Матс Страндберг

Последняя комета

© Mats Strandberg 2018 by Agreement with Grand Agency

© Петров И. Н., перевод на русский язык, 2020

© Широнина Ю. А., художественное оформление, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2020

ПРОЛОГ

НАЧАЛО КОНЦА (27 МАЯ)

Мои ноги становятся ватными, когда я в общем потоке студентов двигаюсь к коридору. Люди повсюду. Все больше телефонов звонит, болтовня становится громче, и уже невозможно различить, кто о чем говорит. Некоторые плачут. Но я ничего не чувствую. Как будто наблюдаю за всем со стороны. Словно все происходящее меня не касается. Похоже, сработал некий защитный механизм, и мне остается только благодарить его за это.

Тильда отвечает после первого гудка.

– Ты в школе? – спрашиваю я.

– Нет, – говорит она. – Я шла из бассейна, когда услышала. Скоро буду дома.

– Я приду.

– Поторопись.

Я обещаю так и сделать и, отключая вызов, успеваю услышать, как она всхлипывает.

Дальше по коридору раздается чей-то крик. Я пытаюсь выйти в Интернет, но сеть перегружена. Хампус говорит мне что-то. Проходя мимо окна, я сквозь тонкую ткань рубашки чувствую проникающее с улицы тепло. Снаружи светит солнце, деревья неестественно зеленые. По-прежнему раннее утро.

Первый урок только начался, когда директор школы заглянув в класс, махнул нашему учителю математики Рольфу, прося его подойти. Они шептались о чем-то в коридоре, и я мог видеть их, наклонившись вперед над партой. Дверь соседнего класса распахнулась. Я услышал шаги и приглушенные голоса, потом опустил глаза на задание контрольной работы, которое Рольф только что раздал. Последняя контрольная в этом полугодии. Телефоны зазвонили один за другим. Самые разные мысли полезли в голову (теракт? война?), но я естественно и представить не мог того, о чем, вернувшись в классную комнату, рассказал Рольф. Его руки дрожали, когда он вытирал очки в попытке выиграть время.

Я спускаюсь в вестибюль. Ищу взглядом Юханнеса. Его нигде нет. Многие вокруг рыдают навзрыд, абсолютно не стесняясь. Когда я вижу это, ощущение нереальности происходящего только усиливается. Но хватает и таких, как я. Тоже словно пребывающих в другом измерении. Когда я встречаюсь с ними взглядом, создается впечатление, что мы видим друг друга во сне.

Кто-то врезается прямо в меня. Девица в шапочке выпускницы. Она роняет все, что было у нее в руках, ноутбук с шумом падает на пол, и, судя по звуку, с ущербом для него. Куча бумаг разлетается по сторонам, ручки катятся по полу.

– Черт, извини, – говорю я и наклоняюсь, намереваясь ей помочь.

Но она уже побежала дальше. Остался только сладковатый запах ее духов. Я опять выпрямляюсь. Смотрю на ноутбук. Чувствую что-то вроде легкой паники. Воздух вокруг меня наполняется голосами, это давит на барабанные перепонки, мне не хватает кислорода. Вестибюль никогда не казался таким маленьким.

Я выхожу на школьный двор. Он тоже заполнен голосами, но здесь, по крайней мере, легче дышать. На небе ни единого облачка. Только голубая пустота надо мной.

Она где-то там.

Эта мысль приходит мне в голову машинально, совершенно независимо от моего желания. Я знаю, что уже никогда больше не смогу смотреть на небо так, как раньше.

Телефон вибрирует в моей руке. Лицо мамы Джудетт на экране.

Ее новая квартира находится в нескольких кварталах от школы. Я начинаю бежать, лавируя между группами учеников. Подошвы моих ботинок стучат по асфальту. Птицы громко щебечут о чем-то между собой. В воздухе привычные для этого времени запахи. Сирень. Сырая трава. Дорожная пыль. Автомобиль припарковался прямо на тротуаре. Один и тот же выпуск новостей звучит отовсюду. Я узнаю голос премьер-министра, но не могу разобрать слова.

Я бегу дальше. Папаша идет в сторону парка развлечений со своей дочкой. Он сосредоточено слушает ее болтовню о роботе, который может превращаться в кота. Я смотрю на отца девочки. Мне становится интересно, знает ли он о случившемся. Хочется верить, что нет, что он будет оставаться в неведении еще несколько минут. Они исчезают из моего поля зрения, когда я поворачиваю за угол и вижу трехэтажный дом из бледно-розового кирпича. Я прохожу через парковку, где стоит видавшая виды «тойота», купленная Джудетт где-то неделю назад.

Запах в подъезде все еще кажется мне непривычным. Я перепрыгиваю сразу через две ступеньки за раз, чтобы быстрее добежать до верхнего этажа. Открываю дверь своим ключом. Вхожу в прихожую, где еще стоят неразобранные коробки с вещами. Телевизор находится в гостиной.

– Симон! – кричит Джудетт и поднимается с дивана, когда я переступаю порог.

Она все еще в махровом халате. Я смотрю на экран. Пресс-конференция в Розенбаде, вспышки фотоаппаратов, наша госпожа премьер-министр выглядит так, словно она не спала всю ночь.

– Ты слышал, что произошло? – спрашивает Джудетт, как бы между прочим.

– Да.

Она обнимает меня. Ощущение нереальности, защищавшее меня до сих пор, начинает пропадать. Мне хочется оставаться в ее объятиях. Чувствовать себя маленьким. Услышать, что все будет хорошо, и мне нечего бояться, и что я вместе с другими стал жертвой самой большого в мире обмана.

Сейчас я ничего не хочу, кроме одного.

– Стина скоро будет, – сообщает Джудетт.

– Мне надо домой к Тильде.

Я вырываюсь из ее объятий.

– Где твои ключи от машины?

– Ты же не можешь ехать сам, – говорит она машинально.

– Я не думаю, что полиция сегодня будет проверять права.

Когда я слышу собственные слова, до меня начинает доходить масштаб происходящего. Как будто пропасть разверзлась перед ногами. И я стою на самом ее краю.

Джудетт кладет прохладную руку мне на щеку:

– Друг мой! Я понимаю тебя. Но нам необходимо быть вместе и поговорить об этом.

– Я быстро вернусь. Обещаю.

Она открывает рот, намереваясь возразить, но я уже выбегаю в прихожую, нахожу ключи в кармане ее куртки. Джудетт кричит мне вслед. Я слышу только обрывок собственного имени, когда входная дверь за мной захлопывается.

Ключи звенят в моей руке, когда я снова бегу вниз по лестнице и через парковку. Джудетт продолжает кричать с балкона, но я не отвечаю. Я сажусь за руль «тойоты», пристегиваю ремень безопасности и включаю зажигание. Выезжаю на дорогу.

Мое сердце отбивает барабанную дробь. Руки онемели. Впервые я еду сам. Мне не стоило делать этого именно сейчас.

Телефон вибрирует. Джудетт, конечно. Я откладывают его на пассажирское сиденье, где он продолжает рычать, словно крошечный злой зверек. Я еду вдоль железной дороги, проезжаю станцию. Перед ней столпились люди. Все они таращатся на небо. Пара девиц лет двадцати истерически хохочет.

Уголком глаза я замечаю движение. Тормоза визжат, когда я резко вдавливаю педаль в пол. Пожилой мужчина злобно глазеет на меня с перехода.

Телефон опять вибрирует. На этот раз на экране мама Стина. Я включаю первую скорость, осторожно отпускаю сцепление и нажимаю на газ. Машина дергается, и мне остается только жалеть, что у нее не автоматическая коробка передач, как в машине Стины.

Я заставляю себя сфокусироваться на вождении. Останавливаясь на красный сигнал светофора на выезде из центра города, я вижу, как женщина наклонилась над рулем с другой стороны перекрестка. Судя по всему, она плачет. В стоящем рядом автомобиле мужчина в костюме пустым взглядом таращится перед собой. Когда включается зеленый, он, похоже, даже не замечает этого. Водители выстроившихся за ним машин зло давят на клаксон. Я еду дальше, проезжаю дорогу, идущую к старому промышленному району Норра Портен, и продолжаю путь по государственной трассе до поворота к коттеджам, где живет Тильда и ее родители.

В садах цветут цветы. Повсюду батуты и выкрашенные в яркие цвета качели. На тротуарах нарисованные мелом классики.

Дети, которые живут здесь, никогда не станут взрослыми.

От этой мысли у меня словно обручем стягивает грудь.

Эмма никогда…

Я стараюсь не думать о своей сестре. Наконец впереди появляется белый деревянный дом, один из самых больших в округе. Красный автофургон с надписью FIRST KLAS BYGG AB стоит по соседству. Обычно в такое время отец Тильды уже несколько часов как был бы на работе. Автомобиля Каролин не видно. Я паркуюсь на улице. Оставляю телефон на пассажирском сиденье, когда Стина звонит мне снова.

Клас открывает раньше, чем я успеваю позвонить в дверь. На нем заляпанные рабочие брюки с отражателями. Полные, но мускулистые руки выглядывают из-под тесных рукавов футболки с такой же надписью, как и на фургоне. На майке тоже изображен мужчина с мастерком в руке, который широко улыбается из-под криво надетой кепки. Но у настоящего Класа угрюмое лицо. Щетина не скрывает его бледности. Глаза выпучены, словно давление в черепе стало слишком большим.

– Привет, парень, – говорит он, и неловко обняв меня, с силой хлопает по спине. – Ну и дела, да?

– Да, – говорю я. – Ну и дела.

– По их мнению, осталось три с половиной месяца.

– Да.

Мы так и продолжаем просто стоять. Я чувствую, как секунды пролетают одна за другой. Сколько их в трех с половиной месяцах?

– Она у себя, – говорит Клас в конце концов.

Я снимаю обувь у порога и бегу наверх. Поднимаюсь в прихожую второго этажа. Дверь в комнату Тильды открыта.

Она стоит у окна. Ее темные волосы блестят на солнце, на них играют рыжевато-медные блики. Она поворачивается, когда я вхожу, смотрит на меня своими светлыми глазами, которые, как вода, будто меняют цвет в зависимости от окружения.

– Все выглядит как обычно, – говорит она хрипло.

– Я знаю, – отвечаю я.

– Скоро все исчезнет.

Я даже не представляю, что мне ответить на это. Ее раскрытый ноутбук лежит на кровати. На экране новости, но звук выключен. Американский президент на трибуне на фоне синих занавесок. WHITE HOUSE CONFIRMS[1]. Я понимаю, что там еще ночь. На мониторе мелькают кадры аналогичных пресс-конференций в России, Англии, Иране вперемежку с отрывками интервью Генерального секретаря ООН. Мне становится интересно, как обстоят дела в Доминике, смотрит ли семейство Джудетт те же самые картинки.

– Ты дрожишь, – говорит Тильда тихо и проводит рукой по моей бритой голове.

Я вздрагиваю, словно выхожу из транса. Обнимаю ее. Наконец-то. Она склоняет голову к моей груди. У нее все еще влажные волосы, и я втягиваю ноздрями запахи хлорки и шампуни. Запах Тильды.

– Этого не может быть, – говорит она. – Может, все еще обойдется. Есть небольшой шанс.

Я не хочу говорить, что думаю об этом. Они бы ничего не обнародовали, если бы не были уверены.

– Или они придумают что-то и решат проблему, – продолжает она. – Наверное, построят большой батут или какую-то другую штуковину.

Я начинаю смеяться. Это напоминает всхлипывания. И, пожалуй, это они и есть.

– Мне ужасно страшно, – признается она.

– Мне тоже.

Тильда смотрит на меня. Она такая красивая, что мое сердце сжимается от боли.

Она не должна умереть.

Мы целуемся. Мир вокруг нас исчезает, остаются только наши губы, тела. Тильда осторожно запирает дверь, чтобы Клас на первом этаже нас не услышал. Я встаю позади нее, расстегиваю молнию на ее кофте. Я целую плечи, чувствую запах хлорки, который никогда не покидает кожу Тильды полностью, ласкаю живот под белой блузкой. Снимаю ее. Расстегиваю лифчик. Мне нужно чувствовать ее кожу, как можно больше квадратных миллиметров.

Она расстилает покрывало на полу, как и всегда, когда мы одни дома. Кровать Тильды особо многого не позволяет.

– У меня нет презиков с собой, – признаюсь я неохотно, продолжая раздеваться.

– А разве это теперь играет какую-то роль? – говорит Тильда.

Мы смотрим друг на друга. Мир, находящийся за пределами комнаты, напомнил о себе снова. Я стараюсь забыть о нем, поэтому целую все ее тело. Исследую его, словно в первый раз.

В конце концов она теряет терпение и притягивает меня к себе. Обхватывает ногами, беря инициативу на себя.

Всякий раз когда кажется, что кто-то из нас не выдержит и начнет стонать, мы заставляем друг друга замолкнуть поцелуями.

Потом Тильда лежит в моих объятиях. Она тяжело дышит, повернувшись ко мне спиной. Возможно, даже спит. Мой взгляд скользит по полкам, висящим над кроватью, на них кубки и статуэтки. Я смотрю на медали, болтающиеся на разноцветных лентах. На вырезки из местной газеты. На ней Тильда в шапочке для плавания смеется под заголовком, называющим ее «подающей надежды».

«Доска почета» Тильды завешена фотографиями. Соревнования по всей стране. Тренировочные сборы в Дании, Италии, Голландии. На большинстве из них, сделанных до осени, ее старая подруга Люсинда. Мой взгляд задерживается на снимке с шествия святой Люсии этой зимой.

Во всем зале, включая бассейн, выключен свет. У Тильды на голове корона из свечей. Их пламя отражается в водной глади. Она натянуто улыбается в камеру, надеясь, что никто не заметит, как тяжел костюм, который колыхается в воде вокруг нее. Она никогда не показывает, скольким жертвует ради такой жизни, сколько труда стоят ее победы. Я не знаю никого другого столь же целеустремленного, как Тильда. Она точно знает, к чему идет. У меня самого высокие оценки, но я все еще не решил, кем хочу стать в будущем. Так много возможностей, что просто разбегаются глаза. Откуда мне знать, чем я захочу заниматься через десять, двадцать, пятьдесят лет?

Но теперь у меня больше нет необходимости ломать над этим голову.

Беспокойство начинает давать знать о себе снова.

Не думай об этом.

Я поворачиваюсь на бок, обнимаю второй рукой Тильду. Приподнимаю немного голову, собираясь поцеловать ее в щеку.

Сейчас я замечаю, что она не спит. Она смотрит на лежащий на кровати ноутбук. Сосредоточена на сообщениях, появляющихся в углу экрана. Все хотят знать, где она сейчас. В курсе ли последних событий. В новостях показывают сельскую местность Индии. Плачущие женщины тянут руки к небу.

Я закрываю глаза.

– Я люблю тебя, – говорю я.

– И я тебя, – отвечает Тильда, не поворачиваясь.

ИМЯ: ЛЮСИНДА

TELLUS № 0 392 811 002 ПОСЛАНИЕ: 0001

КОНЕЦ. ОСТАЛОСЬ 4 НЕДЕЛИ И 5 ДНЕЙ

Мне ничего не известно о тебе, читающем все это. В прямом смысле ничего.

Пожалуй, ты внешне похож на меня. Хотя, возможно, наоборот, и ты абсолютно не соответствуешь моим представлениям о том, как может выглядеть живое существо.

В фильмах и телевизионных сериалах инопланетяне почти всегда напоминают людей. Словно они происходят от нас. Только немного иные. С кожей, как у ящериц, с парой дополнительных глаз на лбу, с маленькими телами и большими головами. Ты какой-то такой?

Кстати, можно ли называть вас неземными существами, когда Земли больше не осталось?

Скорей всего, тебя, естественно, нет. Если же ты вопреки всему существуешь, как ты поймешь меня? У мобильного приложения TellUs есть языковый ключ, некий цифровой «Розеттский камень» с одним и тем же отрывком на нескольких сотнях земных языков. Остается только надеяться, что он позволит тебе прочитать послания, которые мы пишем, все звуковые файлы, превращаемые в тексты, прежде чем их отправляют в космос. Но как ты сможешь что-то понять помимо слов? Я имею в виду, что, пока я пишу это, у меня открыто другое окно на экране. Выступает президент США. (Я даже не хочу называть его имя, поскольку слишком сильно ненавижу этого господина. Ты достаточно много услышишь о нем от других.) Он сидит в Овальном кабинете в Белом доме, положив руки на письменный стол. За спиной американский флаг. Его речь началась словами «мои соотечественники». Я могу пересказать ее для тебя, но есть ли в этом смысл? Как мне объяснить, насколько тяжело поверить в происходящее? У меня ведь по-прежнему оно ассоциируется с тысячами фильмов и сериалов. Хотя там обычно президенты элегантны, полны достоинства и спокойны. В отличие от настоящего. (В таких фильмах пришельцы сначала надеются превратить Манхэттен в груду камней, но потом терпят поражение. Я прошу прощения. Мы думали, что вы хотите колонизировать, поработить или уничтожить нас. Вероятно, потому что часть человечества уже поступала так с другими его частями. Я не знаю, интересуетесь ли вы психологией, но здесь это называется проекцией.)

Речь президента подтверждает то, что все разумные люди поняли еще в конце весны. Начался последний отсчет. Сейчас в этом уже нет никаких сомнений. Чуть более месяца осталось до того момента, когда наш мир перестанет существовать. Даже точно известно, когда все произойдет. 16 сентября в 04:12 утра (по шведскому времени) комета Фоксуорт войдет в атмосферу Земли. Под ее воздействием воздух станет на 10 градусов выше температуры поверхности солнца. Все на пути кометы будет уничтожено еще до того, как она рухнет в воду у северо-западного побережья Африки, недалеко от Канарских островов. Атмосфера сгорит, и небо опалит такой яркий свет, какого мы никогда не видели. Через несколько минут после падения кометы испарится океан. Четыре миллиона лет эволюции окажутся напрасными. И мы ничего не можем с этим поделать.

Президент, естественно, выражается иначе. Он не рассказывает в деталях о том, как мы умрем, не повторяет слухи о том, что в довершение ко всему земная кора может прийти в движение и это может привести к непредсказуемым последствиям. Взамен он болтает о необходимости «оставаться дома с теми, кого вы любите», и меня сразу же одолевает любопытство относительно того, как должны себя чувствовать все те, у кого никаких любимых нет.

Уже больше двух месяцев назад мы узнали, что комета на пути к нам. Это произошло 27 мая. С тех пор мир сильно изменился. Все ранее считавшееся незыблемым и самой собой разумеющимся утратило свое значение всего за несколько дней. Люди перестали ходить на работу. Школы закрылись. Биржи рухнули. Торговля прекратилась. Деньги утратили какую-либо ценность. Туристы дрались за места на последние авиарейсы домой. Из-за пробок движение на дорогах практически остановилось.

Наибольший хаос царил в первое время. Новые войны вспыхивали буквально на пустом месте, тогда как старые конфликты сами собой умирали за ночь. Никто больше не знал, с какой стороны чего ожидать. Хуже всего обстояли дела в странах с большим социальным неравенством. Угнетенным массам там нечего было терять. Они устраивали революции. Занимали дворцы богатеев и грабили бутики с роскошными вещами. В странах, где было относительное равенство, удавалось сохранить порядок.

Здесь, в Швеции, нам удалось продолжить более-менее цивилизованное существование. При всех произошедших изменениях, удивительно, что многое продолжает функционировать.

И, конечно, не все до сих пор верят, что комета Фоксуорт попадет в нас. Один из таких скептиков как раз сейчас дает интервью программе новостей. В нетерпеливой ироничной манере, похоже, свойственной им всем. Типа «Ну, что я вам говорил!». Словно он уже одержал победу. И я их отчасти понимаю. Ведь просто в голове не укладывается, что мы не смогли обнаружить настолько большую комету еще несколько лет назад. Она же огромная, сотни километров в диаметре, но темная и незаметная и двигалась к нам так долго обходными путями, что, пока не подошла совсем близко, никто из людей не смог рассказать о ней. И оказалось, что, несмотря на все наше оборудование и технический прогресс, мы недостаточно хорошо контролировали окружающее космическое пространство. Об этом много говорили летом. Кого следует винить? Почему ученые не получали больше денег? На ком главная ответственность за случившееся? Как будто это играет какую-то роль. Опасность уничтожения мира кометой была крошечной, и никто не воспринимал ее всерьез. Но с другой стороны, шанс, что жизнь появится и будет развиваться именно на нашей планете и что как раз мы станем главными существами здесь, был еще меньше. Все происходящее в бесконечной вселенной с бесконечными возможностями невероятно.

Если бы Фоксуорт обнаружили несколько лет назад, мы смогли бы направить на нее луч лазера с Земли и тем самым, пожалуй, заставить комету изменить направление. (Не спрашивайте меня каким образом, это как-то связано с окружающими ее газами.) Но в нашей ситуации делать это было уже слишком поздно. Это напоминает ситуацию, когда вы едете по широкой ровной дороге. Если вы заметите мчащуюся навстречу машину с расстояния пятьсот метров, вам достаточно чуть повернуть руль, чтобы избежать столкновения. Но если вы увидите ее только непосредственно перед собой, у вас не будет ни единого шанса на спасение.

