать. И жалко «Кировца» на кого-то оставить, отдать. Свыкся уже. И кузнечное дело, не скрою, ахай, тянет. Хорошо у тебя в кузнице… Люблю огонь! Вот и разрываюсь надвое…

— Время терпит, — успокоил Ермоон. — Покатайся на этом красавце, ладно… — Он оживился вдруг, поднялся с корточек, протянул Хара-Вану свою громадную пятерню: — На уговор с тобой пойду! Слушай… Если я за эти три дня улажу с Галхан, примет она тебя — ты тогда зимой придешь ко мне в помощники… к горну и наковальне. До зимы на этом тракторе, а где-нибудь в январе — ко мне. Идет?

— Идет, — и Хара-Ван обрадованно протянул руку кузнецу. — Уладь только!

Уехал Хара-Ван, увозя с собой маленького Сультима, а Ермоон, согнувшись, чтобы не задеть головой о притолоку, снова вошел в дышащее перекаленным углем и горячим железом помещение кузницы, принялся за работу, думая о том, что на одну неотложную заботу у него стало больше…

Заглянул в дверь главный инженер Мэргэн Нагаслаев, спросил, не готова ли скоба, которую вчера он заказывал, и, взяв ее, побежал в конторку мастерских. Оттуда, из раскрытого окна, ему кричали: скорее, звонит председатель!

Мэргэн схватил телефонную трубку и, не дожидаясь вопросов, заговорил первым:

— Порядок, Мэтэп Урбанович. Через час последний комбайн готов будет. Качество — на пятерку! Молодцы заводчане, постарались. Не жалко будет заплатить…

— Похвально, — удовлетворенно пророкотал в трубке председательский бас. — Выходит, сумел выжать из них, как требовалось. Растешь! Вижу, надеяться на тебя можно… Сейчас главбуху дам указание немедленно рассчитать горожан, да так, чтоб не в обиде были. По восемьсот рублей на нос, а? Придешь сам в бухгалтерию, составите там наряды так, чтоб сошлось… Чтоб комар носа не подточил!

— Хорошо, Мэтэп Урбанович.

— Конечно, хорошо! Теперь дальше… Все комбайны, как положено, на «линейку готовности». После обеда должны приехать из райкома и сельхозуправления, а с ними корреспондент из районной газеты. Фотографировать будет. Понял?

— Подготовимся, понял.

— Ничего ты еще, Мэргэн, не понял… — Председательский голос в трубке стал тише, почти на полушепот перешел Мэтэп Урбанович. — Как только бухгалтерия рассчитает заводских ремонтников, накормишь обедом… по сто пятьдесят граммов каждому… не больше!.. и быстро на автобус их — и в город! Чтоб не пахло даже…

— Но…

— Безо всяких «но»! Своих механизаторов сними с тракторов — и к комбайнам. Пусть возятся возле них… теперь понял? То-то же! Кому какое дело, как мы с ремонтом справились. Главное — справились! Выполняй!

Мэргэн, положив трубку, долго и мрачно смотрел на телефонный аппарат, потом в сердцах хлестко выругался (чего не бывало с ним раньше) — и побежал «выполнять». Времени оставалось мало — заботы же ему предстояли большие… Неприятные, конечно, а что делать?! Приказ есть приказ…

6

Через три дня, как только Эрбэд Хунданович заглянул в председательский кабинет, Мэтэп Урбанович, пригласив радушным жестом присесть, протянул ему свежий номер районной газеты:

— Полюбуйся. Не зря мы с тобой стараемся. Пресса отмечает.

На первой странице под жирным заголовком: «Халютинцы впереди. Равняйтесь на передовиков!» были помещены снимок и крупно набранная корреспонденция. С фотоснимка смотрели улыбающиеся лица Дугара, Ильтона, других молодых механизаторов, стоявших на фоне зерновых комбайнов, а в бойко написанной заметке сообщалось, что халютинский колхоз первым в районе закончил ремонт всей уборочной техники, опередив соседей.

Эрбэд Хунданович, отложив газету, пожал плечами.