Улетать с земли уже не имело смысла. В наших фильмах-катастрофах, если все другие возможности исчерпаны, мы отправляем ковчег в космос с тысячами специально отобранных людей, которые должны стать продолжателями нашего рода. Действительность не так пафосна. Один известный мультимиллиардер попытался организовать экспедицию на Марс, хотя его деньги и потеряли всякую ценность. Даже если бы ему это удалось, максимум десять человек смогли бы улететь с ним для того, чтобы просто медленно умереть на соседней негостеприимной планете. Но он вряд ли сумел бы найти добровольцев.

Скептики, вероятно, будут отнекиваться до конца. Заявлять, что нас, остальных, просто дурачат. Они же знают правду. Это пиар-ход американцев, те якобы «спасут» нас в последнюю секунду. Или фейковая новость из России, поскольку русские хотят отвлечь мир, пока готовят вторжение. Или это коммунистический заговор, цель которого разрушить капиталистическую систему. Люди верят в то, что они хотят верить. И это не в первый раз. Достаточно вспомнить, как старательно мы закрывали глаза на изменения климата. Мир давно катился в пропасть.

Сначала комету назвали комбинацией цифр и букв, но это выглядело слишком казенно для того, что должно было положить конец нашему существованию. Сейчас она имеет имя «Фоксуорт» по фамилии женщины из НАСА, обнаружившей ее. Мне стало интересно, каково это, когда твоим именем назвали то, что должно уничтожить нас всех. Ей точно предстояло войти в историю, если останется хоть один человек, который сможет написать ее.

Но, конечно, именно этим я сейчас и занимаюсь. Теоретически. TellUs – это попытка рассказать о Земле, о том, как мы жили здесь, другим формам жизни. Интересно, как много пользователей этого приложения верят, что кто-то прочитает нашу писанину. Но, по крайней мере, это хоть какое-то занятие. Нам необходимо верить, что кто-то узнает о нашем существовании.

Мое нынешнее творчество прямой дорогой направляется на удаленные спутники, которые сохраняют наши рассказы и переправляют их дальше в космос. Даже когда мы исчезнем, они будут продолжать делать это. По крайней мере, до тех пор пока не выйдут из строя или не столкнутся с космическим мусором или чем-то иным. Пожалуй, они достигнут тебя вопреки всему. Если ты есть где-то. И если у тебя случайно окажется нужное оборудование. И если тебе повезет понять то, что я пишу. И может быть, это даже тебя заинтересует.

Те же самые спутники будут отправлять в космос научные данные о нашей планете и координаты мест, где мы пытаемся сохранить наши шедевры искусства, книги и музыкальные произведения, ДНК-коды животных и людей, банк семян, прежде находившийся на Шпицбергене (в одном из «бункеров Судного дня», явно оказавшемся недостаточно надежным для такой мировой катастрофы). Все будет упаковано в специальные материалы и опущено в шахты, находящиеся далеко от места падения кометы. Никто не знает, сработает ли это, но, похоже, ничего лучшего нам не придумать.

В один прекрасный день ты, пожалуй, сможешь воссоздать человека у себя в лаборатории. Или хотя бы вырастить герань. Эта мысль немного согревает душу, будто делает нашу смерть чуть менее бессмысленной.

Я видела интервью с несколькими людьми, решившими перебраться в шахту Кируны. Они окажутся под километровым слоем расплавленного камня. Я не могу представить себе худшего конца.

Ты знаешь, когда умрешь?

Мы, люди, всегда знали, что это случится с нами однажды, но оставались в неведении относительно даты. Но не сейчас. Сейчас время смерти известно нам почти с точностью до секунды.

Пожалуй, тебе интересно, почему я не паникую. Я боюсь. Пусть это особо и не видно по моей писанине. Но, по-моему, я напугана меньше, чем многие. И хуже всего то (а об этом я не могу рассказать никому, кроме тебя), что я испытываю некое облегчение. Хотя нет, это, пожалуй, неправильное слово. Но и не особенно неверное тоже.

СИМОН

Жарко, слишком жарко, воздух наполнен запахами хлорки, сигаретного дыма, воды и мокрых тел. Крики, смех и плеск эхом отражаются от кафеля, оконных стекол и высокого потолка. Заглушают вырывающуюся из динамиков музыку. Ее явно подбирала Тильда. Это она предложила устроить вечеринку здесь. У нее все еще остались ключи.

Учебный год должен был начаться сегодня. Именно это событие мы и празднуем. Вроде бы должно стоить того. Будь все как обычно, я бы сейчас пошел во второй класс гимназии.

Я смотрю на большие часы, висящие на торцовой стене бассейна, и понимаю, что провел в туалете более часа. Приличный отрезок от времени, учитывая, что его остается все меньше и меньше. Секундная стрелка неумолимо двигается все дальше по циферблату.

Осталось четыре недели и пять дней.

Сущие крохи. Сегодня растаяла наша последняя мизерная надежда. Прощай, жестокий мир.

Я делаю глоток самогонки, у нее отвратительный вкус, черт знает, что туда намешали, но это единственное, чем еще можно разжиться.

Я ищу Тильду среди торчащих из бирюзовой воды голов. Это ее мир. Ее место, ее друзья. Я уже сам больше не знаю, где чувствую себя комфортно. Только одно мне понятно, я не хочу оставаться здесь, но и не могу пойти домой.

Люди вокруг постоянно поскальзываются на мокром полу. Вот-вот произойдет несчастный случай. Это не так трудно предсказать. Хампус делает сальто, прыгая в воду, и ударяется затылком о край бассейна. Когда я сам ныряю мгновение спустя, мне с трудом удается выплыть на поверхность. Руки и ноги повсюду.

Я опустошаю пластиковую бутылку, и кто-то хлопает меня по спине. Али. Он смеется и говорит что-то, но я не могу разобрать.

– Что?

– Я спросил, где ты был?

– Ты видел Тильду?

Мой собственный вопрос даже для меня звучит как непонятный набор звуков.

– Черт с ней сейчас, – кричит Али и бежит дальше в сторону бассейна, группируется, чтобы прыгнуть бомбочкой.

Я, покачиваясь, иду дальше мимо трибун, где много раз сидел и смотрел на Тильду, когда она участвовала в соревнованиях. На них сейчас полно тел. Кто-то спит в одиночку или обнявшись с кем-то. Другие занимаются сексом. На нижнем ряду замотанная в полотенце девица скачет на парне. Я спотыкаюсь о его колено, когда прохожу рядом.

У торца бассейна я встречаю Юханнеса. С его курчавых локонов капает вода, голова втянута в плечи, словно ему холодно. Он кивает кому-то неподалеку, но не спускает с меня взгляд. Мой лучший друг. Я вижу, что он беспокоится за меня. Его подружка Аманда сидит вместе с несколькими девицами перед низкой покрытой кафелем перегородкой. Элин говорит что-то, вызывая всеобщий смех, однако Аманда косится на меня, собирая вместе волосы и выжимая их.

Юханнес кладет свои холодные руки мне на плечи. Кожа на кончиках его пальцев сморщилась – наверное, от холода.

– Как дела? – интересуется он.

– Ты не видел Тильду?

На этот раз голос меня не подводит. Юханнес пытается улыбнуться:

– По-моему, она ушла домой.

– Юханнес, – говорю я. – Я люблю тебя, но врать ты абсолютно не умеешь.

Он убирает прилипшие ко лбу волосы.

– Ты явно перебрал, – говорит он. – Пошли поболтаем где-нибудь.

Его предложение очень кстати. Я это знаю. Но внезапно я слышу смех Тильды. За перегородкой находится детский бассейн с красной пластмассовой горкой.

Юханнес тоже смотрит в ту сторону:

– Симон, пошли лучше со мной. Мы можем смыться отсюда, если хочешь.

Я не отвечаю. Уже слишком поздно. Я должен все знать.

Юханнес что-то кричит мне вслед, когда я огибаю перегородку.

С другой ее стороны не так много народа. Я сразу замечаю Тильду. Она лежит на животе на резиновом матрасе, раскачивающемся посередине бассейна. Даже издалека мне видно, что она под дозой. Зрачки большие и темные. На ней купальник, который она обычно использует на соревнованиях, с логотипом спортивного клуба на груди и с витиеватой надписью «Тильда» на ягодицах.

Саит стоит на коленях рядом с ней, вода наполовину закрывает его кубики на животе. Он тащит Тильду с матраса. Она громко смеется. Их зубы блестят в свете установленных на дне ламп.

«Я по-прежнему люблю тебя», – сказала мне Тильда в начале июня. Это произошло всего через несколько дней после того, как мы впервые услышали о комете.

Она любит меня, но этого недостаточно.

«Я хочу прожить остаток жизни на полную катушку», – добавила она.

Я желаю того же самого. Но хочу делать это с ней. Для меня нет жизни без Тильды. Именно с ней я хочу быть, когда небо станет белым.

Саит стаскивает ее в воду. Я едва знаком с ним, он на пару лет старше нас. Его рука под купальником Тильды. Костяшки пальцев проглядывают под тонкой тканью. Она закрывает глаза, когда он целует ее в шею.

Мне надо уйти, но я застываю на месте как вкопанный.

Я не могу видеть этого, но не в состоянии отвести глаза в сторону.

Кто-то громко кричит у меня за спиной. Тильда смотрит в мою сторону. Наши взгляды встречаются. Саит вытирает капли воды с лица и тоже замечает меня.

Мне наконец удается пошевелиться. Я ухожу настолько быстро, насколько это позволяет скользкий пол, не представляя, что несколько сидящих на краю бассейна девиц провожают меня взглядами. Я бегу мимо погруженного в темноту кафе прямо в раздевалку. Когда за мной захлопывается дверь, музыка и голоса сразу становятся тише. Но вместо этого я слышу свое тяжелое дыхание.

Внутри воняет. В душевых явно кто-то пытался очистить желудок, сунув два пальца в рот. Наполовину переваренные остатки еды прилипли к краю решетки водостока. Я продолжаю путь между рядами шкафчиков. Мне уже тяжело держаться прямо. Кажется, что силы покинули меня. Кожа чешется. Голова гудит.

Я опускаюсь на одну из скамеек. Надо было уйти с Юханнесом. Я не могу вернуться и искать его, но мне хочется убраться отсюда поскорее, и я не верю, что смогу сделать это сам.

Дверь в раздевалку открывается и закрывается снова. Чьи-то мокрые ноги шлепают по кафелю, потом по резиновому коврику.

Когда я поднимаю глаза, она стоит передо мной. Тильда обхватила себя руками. Ее темные волосы убраны назад, вода капает вниз, образуя лужу у стоп. У нее стеклянные, как у куклы, глаза. Пару месяцев назад я рассмеялся бы, если бы кто-то сказал, что Тильда употребляет наркотики. Но с тех пор многое изменилось.

– Я не специально делала это у тебя на виду, – говорит она. – Я думала, ты ушел.

– Может, сделаем это вместе? – спрашиваю я. – Уйдем отсюда? Я ужасно скучаю по тебе.

Она качает головой. Мне следовало бы промолчать, но что мне терять?

– Не хочу оставаться один, – говорю я и слышу, как снова заикаюсь.

– Это не слишком хорошая причина, чтобы быть вместе.

– Не только поэтому.

Я натягиваю резинку на запястье. Ключ от шкафчика звенит, задевая бирку с его номером. Я оттягиваю резинку и отпускаю ее, она бьет по коже, потом повторяю это снова и снова, пытаясь привести мысли в порядок. Но явно без особого успеха.

– Я люблю тебя, – говорю я. – Почему ты не любишь меня?

– Просто не хочу быть вместе с кем-то в оставшееся время. Ты это знаешь. Я хочу делать, что хочу.

– У нас могут быть открытые отношения, – предлагаю я.

Кривая улыбка в ответ. Она не верит мне. Я сам не верю себе.

– Мы можем попробовать, – все равно говорю я. – Мы же просто созданы друг для друга.

Тильда садится рядом со мной. Она выглядит печальной, но я не знаю почему именно. Может, она тоже соскучилась. Или ей просто жаль меня.

– Нет, – отвечает она. – Никаких нас больше не будет. Той Тильды, которая хотела быть с тобой… больше не существует. Ее, наверное, вообще нет.

– Что это означает? – фыркаю я.

– Ты должен забыть меня.

Сейчас я вижу страдание в ее взгляде. Комната начинает ходить ходуном. Тошнота подступает к горлу.

– Тебе надо понять это, – говорит Тильда. – Ты же не хочешь, чтобы все продолжалось в том же духе до последнего дня?

Внезапно у меня возникает страстное желание, чтобы она ушла.

Мне больно, когда она находится так близко, но остается так далека.

– Ты пожалеешь, когда он настанет, – говорю я. – Но знаешь, потом ничего не удастся вернуть, поскольку никакого потом не будет.

Кукольные глаза моргают.

Кто-то зовет ее по имени, и мы одновременно направляем взгляды в ту сторону. Элин и Аманда. Я не знаю, долго ли они стояли там. Много ли услышали.

– Нам надо уходить, – говорит Аманда.

Дверь раздевалки открывается снова. Со стороны душа слышны голоса. Кто-то кричит. Тяжелые ботинки топают по полу. Двое полицейских появляются среди шкафчиков. Мужчина с бородой и женщина, чье лицо я, кажется, где-то видел.

– Эй, молодежь, – говорит бородатый. – Пора закругляться.

Я быстро поднимаюсь, пол уходит из-под ног, Тильда успевает схватить меня и не дает упасть.

– Мы можем отвезти его домой, – предлагает женщина-полицейский, а я пытаюсь протестовать.

– Ты не дойдешь сам, – перебивает меня Тильда.

– Все нормально.

Полицейские берут меня под руки. Я пытаюсь вырваться, но они держат сильнее.

– Где твоя одежда, Симон? – спрашивает женщина.

– Откуда ты знаешь мое имя?

– Мы поговорим об этом потом.

Она смотрит на бирку с номером на моем запястье и направляется к нужному шкафчику.

Когда народ лавиной устремляется внутрь, я теряю Тильду из вида. Еще один полицейский гонит их перед собой, требует поторопиться. До меня сейчас никому нет дела, хотя раньше все обстояло бы совсем по-другому.

Это уже не будет иметь никаких последствий. Для подобного нет времени. Мир катится в пропасть. Единственной задачей полиции является присматривать, чтобы мы не угробили себя до того, как мир рухнет.

СИМОН

ОСТАЛОСЬ 4 НЕДЕЛИ И 4 ДНЯ

Я просыпаюсь от того, что кто-то дышит мне в ухо. Влажный нос прижимается к моей щеке.

– Уходи отсюда, я хочу спать, – ворчу я и, вытягивая руку, пытаюсь оттолкнуть нависшую надо мной тушу теплой шерсти.

Бомбом облизывается. Я неохотно смотрю вверх и встречаюсь взглядом с парой больших карих глаз. Его голова закрывает мне почти все поле зрения. Шершавый язык касается моего запястья.

Осталось четыре недели и четыре дня.

Меня охватывает паника. Все мысли только об этом.

От сна не остается и следа. Мне надо встать, заняться чем-то. Это единственный способ не сойти с ума.

Сев на кровати, я чувствую, что голова разрывается от боли. Словно комета уже врезалась в мой череп. Бомбом возбужденно лает и носится кругами по комнате, хвостом сбивает стакан с прикроватной тумбочки, и я еле успеваю поднять телефон с пола за мгновение до того, как на него попадет вода.

– Успокойся, – говорю я и включаю мобильник, читаю, что написал Тильде прошлой ночью.

Я извинялся за то, что распустил сопли, но, конечно, выглядел при этом еще более жалко. «Все нормально», – ответила она. Но хорошего было мало, особенно когда она, возможно, отправила свое сообщение из кровати Саита. Сама мысль об этом задевает меня. Я с силой прижимаю ладони к лицу и держу их до тех пор, пока в глазах не появляются звездочки.

– Джудетт и я хотим поговорить с тобой.

Я опускаю руки. Стина, уже собравшись на работу, стоит в дверном проеме. Рыжеватые волосы аккуратно уложены на голове. Белый пасторский воротничок, колоратка, опоясывает шею.

– Поторопись, – говорит она и уходит.

Откинув в сторону одеяло, я чувствую запахи сигаретного дыма и хлорки. Они исходят от моих джинсов, и сейчас я понимаю, что спал в одежде, которая по-прежнему на мне. Звезды еще прыгают перед глазами, когда я встаю с постели и коленом толкаю Бомбома, заставляя его отодвинуться в сторону.

Они ждут, сидя на диване в гостиной. Судя по виду Стины, она настроена на серьезный разговор. Джудетт лишь холодно смотрит на меня. Она способна сказать взглядом больше, чем Стина своими долгими разглагольствованиями.

Вчера мы собирались пообщаться по видеосвязи с друзьями Джудетт в Доминике. Я понимаю разочарование мам. Но дело не только в том, что мне захотелось отправиться куда-то на вечеринку. Все не так просто. Я не хочу находиться дома. У меня нет ни малейшего желания сидеть здесь с ними и размышлять о смерти. Я вообще не хочу думать.

– Как самочувствие? – интересуется Стина.

– Ужасное, – отвечаю я.

– Значит ты чувствуешь себя так, как заслуживаешь, – говорит Стина и смотрит на Джудетт, ища поддержки с ее стороны.

Джудетт кладет одну ногу на другую.

– Ты вообще понимаешь, в какое неловкое положение я попала из-за того, что Марии пришлось везти тебя на полицейской машине? – ворчит она.

Стина выглядит недовольной.

– Это, пожалуй, было не худшее во всей истории.

Я туго соображаю, но сейчас все пазлы складываются воедино. Коротко постриженная женщина-полицейский. Вот почему она показалась мне знакомой. Я встречался с ней пару раз. Она играла в хоккей с мячом в одной команде с Джудетт.

– Я немного перебрал, – говорю я. – Извините.

Стина громко фыркает. Устало машет рукой, смотря на Джудетт. Но я вижу по ней, что она довольна, потому что сейчас они выступают единым фронтом. Я оказываю ей услугу, будучи трудным подростком.

Они развелись полгода назад. Стина в конце концов сняла обручальное кольцо, но, насколько мне известно, она по-прежнему таскает его в бумажнике. Она давно говорила мне, что я должен оставить в покое Тильду, но сама выглядит так же жалко, как и я.

– Ты не можешь продолжать в том же духе и болтаться где-то каждую ночь, – говорит Джудетт.

– А это играет какую-то роль?

– Конечно играет! – кричит Стина и бьют ладонью по подлокотнику дивана.

Облачко пыли взмывается в воздух и искрится в солнечных лучах.

– И какую тогда? – спрашиваю я. – Этим я уж точно не испорчу себе будущее.

– Ты же знаешь, сколько всякого дерьма сейчас творится в городе.

– Я осторожен.

Лицо Стины краснеет прямо на глазах.

– Ты же можешь попытаться понять наши чувства? – говорит она. – Тебе же прекрасно известно, что мы опять съехались, потому что никто из нас не хочет быть мамой каждую вторую неделю в последнее отведенное нам время. Но сейчас мы видим тебя меньше, чем когда-либо.

– Я не просил вас съезжаться ради меня.

Я начинаю жалеть о сказанном сразу после того, как закончил фразу. Ведь я понимаю их. Но они не понимают меня.

До них не доходит, что я скучаю по ним, но мне невыносимо сидеть дома в той искусственной атмосфере, которую они создали. У нас больше не получается нормальных разговоров, они требуют от меня слишком многого. Мы якобы должны переоценить свое прошлое, обсуждать серьезные темы, прежде чем умрем. Каждое слово должно что-то значить. Очень многое. Но это запредельно для меня.

– Надо покончить с этим сейчас, – заявляет Стина на удивление спокойным голосом. – Эмма приедет сюда через несколько дней.

Эмма. Моя сестра, которая сошла с ума, узнав о комете.

– Мике поедет навестить родителей в Эверкаликс, – продолжает Стина. – Нам надо будет оказать ей всю посильную помощь. И ей необходимы тишина и покой.

Я киваю. Смотрю в сторону. Взгляд задерживается на темно-серой стене кухни, которую я сам помогал красить. Мне вспоминается другой день, когда я стоял здесь и смотрел на нее. Это было спустя пару дней после того, как мы услышали о комете. Стена еще пахла краской, и я подумал тогда, что мы зря покрасили ее, ведь она все равно исчезнет.

– Это будет правильно, – говорит Стина мягко.

– Что именно? – интересуюсь я, стараясь сдержать слезы.

Она выглядит разочарованной. Я постоянно обманываю их ожидания.

– Я имею в виду, хорошо, что Эмма приедет домой хоть ненадолго. Нам нужно будет с максимальной пользой провести это время.

– Так что постарайся, пожалуйста, – говорит Джудетт.