— Недоволен? — В голосе у председателя пробилось раздражение. — Не научишься никак радоваться… Я к тебе с приятным — и как лбом о заслонку! Возраст мой хоть уважай…

— Что вам ответить, Мэтэп Урбанович? Было б чему радоваться… Показуха ведь.

— Э-э, комиссар, — председатель погрозил пальцем, — не подтасовывай! Так далеко зайти можно… Показуха — это когда дела, результата нет. А у нас он, результат, налицо! Комбайны готовы, хоть завтра в поле… Заслуженно и хвалят. А что… это самое… кое-что опущено в статье…

— Главное опущено. Впереди мы за счет наемных, из города людей… А здесь, — Эрбэд Хунданович ткнул пальцем в газету, — в статейке этой к тому же подчеркнуто: «своими силами… ремонтную бригаду составляли молодью механизаторы…» И пуще того…

— Ладно, не переговоришь же тебя! — Мэтэп Урбанович с силой потер ладонью надбровья, и Эрбэд Хунданович невольно обратил внимание на то, какое у председателя усталое и обрюзгшее лицо.

Они помолчали. Мэтэп Урбанович, покопавшись в бумагах на столе — так, наверно, для видимости только, — сказал:

— Давай, дорогой Эрбэд, не будем хоть напоследок портить друг другу настроение. Ты скоро уедешь учиться, а мне тут по-прежнему… загибаться! И чего не бывает: отучишься — и, действительно, пришлют тебя в Халюту председателем. Или в райком посадят, в один из ответственных кабинетов. Вот тогда исправишь и по-своему повернешь, как хотелось бы тебе… А пока потерпи. Потерпи, дорогой!

Снова помолчали, и снова молчание нарушил Мэтэп Урбанович:

— Чего новенького?

— Деда Зуру уговорил…

— Это на что? На молодухе жениться?

— Да чтоб временно, до осени, принял гурт молодняка, брошенный Митрохиным. Лето же… чего не попасти! А Дом культуры без него не убежит.

— И согласился дедок?

— Да. Внук, дескать, из города на каникулы приедет — вместе с ним…

— А эта… дочь Митрохина?

— Маргу, — подсказал Эрбэд Хунданович. — Оформлена на должность библиотекаря. Вместе с Дулан теперь она. Обе одинаково боевые, толковые. И к свадьбе дело идет у Маргу. С сыном Халзана, Дугаром. Не будет пустовать тагархайский дом!

— Библиотекарем, — усмехнулся Мэтэп Урбанович, — в доярки бы, а? И пусть живут в том доме за милую душу…

— Знающий библиотекарь нужен селу не меньше доярки, Мэтэп Урбанович.

— Селу, а не колхозу!

— А как разделить их, село и колхоз? Кстати, из райпотребсоюза звонили: поступило пианино для детсада…

— Вот, видишь! Теперь ты не думаешь обо мне, как об отсталом… как о консерваторе? — председатель показал в улыбке золотые коронки зубов. — Сказал — и сделано.

В этот момент приоткрылась дверь, стеснительно замерла на пороге тетушка Шабшар. Мэтэп Урбанович встал из-за стола и пошел ей навстречу, приветливо проводил до стула. И лишь давно знавший председателя человек мог бы заметить, что при ласковой, радушной улыбке глаза Мэтэпа Урбановича сделались тяжелыми: не очень-то, значит, был он доволен появлением в кабинете старой доярки.

— Как делишки, Шабшар, как здоровье?

— Спасибо, — ответила тетушка Шабшар. — Какое теперь здоровье… видимость одна.

— А молодым не уступаешь. Благодарность тебе от правления за это. Вот и секретарь парткома меня поддерживает — благодарит за отличный труд… Верно, Эрбэд Хунданович?

— Еще раз спасибо вам. Пока силы есть — стараться будем. — Тетушка Шабшар запнулась на миг — и выпалила безо всякого перехода: — Но с квартирой как? Я опять на счет квартиры, Мэтэп Урбанович.

— О-хо-хо, — председатель качал головой.