ИМЯ: ЛЮСИНДА

TELLU № 392 811 002

ПОСЛАНИЕ: 0002

Ночью в Гетеборге были уличные беспорядки. Все началось со спонтанной демонстрации против введенной сейчас карточной системы, с нескольких тысяч человек, посчитавших, что «настоящие шведы» должны быть обеспечены лучше «других». Премьер-министр, естественно, не осталась в стороне и в своем выступлении снова попыталась напомнить, как нам повезло. Ведь благодаря лету у нас хватает фруктов и зелени, и так много скота на убой, что мы можем продержаться еще несколько лет.

«Но в любом случае это несправедливо, – заявила женщина из числа сидевших в телестудии демонстрантов. – Я платила налоги всю мою жизнь. Я должна получать больше, чем они».

Она имела в виду людей, родившихся не здесь, и мне захотелось крикнуть ей, что благодаря «другим» наше общество функционирует надлежащим образом. Ведь именно они составляют большинство работающих добровольно с той поры, как мы перестали использовать деньги. Они управляют поездами, развозят продукты на грузовиках, заботятся о том, чтобы у нас были вода в кранах и электричество. И не потому что эти «другие» большие праведники, просто у них здесь близкие. И они даже в такой ситуации пытаются найти свое место в обществе, а не сидят в одиночестве в ожидании конца.

Хотя, в принципе, чему тут удивляться, это же обычная ситуация для Земли. Если бы ты увидел нашу планету в том виде, как она выглядит сейчас, то не заметил бы никаких границ. Ведь в реальности всегда были просто линии на картах, но для некоторых их самомнение до сих пор зависит от того, по какую сторону границы они оказались. Я думала, что сейчас это перестанет иметь значение, но для многих все оказалось наоборот. Не для всех, конечно. Но любители поскандалить (часто не отличающиеся большим умом, что обычно связано), похоже, не успокаиваются ни при каких условиях.

Может быть, это и хорошее время, чтобы доказать, что люди могут стать лучше. Мне наверняка надо почаще напоминать об этом, хотя бы себе самой. И пусть во время катастроф всегда проявляется все лучшее и худшее, что есть в нас, большинство все же пытается жить своей обычной жизнью, насколько это возможно.

Итак, какие, собственно, события произошли со мной с тех пор, как я в последний раз давала знать о себе? Что я, как человек, сделала для собственного развития и чем смогла помочь другим? Честно говоря, я в основном спала. И смотрела фотографии моих старых друзей.

Они устроили вечеринку в бассейне этой ночью. Все выглядят гораздо моложе, чем я себя ощущаю. Горящие глаза на вспотевших загорелых лицах. В воде плавают пластиковые бутылки и окурки. И люди, которых я даже представить не могла курильщиками, позируют с сигаретами. А почему нет? В любом случае никто из них не успеет заболеть раком.

Тильда почти на всех на фотографиях. У нее по-прежнему широкие плечи и сильные руки. Мышцы проступают на спине. Трудно представить, что я когда-то тоже выглядела так подтянуто и атлетично. Но все остальное в ней изменилось. Тильда, которую я знала, вряд ли выпила хоть каплю спиртного за свою жизнь и уж точно никогда не курила. И никогда не ходила на вечеринки, потому что даже в выходные и праздники нам приходилось рано вставать и плавать. Папа говорил что, ее родители разошлись летом. Я не удивилась, услышав это, их отношения давно оставляли желать лучшего, но я не знаю, как Тильда пережила произошедшее. Я вообще не знаю ничего об ее нынешней жизни, помимо того, что вижу на этих фотографиях.

Она была моей лучшей подругой. Все мои самые важные воспоминания связаны с ней. Если бы мне понадобилось рассказать о себе, любой такой рассказ стал бы неполным, если бы в нем не оказалось Тильды.

Мы проводили так много времени в бассейне, что я могу описать каждую трещину на его дне, каждое отверстие от сучка в потолке над ним. От хлорки щипало глаза, она разъедала купальник и кожу, ее запах въедался во все. У нас было семь, восемь, девять зачастую ужасно скучных и монотонных тренировок в неделю. Плюс еще по меньшей мере одно соревнование. Но все равно я обожала плавание. Я жила ради коротких вспышек эйфории. Когда перед самым стартом заплыва от адреналина вскипает кровь. Ради тех кратких мгновений, когда все мышцы и дыхание работали как единое целое. Я лучше чувствовала себя в воде, чем на земле. Легко. Свободно. Это было чудесно.

Бассейн стал для нас с Тильдой родным домом. Без нее я никогда не начала бы плавать и уж точно не поступила бы в спортивную гимназию. Она сделала меня лучше. Наше тренер Томми говорил, что в плавании люди соревнуются сами с собой, но я всегда состязалась с Тильдой. И не играло никакой роли, что я никогда не смогла бы превзойти ее. Этого не мог и никто другой. Я, Элин, и Аманда сражались только за почетное второе место. По словам Томми, у Тильды был характер победителя. Она четко знала, чего хотела. И пусть ее цель попасть в сборную страны и выступать на Олимпийских играх выглядела нереальной, не говоря уже о том, чтобы с получить спонсорский контракт, который позволил бы нормально жить за счет спорта, я никогда не сомневалась, что она добьется своего.

Почему я рассказываю это тебе? Знаешь ли ты вообще, что такое соревнование? Бассейн? Если у тебя, конечно, есть вода.

Из моего окна видна крыша дома Тильды. Мы пробирались напрямую через сады, когда были маленькими и хотели поиграть.

Я видела ее неделю назад, когда ранним утром, мне впервые за долгое время захотелось сходить в центр. Я подумала, что уж точно не встречу никого знакомого в такое время суток, но, подойдя к рынку, услышала звуки музыки и крики. Тильда стояла у окна и целовалась с парнем, которого я никогда не видела прежде. Ее волосы рыжеватого оттенка, предмет моей зависти, когда я еще имела свои собственные, светились в лучах утреннего солнца. Макияж выглядел идеальным, и мне стало интересно, когда она научилась его делать. Мы ведь почти никогда не красились.

Элин и Аманда тоже были там. И я поспешила уйти, пока они меня не заметили.

Что означает семнадцать лет для тебя? Ты еще зеленый юнец или уже давно перешагнул порог зрелости? Можешь ты представить себе, что значит быть молодым и уже чувствовать себя старым? Быть вроде как отработанным материалом? Поймешь ли ты меня, если я скажу, что не знаю, как мне вернуться назад, потому что я уже так сильно замкнулась в себе?

СИМОН

Фильм начинается с того, что астероид врезается в Землю и убивает динозавров. Море огня распространяется по всей планете. Голос за кадром сообщает, что то же самое случится снова. И это только вопрос времени.

Никто ничего не говорит. Помимо музыки тишину в комнате нарушает еще и Хампус, лежащий на полу перед телевизором и с хрустом истребляющий чипсы. Футболка задралась у него на животе, прилично увеличившемся за лето. Раньше он ходил с Саитом в тренажерный зал каждый день. И они постоянно болтали о протеиновых коктейлях и наборе мышечной массы.

С тем самым Саитом, у которого еще остались кубики на животе. И который целовал Тильду в шею.

К счастью, его сейчас здесь нет. Но и ее тоже. Они, наверно, где-то вместе.

Мы же сидим дома у Хампуса и смотрим «Армагеддон», один из фильмов, который власти пытались удалить из Интернета.

Теперь мы видим Нью-Йорк 65 миллионов лет спустя. Первые валуны, подобно бомбам, падают с неба и разрушают небоскребы. Хампус говорит, что это предэякулят. Но никто не смеется. Я делаю, как поступал, будучи маленьким, когда сестра заставляла меня смотреть ужастики, оставаясь в няньках. Я таращусь на экран, пока картинка не начинает расплываться перед глазами и не превращается в набор цветных пятен, не имеющих четких очертаний. Хуже обстоит дело со звуком, гораздо труднее защититься от него так, чтобы этого никто не заметил.

Но потом начинается сам фильм, и мы смеемся, когда главный герой стреляет в парня своей дочери на нефтяной платформе, где они работают.

– Такое впечатление, словно папаша сам спит с ней, – говорит Юханнес.

– Да, похоже, он просто помешан на ее сексуальной жизни, – соглашается Аманда. – Она же уже взрослая, черт побери.

Сейчас дышится немного легче. Я утопаю в кресле. Не стоит воспринимать это всерьез.

Оказывается, буровикам надо за короткое время выучиться на астронавтов. Потом им предстоит отправиться в космос и пробурить дырку в астероиде, чтобы взорвать его. И у них есть только один шанс для выполнения этой задачи.

– А не проще было бы научить настоящих астронавтов буровому делу? – спрашиваю я.

Остальные смеются. Похоже, просмотр дается им не тяжелее, чем мне? Хотелось бы верить.

Я не могу понять, почему в начале лета об этом фильме болтали, будто он показывает то, что произошло с нами. Даже ходили разговоры о том, что нам тоже следовало бы использовать ядерное оружие. Но Фоксуорт слишком большая, и она уже находилась слишком близко, когда ее обнаружили. Даже если собрать все имеющиеся в мире ракеты с ядерными боеголовками, это все равно не помогло бы.

– Он сейчас сунул ей крекер в трусики? – спрашивает Аманда.

– Вроде того, – говорит Юханнес и смеется.

Он подвигается ближе к ней на диване, и я слегка завидую ему. У Юханнеса по-прежнему есть подружка. Его присутствие здесь, как и раньше, выглядит вполне естественным. Мы все в этой комнате познакомились через Тильду и Аманду. Я же, каждый раз встречаясь с ними трезвым, начинаю сомневаться, действительно ли являюсь желанным гостем в их компании. Ведь Тильда больше не со мной. Даже с Юханнесом я не вижусь один на один, хотя он мой лучший друг. Иногда мне кажется, что он избегает меня.

Наверное, я слишком скучный и никому не интересно со мной?

– Неужели все уже забыли, что Нью-Йорк был полностью разрушен? – говорит Али, и я благодарен ему за его попытку еще больше разрядить обстановку.

– Почему всегда обязательно напиваться в стриптиз-клубе, прежде чем отправляться спасать мир? – говорит Элин. – Отличные приоритеты. Спасибо, герои.

– Зачем им пулеметы в космосе? – спрашивает Юханнес.

– А эта девица занимается чем-то еще, помимо того, что рыдает по своему отцу и парню? – интересуется Аманда.

Мы комментируем сейчас все подряд. Смеемся во время душещипательного разговора папаши с дочерью, прежде чем он жертвует собой. Но замолкаем снова, когда астероид разлетается на куски. А мир ликует.

– Слава богу, она выходит замуж, теперь будет кому позаботиться о ней, – говорит Аманда, когда титры начинают бежать на фоне свадебных сцен.

– Круто, что все цветные показаны в духе худших стереотипов о них.

Элин смотрит в мою сторону, когда произносит это. Но я не отвечаю – не собираюсь соглашаться или спорить с ней. Мне вообще нет дела до всякого расистского дерьма в фильме, который старше меня. Особенно сейчас, когда наша собственная реальность выглядит гораздо хуже.

– Кто-нибудь разговаривал с Тильдой сегодня? – продолжает она.

Я кошусь на остальных.

– Она собиралась ужинать с отцом и дядей, – говорит Аманда. – Ей захотелось взять таймаут.

– И это впервые, – бормочет Хампус, облизывая жир с пальцев.

Аманда начинает заплетать прядь своих волос. Ее лицо слегка перекашивается, когда она смотрит на нее.

– Я не понимаю, о чем думает Тильда.

– Где она вообще достает это дерьмо? – спрашивает Али.

– Я не знаю.

– Интересно, как она расплачивается? – говорит Хампус с такой ухмылкой, что у меня сразу возникает желание врезать ему ногой по лицу.

В комнате воцаряется тишина. Али таращится в свой телефон. Хампус начинает опять жрать чипсы. Только Юханнес встречается со мной взглядом. Он качает головой.

Внезапно я понимаю, что они, скорее всего, говорят о Тильде по-другому, когда меня нет с ними.

– Вопрос в том, насколько спокойно ей будет у Класа и его братца, – говорит Элин.

Она обменивается с Амандой многозначительными взглядами. Похоже, у них общий секрет. Юханнес тоже это замечает.

– В чем дело? – спрашивает он, а я радуюсь, что мне не пришлось самому задавать тот же вопрос.

– Тильда просила никому не говорить, – отвечает Аманда.

Они с Элин опять переглядываются. Обеим явно не терпится рассказать.

– Ну, выкладывайте же! – встревает Хампус.

Элин вздыхает. Она скрещивает ноги и теребит золотую сережку в ухе.

– Клас присоединился к Истинной церкви, – сообщает она.

– Именно поэтому Каролин выставила его, – добавляет Аманда быстро, словно опасаясь, что подруга протараторит все новости сама и не оставит ей ничего.

– Но… как он попал?

Это единственное, что мне удается выдавить из себя. Я пытаюсь представить Класа в Шведской Истинной церкви, но не могу. Настолько я знаю отца Тильды, он никогда не имел никакого отношения к религии, за исключением того, что обожает смотреть сериал «Игра престолов», где она показана довольно своеобразно.

– Братец его туда притащил, – говорит Элин.

Это все еще не укладывается в голове. Дядя Тильды и его семейство перебрались сюда из Эребру прошлым летом. Я встречался с ним несколько раз. Он, конечно, настоящий придурок, но не до такой же степени, чтобы примкнуть к Истинной церкви.

Хотя, с другой стороны, не мне судить об этом.

Отколовшаяся от Церкви Швеции группа, взявшая себе это название, сформировалась почти сразу после новости о комете. Хотя Стина говорит, что она существовала давно. Все началось с того, что один известный священник из Сконе стал проповедовать в духе традиционного христианства, с богом, наказывавшим людей и подвергавшим их немыслимым испытаниям, что никак не соответствовало образу, который рисовали в известной своей политкорректностью и либеральностью Церкви Швеции. Святого отца, естественно, попросили уйти, он стал героем-мучеником местного значения, и то, что начиналось с крошечной группы в социальных сетях, превратилось в многочисленные приходы по всей стране.

Несколько ее приверженцев по ошибке позвонили в нашу дверь в надежде завербовать новых членов, но наверняка серьезно пожалели об этом. Нам точно не стоило опасаться их повторных визитов. Они ведь и представить не могли, что их пригласит на кофе лесбиянка-священник Церкви Швеции, которая никогда не откажется от дискуссий, особенно на религиозные темы.

Неужели Клас тоже ходил по округе и стучал во все двери?

Неожиданно до меня доходит, насколько сильно мы с Тильдой отдалились друг от друга, если я даже не знал об этом.

– По-моему, Истинная церковь – чушь собачья, – говорит Аманда. – Они вроде как…

Она машет рукой, словно в попытке поймать вылетевшее из головы слово.

– Новообращенные? – подсказывает Юханнес.

– Точно!

– А вдруг они наподобие американской секты, где убивают людей для жертвоприношений? – говорит Хампус.

– Это была не секта, а просто отдельные безумцы, – уточняет Аманда.

– Так всегда говорят, когда речь идет о христианах, – ворчит Элин и смотрит на Али. – Зато будь они мусульманами…

Али бросает на меня усталый взгляд.

– Здесь, наверное, нет ничего странного, если масса людей свято верит, что бог только и ждет жертв с нашей стороны, – говорит Юханнес. – Ему ведь нравится подобное, не так ли? Даже его собственному сыну пришлось умереть за наши грехи.

– Ну, ты скажешь, – бормочет Аманда и поднимает на него взгляд.

– Матушка Симона подтвердила, – отвечает Юханнес и, ухмыляясь, смотрит на меня. – Но если серьезно, я думаю, есть секты, занимающиеся такими вещами, какие нам и не снились даже в самых страшных кошмарах.

– А вы слышали о дамочке из Истинной церкви из Карлсхамна? – спрашивает Хампус. – В Библии написано, что человеку нельзя иметь татуировок, поэтому она срезала их канцелярским ножом.

– Кончай, – ноет Аманда.

– Она ободрала себе пол руки, – продолжает Хампус.

У Аманды такой вид, словно ее вот-вот стошнит.

– Прекрати, – говорит Элин. – Это же ты сам придумал.

– Помните историю о язычниках из Даларны, – вступает в разговор Али. – Они еще в день летнего солнцестояния приносили в жертву животных…

– Мы можем поговорить о чем-нибудь другом? – перебивает его Аманда.

– Я читал об одной японской секте, – говорит Хампус, приподнимаясь на руках и садясь, – где приносили в жертву собственных детей. Они использовали огромные ножи и вспарывали их отсюда…

– Пожалуйста! – кричит Аманда.

Хампус смеется так, что крошки чипсов летят изо рта ему на футболку.

– Я просто хочу сказать, что люди совершают чудовищные вещи, и нет никого хуже религиозных фанатиков. Ничего личного, Симон.

Я пожимаю плечами.

– Христиане все равно наихудшие, – заявляет Элин. – Посмотрите только на всех этих американских конгрессменов, которые один к одному, как наша Истинная церковь, и считают, что комета – это наказание за аборты и гомосексуальность.

– Пожалуй, немного чересчур со стороны бога уничтожать нас только за то, что какие-то парни предпочитают себе подобных вместо девиц, – говорит Хампус.

– Или вспомните фильм, который мы только что видели, – продолжает Элин. – Все разговоры ее папаши и тех, с кем он работал, о…

Хампус громко вздыхает. Аманда бросает в него диванную подушку.

Элин не обращает на них внимание. Она наклоняется к Али:

– А что, собственно, говорит ислам о происходящем сейчас?

– Я не знаю, – отвечает он и косится в мою сторону. – Мои родители уезжают завтра. Соберемся у меня перед футболом?

Мы соглашаемся не раздумывая.

ИМЯ: ЛЮСИНДА

TELLUS № 0 392 811 002

ПОСЛАНИЕ: 0003

ОСТАЛОСЬ 4 НЕДЕЛИ ИЗ ДНЯ

Если смотреть последние выпуски новостей, может создаться впечатление, что шведов сейчас в первую очередь интересуют только две вещи: футбол и еда.

И действительно, именно футбол стал главной страстью этого лета. Мы не успеваем завершить чемпионат Швеции, поэтому чемпиона решено выявить, играя по кубковой схеме. Сегодня вечером первый полуфинал. Все хотят, чтобы именно их команда стала последним победителем в истории человечества. В городах по всей стране матчи будут показывать на больших экранах. Все новости заполнены болтовней о «народном празднике».

Папу на всякий случай вызвали в больницу. Они опасаются сцен в стиле картин Иеронима Босха, когда тысячи людей, которым надо выпустить пар в атмосфере всеобщего страха, соберутся на площади.

Я сама сказала ему идти и пообещала, что все будет нормально. Он и так из-за меня уделяет работе слишком мало времени.

Но вернемся к новостям. Люди озлоблены из-за «однообразности» нашего питания, ведь мы не можем больше ничего импортировать. Один шустрый, специализирующийся на еде блогер придумал способ приправить шведской мелиссой куриное рагу так, чтобы из него получилось некое подобие «деликатеса тайской кухни». Тридцатисекундную нарезку кадров о том, как миллионы людей сидят в лагерях беженцев, не имея возможности выбраться оттуда, и умирают от голода и дизентерии, сопроводили ее комментарием: «Но как выживать нам, тем кому не хватает наших любимых специй?»

Мне надо меньше смотреть новости. От такого времяпровождения уж точно нет никакой пользы. Только еще тяжелее на душе. Но когда наши дни сочтены, кажется, что важно знать, что происходит в мире. Не бояться наблюдать, как все заканчивается, и пытаться это понять.

СИМОН

Я проталкиваюсь между телами в тесной кухне дома Али. Музыка в гостиной грохочет так, что пол дрожит под ногами. Такое впечатление, словно мы в любой момент можем провалиться в квартиру, расположенную этажом ниже. Там никто не живет больше. В этой части города хватает пустующего жилья.

Моа из гуманитарного класса танцует на столе. Она нашла драгоценности матери Али и повесила их рядами вокруг шеи и нацепила на руки. Солнечные очки со стразами закрывают половину ее лица. Хампус толкает меня, протягивает свой телефон, я вижу, что открыто приложение TellUs.

– Скажи что-нибудь инопланетянам! – кричит он.

Я отталкиваю мобильник. Закрываю глаза и слушаю музыку. Повторяю движения других тел.

Здесь все, кроме Тильды. Единственно, меня утешает, что Саит тоже в гостиной, а значит, не с ней. Пусть это уже не должно играть никакой роли. Тильда ведь больше не со мной. Но хоть как-то греет душу.

Я делаю большой глоток самогонки с черничным соком. Нам не удалось достать никакого лимонада в этот вечер. Открывая глаза, я вижу Оскара с другой стороны стола. Он ковыряется в своей пластиковой чашке, вылавливает из нее кусочек льда. Сует его в рот. Ухмыляется и смотрит вокруг.

Игра в льдинку. Я не знаю, когда все началось, но мы теперь играем в нее каждую вечеринку. Оскар поворачивается к коротко стриженной блондинке, которую я никогда раньше не видел. Они целуются, и она принимает кусочек, и, держа его между зубов, смотрит на Моа и дергает ее за руку. Моа опускается на колени. Сквозь грохот музыки я слышу, как ожерелья звенят, соприкасаясь друг с другом. Девицы устраивают короткое представление, смеются, когда остальные ликуют. Когда их рты размыкаются, Моа поворачивается ко мне и перебирается на мою сторону стола. Ее губы округлились вокруг кусочка льда. Она кладет одну руку мне на затылок. Я чувствую холод, когда ее рот оказывается напротив моего. Наши языки играют с льдинкой каждый со своей стороны. Но скоро она попадает ко мне. Кто-то дергает меня за плечо, и, когда я поворачиваюсь, там стоит Юханнес.

Сейчас когда я еще чувствую прохладу от льдинки, губы Юханнеса кажутся горячими, когда они соприкасаются с моими. Он должен забрать кусочек льда, но мы не перестаем целоваться, и я пытаюсь заполучить его назад. Он смеется, всасывает мой язык, держит его у себя во рту секунду, прежде чем отодвигается от меня. Смеется снова, пока я грызу остатки льдинки.

В гостиной кто-то меняет песню. Делает звук еще громче. Потная щека Юханнеса трется о мою, он шепчет что-то, но я не слышу. Как раз собираюсь спросить, когда что-то в его взгляде заставляет меня передумать.

Он почему-то нервничает. И я внезапно догадываюсь, что, о чем бы он ни хотел сказать, мне все равно не разобраться с этим.

Аманда возникает словно из ниоткуда. Она пытается увести Юханнеса с собой на кухню.

– В чем проблема? – спрашиваю я.

– Ты – проблема, – отвечает Аманда. – Ты можешь пойти сейчас, Юханнес?

Она уходит, не дожидаясь ответа.

– В чем дело? – кричу я.

– Мне надо поболтать с ней, – говорит Юханнес. – Из-за меня она такая кислая.

Я не понимаю, что происходит. Не могу даже пытаться понять.

Телефон вибрирует в кармане джинсов. Пришло сообщение от мамы Стины:

«Ты обещаешь не ходить в город смотреть матч? Там уже без того хватает драк».

Я пишу, что обещаю. Когда я поднимаю глаза, Юханнеса уже нет рядом.

Я снова делаю глоток. Этот самогон, по крайней мере, лучше того, который мы пили в бассейне. Время от времени новые кусочки льда попадают мне в рот.

Жарко. Я сильно пьян. Кто-то таращится на меня. Блондинка. Она сидит на столешнице мойки. Наливает себе стакан воды из-под крана. Кивает, чтобы я подошел. Я направляюсь к ней. Протискиваюсь мимо пары, похоже, занимающейся сексом прямо на полу. Блондинка протягивает мне стакан, и я пью большими глотками. Вода течет вниз по подбородку, и она смеется. Когда я ставлю стакан на мойку, она говорит что-то, по-моему, назвала свое имя. Я кладу свою руку очень близко от ее бедра. Говорю ей на ухо, как меня зовут.

– Я знаю, – говорит она и улыбается.

Вибрация от пола будто поднимается вверх по ногам. Мое тело начинает дергаться в такт музыке.

Я хочу, чтобы Тильда была со мной. И сама хотела того же.

Но ее здесь нет. А мне нужен кто-то другой рядом. Одиночество измучило меня и сводит с ума.

Мне надо расслабиться. Все другие делают это.

Я целую незнакомку. Ее губы тоньше, чем у Тильды, и вызывают другое ощущение. Она меняет положение так, что ее грудь касается моей руки. Ее нога оказывает у меня в промежности. Мое тело сразу же отвечает.

Она берет меня за руку. Мы протискиваемся в прихожую, выскальзываем на лестницу, не включаем свет. На площадке этажом выше она целует меня снова. На выключателе мерцает красный огонек, подобно глазу, наблюдающему за нами. Я неловко задираю ее юбку. И ласкаю так, как обычно поступал с Тильдой. Она дышит мне в ухо.

В темноте мне кажется, словно Тильда здесь со мной. Как будто с ней я занимаюсь любовью. Музыка, звучащая из квартиры Али, заполняет всю лестницу. Заглушает звук, с которым двигаются наши тела. Нам следует поторопиться, пока никто не пришел, но я не хочу, чтобы все закончилось. Ведь в следующее мгновение действительность заполнит мою голову снова.

Сейчас она дышит быстрее.

Дверь квартиры Али с шумом открывается. Музыка на лестничной площадке становится еще громче. Кто-то зажигает лампу, и мы вдруг оказываемся в лучах искусственного света. Волшебство разрушено. Девушка хихикает, когда мы торопливо приводим одежду в порядок.

Из квартиры доносятся голоса и смех, в прихожей, где все пытаются найти свои куртки, настоящее столпотворение.

– Вы закончили? – интересуется Али и, ухмыляясь, смотрит на меня из дверного проема. – Матч скоро начнется.

ИМЯ: ЛЮСИНДА

TELLUS № 0 392 811 002

ПОСЛАНИЕ: 0004

Моя младшая сестра Миранда спит в моей кровати. Ей одиннадцать лет, но этим летом она снова начала сосать большой палец. Говорит все более по-детски. И вдобавок стала бояться темноты. Сейчас она похрапывает на куче тряпья, в которую превратила мое постельное белье. Но я не могу спать. С трудом дышу. Такое ощущение, словно я падаю в черную бездонную дыру.

Я пытаюсь напомнить себе, что страх прошел. Тело не способно сохранять его в себе так долго. Мне же это прекрасно известно.

Матч уже начался. Вопли, звучащие в той части города, слышны повсюду. Они подобно волнам – то затихают, то снова становятся громче. Эхом отдаются в моей голове. И превращаются в новые волны паники. Как раз сейчас мне хочется просто позвонить в отделение «скорой помощи» и попросить папу прийти домой. Не только Миранда нуждается в утешении в этот вечер.

Мы с ней вдвоем смотрели документальный фильм о тропических лесах (она сама выбрала его – ей нравится все, связанное с животными). Камера следовала за синей, блестящей ядовитой жабой, и, смотря на нее, я впервые поняла, что она тоже исчезнет. Не только мы, люди, но и все прочие живые существа тоже. Не останется даже бактерий. Ничего. Если верить ученым, планета станет стерильной.

За окном темное небо. Луна и звезды скрыты тучами. Но где-то там наверху находится Фоксуорт. Немыслимо далеко, но уже на пути к нам. Все ближе с каждой секундой.

Миранда задала мне массу вопросов перед сном, и я в конце концов поняла, какой хаос творится у нее в голове. Она спросила, что произойдет после кометы, и я трусливо несла какую-то чушь о том, что после мы встретимся на небесах. А Миранда поинтересовалась, как мы найдем друг друга там, ведь небо, наверное, огромное, если на нем всем найдется место. Моя сестренка, получавшая так мало внимания в последний год после всего случившегося со мной. Как долго она размышляла об этих вещах?

Она не хочет спать одна, и я, честно говоря, тоже. Сердечко Миранды стучит напротив моей руки, когда она лежит рядом со мной в кровати. И я подумала, что ее сердце, и мое, и еще почти восемь миллиардов других перестанут биться одновременно.

А сейчас мое бьется так сильно, что мне становится больно. Словно оно пытается наверстать все удары, упущенные в будущем.

СИМОН

Я едва вижу, что происходит на больших экранах, но все равно ору, когда орут другие. Кричу так, как никогда не кричал раньше. Стараюсь избавиться от напряжения, накопившегося внутри.

Нас на площади, наверное, собрались тысячи. Наши голоса сливаются вместе, а тела двигаются синхронно, как будто мы единое существо. Я словно растворился среди других, и мне нравится это ощущение. Вместе мы сила. Нас невозможно победить.

А потом все заканчивается. Команда Эстерсунда побеждает на своем поле, и экраны гаснут. Мы все становимся сами по себе снова и должны разойтись в разные стороны. Я опять в собственной тесной оболочке и только сейчас замечаю, что идет холодный дождь. Его капли такие крошечные, что они выглядят пеленой тумана в свете прожекторов. Дым от бенгальских огней, словно толстым покрывалом, накрывает одну сторону площади. Их запах чувствуется и здесь. Я пытаюсь держаться как можно ближе к Али и Хампусу, но между нами постоянно оказываются какие-то люди. Кто-то кричит (от злости? от боли?), и паника, словно обручем, сжимает мою грудь, когда я понимаю, что едва могу двигаться. Я в ловушке.

Кто-то врезается в меня. Кровь течет по лицу из рассеченной брови. Меня ударили головой, но я толком не чувствую этого. Али кричит, но я нигде не вижу его. Я вытираю кровь, как могу. Вижу драку у фонтана в центре площади. Красные лица, наполненные ненавистью взгляды. Все, оказавшиеся вокруг, пытаются сбежать, отпихивая стоящих на пути. Несколько секунд спустя волна бегущих тел достигает меня. Я чуть не падаю назад, случайно бью кого-то локтем в грудь, но мне удается сохранить равновесие. Если бы я упал на землю, у меня не было бы шанса подняться.

Я беру курс на вывеску Н&М, стараюсь двигаться к ней, но невозможно идти по прямой. Мне приходится обходить пытающихся держаться за руки людей, уклоняться от горящих сигарет, пригибаться, чтобы мне не выкололи глаза зонтиком, который кому-то хватило ума открыть среди общего хаоса. Крики слышны повсюду. Я не знаю, как долго сумею контролировать себя, пожалуй, в любой момент мои пока еще осмысленные действия могут превратиться в паническое бегство, когда мне будет наплевать, что я сбил кого-то, и страх оказаться под чужими ногами тоже пропадет.

– Симон.

Голос Тильды. Я замечаю ее в нескольких метрах от себя. Она растерянно оглядывается.

– Тильда! – кричу я и пытаюсь пробиться к ней. – Дай мне руку!

Она старается дотянуться до меня. Мы успеваем только коснуться друг друга, но потом ее толкают. Но она не падает. Она тянется ко мне снова, и наши пальцы сплетаются. Я крепко держу Тильду за руку.

– У тебя кровь, – говорит она и смотрит на меня своими стеклянными глазами.

Я обнимаю ее одной рукой. Вижу алые капли на своей куртке. Наши тела так близко друг к другу, когда мы протискиваемся сквозь толпу. У Тильды развязались шнурки. На них постоянно наступают. Но в конце концов мы добираемся до края площади.

Тильда садится на корточки рядом с витриной, и я слежу, чтобы никто не споткнулся об нее, пока она неловко завязывает шнурки. Они черные от грязи. Пачкают ей пальцы.

Из-за стекла голые манекены таращатся на площадь, где хаос только нарастает. По пульсации на брови я понимаю, насколько быстро бьется мое сердце. Я осторожно прикасаюсь к ране и смотрю на кровь, которая смешивается с дождевой водой у меня на кончике пальца.

Тильда поднимается, покачиваясь, опирается на стекло витрины.

– Я встретила Аманду и Элин, – говорит она. – Но не знаю, где они сейчас.

– Я потерял Али и Хампуса. И не видел Юханнеса с тех пор, как мы пришли сюда.

Мой голос немного сел после крика. На площадь въезжает полицейский автобус с включенной мигалкой. Люди стучат по нему ладонями. Возбужденно орут. Я достаю мой телефон. С облегчением вижу сообщение от Юханнеса:

«Ушел домой раньше. Утомила Аманда. Поговорим завтра».

Тогда, по крайней мере, с ним все нормально. Я поднимаю взгляд на Тильду. Она наклонила голову набок и наблюдает за полицейскими, которые вылезают из своего автобуса и пытаются прекратить одну из драк.

– Сегодня вечером случится что-то ужасное, – говорит она немного нараспев.

Мне становится чуточку не по себе. Я смотрю на стражей порядка. Их очень мало.

Тильда права.

Внезапно я чувствую себя абсолютно трезвым.

– Нам надо убираться отсюда, – говорю я.

Она только ухмыляется, когда я снова беру ее за руку. Странно смотрит на меня.

– Тильда, что ты принимала сегодня вечером?

Она хихикает. Это звучит жутковато, словно эхо от кого-то, находящегося где-то далеко. Она здесь, но все равно как бы не со мной.

– Что тебя так рассмешило? – спрашиваю я.

Она замолкает резко. Похоже, размышляет.

– Я не знаю.

Я решаю больше не приставать к ней с вопросами. Крепче сжимаю ее руку:

– Держись за меня, вдвоем нам будет легче выбраться отсюда.

Она, по крайней мере, не протестует. Мы идем близко к домам, пока не выходим на Стургатан и не оказываемся в общем потоке, шагаем по битому стеклу и окуркам, сломанным зонтикам и пластиковым пакетам.

Откуда-то издалека слышится детский плач. Я оборачиваюсь. Но вижу не ребенка, а очередную драку, начавшуюся позади нас. Я ускоряю шаг. Тащу Тильду за собой. Мы проходим разбитые витрины цветочного магазина, где раньше работала Джудетт. Кафе, где у нас с Тильдой было первое свидание. В другое время, в другом мире, где казалось, что никакие опасности нам не угрожают.

Тильда тогда была другой. То же самое касается и меня.

«Той Тильды, с которой ты был… больше не существует. Ее, наверное, вообще нет», – думаю я.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашиваю я.

Тильда сонно ухмыляется. Спотыкается за моей спиной.

– На сто процентов.

– Что на сто процентов?

Она отклоняет голову назад. Смотрит на меня из-под полузакрытых век.:

– На сто процентов затраханной.

Потом она смеется. Пробует вырваться.

– Я справлюсь сама. Ты можешь идти, – говорит она.

Одна часть меня хочет, чтобы я сделал это. Мне больно видеть ее такой.

– Уходи, – продолжает она. – Я не могу… когда ты смотришь на меня… собачьими глазами.

Я дергаю ее за руку. Она чуть не падает.

– В чем дело? – хрипит она.

Я еще сильнее сжимаю ей запястье. Мне хочется трясти Тильду, пока ее глаза не перестанут быть стеклянными, не оживут снова.

– Я не собираюсь оставлять тебя здесь. Ты же, черт возьми, едва стоишь на ногах.

– Отпусти меня.

Я слышу шум торопливых шагов, и когда смотрю в ту сторону, вижу нескольких мужчин лет тридцати, приближающихся к нам. Они аккуратно причесаны. Трезвые. Все одеты в похожие черные ветровки.

– Все нормально? – интересуется один из них.

Меня охватывает страх.

– Да, – отвечает Тильда. – Мы просто разговариваем.

– Ты уверена в этом? Мы можем проводить тебя домой, если хочешь.

Остальные подходят все ближе. С ненавистью смотрят на меня. Я понимаю, что они видят: араба с кровоточащей бровью и девицу, пытающуся сбежать от него.

– Все нормально, – говорит Тильда.

– Ты можешь рассказать нам. Мы защитим тебя.

– Мне не нужна ваша защита. Оставьте нас в покое, чертовы идиоты!

Они не уходят. Ниже по улице витрина с шумом разлетается на кусочки, но они даже не смотрят в ту сторону. Один из них, похоже, разочарован. Он хочет действовать. Стать спасителем Тильды. Но тогда ему необходимо что-то, от чего он мог бы спасти ее, желает она того или нет.

Он делает шаг ко мне. Кровь на висках пульсирует все сильнее. Я не дрался с самого детства. И их трое против одного.

– Пошли, – говорит Тильда, и теперь она тянет меня.

Я таращусь прямо вперед. Только когда я уверен, что они не следуют за нами, страх медленно проходит. Его заменяет злоба. А после нее приходит стыд.

– Спасибо, – говорю я.

Но Тильда не отвечает, и я даже сомневаюсь, что она слышит меня.

Стекло хрустит под нашими подошвами, когда мы проходим мимо разбитой витрины. Это магазин, где я и мамы покупали конфеты каждую субботу, когда я был маленьким. Полки опрокинуты, пустые пластиковые ящики разбросаны на полу.

Судя по шагам, кто-то снова бежит сзади. Я разворачиваюсь, ожидая увидеть мужчин в черных куртках, но это голый по пояс парень, который прижимает скомканную тенниску к разбитому носу. Он встречается со мной взглядом, а потом исчезает из виду.

Я увлекаю Тильду на другую улицу. Здесь меньше народа. Большинство молчит. Похоже, они так же ошарашены, как и я.

– Мне надо покурить, – заявляет Тильда и резко останавливается.

Она прислоняется к столбу, достает пачку сигарет с предупреждающем текстом на русском языке. Ее грязные руки дрожат, и мне приходится помочь ей зажечь сигарету. Она сразу покрывается пятнами от мелких капель дождя. Тильда делает затяжку так жадно, что слышится треск огня, пожирающего бумагу. Она наполняет дымом легкие. А ведь еще недавно так берегла их.

Люди косятся на нас, проходя мимо. Тильда, судя по всему, даже не замечает их. Она раскачивается на месте.

– Что ты принимала сегодня? – спрашиваю я снова.

– Какая тебе разница?

– Ты должна прекратить.

– Заткнись, Симон. Ты тоже далеко не праведник.

– Это не одно и то же. Ты даже сама не знаешь, что принимаешь?

Тильда с издевательской улыбкой смотрит на меня:

– Ты беспокоишься обо мне, Симон?

– Как и все!

– Все делают это. Все рвутся рассказать мне, что я должна делать. Малышке Тильде, которая может быть умницей, если только захочет. – Она с ненавистью таращится на меня. – Все такие лицемеры.

– Мы просто хотим помочь тебе.

– Конечно.

Она шатается. Опять прислоняется к столбу. Делает затяжку, сощурив глаза от дыма.

– Мне надо идти, – заявляет она.

– Куда ты собралась?

– Неважно.

– К Саиту?

– Прекрати. Сайт – ничтожество.

– Тильда… Если ты решила добыть еще этого дерьма… не надо. Пожалуйста.

Тильда швыряет в сторону сигарету, которая с шипением гаснет, приземлившись на мокрый тротуар. Но сама стоит на месте. Смотрит на небо. Моргает. Крошечные капли блестят в ее волосах.

– Знаешь, что я поняла? – говорит она. – Все те, кто говорит, что они знают, что лучше для меня… и верят, что они лучше, чем я… они худшие из всех. Я не собираюсь с этим больше мириться.

– Тильда, – говорю я, – я не считаю себя лучше, чем ты.

Она начинает плакать. Трясет головой. Я пытаюсь обнять ее, но она выскальзывает из моих рук.

– Ты не понимаешь. Есть только один человек, который смог бы сделать это, но она…

Тильда замолкает. Со злостью вытирает щеки.

– Я, пожалуй, понял бы, если бы ты поговорила со мной, – говорю я. – Мы же разговаривали обо всем.

– Нет. Не разговаривали.

Понимает ли она, о чем болтает? Может, нарочно пытается причинить мне боль? Эта Тильда непостижима для меня. Я не знаю, кто она.

– Тебе надо идти домой, – говорю я. – Я провожу тебя. Обещаю не пытаться остаться у тебя, мне главное знать, что ты…

– Я не могу больше находиться дома. Не выдерживаю.

Она вытирает слезы. Мне хочется рассказать ей, что я в курсе насчет Класа и Истинной церкви. Что мне тоже невыносимо сидеть дома. Что я нигде не чувствую себя дома с тех пор, как она ушла от меня.

Но Тильда заметила что-то за моей спиной. Ее лицо меняется, словно она надела маску. Она широко улыбается. Фальшиво. Плохо пытаясь имитировать себя прежнюю. Я поворачиваюсь, как раз когда Аманда и Элин бросаются нам на шеи. С ними Хампус и Али.

– Черт, как я рада тебя видеть. Ну, и страха мы натерпелись, – говорит Аманда и целует Тильду в щеку, а потом бросает взгляд на меня.

– Что случилось с твоей бровью? – спрашивает Элин.

Я поднимаю руку, касаюсь раны:

– Кто-то случайно ударил меня головой.

– Вечеринка! – кричит Хампус и делает пируэт, из-за чего чуть не падает с тротуара. – Пошли сейчас. Нам надо домой к Али.

– Мы скоро придем, – говорю я.

– Симон скоро придет, – вмешивается Тильда. – Мне надо сходить и переговорить кое с кем.

Элин и Аманда переглядываются.

– Пошли с нами, – предлагает Аманда.

Но Тильда качает головой.

Хампус начинает нервничать все сильнее. И в конце концов Элин и Аманда сдаются. Я и Тильда стоим и смотрим вслед другим, когда они уже исчезают в направлении жилого района, расположенного по ту сторону железной дороги. Тильда достает новую сигарету, и в этот раз ей удается зажечь ее самостоятельно. Руки перестали дрожать.

– Я пойду с тобой, куда бы ты ни направилась, – говорю я. – Ты не можешь ходить сама по городу, когда…

– Отвали, Симон. У меня теперь своя жизнь. Она не имеет к тебе никакого отношения.

Она трогается с места. Я иду за ней, но она оборачивается:

– Если ты не оставишь меня в покое, я закричу.

Я смотрю в сторону Стургатан. Интересно, мужчины в ветровках еще там? По-прежнему рвутся прийти на помощь?

Я ничего больше не говорю. Стою на месте. Даю ей уйти.