— Дом наш разваливается, а еще невестку приняли: мой Болот, знаете ведь, женился, — говорила меж тем тетушка Шабшар. — Она, не вам рассказывать, тоже доярка, сын на тракторе, я тридцать лет возле коров…

— Да-да-да, — кивал председатель, — все так, Шабшар можешь не объяснять. Семья ваша — всем другим пример. Но… — Мэтэп Урбанович, покосившись на Эрбэда Хундановича, прижал руку к сердцу, — пойми меня, Шабшар… Хоть убей — не могу сейчас. Для переселенцев жилье. Пофамильно распределено… Как-нибудь обойдетесь, перетерпи те. А потом уж…

— Вы же обещали!

— Я и не отказываюсь, Шабшар.

— А не даете!

— Не могу.

— А мне, что ж, вот этими руками… — И тетушка Шабшар протянула к председателю свои загрубевшие, с распухшими суставами пальцы, — этими корявыми руками дом строить? Муженек-то мой себе вечный дом построил, в земле он… от военных ран помер. А я не заслужила внимания?

Она раскрыла хозяйственную сумку, что держала все время на коленях, вытащила оттуда ворох почетных грамот — и положила их на председательский стол:

— Тогда забирайте и это. На бумаге красивые слова, а в жизни?..

И, горько взглянув на председателя и секретаря парткома, быстро вышла из кабинета…

У Мэтэпа Урбановича глаза изумленно застыли, он не сразу пришел в себя и, с какой-то опаской посмотрев на брошенные тетушкой Шабшар наградные листы, расцвеченные красными и «под золото» буквами — неуверенно сказал Эрбэду Хундановичу:

— Ну люди!.. У нее старые руки, а у сына с невесткой?.. Вот что, скажи на милость, делать с ней?!

— Скажу… в последний раз, — Эрбэд Хунданович смотрел мимо, в окно; голос у него подрагивал: — Мне, как секретарю парткома, стыдно за все это… Шабшар права. Обещали — надо выполнять. И другое… Эта история некрасива уже тем, что вы вольно-невольно дали повод для ненужных пересудов, конфликтов, кривотолков. Люди еще не приехали к нам, а какое к ним может быть отношение у местных? У той же Шабшар, сына ее, невестки… прочих? Занимают, мол, те дома, которые были обещаны нашим передовикам, молодым семьям. Или нельзя было разумно, мудро разрешить этот вопрос? Или…

Приоткрыв дверь, заглянул в кабинет Баша Манхаев:

— Чего тебе? — сердито крикнул Мэтэп Урбанович.

— Я… это самое…

— Короче!

— Я, Мэтэп Урбанович, с заявлением…

— Каким еще заявлением? Входи!

Баша помялся, переступая с ноги на ногу; в глазах его была незнакомая председателю и Эрбэду Хундановичу тоска. Выдавил он из себя:

— Сын из дома ушел.

И толстые щеки его задергались, он плотно сжал губы и замолчал.

— Чего хочешь?

Баша положил на краешек стола сложенный вчетверо листок:

— Я тут написал… Грех вышел… по дурости. Я Ермоону за убитую чушку двух поросят готов отдать.

— С этим не ко мне… в сельсовет, к Чулуну, иди.

— А сын?

— Это ваше семейное дело.

— Простите, Баша-ахай, — подал голос Эрбэд Хунданович, — но, вероятно, вам следовало бы попытаться понять своего сына. У него большое, светлое чувство к Дулан, любовь…

Баша, скривившись, отрезал:

— У тебя сын в лета войдет — вот тогда понимай… А тут, у меня, будет как я хочу!

— Не мешай нам, — сказал Мэтэп Урбанович. — Учить тебя, оказывается, нечему… Ступай к Чулуну и с ним толкуй!

И когда за Башой закрылась дверь — кивнул Эрбэду Хундановичу:

— Каково? И ведь ублажай каждого, слушай… Устал я, Эрбэд, бессонница замучила. Правильно ты — насчет переселенцев-то… Чего там — правильно! Поедем со мной на комплекс, а оттуда по бригадам. В какой-нибудь бригаде и пообедаем — на воздухе свежем, на речном бережку. Расслабиться надо, устал я, ей-богу, устал…

Они уже выходили — и раздался долгий, требовательный звонок.