СИМОН

ОСТАЛОСЬ 4 НЕДЕЛИ И 2 ДНЯ

Бомбом начинает выть, как только я вставляю ключ в замок. Когда я открываю дверь, его монотонная серенада в мою честь эхом отдается на лестничной площадке. Я быстро закрываю за собой дверь, шикаю на него, пока он не прекращает лаять, но когда семидесятикилограммовый пес, даже молча, прыгает вокруг меня в тесной прихожей, это тоже производит много шума.

– Успокойся, старина, – хриплю я и наклоняюсь, пытаясь разуться.

Влажный язык обрушивается мне на лицо, прежде чем успеваю подняться. Споткнувшись, я ковыляю в ванную и смотрю на себя в зеркало. Пластырь, который дал мне Али на вечеринке, отвалился по дороге домой. У меня кровавое пятно на щеке. Бровь распухла и болит.

Я чищу зубы. Когда зубная щетка соскальзывает на небо, кажется, что меня стошнит. Потом я споласкиваю рот водой прямо из-под крана. Стою, наклонившись над раковиной.

Дома у Али царила странная атмосфера. Я думаю, нас всех шокировали события после матча. Я надеялся, что Тильда появится, и выпил слишком много, пока ждал.

– Твоя бывшая – чертова шлюха!

Это крикнула блондинка. Я по-прежнему не знаю, как ее зовут. Мы поругались после вечеринки: я был слишком пьян и не смог скрыть от нее, что переписывался с Тильдой. Я попытался объяснить, что беспокоился за нее, хотел знать, добралась ли она туда, куда собиралась. Но в результате оказался облитым самогоном. Все таращились на меня. А Тильда так и не ответила на мое послание.

Я ужасно устал. Сильнее, чем когда-либо. Если бы я выключил свет и лег на коврик в ванной, наверное, смог бы проспать, пока не прилетит комета и все не закончится. Вместо этого я выпрямляюсь. Вытираю рот.

Когда я выхожу из ванной, Джудетт стоит в темноте и ждет меня. На ней махровый халат. Глаза красные.

– Извини, что я разбудил тебя, – говорю я.

– По-твоему, я могла спать? Ты обещал прийти домой пораньше.

Она заталкивает меня на кухню. Я тяжело опускаюсь на стул. Окно приоткрыто, птицы щебечут как сумасшедшие. Дождь закончился. Небо стало светлее.

– Что случилось с твоим лицом? – спрашивает Джудетт и ставит передо мной стакан воды. – Ты все равно ходил в город?

– Мы не собирались этого делать. Просто так получилось.

Глаза Джудетт горят от злости. Я смотрю в сторону. Вижу красивые орхидеи, расставленные на подоконнике. Венерин башмачок, розово-желтую Пафиопедилум Пиноккио. Джудеп забрала их из цветочного магазина, когда его закрыли. Будучи маленьким, я знал названия всех растений, находившихся там. А сейчас этот магазин стал просто еще одним заброшенным помещением с разбитыми окнами на Стургатан.

– Извини, – говорю я.

– Ты участвовал в драке?

– Нет, просто кто-то случайно врезался в меня. Это произошло неспециально.

– А потом?

– Потом?

– Что вы делали после футбола?

– Поболтали немного дома у Али.

Джудетт молча смотрит на меня.

Я знаю этот трюк. Она ждет, пока я начну говорить. Сам выкопаю себе могилу своим языком. И все равно я не выдерживаю, открываю рот и начинаю это делать:

– Я подумал, вы в любом случае будете спать, поэтому не важно, когда…

– Чушь, – перебивает она меня. – Ты совсем не думал о нас.

Она ошибается. Как раз наоборот. Но я решил наплевать на них.

Головная боль подкрадывается внезапно. Череп, кажется, вот-вот расколется.

– Ты понимаешь, как я беспокоилась? – говорит Джудетт. – По-твоему, я не слышала, какой шум стоял в городе?

– Я просто хотел побыть с моими друзьями. Они тоже важны для меня.

– Симон, – вздыхает Джудетт. – Это же деструктивно.

– И? Это важно? Все равно ведь все закончится в любом случае.

– Я понимаю твои чувства, но тебе действительно весело? Это так не выглядит.

Головная боль смещается к вискам. Я делаю глоток воды из стакана, который Джудетт поставила передо мной. Едва достигнув желудка, она уже угрожает приступом тошноты подняться к горлу.

– Мне ужасно весело, – говорю я. – Я прекрасно провожу время.

– А как ты будешь чувствовать себя завтра? – Она перебивает меня, прежде чем я успеваю ответить. – И не говори, что это не играет никакой роли.

Я замолкаю.

– Мы должны провести оставшееся время как можно лучше, – говорит Джудетт.

Я смотрю на ее темные глаза, кожу, которая блестит в искусственном свете люстры. Я ужасно скучаю по ней. Скучаю по моей прошлой жизни. И все то, о чем мне не хочется думать, опять догоняет меня.

– Я не знаю, как люди поступают в такой ситуации, – говорю я тихо.

– Любому из нас нелегко жить с таким знанием. Но ты не должен вести себя подобным образом.

В голосе Джудетт столько теплоты, что он, наверное, не оставил бы равнодушным никого. Я готов разреветься, но не хочу плакать сейчас. Слишком устал для этого.

Я кашляю, пытаясь избавиться от комка в горле.

– Где Стина?

– У нее домашний визит.

Я знаю, что Джудеп имеет в виду, когда она говорит так. Очередное самоубийство. Стина заботится о близких тех, кто не выдерживает в ожидании кометы. Некоторые берут дело в свои руки. Заканчивают уже сейчас.

Сначала мне было трудно понять это. Казалось странным, что люди кончают с собой, лишь бы не мучиться страхом смерти. Однако порой, по-моему, я понимаю их слишком хорошо. Но только на очень короткие мгновения. Сам я никогда не смог бы нанести себе вред. И почти на сто процентов уверен в этом.

– Когда она уехала?

– Около половины одиннадцатого. Я не рассказала ей, что ты не пришел домой, если тебя это интересует.

– Спасибо.

– Ради нее, а не ради тебя. Я не хочу, чтобы она беспокоилась. Но я расскажу утром.

– Отлично.

Глаза Джудетт сужаются.

– Я возьму себя в руки, – говорю я. – Обещаю.

Мои слова словно повисают в воздухе. Кажутся пустыми и фальшивыми.

– Мне надо заскочить в душ, прежде чем я поеду на работу, – говорит Джудетт и потягивается.

– Почему ты принимаешь его до работы?

Она ушла из цветочного магазина, чтобы присоединиться к волонтерам, собирающим мусор. Комета перекинула ее в другое обонятельное поле.

– Мне же как-то надо взбодриться, – говорит она. – Боже, скорей бы четверг, тогда же мы получим новый паек и кофе.

Она трет лицо и встает со стула. Бомбом весь в предвкушении поднимает голову, однако она гладит его лишь мимоходом, немного рассеянно, и ускользает на кухню.

– Заведи будильник, – кричит она. – Тебе придется выгуливать его утром.

ИМЯ: ЛЮСИНДА

TELLUS № 0 392 811 002

ПОСЛАНИЕ: 0005

Я проснулась около десяти от шума мусоровоза. Колени Миранды упирались мне в спину, а ее худенькое тело храпело так громко, что это казалось физически невозможным. Когда папа пришел домой, я уже отказалась от попытки заснуть снова и решила позавтракать вместе с ним.

Он был настолько уставшим, что я внезапно догадалась, как он выглядел бы, если бы смог стать старым. Он походил на своего отца больше, чем когда-либо.

Папа спросил о моем самочувствии, и я ответила: «Все нормально, по-моему, просто чувствую легкие симптомы рака», а он сказал: «Ты действительно готова пойти на все, лишь бы привлечь внимание к себе». Со стороны наш диалог мог бы показаться довольно странным, но мы разговариваем так с тех пор, как я узнала мой диагноз. Пожалуй, так легче. И не только мне.

Я рассказала о расспросах Миранды о комете, но ни словом не обмолвилась о собственном страхе. Не тот случай. И чем он смог бы помочь мне? Стал бы только беспокоиться за меня, а у него и так хватало поводов для волнений. Я приготовила для нас кашу. Заметила, как он обрадовался, когда я положила себе добавку.

Мы посмотрели утренние новости. Одна и та же чертовщина творилась по всей стране, на всех площадях и во всех парках, где показывали матч. Папа рассказал, как прошла его ночь в отделении «Скорой помощи». О ранах, которые понадобилось зашивать. Кучу людей пришлось отправить на рентген, промыть черт знает сколько желудков.

Драки. Изнасилования. Передозировки. Убийства. Вандализм. Все было почти так же плохо, как и сразу после того, когда мы узнали о комете, люди взбесились. Если мне самой часто трудно вспомнить, сколько всего хорошего в мире, чего уж там говорить о папе. Ему ведь приходится разбираться с результатами самых худших людских действий и инстинктов. (С другой стороны, он, по-моему, как человек, гораздо лучше меня, потому что верит в хорошее во всем до тех пор, пока не доказано обратное. Иногда, я боюсь, что со мной все совсем наоборот.)

Все, когда-либо имевшие тайные желания, похоже, пользуясь случаем, стараются воплотить их в жизнь именно сейчас. Ловить момент. Опасность попасться и того, что тебя призовут к ответу, минимальная. Не так много полицейских осталось на службе. Нет времени проводить расследования или судебные процессы, нет смысла отправлять кого-то в тюрьму.

В больницах не хватает медицинского персонала. Нет времени для длительного лечения. Но папа продолжает ходить туда. Говорит, что должен, поскольку слишком многим требуется врач. Но я думаю, есть и другая причина. Это его способ бегства от реальности. Чувствовать себя самим собой, пусть даже мир изменился. Я поступала бы точно так же, если бы могла.

Мне надо выйти из дома. Может быть, прогуляться до озера. Если пойти напрямик через лес, я вряд ли рискую встретить кого-то.

Напишу больше потом.

СИМОН

Воздух теплый и сырой. Ветер почти не чувствуется, когда я бегу вниз по склону холма к дальнему концу озера. Пот струится по телу. Бомбом мчится рядом и смотрит на меня, улыбаясь широкой собачьей улыбкой, довольный тем, что его отпустили с поводка. Время от времени он останавливается, обнюхивает куст или какое-то интересное пятно на траве. Хвост стоит прямо, напоминая белый плюмаж.

Когда лес вокруг сгущается, я достаю из кармана телефон. Тильда так до сих пор и не ответила на мое ночное сообщение. Я обещаю себе не проверять телефон, пока не дойду до дома.

Но я особо не спешу туда. Стина разозлилась, узнав, что я провел ночь в городе.

Я увеличиваю темп, несмотря на боль в спине, и чувство, будто сердце вот-вот может лопнуть в груди. Громкая музыка в наушниках. Я плотно прижимаю руки к бокам. Вижу собственные ноги на фоне мелких веток и коры.

«Скоро все исчезнет», – сказала Тильда в то утро, когда мы узнали страшную новость.

Земля подо мной. И озеро. И березы. И Бомбом.

От легкого головокружения я чуть не спотыкаюсь, но заставляю себя продолжать. Сейчас мне уже видна старая водяная горка, блестящая между деревьями. Когда-то она была бирюзовой, но сильно поблекла, и сейчас она уже непонятного цвета. Над бассейном натянут брезент. Стеклянный павильон заколочен. Дорожки для мини-гольфа давно не использовались. Я увеличиваю скорость на последнем отрезке, выбегаю на берег и, остановившись, роняю руки на колени, тяжело дышу, чувствуя привкус крови во рту, покрываюсь новой волной пота.

Бомбом носится по воде и хватает зубами старый пластиковый пакет из винного магазина.

– Оставь его! – кричу я и снимаю наушники.

Он поднимает взгляд на меня. Лакает воду. Фыркает. Несколько раз неловко кувыркается в ней. Выбегает на берег и отряхивается.

Кто-то сидит вдалеке на причале. Это девушка. На ней черная, натянутая на уши шапка, и когда я смотрю в ту сторону, она отворачивается, но я успеваю узнать ее.

Люсинда. Та самая, которая считалась лучшей подругой Тильды. Это ее можно увидеть на доске почета. Они спят в автобусе. Обнимаются на краю бассейна. Порой их окружают другие члены клуба пловцов. Но те только фон. Главные – это они.

Но я встречался с Люсиндой только пару раз, когда она лежала в больнице. Тогда она уже начала сторониться других. Даже Тильды. Сколько раз я безуспешно пытался утешить ее после очередного их разговора или сообщения, оставленного без ответа?

Я отворачиваюсь с облегчением, поняв, что она тоже не хочет общаться. Я даже не представляю, о чем бы мог говорить с ней. Пот капает на песок, пока я тяну задние мышцы поверхности бедра.

Когда мы с Тильдой сошлись осенью, все только и говорили что о Люсинде. Она как раз узнала свой диагноз. Рак. Весь клуб навещал ее в больнице. Аманда и Элина выложили в Интернет фотографии, где они сидят на краю ее больничной койки. Они называли ее сильной и мужественной. Это очень не нравилось Тильде. По ее мнению, получалось, что Люсинда не была настоящим человеком, а только характером, второстепенной фигурой в их жизни. Красивой и чудесной подругой с трагической судьбой. Чья мать умерла от рака. А отец, сам будучи врачом, все равно не сумел спасти ни свою жену, ни дочь. Но шли месяцы, и прогнозы становились все более расплывчатыми и противоречивыми. В реальной жизни все довольно сложно. Совсем не так, как в кино.

Сейчас прошла, кажется, целая вечность с тех пор, когда кто-то вообще упоминал Люсинду в разговорах.

Я медленно выпрямляюсь, массирую ноги. Слышу лай Бомбома. Повернув голову в его сторону, вижу, что он находится на пути к причалу.

– Бомбом! Иди сюда!

Он притворяется, что не слышит. Хвост энергично колеблется в воздухе, когда он просовывает свою огромную голову под руку Люсинды. Мне становится не по себе, как только я вспоминаю, что нас заставляли надевать маски, когда мы навещали ее в больнице. Она якобы могла умереть от малейшей простуды или инфекции.

Я бегу к причалу. Зову к себе Бомбома. Он смотрит радостно на меня и лижет Люсинду в щеку. Она пытается оттолкнуть его. Я считал, что у собак есть некое шестое чувство относительно больных людей, но моего пса это явно не касается.

Причал качается у меня ногами. Я оттаскиваю Бомбома, который игриво кусает мои пальцы.

– Иди отсюда! – говорю ему строго.

Люсинда, вытирая щеку, недовольно смотрит на меня.

В ее лице появилось что-то странное. Только спустя мгновение я понимаю, что на нем нет бровей. Впалые щеки кажутся белыми как мел при ярком дневном свете. И все равно она выглядит свежее, чем прежде. Кажется более живой.

– Извини, – говорю я. – Я не успел заметить, как он убежал.

– Все нормально.

Ее лопатки проступают сквозь ткань куртки. И сейчас я вижу торчащие из-под тонкой шапки волосы, короткие и пушистые.

Мне очень хочется как можно скорее уйти. Насколько я понимаю, она испытывает такое же желание. И все равно я сижу рядом с ней. Мне необходимо узнать, не натворил ли Бомбом бед.

Он по-прежнему возбужденно топчется на месте позади нас, я оборачиваюсь и приказываю ему лечь. И, как ни странно, он подчиняется. Смотрит обиженно на меня и пыхтит при этом так, что весь причал вибрирует. Я наклоняюсь над водой, споласкиваю лицо и шею и только потом смотрю на Люсинду.

– Ты уверена, что все нормально? – спрашиваю я.

– Было бы хуже, если бы меня лизнул человек.

– Я постараюсь сдержаться.

Шутка явно не удалась, но она слабо улыбается.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашиваю я и добавляю после секундного сомнения: – Ты выглядишь бодрее.

– Я закончила принимать цитостатики.

– Что это такое?

– Противораковые препараты.

Я испуганно вздрагиваю, услышав это страшное слово, и мне остается только надеяться, что Люсинда не заметила этого.

– Хотя их так теперь не называют, – добавляет она.

– Ты теперь здорова?

Она косится на меня:

– Нет. Но комета, вероятно, успеет убить меня раньше, чем это сделает рак, и я могу с таким же успехом закончить лечение. Поэтому… ура.

– Извини, – говорю, чувствуя себя полным идиотом. – Я мог догадаться.

– Нет, – отвечает она быстро и смотрит вдаль над водой. – Это мне надо попросить прощения. Я забыла, как люди разговаривают друг с другом.

Мне становится интересно, насколько буквально она имеет это в виду. Насколько одиноко ей было. Она ведь даже не знает, что мы с Тильдой расстались. Что Тильда бросила и меня. Так же она поступила и с Люсиндой.

Только она одна являлась связующим звеном между нами. И я не думаю, что кто-то из нас захочет поговорить о ней сейчас.

Птица пролетает мимо нас в сторону озера так низко, что почти касается крыльями воды.

– А ты? – спрашивает Люсинда. – Как дела у тебя? Что случилось с твоей бровью?

– Я ходил смотреть матч.

– Тогда тебе повезло. Папа трудился в отделении «Скорой помощи» ночью и…

Она замолкает, когда мобильник начинает вибрировать в моем кармане. Я достаю его и вижу, что Тильда наконец ответила на мое послание. И вытираю пальцы о шорты, чтобы суметь прочитать его на экране:

«Все нормально. Ты можешь не беспокоиться за меня».

Я пытаюсь придумать ответ, но не знаю, что мог бы добавить после вчерашнего дня. В конечном итоге я посылаю смайлик с коалой.

Мы всегда делали так, чтобы показать, что думаем друг о друге. Все началось, когда Тильда сказала, что я обнимаюсь, как коала, во сне. А потом мы узнали, что у этих зверушек распространен хламидиоз. Жаль их, конечно, но в результате она стали казаться нам еще забавнее.

Я убираю телефон в карман. Люсинда украдкой посматривает в сторону. Я пытаюсь придумать, что еще сказать ей, прежде чем я уйду.

Нужно что-то простое, от чего ситуация не стала бы еще более неловкой.

– Как дела у твоих мам? – спрашивает Люсинда внезапно. – Как там их зовут?

– Стина и Джудетт, – отвечаю я удивленно. – Ты встречалась с ними?

– А ты не помнишь? Мы ведь учились вместе в первом классе. Правда всего несколько месяцев, а потом я переехала в другую часть города.

Я задумываюсь. Ощущение, будто кого-то не стало. Из памяти всплывает неясное изображение девочки с длинными белокурыми волосами и внимательным взглядом.

– Мы приходили к вам домой, чтобы узнать о Доминике, – говорит Люсинда.

Я тяжело вздохнул, потому что хорошо помнил тот день.

Конечно же Стине пришла в голову идея пригласить весь класс к нам. Они должны были увидеть, что мы самая обычная семья, даже если со стороны могли показаться странными. Джудетт приготовила традиционную для острова еду: ямс и кассаву, разные каши и домашний хлеб. Но я не хотел участвовать. Не понимал других детей, не знал, как мне разговаривать с ними. И прежде всего я не хотел, чтобы они вторгались в наш дом.

Все получилось еще хуже, чем я представлял себе.

Люсинда, скорее всего, догадалась, о чем я думаю, и хихикает.

– Прекрати, – говорит она. – Было весело.

– Только не мне. Особенно тяжко пришлось, когда посыпались вопросы, как у двух мам мог родиться ребенок. И естественно, Стина рассказала слишком много. Никто ведь ничего не понимал.

– Потом я сказала папе, что хочу стать лесбиянкой, – говорит Люсинда. – Очень уж у вас было здорово.

– Сейчас бы тебе это не показалось таким заманчивым. Они ведь развелись. Хотя опять живут вместе.

– Ой. И как? Выходит?

– Просто фантастически, на самом деле. У них полное согласие относительно главного. Типа того, что я должен находиться дома чаще.

– И почему ты не делаешь этого? – спрашивает Люсинда и резко замолкает. – Извини. Это не мое дело.

– Ничего страшного. Я просто не знаю, как мне объяснить.

Под водной гладью я вижу размытые тени рыб. Он плывут рывками, судорожно работая плавниками.

– Мне не хотелось, чтобы они съезжались снова ради меня, – говорю я. – У нас как раз наладился новый быт. Мне было хорошо у обеих, у каждой по-своему. Сейчас вроде как их совместное существование опять зависит от меня… и все, пожалуй, было бы нормально, если бы не… В общем, все, чтобы мы ни делали, вроде как должно иметь некий высокий смысл. Ты понимаешь, о чем я? Все становится абсолютно неестественным.

– То же самое было с папой, когда я только заболела. Это напоминало бесконечное воплощение фразы «лови момент» без передышки.

Я смеюсь, когда она закатывает глаза к небу.

– Точно, – говорю я. – Но сейчас, пожалуй, все станет лучше. Моя сестра Эмма поживет у нас какое-то время, тогда у них будет на чем еще сфокусироваться.

Бомбом тяжело вздыхает. Смотрит на нас, положив голову на передние лапы. Я бросаю взгляд в сторону водяной горки. Когда я был маленьким, Эмма рассказывала мне, что ее закрыли, поскольку кто-то воткнул там бритвенные лезвия и они разрезали на ленточки всех, кто съезжал по ней.

«Родители стояли и ждали своих детей… и сначала появлялась кровь… а потом ошметки тел».

В своих фантазиях я тогда настолько явно представлял струившуюся по горке красную воду, что это кажется сейчас реальным воспоминанием. Я не думал об этом с той поры. И сейчас мне становится интересно, пересказывала ли Эмма мне какую-то городскую байку или придумала все сама. Она любила пугать меня. И, как ни странно, мне это нравилосьо. У моей сестры хватало идей. С ее подачи мы тайком курили на балконе, когда мам не было дома. Рисовали черные круги тушью вокруг глаз. Вели по ночам тайные разговоры по телефону.

Я снова поворачиваюсь к Люсинде, собираясь спросить, слышала ли она о бритвенных лезвиях.

– Эмма беременна, – вместо этого говорю я неожиданно для себя.

– На каком месяце?

– На шестом, – отвечаю я и внезапно начинаю плакать.

Люсинда сидит рядом со мной, и я не могу прекратить плакать.

– Извини, – говорю я. – Просто…

– Нет, нет, я понимаю. Все нормально.

Но я замечаю, что ей явно не по себе. Хорошо, что Бомбом подходит, пытаясь утешить меня. Он скулит и кладет лапу мне на плечо. И этим жестом немного улучшает нам настроение.

– Что это за порода? – спрашивает Люсинда, когда я взъерошиваю ему шерсть.

– Ландсир. Они родственники ньюфаундлендов.

– А ты уверен, что он не пони?

Я смеюсь.

– Почему его зовут Бомбом?

Я хлюпаю носом, стараясь делать это как можно тише, и рассказываю, что это я назвал его так, когда был маленьким. Мы принесли его домой от заводчика, и пес постоянно опрокидывал стулья, спотыкался о свои большие лапы и с шумом открывал двери.

Люсинда смеется, слушая меня, напряжение, остававшееся между нами, наконец пропадает.

Потом она рассказывает, что начала писать в TellUs.

– Вряд ли кто-нибудь прочитает мою писанину, – говорит она, кивая в сторону неба. – Но это некое подобие терапии.

А я смотрю на Люсинду и размышляю, что мне, пожалуй, стоит опробовать ее манеру общения. Возможно, мне это просто необходимо.

– В основном я стараюсь не думать о происходящем, – признаюсь я. – Но без особого успеха.

Она улыбается, и внезапно как наяву я вижу ее той маленькой девочкой, которая ходила в один класс со мной. С прорехами от выпавших молочных зубов. В розовой блузке. Стоящей у доски.

– Сейчас я вспомнил, – говорю я. – Это же ты всегда рассказывала, что станешь писательницей.

– Действительно?

– Твой какающий великан произвел на меня сильное впечатление.

Люсинда смеется:

– Какой еще какающий великан?

– Ты написала сказку, которую прочитала на уроке. Великан съел всю еду в деревне. А потом он накакал в реку, из-за чего люди не могли больше пить воду из нее.

Щеки Люсинды краснеют.

– Ты с гордостью объяснила нам, что в ней, собственно, речь шла о загрязнении окружающей среды, – продолжаю я. – И сказала, что это называется метафорой.

Теперь мы смеемся оба.

– Я, наверное, казалась абсолютно невыносимой, – говорит она и резко поднимается. – Мне надо идти домой. Но я была рада тебя видеть.

Внезапно я понимаю, что и я тоже. Но не трогаюсь с места и не предлагаю проводить ее. Наверное, боюсь, что наш разговор опять станет натянутым и скучным.

– Увидимся, – говорю я.

И эта, прежде самая обычная фраза звучит сейчас даже немного зловеще. Кто знает, успеем ли мы встретиться снова?

– Может быть, – говорит она, словно думает о том же самом.

ИМЯ: ЛЮСИНДА

TELLUS № 0 392 811 002

ПОСЛАНИЕ: 0006

ЛЮСИНДА

С моей прогулкой к озеру все вышло намного хуже, чем я рассчитывала. Меня трясло от усталости уже на полдороги к нему. Я винила во всем духоту – казалось, что из-за нее я сильно потею, но дело было в другом. Человек поумнее развернулся бы и пошел домой. Но мне приспичило продолжить путь.

Потом, сидя на причале, я попыталась собраться с силами и уже подумывала прозвонить папе и попросить его забрать меня домой, когда то, чего мне хотелось меньше всего, а именно встретить кого-нибудь из моей прошлой жизни, как раз и произошло. И в довершение ко всему этим кем-то оказался не кто иной, как Симон. Бывший парень Тильды.

После пробежки от него пахло потом и здоровым телом, и я сразу подумала: а какой запах исходил от меня? Порой мне кажется, что я пахну химией, особенно когда на мне футболка, в которой я спала. Так все и было. Но, возможно, это всего лишь плод моего воображения. В любом случае, мне хотелось, чтобы он скорее ушел. Я заметила, он старался не глазеть на меня. Я пыталась шутить, но постоянно неудачно. Все мои мысли были о том, что Тильда когда-то сказала обо мне. Скорей всего, она ненавидела меня. Точно так же, как я ее.

Я спрашивала Симона обо всем подряд, лишь бы избежать разговора обо мне самой. И даже поинтересовалась, как дела у его матушек. Когда я только начала ходить в школу, наш класс пригласили к нему домой. И, насколько я помню, тогда я ужасно позавидовала ему. Ведь у него было две мамы, а у меня ни одной. Потом еще Стина рассказала, как они решили, что забеременеть должна Джудетт, поскольку она сама уже рожала, и выбрали белого донора спермы, чтобы Симон выглядел как их общий ребенок. И мне очень понравилось, что они могли делать все так. К тому же им явно хорошо жилось вместе. Я тоже больше любила играть с девочками, чем с мальчиками. И поэтому решила тогда стать лесбиянкой, когда вырасту. Этого не случилось. К сожалению, все не так просто.

В те времена Симон был застенчивым мальчуганом, который любил рисовать и предпочитал играть сам с собой. Я уже совсем забыла о нем, когда мы с Тильдой, начав учиться в спортивной гимназии, увидели его в коридоре. Он превратился в настоящего красавчика к тому времени, с четко очерченными скулами и густыми бровями, крошечной брешью между зубами и пухлыми губами. Все только и говорили о нем. Нас мучил вопрос, понимал ли он сам, насколько красив. А Аманда сказала, что его рот явно должен быть на вкус как дождевые капли. Тильда высмеяла ее за это, но я увидела в ее взгляде нечто незнакомое мне. Когда я вспомнила, что в первом классе несколько месяцев училась вместе с Симоном, им захотелось услышать все о том, каким он был тогда. И они решили, что он стал таким милым именно благодаря застенчивости. Элин посчитала забавным, что у него две мамы. А девица, учившаяся с ним в одном классе, заявила, что он до сих пор остался таким же робким и мог молчать несколько часов подряд и, похоже, много думал, что лично ей казалось большим плюсом. Обычная история: когда речь идет о ком-то красивом, все связанное с ним внезапно начинает казаться гламурным, мистическим и ужасно интересным.

Но вернемся к причалу. Из-за меня Симон заплакал. Когда он рассказал о беременности своей старшей сестры. Я спросила, на каком она месяце. В свою защиту я могу сказать, что задала это вопрос машинально, но все равно мне следовало сначала подумать. Любые возможные ответы на него сейчас печальны. Ведь кто захочет родить в таком мире? И кому захочется, чтобы его старшая сестра ждала ребенка, который не успеет появиться на свет?

Я видела, что Симон пытался успокоиться, но он вряд ли заметил, каких усилий мне стоило не расплакаться. Слишком уж грустно это выглядело, но мне не следовало давать волю слезам. Самой же прекрасно известно, как это, когда у тебя сердце разрывается от тоски или ты боишься чего-то и одновременно вынужден заботиться о чувствах других. Я не хотела, чтобы Симон оказался в такой ситуации. Но, пожалуй, могла бы чем-то ему помочь. Хотя от меня обычно мало толку в подобных вещах. Я слишком долго думаю, как мне поступить, и внезапно оказывается, что слишком поздно вообще что-то делать.

Я была ужасно измотана после этого. Папу беспокоило, что я вообще отправилась на прогулку, но уж точно не она меня так утомила. Просто я впервые за долгое время разговаривала еще с кем-то, кроме больничного персонала и папы с Мирандой. В конечном итоге создалось ощущение, словно выключили тумблер. Мне пришлось закончить так быстро, что это, пожалуй, напоминало бегство. А придя домой, я сразу же заснула.

P.S. Честно говоря, я сказала Симону, что, по-моему, вряд ли кто-то прочтет мои послания. Но на самом деле это не так. Сейчас я все больше и больше думаю о тебе как о ком-то реальном. Словно ты действительно существуешь. И ты единственный, с кем я могу быть абсолютно искренней.

Мне необходимо верить в тебя. И что с того, если даже все мы, использующие TellUs, просто обманываем самих себя? На свете полно людей, которые строят свою жизнь на вере в еще более странные вещи, чем ты.

ИМЯ: ЛЮСИНДА

TELLUS № 0 392 811 002

ПОСЛАНИЕ: 0007

ОСТАЛОСЬ 4 НЕДЕЛИ И 1 ДЕНЬ

Главная новость – это то, что шесть человек, находящиеся сейчас на МКС, должны вернуться на Землю. Даже их орбита, проходящая в 400 километрах над нами, окажется в опасности при столкновении. Им лучше умереть дома.

Потом еще по телевизору показывали женщину которой прилично досталось во время «народного праздника» в Линчепинге. Она сидела с опухшим глазом за кухонным столом и заявила, что не осмеливается больше выходить на улицу: «У меня такое чувство, что я останусь здесь, пока не умру». Большинство городов (включая наш) отказались от планов показывать на больших экранах два последних матча. Людям придется смотреть их дома. Сидящие в студии эксперты обсудили, не следовало ли вообще отменить футбол, но это, вероятно, могло бы привести к еще более плачевным последствиям.

Следующая новость была о том, что большинство мировых звезд собираются участвовать во всемирном благотворительном гала-концерте, прямая трансляция которого будет вестись из Буэнос-Айреса, Йоханнесбурга, Нью-Йорка, Парижа, Тель-Авива и Токио. Красный Крест намеревается собрать еду одежду, медикаменты. Многие нуждаются в этом. Но будучи слегка циничной, я задаюсь вопросом: а может артистам в первую очередь хочется в последний раз постоять при свете рамп? Тем более что запись концерта планируют сохранить. Прибыв сюда через миллионы лет, ты, пожалуй, откопаешь ее. Интересно, как их песни будут звучать в твоих ушах, если они, конечно, у тебя есть.

Теперь вернемся ко мне. Я по-прежнему такая же уставшая, как и вчера. И это меня ужасно пугает, потому что все так и начиналось, когда я заболела. Но со мной все нормально. Во всяком случае, мне хочется верить в это.

СИМОН

Я просыпаюсь от громкой музыки. От одной из любимых песен Стины.

Подняв телефон с пола, я смотрю время. Скоро одиннадцать.

Завтра останется четыре недели.

Я сажусь в кровати. Пытаюсь вспомнить, что мне снилось. Воспоминания очень слабые, они быстро улетучиваются, как туман на ветру. Юханнес присутствовал в одном из моих снов. Мы играли в льдинку, но его рот оказался наполненным осколками стекла. Почему-то из-за меня.

Я встаю и чуть не сталкиваюсь со Стиной в прихожей. У нее в руках куча одежды.

– Эй, приятель, – говорит она. – Чего испугался?

– Чем ты занимаешься?

– Переношу вещи Джудетт, чтобы Эмма завтра смогла разместиться в своей старой комнате.

– И Джудетт теперь будет спать у тебя?

Стина мгновенно краснеет.

– Да, – говорит она. – И это здорово, конечно.

Я смотрю ей вслед, когда она исчезает в спальне.

Джудетт однажды сказала, перепив вина, что они со Стиной позаимствовали лучшее и худшее друг у друга. Год перед разводом определенно стал самым трудным для них. Стина еще тешилась надеждой, становилась более требовательной, сама о том не догадываясь. Но все другие понимали, что Джудетт отдалялась от нее. Стина молила, хваталась за малейшую возможность, пыталась любой ценой сохранить отношения. Но ситуация лишь усугублялась.

Но когда-то у них все было просто прекрасно. Вчера я много думал о словах Люсинды. О том, что наша жизнь показалась ей веселой.

Я иду в комнату Эммы. Скручиваю один из позолоченных набалдашников со спинки ее кровати и смотрю в маленькое отверстие. Оно пустое. Моя сестрица обычно прятала там сигареты и презервативы. А я угрожал наябедничать, если она не покупала мне конфет.

Раскрашенная яркими красками и слегка потертая гипсовая фигурка Пресвятой Девы Марии стоит на тумбочке. Я поднимаю ее, рассматриваю нежную улыбку вблизи. Золотые лучи подобно спицам торчат из ее головы. Перед грудью парит сердце в окружении цветов. Я никогда прежде не видел у Джудетт католических вещиц. Может, эта маленькая статуэтка приехала с ней из самой Доминики? Но где она в таком случае лежала с тех пор?

Мои мамы придумали свои собственные отношения с богом. Вместе. В их понятии он любит всех и хочет всем только добра. Не вмешивается особенно в жизнь людей, но появляется, когда в нем возникает необходимость. Он прощает всех и не наказывает никого. Просто идеальный родитель.

Но им пришлось долго искать его. И их родители верили в совсем другого бога. Отец Стины был пастором старой школы. Он выступал против гомосексуальности, против женщин-священников вроде нее. Будь он жив сегодня, вероятно, возглавил бы один из приходов Истинной церкви. И все равно она пыталась найти компромисс. Только из-за его злорадства, когда они с Джудетт развелись, Стина окончательно прекратила общение с ним. А сейчас он умер. Отец и брат Джудетт остались в Доминике. Я никогда не встречалась с ними. Их бог отправит ее с гибнущей Земли прямой дорогой в преисподнюю только за то, что она связала себя узами брака с женщиной.

Я рад, что мамы нашли своего бога. Что я вырос с ним. Мне нравилось слушать их рассказы о Библии и что они молились вместе, прежде чем я засыпал. Будучи маленьким, я верил в бога примерно так же, как в гномов. Но сейчас я не знаю. Пытаясь молиться, я не чувствую, что кто-то слышит меня.

Я думаю об отце Тильды. Мне становится интересно, уж не Клас ли один из тех лицемеров, о которых она говорила.

Стина убавляет музыку в гостиной. Я взвешиваю, стоит ли пойти к ней и спросить ее мнение об Истинной церкви. Как человек вроде Класа может иметь какое-то отношение к ней? Но мне не хватает смелости. Я знаю, чем все закончилось бы. Она слишком обрадовалась бы, что я наконец захотел поговорить с ней о чем-то большом и важном. В результате меня стала бы мучить совесть, потому что я слишком редко иду навстречу ее желаниям.

Вместо этого я направляюсь к книжной полке. Чувствую легкую дрожь, когда вижу названия. «Кладбище домашних животных». «Молчание ягнят». «Американский психопат». «Сиятельные трупы». «Вечная ночь». «Спираль». «Ключи Локков». В свое время мне хватало прочитать аннотации на обложке, чтобы я начинал дрожать от ужаса. Но сейчас мой взгляд останавливается на полочке с детскими книгами. Одна из них называется «Муми-тролль и комета».

Я беру ее. Она старая и, вероятно, принадлежала Стине или отцу Эммы. На обложке несколько фигур идут на высоких ходулях на фоне горного пейзажа. В небе несется пылающий шар.

Запах пыльной бумаги ударяет мне в нос, когда я листаю страницы.

– Конечно, это оттого, что мы ужасно храбрые, – сказал Снифф.

– Ты так думаешь? – сказал Муми-тролль. – А мне кажется, это оттого, что мы лучше знаем комету. Мы первые узнали о том, что она летит к Земле. Мы видели, как она росла из малюсенькой точки… Наверное, она страшно одинока. Представьте, как одиноко себя чувствуют те, кого все боятся. («Муми-тролль и комета», пер. В. Смирнова)

Я закрываю книгу и ставлю ее на полку.

– Если мы хотим танцевать, то должны сделать это сейчас, – говорит Стина от дверного проема.

Я оборачиваюсь. Вопросительно смотрю на нее.

– Это слова фрекен Снорк. Из той книги. Тебе следовало бы прочитать ее.

– Она же детская.

– В ней хватает умных мыслей и для взрослых, – говорит она и садится на кровать. – Комета находится на пути к Муми-долу. И все ужасно напуганы, конечно. Но они продолжают заниматься тем, что им нравится, пока еще есть время.

Она с любопытством смотрит на меня. Глаза горят от возбуждения. В конце концов я не выдерживаю. Такое ощущение, словно стены надвигаются на меня.

– Я собираюсь пойти к друзьям вечером, – сообщаю я. – Если вы не против?

– Я хотела бы, чтобы ты остался дома, – говорит Стина.

– Но мне это неинтересно.

Почему я так жесток с ней? Она обиженно сжимает губы так, что остается лишь узенькая щелка. Я стряхиваю пыль с пальцев и, бормоча, что мне надо в душ, торопливо покидаю комнату.

Оказавшись в ванной, я запираюсь и пытаюсь перестать паниковать, встав под струи настолько горячей воды, что уже едва выдерживаю ее. Только бы почувствовать собственное тело, где оно начинается и заканчивается.

Вернувшись к себе в комнату, я смотрю последнюю фотографию, выложенную Тильдой в Интернете. Ее сделали во время футбольного матча. Она и Эллин стоят среди людского моря. Снимок черно-белый. Тильда смеется в объектив. Она выглядит счастливой.

«На сто процентов затраханной».

Я проверяю, какие еще фотографии Тильды появились в Сети. Их всего четыре, и все с матча. Сделанных ранее в тот же вечер нет. И ни одной потом.

ИМЯ: ЛЮСИНДА

TELLUS № 0 392 811 002

ПОСЛАНИЕ: 0008

Я уверяла тебя, что ты единственный, с кем я полностью могу быть искренней. Это не совсем так. Есть масса вещей, о которых я не пишу тебе, потому что они кажутся мне слишком несущественными. Например, то, что я по-прежнему чувствую себя довольно неловко, потому что у меня почти нет волос. Хотя какую, собственно, это играет роль, когда скоро мы все сгорим в одно мгновение?

Посты, появляющиеся в моей ленте в социальных сетях, настойчиво предлагают мне присоединиться к группе под названием «Мы не хотим умереть девственницами». Я не могу избавиться от ощущения, что мне там самое место. Мой первый и единственный сексуальный опыт вряд ли можно считать таковым. Все произошло на спортивных сборах в Римини с ужасно нудным парнем из Германии. Мне не было особенно больно, я скорее испытывала некое неудобство, и занималась я этим только из желания перевернуть эту страницу в своей жизни. И, конечно, потом рассказать Тильде. Он совал мне в рот свой маленький острый язык, а я так увлеклась мыслями о том, как буду описывать все ей, что рассмеялась. Он, естественно, скис. Но это не помешало ему через полгода прислать мне свой плей-лист и попросить меня выразить восхищение его музыкальным вкусом и понять из текстов, каким отличным парнем он был.

Другая группа называется «Девственность – всего лишь социальная конструкция», с чем я, пожалуй, могу согласиться, но это не меняет того факта, что мне хочется переспать с кем-то. Я хочу заниматься сексом и не вижу в этом ничего плохого. Мне хочется знать, как это. Неловко признавать, но именно это моя главная проблема сейчас, когда вроде бы хватает других причин для грусти. Есть люди на нашей планете, которые никогда не смогут наесться досыта, и все равно мне ужасно жаль саму себя.

Сегодня вечером я опять нянчаюсь с Мирандой. Я позволяю ей делать почти все, что она пожелает. Трудно заставлять кого-то чистить молочные зубы, когда знаешь, что они у него не успеют даже выпасть. Она наконец заснула, и меня снова начинают мучить мысли о моей искренности. Я прочитала свои старые дневники.

Почти все в них касается плавания. Я, конечно, не понимала по-настоящему, как многим мы с Тильдой жертвовали. Мы почти никогда никуда не ездили отдыхать, каждый раз проводили каникулы в новых лагерях, где спали на надувных матрасах в спортивных залах. На сборах в Римини мы плавали по четыре часа в день в холодном бассейне, даже не ходили на пляж.

Мы постоянно дрожали от холода. Вставали в полшестого утра в феврале и мерзли всю дорогу до бассейна, а потом еще и когда входили в воду. Мы ездили с командой на соревнования, даже если сами не плавали. Мы почти ни с кем не общались за пределами клуба.

Там много написано о моем теле. Я тренировала его, постоянно смазывала маслами, потому что оно все время оказывалось сухим, и я была просто одержима тем, что запихивала в него. Я непрерывно думала о еде. Мы сжигали так много калорий, что всегда чувствовали голод. Другие члены клуба покупали всякий фастфуд и сладости в киоске бассейна, но я хотела быть как Тильда. У нас всегда имелась полная сумка бананов, и протеиновых батончиков, и прочих полезных продуктов, чтобы не возникло соблазна последовать примеру остальных. И я часто размышляла над тем, как другие смотрели на мое тело. Я любила находиться в воде, но ненавидела стоять у края бассейна в купальнике, разоблачавшем все мои изъяны, и слушать длинные разглагольствования Томми. Пусть мне удалось превратить собственное тело в идеальный механизм, но я все равно была недовольна им.