— Из района кто-то, — определил Мэтэп Урбанович, и не сразу он поднял трубку, как бы раздумывая: а стоит ли?.. вдруг помешает намеченной поездке? Но все же взял ее. И, услышав голос в трубке, подобрался вмиг, быстро ответил:

— Да, да, Балта Балданович, слушаю вас… И секретарь парткома здесь, Балта Балданович, как раз собрались с ним на комплекс. Чтобы в райком, к вам он приехал? К пятнадцати часам? Хорошо! — И Мэтэп Урбанович подмигнул Эрбэду Хундановичу: понял, мол, тебя первый секретарь райкома вызывает — сбылось! — Один чтобы… или мне тоже? Один. Хорошо. Что вы говорите? — Эрбэд Хунданович увидел, как председатель за секунды изменился в лице. — Строю ли я дачу? Ну, некоторым образом, Балта Балданович… Что? Ну да — строю. Областной комитет народного контроля? Я, понимаете ли, считал… Для чего? Я не подумал, простите… Какую объяснительную записку?.. Завтра прибыть? Слушаюсь.

В трубке раздались длинные гудки, но Мэтэп Урбанович еще долго держал ее в руке. Он снова вернулся на свое место — в кресло за столом и, не поднимая глаз, вяло махнул Эрбэду Хундановичу рукой: оставь меня…

* * *

По дороге в райцентр, на перевале, Эрбэд Хунданович остановил машину, вышел из нее.

Отсюда Халюта была видна как на ладони — с ее привольными улицами, окаймленная пшеничными полями, словно бы подсеребренная спокойным течением светлой реки… В стороне от села белели кирпичные стены — еще не взятые под крышу — будущего животноводческого комплекса, а на холме из-за зеленых деревьев проглядывало здание Дома культуры. Катил по дороге казавшийся отсюда, издали, проворным оранжевым жуком колесный трактор «Кировец».

«Хара-Ван», — улыбнувшись, подумал Эрбэд Хунданович. И сказал себе: «Нет, впрямь только все начинается… Разве можно мне сейчас уезжать из Халюты? Должны понять это в райкоме…»

Примечания

1

Аймак — район.

2

Баабай — отец.

3

Тарасун — молочная водка.

4

Духаряан — тост.

5

Бурханы — боги.

6

По старинному обычаю религиозные буряты в дни несчастья приглашают в дом шамана, чтобы тот обратился к богам с просьбой о защите; устраивается пир — режут барана или нескольких, пьют крепкие напитки.

7

Тэнгэри — всевышний, бог всех богов.

8

Шудхэр — черт.

9

Дацан — буддийский храм.

10

Тайши-нойон — волостной начальник.

11

Ахай — уважительное обращение к старшему.

12

Ёхор — праздничный хоровод с песнями.

13

Саламат — национальное блюдо, каша из ржаной или пшеничной муки, сваренная особым способом в сметане или сливках.

14

Тараг — варенец.

15

Куренга — кислое молоко.

16

Базо — жидкость, остающаяся после перегонки тарасуна.

17

Позы — бурятские пельмени; крупнее обычных, приготовленные особым способом.

18

«Гэсэр» — бурятский народный эпос, названный по имени батора (богатыря) Гэсэра, олицетворяющего собой храбрость и мудрость народа.

19

Отхончик — самый младший в семье.

20

Таабай — уважительное обращение к старому человеку.

21

Нойон — начальник, повелитель.

Content

Зов

МЕСТЬ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

НА ОТШИБЕ

РОСНЫМ УТРОМ

ДОМ В БУРЬЯНЕ

ЧУЖАЯ ДУША — ПОТЕМКИ

БАБУШКИ ПЛОХИЕ НЕ БЫВАЮТ…

СУМЕРКИ

БЛАГОДАРНОСТЬ

«СКАЖУ ПРАВДУ…»

ОТЕЦ

ЗОВ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Примечания