Это спрятано между строк в моих дневниковых записях. И доступно только моему взгляду.

И, честно говоря, я немного искажала в них правду. Не лгала напрямую, но описывала себя чуточку смелее, чем я есть на самом деле, слегка менее заинтересованной в том, что другие думали обо мне. Я всегда была слишком закомплексованной. Никогда не могла расслабиться как остальные. В дневниках я постоянно пыталась приукрасить все. Показать в лучшем свете. Я даже не знаю, понимала ли сама, чем занималась.

Даже когда я заболела, мне не хотелось признаваться в этом.

Если я собираюсь и дальше писать здесь, мне надо делать все по-настоящему честно. Иначе нет смысла. Я изо всех сил постараюсь быть абсолютно искренней. И знаю с чего начну. В следующий раз.

P.S.: Если верить Симону, в раннем детстве я рассказывала всем, что стану писательницей. Но в дневниках, которые я начала вести всего несколько лет спустя, мне не хватало смелости признаться в этом даже самой себе. Я упоминала там свое творчество только мимоходом. Небольшие рассказы, которые начинала, фанфик, анонимно выложенный мною в Интернет. Я не рассказывала об этом даже Тильде. Будь у меня целая жизнь в запасе, попыталась бы я когда-нибудь написать настоящую книгу? Не испугалась бы потерпеть фиаско? Не знаю. Это стало бы более обидным поражением, чем занять последнее место в любом заплыве.

ИМЯ: ЛЮСИНДА

TELLUS № 392 811 002

ПОСЛАНИЕ: 0009

ОСТАЛОСЬ 4 НЕДЕЛИ

Все началось с нескольких синяков. На них я, естественно, не обратила особого внимания.

Потом появились и другие признаки. Я стала уставать больше, чем обычно. Чаще задыхалась. Порой я просыпалась на мокрой от пота простыне. У меня могла подняться температура, которую мне не удавалось сбить, но я винила во всем простуду, никогда до конца не проходившую. И никому ничего не говорила. Речь ведь шла о сущей ерунде. Я не хотела, чтобы мне пришлось пропускать тренировки.

Только когда начала болеть спина, я поговорила с папой. Он решил, что я перетренировалась на плавании. Это выглядело очень правдоподобно. Я просто-напросто излишне старалась, поэтому начала ходить на массаж. Но все становилось только хуже. Меня записали на лечебную гимнастику. Там и обратили внимание на мои синяки. А когда папа узнал о них, я впервые заметила беспокойство на его лице.

Он попытался спрятать его. Именно из-за этого я по-настоящему испугалась.

Потом у меня взяли кровь на анализ и спинномозговую жидкость. А когда пришел ответ, все закрутилось.

Мне выпал несчастливый билет в генетической лотерее. ОМЛ. Острый миелоидный лейкоз. Рак крови. Такой же как тот, что унес в могилу мою маму, когда Миранде едва исполнился год.

Мне ввели катетер в шею. Меня пичкали цитостатиками и сказали, что я, возможно, никогда не смогу иметь детей после окончания лечения, и поэтому спросили, не хочу ли я, чтобы мои яичники сохранились для последующего использования. Они, наверное, по-прежнему лежат в каком-нибудь холодильнике в больнице. Мне производили гемотрансфузию, пока вся моя кровь не поменялась несколько раз, и я потеряла волосы на голове, брови и ресницы, а также волосы на теле, на избавление от которых разными способами мне раньше приходилось тратить массу времени, пока я занималась плаванием. Сейчас волосы у меня остались только на подушках, на одежде и в канализации в душе. И нигде больше. В других местах они исчезли. Мой иммунитет приказал долго жить. Я бросила школу, чтобы не заразиться чем-нибудь, и принимала кучу антибиотиков, но все равно инфекции и воспаления расцвели по всему телу. Однажды у меня было заражение крови, и я фактически находилась на краю смерти. Все, соприкасавшееся с моим телом, выбрасывалось в пакеты для опасных отходов. После каждого курса лечения цитостатиками меня тошнило, выворачивало наизнанку. Я чувствовала себя так плохо, что сама хотела умереть. В промежутках между всем этим я все равно едва могла есть из-за сильной боли во рту, и мне приходилось ставить капельницу.

Но больше всего мучила неизвестность. Постоянно новые анализы, постоянно ожидание ответов. Ожидание донора стволовых клеток. Никто не хотел говорить со мной о том, что случится, если они никого не найдут вовремя. Никто не желал рассказывать, как я буду умирать, насколько это будет болезненно и долго. И я не знала, как мне спросить. Вся время стиснута в объятиях страха, но не могла никому показать это. И особенно папе. Я знал, что он держится из последних сил. Ему ведь уже пришлось видеть, как умирала мама. Он задавал много вопросов персоналу, перепроверял результаты каждого теста, просматривал распечатки показаний приборов. Я стала неким проектом. Неудачным, честно говоря.

Я не могла плакать в присутствии папы с тех пор, как узнала свой диагноз. Здесь нет ничего благородного и смелого. Это стало привычкой. Некой обязанностью, когда я видела его грусть и беспомощность. Или не обязанностью, а скорее ответственностью. Помнишь, я писала тебе, что ела кашу с ним на днях? Я положила себе добавку, хотя не чувствовала голода, просто поскольку знала, как он радуется, когда я ем. Подобными вещами мне приходится заниматься постоянно в качестве некого покаяния.

И я не могу плакать в присутствии Миранды. Моей милой сестренки. Бывая у меня в больнице, она чаще всего таращилась в свой айпад. Она будто стеснялась меня, словно я стала чужой, посторонней для нее. Казалось, что у нее масса вопросов ко мне, которые она не осмеливается задать.

И пока я лежала там, у меня было ощущение, что я больше не существовала. Превратилась в одну большую раковую опухоль. И мой мир все время сжимался. Я не сопротивлялась этому, хотела просто исчезнуть. Я сторонилась собственных друзей. Притворялась спящей, когда они приходили навестить меня. Закрывала глаза и слушала их нервные перешептывания. Испытывала облегчение, когда они уходили. Они приносили цветы, которые не разрешалось ставить в моей палате, и шоколад, который я не могла есть. Они делали селфи со мной, когда я даже не хотела видеть себя в зеркале.

Я просто хотела, чтобы они вели себя как обычно, во всяком случае утверждала это. Но мне было невыносимо слушать их болтовню о вечеринках и планах на будущее. А еще меня бесило, когда они, упоминая о своих проблемах, использовали английское «bad hair day»[2], а у меня уже практически не осталось волос. На самом деле мне хотелось, чтобы не они были такими, как обычно. Я сама хотела стать такой, какой была раньше. Недели, когда я лежала в изоляторе, приносили облегчение. А когда я возвращалась в палату, я придумывала всякие предлоги, лишь бы они не приходили ко мне. Я знала, что мои друзья хотели мне только хорошего, они хотели помочь. Но я прекрасно понимала, что они не поймут, что мне приходилось терпеть. Я злилась, когда они называли меня «смелой» и «мужественной». Ведь на самом деле я не являлась ни той, ни другой. У меня просто не оставалось выбора. Знали бы они, как сильно я боялась. Как сильно озлоблена была, каким несправедливым казалось мне все происходящее. Я никогда не думала: «Почему мне выпал этот жребий?», потому что это значило, что кто-то другой этого заслуживал. Но имей я такую возможность, я, без сомнения, перекинула бы мою болезнь на кого-то другого. И это правда.

Наш тренер Томми ни разу не садился, когда приходил в больницу. Он стоял рядом с моей кроватью и, нависнув надо мной, говорил, что мне надо «смотреть на это как на соревнование» и «ясно видеть цель перед собой». Он был полубогом в моем мире на протяжении многих лет. Для того чтобы мы пахали в бассейне каждое утро и жертвовали ради этого всем, нам нужен был кто-то вроде Томми для поддержания в нас веры, что плавание важнее всего на свете. Веры в то, что весь наш труд стоил того. Он заставлял нас работать на пределе возможностей, никогда не сдаваться, до конца продолжать борьбу. Нас тошнило от изнеможения, мы плыли, превозмогая усталость, когда мышцы, казалось, каменели, тогда как он измерял наши достижения в десятых долях секунды. И в те короткие мгновения, когда мы, как пловцы, достигали нирваны, дрожа от эйфории и избытка адреналина, создавалось впечатление, что заслуга Томми в этом так же велика, как и наша. Само собой, нам хотелось угождать ему. Ведь благодаря плаванию мы чувствовали себя бессмертными. Или, по крайней мере, непобедимыми. Но он оказался совсем другим человеком вне бассейна. В больнице он выглядел самым обычным мужчиной средних лет в тренировочном костюме. Мне он показался абсолютно неубедительным и на удивление растерянным.

Я перестала выходить на улицу, потому что ненавидела ловить на себе взгляды и слышать, как замолкают все разговоры вокруг меня. Люди обычно считают, что с тактичностью у них полный порядок, но зачастую это не так. Я даже перестала сидеть в социальных сетях, где на всех фотографиях я была на больничной койке. Я не могла смотреть на сообщения с объятиями, которые люди отправляли, чтобы поддержать меня, не могла больше выносить вида рыдающих смайликов, обещаний молиться за меня, подбадривающих хештегов о «борьбе» с раком. Не я сражалась с ним, а цитостатики. Я же была только полем битвы и сама ни черта не могла сделать. Я не могла видеть жизнь других, протекавшую без проблем, не хотела, чтобы это напоминало мне обо всем, что я потеряла. Только недавно я стала заглядывать туда, стараясь не оставить никаких следов своего присутствия.

Тильда последней исчезла из моей жизни.

Когда я заболела, мы только начали учиться в спортивной гимназии. Нам там нравилось. Расписание было составлено с учетом тренировок. А прежде никого особо не заботили наши занятия в клубе. Плавание считалось как бы спортом фанатиков. Но в новой школе мы внезапно получили более высокий статус. Впервые в жизни стали популярными. Аманда подружилась с парнем по имени Юханнес. А когда меня положили в больницу, Тильда начала встречаться с его лучшим другом. С Симоном. Она влюбилась в него. Была счастлива. Строила планы на будущее. Тильда хотела стать спортивным врачом, когда закончит с плаванием, и постоянно донимала моего отца вопросами, на которые ему очень нравилось отвечать. Она всегда приходила ко мне в больницу с сумкой с мокрым купальником и полотенцем, от нее пахло хлоркой. И я ужасно завидовала ей. Под скорбью люди обычно подразумевают чувство, но для меня она стало некой физической субстанцией, отравлявшей мое тело, пока я не научилась отличать ее от всего прочего дерьма, которое закачивали в меня. Хуже этого было только видеть то, как Тильду мучили угрызения совести, поскольку ее жизнь продолжалась согласно плану, тогда как моя зашла в тупик.

Поэтому я постаралась избавиться от нее и даже порадовалась, когда мне это удалось. Но с другой стороны, я чувствовала себя ужасно, пусть даже в моем понимании и оказала ей услугу.

Я скучаю по Тильде. И, пожалуй, мне было бы легче встретиться с ней сейчас, когда мы все должны умереть. Иногда я подумываю набрать ей, но не решаюсь. Не знаю, сможет ли она простить меня.

Я закончила принимать цитостатики. Никто не знает, как быстро вернется рак. Но больше всего я боюсь не умереть раньше, чем прилетит комета, а проваляться в больнице последние недели. Но все равно решила рискнуть.

Конечно, тяжело было уговорить папу, но я знала, что он поймет меня. Он ведь видел, что лечение делает со мной. И он прекрасно знает, как функционирует здравоохранение (или, точнее говоря, не функционирует). Оно перегружено и испытывает большой дефицит кадров с момента обнаружения Фоксуорт.

Пока все идет хорошо. Вчера и позавчера я сильно уставала, но в целом начала чувствовать себя нормально.

Конечно же именно поэтому панические атаки случаются по ночам.

Мне снова есть что терять.

СИМОН

Внешне моя сестра особо не изменилась, единственное, немного округлилось лицо. Она по-прежнему много смеется. У нее те же самые рыжие волосы, тот же ярко накрашенный красной помадой рот. Я стараюсь не задерживать взгляд на ее животе. Он явно выпирает вперед под черным бархатным свитером. Мне становится интересно, как выглядит ее ребенок. Появились ли у него уже ногти и волосы. Открывает ли он глаза там внутри.

Я вздрагиваю от громкого хлопка. Посмотрев в ту сторону, вижу, что Джудетт открыла бутылку шампанского.

– Она уже давно лежала у меня, – говорит она и ставит четыре бокала на стол.

Она наполняет их, вино шипит и пенится. Эмма отказывается и вместо этого наливает себе безалкогольного сидра. Я кошусь на нее, но торопливо отворачиваюсь, когда она встречается со мной взглядом. Я чувствую себя немного неловко.

– Я не знаю, правильно ли поощрять… – говорит Стина, когда Джудетт наливает шампанское мне.

– Вы же не думаете, что Симон не пил раньше, не так ли? – ухмыляется Эмма и смотрит на меня: – Ты ведь еще не протрезвел до конца, когда я приехала.

И Стина улыбается в ответ. А Джудетт встает позади нее, кладет одну руку ей на плечо и поднимает свой бокал:

– Я хочу, произнести тост. Я очень рада, что ты здесь, Эмма.

– Я тоже. И Мике передает вам всем привет, естественно.

Стина гладит Джудетт по руке и поднимает на нее взгляд. Потом она смотрит на меня и Эмму. И я знаю, как ей хочется, чтобы это не стало просто формальностью. Чтобы мы снова были настоящей семьей.

Бокалы со звоном встречаются друг с другом.

– А теперь перекусим! – говорит Стина, когда мы делаем по глотку.

Мы берем столовые приборы. Дуем на еду, насаживая ее на вилки. Картофельная запеканка обжигает небо. Я жую ломтик огурца, и это помогает. Джудетт замечает, что все получилось очень вкусным. Стина интересуется, хватает ли соли.

– Но лучше ведь, когда есть возможность посолить потом, если кому-то захочется больше, – говорит она, точно как я и ожидал. – Когда соли слишком много, уже поздно ведь вносить коррективы.

– Ты права, – соглашается с ней Эмма. – Я никогда не думала об этом.

Мы обмениваемся взглядами. Когда я был маленьким, ей настолько здорово удавалось копировать Стину, что я просто давился от смеха.

Стину, которая вот-вот могла стать бабушкой. И разрыдалась от счастья на кухне, когда Эмма позвонила и рассказала о своей беременности. И побежала покупать детское белье и игрушки уже на следующий день: «Я не смогла сдержаться, они же такие красивые, посмотри только на эти маленькие башмачки».

– Я подумала, нам как-нибудь стоит приготовить стейк из лося, – говорит Эмма. – У нас в приходе есть охотник, и он с удовольствием даст мяса в обмен на рыбные пайки. Пожалуй, мы могли бы сделать это в воскресенье?

Я опустошаю свой бокал. Наливаю себе еще. Стина смотрит на меня, но ничего не говорит. Они начинают разговаривать о работе Джудетт по сбору мусора. Эмма рассказывает о родителях Мике, которые ходят по домам и помогают больным и немощным у себя в Эверкаликсе. Оба они раньше были безработными.

– Давно они не выглядели такими бодрыми. Мне кажется теперь, Мике будет немного легче уехать оттуда.

Я думаю о ее муже, ему скоро придется стоять на железнодорожном перроне и прощаться со своими родителями в последний раз. Что говорят в такой ситуации? Я едва знаком с ним, не знаю даже, удастся ли нам узнать друг друга поближе. Он какой-то ненастоящий, с его постоянным солнечным загаром, синими рубашками, поверхностными разговорами о работе и спорте. Я никогда не понимал, что моя сестра нашла в нем. Но сейчас у меня словно комок застрял в горле. Я делаю глоток шампанского. Стина смотрит на меня, прежде чем вновь повернуться к Эмме.

– Когда он вернется?

– На следующей неделе, если только поезда продолжат ходить из Лулео.

– Они же не отменят их, не предупредив заранее, – говорит Джудеп.

Эмма теребит пальцами ножку фужера.

– Нет, – соглашается она. – Нет, ты ведь права.

– И ты же знаешь, мы всегда рады видеть вас здесь, – говорит Стина.

– Я знаю. Посмотрим, что он скажет, когда вернется.

– Да, если только Мике захочет, конечно, – добавляет Стина быстро. – Было бы просто здорово, если бы вы приехали.

«Мама, заканчивай, – думаю я. – Так ты только отпугиваешь людей. Неужели ты сама не замечаешь?»

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает Джудетт.

– Сегодня меня не тошнило весь день, – отвечает Эмма и поднимает руку с пальцами, выпрямленными в виде буквы «V».

– Со мной происходило примерно то же самое, когда я ждала тебя, – говорит Стина. – Меня только утром слегка подташнивало, зато я ужасно чувствовала себя весь остальной день.

Эмма смеется:

– В любом случае, я чувствую себя лучше, чем с похмелья.

– А ты плохо себя чувствовала, когда ждала меня? – спрашиваю я Джудетт, и она ухмыляется:

– Ни единого раза.

– Это даже слегка раздражало, – признается Стина.

От шампанского у нее порозовели щеки.

– Зато ты потом задал нам жару. Когда появился на свет, – говорит Эмма.

Мы смеемся. И все почти как обычно.

– По-моему, малыш пинается, – говорит Эмма. – Или это просто газы.

Стина кладет руку ей на живот, и ее глаза сразу же становятся влажными от слез.

– Да. Он толкается, – подтверждает она и улыбается.

– Боже, я так мечтаю взять его на руки, – говорит Эмма. – Или ее. Хотя я думаю, будет парень.

Я глотаю остатки запеканки, находившиеся у меня во рту. Джудетт предостерегающе смотрит на меня. Не возражай ей.

– Мике хочет, чтобы мы побыстрее узнали, – продолжает Эмма. – Он всегда такой практичный, вы же знаете. Ему хочется знать, какого цвета нам покупать детские вещи. Но, по-моему, это должно быть сюрпризом. И у меня нет желания, чтобы все было только розовым или голубым.

– Ну, это само собой, – говорит Стина и торопливо вытирает щеки.

– Мике старомоден в этом. Но я думаю, мы же все равно не знаем, каким будет малыш, независимо от его пола. Я имею в виду, если и знаешь заранее, все равно все ожидания сводятся к каким-то заурядным стереотипам.

Я не могу ее больше слушать, поднимаюсь из-за стола и начинаю убирать посуду. Вода непрерывно бежит из-под крана, пока я споласкиваю тарелки. Я, пожалуй, слишком громко заполняю посудомоечную машину, а потом заправляю кофеварку. Кровь громко пульсирует в висках.

Когда я заканчиваю, Стина говорит о церкви, и я снова сажусь за стол. Ее голос стал тверже и спокойнее. Он стал голосом священника. И мне становится интересно, можно ли по нему догадаться, как она чувствует себя. Если да, в таком случае я понимаю, почему она так много работает.

– Собственно я примерно так и разговариваю с людьми, узнавшими свой смертельный диагноз или потерявшими близких, – говорит она. – Те же самые вопросы и чувства. Какой смысл во все этом? Кем я хочу быть в последний момент? Что произойдет потом? – Она смотрит на пузырьки, поднимающиеся в ее бокале. – Но есть и серьезное отличие. И оно в том, что происходящее сейчас касается не кого-то одного, а нас всех. Все пострадают. По-моему, здесь есть некое утешение, даже если многим трудно признаться в этом.

Я как наяву вижу перед собой торчащие из-под шапки пушистые волосы Люсинды. Интересно, как чувствует себя умирающая от рака девушка, когда она вдруг оказывается самой обычной, в такой же ситуации, как и все? Разделяющей со всеми общий смертный приговор?

Будет ли она также бояться смерти, или она уже свыклась с этой мыслью? Можно ли вообще привыкнуть к такому?

– Немного легче бороться с голодом, когда ты не видишь, как едят другие, – продолжает Стина. – Это в любом случае… справедливо.

Она начинает говорить о последней ночи. Стина собирается проводить мессу, которая будет продолжаться с полуночи и до тех пор, пока Фоксуорт не врежется в нас в районе четырех часов утра шестнадцатого сентября. Она попытается найти слова, которые помогут людям, когда будут таять последние минуты.

– То есть речь идет как бы о некой атихифобии, не так ли? – спрашивает Стина.

Я не могу понять, как функционирует мозг моей сестрицы. Как она может говорить о том, что мы все умрем, и одновременно болтать о ребенке так, словно он действительно появится на свет?

Я тянусь за лежащим на подоконнике телефоном. Смотрю новую фотографию, выложенную Тильдой в Интернет. Сделанный с близкого расстояния снимок ее лица. Она улыбается в объектив.

«Привет всем. Возьму паузу на время, поэтому не беспокойтесь обо мне, если я не буду выходить на связь. О многом надо подумать. Скоро увидимся», – пишет она там же.

– Симон, – говорит Джудетт. – Отложи ты его сейчас.

– Хорошо.

ИМЯ: ЛЮСИНДА

TELLUS № 0 392 811 002

ПОСЛАНИЕ: 0010

ЛЮСИНДА

Я должна написать еще кое-что, если действительно собираюсь быть честной. В самом первом послании я писала, что испытала облегчение или похожее на него чувство, узнав о Фоксуорт. В принципе так все и обстояло тогда, но сейчас я ненавижу человека, сделавшего это. Мне хотелось вернуть то письмо, но оно уже в системе TellUs, его отправили в космос.

Самое трудное с моей болезнью не страх умереть. А понимание того, как много всего я потеряла бы. Мир продолжал бы вращаться, времена года по-прежнему сменяли бы друг друга. Но без меня. Я не узнала бы, кем станет Миранда в будущем, не принимала бы участие во всем, чем она и папа занимались бы вместе, не полюбила бы, не услышала бы новую музыку, не узнала бы, чем окончились сериалы. И маленькая часть меня, крошечная и довольно противная, думает, что «сейчас я не потеряю ничего и увижу, чем все закончится».

Тогда да. Здесь есть определенное облегчение.

Я могу с таким же успехом признаться, раз уж начала делать это, что я не знаю, чем мне теперь заниматься. Когда я болела, все сводилось к борьбе за выживание. Сейчас я внезапно должна выбрать, как потратить оставшееся время, а мне ничего не приходит в голову.

Все постоянно болтают о необходимости «ловить момент». Чушь какая-то. Все равно страх смерти не позволяет ничего лишнего. Заболев, я меньше всего тосковала по приключениям, поездкам или чему-то такому. Зато мне не хватало бассейна, и я с удовольствием провалялась бы целый день в кровати, смотря фильм. Пожалуй, мне хотелось бы даже просто поскучать. Для этого надо чувствовать себя достаточно хорошо. Знать, что у тебя впереди много свободных дней, где найдется время даже на скуку.

А что касается фразы «ловить момент» – это стало девизом всего лета. Есть даже приложение Bukletlist[3], которое можно установить в социальных сетях. Сейчас уже нельзя путешествовать на дальние расстояния или мечтать о дорогих вещах, а это как раз то, что люди заносили туда раньше. В моих социальных сетях полно сообщений типа: «Элин Бергмарк у себя в Bukletlist сегодня сделала две вещи: написала стихотворение о том, кого она любит, и прочитала его ему/ей! Она призналась в любви!» Люди танцуют голые под дождем. Готовы заниматься черт знает чем целыми днями. Ломают электрогитары, как рок-звезды. Они просят кого-нибудь дать им в морду просто ради того, чтобы узнать, что это за ощущение.

Еще есть страница Fucklt list[4]. Она не связана с социальными сетями, поэтому, к счастью, я не узнаю, когда мои родственники или учителя сходили на свою первую свингерскую вечеринку.

ИМЯ: ЛЮСИНДА

TELLUS № 0 392 811 002

ПОСЛАНИЕ: 0011

ОСТАЛОСЬ 3 НЕДЕЛИ И 6 ДНЕЙ

Я поругалась с папой. Настолько разозлилась, что меня прямо трясет.

И все началось с цветочных луковиц.

Сегодня утром мимо проходила наша соседка Джилл в садовой шляпе и испачканной землей одежде и поинтересовалась, не хотим ли мы немного луковиц из ее сада. Она рассказала обо всех цветах, которые собиралась посадить, и о том, как красиво они будут выглядеть на клумбах весной.

Джилл часто нянчилась со мной и Мирандой, когда мама умерла и папа снова начал работать. Она была доброй, но непредсказуемой, и я никогда не могла расслабиться с ней. В один день она баловала нас конфетами и возила куда-нибудь на экскурсию на машине, а на следующий могла, орошая слезами кофе в какой-нибудь придорожной забегаловке, на все заведение сетовать, как нам тяжело живется без мамы. Сейчас Джилл одна из скептиков, не верящих в комету. Когда речь заходит о Фоксуорт, она только ухмыляется снисходительно и говорит: «Да, да, посмотрим, что вы скажете потом, когда солнце взойдет 16 сентября и ничего не случится».

Папа взял луковицы, терпеливо выслушал инструкции соседки относительно света и тени, сторон света. А когда она ушла, он признался, что завидует ей.

Из его слов выходило, что порой прекрасно закрывать глаза на действительность. Он считал скептиков чем-то вроде безобидных страусят, обладающих положительным свойством сунуть голову в песок и тем самым как бы избавиться от всех проблем. Но я устала от них. Они ведь настоящие идиоты, вдобавок еще получающие слишком много пространства в средствах массовой информации, потому что «обе стороны должны иметь возможность высказаться». Но у этого дела нет двух сторон. Мы умрем. Скептики просто загаживают социальные сети своим презрением и злобой относительно хаоса, воцарившегося в мире с тех пор, как мы поддались на «обман». Сегодня я увидела, что некоторые из них хотят закрыть TellUs, поскольку наши послания якобы могут привлечь сюда враждебно настроенных инопланетян.

А сейчас из-за этих придурков я даже поссорилась с папой. По его мнению, нет ничего плохого в чьем-то желании сохранить надежду. Но наших скептиков уж точно не назовешь оптимистами. Они просто занудные и высокомерные дебилы, и от них, вдобавок, не так просто отмахнуться. И не такие уж они и безобидные. Они наоборот делают только хуже другим, тем что лгут сами себе и верят в счастливый конец.

Именно из-за этого я тогда вспомнила, как все обстояло в начале лета. Очень многим тогда требовалась помощь. В нашем городе хватало малоимущих, которые не могли вернуться домой к своим семьям, а ведь наш достаток позволял помочь им. Если бы папа не остался в стороне в первые дни, когда деньги еще что-то значили, мы могли бы принести пользу. «Сначала мы ведь не знали наверняка, что комета обязательно попадет в нас, – заявил он сейчас. – Что делали бы мы без средств, если бы она прошла мимо?» И тогда я всерьез разозлилась. Уж точно я никогда не имела в виду, что нам следовало отдать буквально все, и он знал это. И тогда до меня дошло, что я сердилась на него все лето, хотя и не хотела признаваться себе в этом.

Мы старались не ругаться с тех пор, как я заболела. А сегодня, казалось, все выплеснулось наружу. Все мое раздражение относительно мелких и больших вещей. И я даже перешагнула запретную черту: «Как, по-твоему, отреагировала бы мама, узнай она, насколько эгоистичным ты был?»

Я поступила просто отвратительно. На самом же деле я понятия не имела, что сказала бы мама. Я была еще слишком маленькой, когда она умерла.

Папа выбежал из дома, и я даже испытала удовлетворение, услышав, как входная дверь захлопнулась за ним.

Но так продолжалось примерно пять секунд. Потом я заметила, что мои руки дрожат, и услышала плач Миранды из ее комнаты. Меня по-прежнему мучает совесть. Из-за нее, а не из-за папы.

СИМОН

Сегодня утром я получил смайлик, рожицу коалы от Тильды. Но стараюсь слишком не тешить себя надеждой: эта зверюшка, скорее всего, больше не означает для нее ничего особенного. Но я не удержался и спросил Юханнеса, не говорила ли она чего-нибудь Аманде. Он ответил только, что не знает. И я почувствовал по его короткому сообщению, насколько он устал от меня. И я понимаю его, ведь я уже и сам себя измучил.

Я кладу локти на ручку покупательской тележки и толкаю ее вперед, качу по пятнистому, выложенному клинкерной плиткой полу торгового центра. Смотрю на шведские яблоки и морковь, пучки сельдерея и лук, сливы и пакетики со шпинатом. Отсутствие ценников на табличках с названиями по-прежнему вызывает странное ощущение.

Наша планета теперь чувствует себя лучше, чем когда-либо за последнее время. Мы не отправляем еду, всякое барахло и сырье по всему земному шарику. Заводы, поглощавшие энергию и изрыгавшие из себя загрязнявшие атмосферу газы, подобно сотням великанов из сказки Люсинды, закрыты. Мы перестали летать и редко ездим на машинах, используем только крошечную толику электричества по сравнению с нашим недавним потреблением.

Мы, пожалуй, смогли бы спасти окружающую среду, если бы жили так раньше.

Для этого, выходит, требовалась комета.

Тильда всегда говорила, что я слишком много размышляю о вещах, которые не в состоянии изменить. Каждое мое утро начиналось с того, что я тянулся к телефону и просматривал новости. Каждое утро я ненавидел себя за это. Казалось, мы погружались в пучину. Все вроде бы было тесно связано. Одно плохое известие сменяло другое. Гибель медленно, но неотвратимо приближалась.

Джудетт подходит ко мне и кладет в тележку банку с солеными огурцами и еще одну с брусничным вареньем. Мой взгляд задерживается на крышках со сроком годности, который никогда не наступит.

– У них почти закончились помидоры, – говорю я.

– Нам нужна только картошка. Стина собирается приготовить стейк в выходные.

– Ты имеешь в виду настоящий воскресный стейк?

Джудетт удивленно приподнимает брови:

– Да. А что здесь плохого?

– Ничего. Но если послушать ее, это звучит, словно… я не знаю. Мы раньше же никогда не ели стейк по воскресеньям?

Джудетт вздыхает. Внезапно я вижу, насколько она уставшая. Сегодня ночью я слышал ее плач в ванной.

– Ты мог бы быть немного добрее со Стиной, – говорит она. – Она же старается.

– Я знаю.

Я снова наклоняюсь над ручкой и трогаю тележку с места. Почему я так настроен против Стины? Почему все ее усилия только еще больше раздражают меня? Ответ, пожалуй, очевиден. Говорят ведь, что нас наиболее злят люди с чертами, напоминающими нам о том, что мы не любим в самих себе.

Я жду, пока Джудетт догонит меня с пакетом картофеля, который она несет в руках, как младенца. Мы проходим мясной отдел, где все выглядит так же, как и прежде. Мне становится интересно, кто может добровольно работать на бойне в последние недели своей жизни. Отдел молочных продуктов тоже выглядит прилично, хотя упаковки выглядят иначе и уже не так много всего.

Мы берем молоко и масло с полок. Лишь несколько марок мне знакомы. Государственные обертки просто-напросто рассказывают, что находится внутри. Темно-зеленый текст на белом фоне. Никаких фотографий колыхающихся на ветру рапсовых полей, никаких признаков тянущихся к небу пшеничных колосков.

– Что не так с Эммой? – спрашиваю я и снова начинаю катить тележку. – Я думал, все должно закончиться?

Джудетт берется за ручку:

– Давай я повезу.

– Но серьезно. Она, похоже, по-прежнему верит, что ребенок действительно родится.

– Ну и что? – говорит Джудетт и тянет тележку к себе.

– Она же больная.

– Или здоровее любого из нас.

– Но она ведь обманывает сама себя! И как терпит Мике? Ведь это был бы и его ребенок.

Мы останавливаемся среди полок с консервами. Джудетт поворачивается ко мне. Похоже, размышляет о чем-то.

– Может и нет.

– Что «нет»?

– Не терпит. Судя по всему, он останется в Эверкаликсе.

Наверное, по мне видно, как сильно я шокирован, потому что Джудетт уже не так рьяно пытается забрать у меня тележку.

– Откуда тебе известно? – спрашиваю я.

– Мы разговаривали с ним сегодня утром. Эмма не знает об этом.

– Но тогда… он, пожалуй, вернется, если она не будет вести себя столь… странно.

Джудетт кладет мне руку на плечо:

– На наш взгляд лучшее, что мы можем сделать для Эммы сейчас, так это оставить ее в плену собственных фантазий. Ты справишься, как думаешь?

Я молча киваю. Если Мике не вернется, Эмме придется остаться у нас до конца, чтобы не оказаться в одиночестве.

Мы направляемся к кассам, не произнося ни звука, и встаем в очередь. Когда приходит наш черед, я сканирую штрих-коды и кладу еду в пакеты, в это время Джудетт расплачивается с помощью телефона.

– Я видел твою Пресвятую Деву Марию, – говорю я, когда мы выходим из магазина. – Ты привезла ее из Доминики?

Джудетт удивленно смотрит на меня:

– Да. Я нашла ее в одной из коробок, когда переезжала, и увидела в этом некий знак или что-то в этом духе.

Она открывает багажник своей «тойоты». Я поднимаю пакеты и думаю о квартире, где Джудетт прожила всего несколько месяцев, прежде чем снова перебралась домой. Она была уютная, но какая-то безликая. Большую часть мебели Джудетт купила в ИКЕА. Она все еще стоит там так же, как и телевизор, по которому я видел, как наша госпожа премьер-министр пыталась перекричать треск камер на пресс-конференции.

Тогда до конца оставалось три с половиной месяца. Сейчас менее четырех недель.

Я смотрю на Джудетт. В первый раз решаю спросить ее напрямую:

– Ты боишься?

– Это в любом случае произойдет быстро, – говорит она и с шумом закрывает крышку.

– Отлично.

Джудетт печально улыбается и торопливо обнимает меня. Целует в щеку:

– Хочешь поболтать об этом?

– Нет.

– И я тоже.

Мы садимся в машину, и я думаю о том, как «Это в любом случае произойдет быстро» стало мантрой, прицепившейся ко всем нам. Внезапно везде запестрели ссылки на старые статьи об астероиде AJ129, размерами превосходившем небоскреб, но значительно меньшем, чем Фоксуорт. Он прошел близко от Земли (по космическим меркам) в феврале 2018 года. И почти никакие газеты не написали тогда о нем. Если бы он попал в нас, пара миллиардов человек погибла бы сразу же, но остальные умирали бы медленно один за другим. Пепел покрыл бы планету и заслонил солнце. Фоксуорт, по крайней мере, лучше хотя бы с этой точки зрения. «Это в любом случае произойдет быстро».

Мы пристегиваем ремни безопасности. Джудетт щурится на солнце и опускает защитный щиток.

Мы выезжаем с парковки, и она включает древний автомобильный приемник. Пытается найти выпуск новостей. Я смотрю наружу через боковое стекло. После футбольного матча в городе царят тишина и покой, но мусор по-прежнему валяется на улицах. Из динамика сквозь шум помех пробиваются голоса, но тонут в нем снова. Джудетт сдается и выключает радио, когда мы выезжаем на государственную автостраду. Уголком глаза я замечаю, что она смотрит на меня.

– Мать Тильды беспокоится за нее, – говорит она. – Ты не в курсе, куда она подевалась?

– Ты встречалась с Каролин? – спрашиваю я и поворачиваюсь к ней.

– Нет, Мария рассказала мне об этом.

– Какая Мария?

– Женщина-полицейский, которая привезла тебя домой из бассейна, – отвечает Джудетт как ни в чем не бывало.

Я снова смотрю на дорогу.

– Ага.

– Она попросила меня поинтересоваться у тебя. Тильда не появлялась дома с того вечера, когда состоялся матч.

– Каролин не стоит беспокоиться, – говорю я. – Тильда ведь послала всем сообщение… и все такое.

– Но ты не знаешь, где она?

Я пытаюсь вспомнить, что говорила Тильда. Качаю головой:

– Нет. Понятия не имею.

– Пообещай рассказать, если услышишь что-то, – просит Джудетт. – Насколько я понимаю, ты в любом случае будешь покрывать Тильду, но подумай о ее родителях. Я сошла бы с ума, если бы ты куда-то пропал.

– Но сейчас я ведь здесь, – бормочу я.

– Да, и слава богу.

Джудетт начинает напевать что-то. Тарабанит пальцами по рулю. Я открываю последнее селфи Тильды. Пытаюсь избавиться от ощущения, что чем-то оно не нравится мне, но безуспешно. Оно по-прежнему остается последним из выложенных снимков. Свет падает на правую сторону ее лица. Задний фон едва виден, это только пара неясных пятен. Я увеличиваю фотографию, но она только еще больше теряет четкость. И все равно это напоминает узор обоев в комнате Тильды. И свет падает будто из ее окна. Но если бы она была дома, Каролин, наверное, знала бы об этом?

– Перестань, – говорю я себе. – Здесь нет ничего странного. Она просто выложила старый снимок.

Я пробегаю глазами комментарии. Вижу один от Каролин: «Возьми трубку!» Клас тоже написал: «Позвони мне или маме. Мы беспокоимся». Я продолжаю читать. Вижу один от Аманды: «Где ты?»

Я звоню Тильде, но ее автоответчик включается прежде, чем успевают пройти несколько гудков.

«Ты знаешь, куда позвонил, и знаешь, что тебе делать».

Я не оставляю сообщения.

– Как дела? – спрашивает Джудетт, когда мы поворачиваем на нашу улицу.

– Я просто думаю.

«Если ты не оставишь меня в покое, я закричу».

Мне не следовало отпускать ее.

«Ты не понимаешь. Есть только один человек, который мог бы сделать это».

Внезапно я догадываюсь, о ком, скорее всего, говорила Тильда. Может, к нему она и шла?

ИМЯ: ЛЮСИНДА

TELLUS № 0 392 811 002

ПОСЛАНИЕ: 0012

Недавно позвонил Симон и спросил, встречалась ли я с Тильдой.

Я видела ее сообщение о том, что она собиралась взять паузу на несколько дней. Но никто не знает, где она. Я не понимаю, почему он обратился ко мне.

Однако, по его словам, он в последний раз видел ее после футбольного матча. Она шла поговорить с кем-то и сказала, что только один человек способен понять, через что она проходила сейчас.

Симон решил, что она имела в виду меня. Если верить тому, что он рассказывает, то все время, пока они были вместе, она скучала по мне.

Я обрадовалась.

Даже написала ей сообщение – впервые с тех пор, как прервала наши отношения. Теперь осталось меньше четырех недель. Я уже не могу больше думать о том, что мне стоило бы извиниться. Мне просто-напросто нужно было сделать это.

Ушел почти час на то, чтобы придумать два предложения. За это время я могу написать целое послание неизвестному инопланетянину, но оказалось, что для моей лучшей подруги гораздо труднее найти слова. Тебе интересно, что получилось? Естественно, ты узнаешь.

«Мне не хватает тебя. Мы можем встретиться?»

А сейчас я сижу и смотрю на телефон.

P.S. Я еще не помирилась с папой.

СИМОН

ОСТАЛОСЬ 3 НЕДЕЛИ И 5 ДНЕЙ

Крупный дождь барабанит по оконному стеклу у меня за спиной. Мы сидим на кухне и смотрим старый альбом, который Эмма привезла с собой. Стина вне себя от счастья. Именно о чем-то таком она и мечтала все лето. Мне же это помогает немного расслабиться и на время отвлечься от тяжелых мыслей о том, что не только Тильда исчезла бесследно. Сегодня никто из знакомых не отвечает на мои послания.

Пружина, соединяющая альбомные страницы, поскрипывает, когда Эмма переворачивает их. Большинство снимков я никогда раньше не видел. Они из прошлой жизни Стины, когда она была замужем за отцом Эммы. Джудетт в ту пору еще не приехала в Швецию. Мое появление на свет относится к более позднему времени. У Стины тогда были длинные и пышные волосы, она красила губы темно-красной помадой и носила аккуратные приталенные блузки и жакеты. Ее почти невозможно узнать.

– Как ты могла выглядеть старше двадцать пять лет назад? – спрашиваю я и начинаю смеяться над фотографией с крещения Эммы.

– Так требовалось выглядеть, – отвечает Стина и хихикает.

– Как тетка какая-то?

– Подожди, придет и твой черед. В один прекрасный день ты увидишь свои старые снимки…

Она резко замолкает, не закончив предложения. Нервно блуждает взглядом по сторонам. Я улыбаюсь, пытаясь, показать, что все нормально.

Я смотрю на фотографии вопящего, ярко-рыжего существа в объятиях Стины. Крестильное платье свисает почти до самого пола. Отец Эммы в костюме, который, кажется, на несколько размеров ему велик. Я никогда не встречался с ним. Через несколько лет после крещения он уже обзавелся новой семьей, переехал в другой город и исчез. Эмма всегда говорила, что это не заботит ее. Не знаю, верю ли я ей. Одно мне известно, будь у меня ребенок, я никогда не наплевал бы на него таким образом.

Эмма снова переворачивает страницу. Карточки приклеены на черную бумагу. Здесь и там написанные Стиной серебристой ручкой задорные короткие надписи. Много восклицательных знаков.

«ГРОМКИЕ КРИКИ НА КРЕСТИНАХ МАЛЫШКИ!»

«ПЮРЕ ИЗ ЦВЕТНОЙ КАПУСТЫ = МГНОВЕННЫЙ УСПЕХ!»

– Я действительно была уродиной, – говорит Эмма.

– Нет некрасивых детей, – заявляет Стина автоматически.

Я смотрю на нее. Она улыбается. Показывает на снимок, где Эмма лежит на животе на пеленальном столике, странный маленький человечек.

– Пожалуй, несколько недель я беспокоилась за тебя, – признается Стина. – Но потом ты стала красивой. И у тебя был характер.

– Именно так всегда и говорят об уродливых детях.

Мы продолжаем просматривать альбом. На одной фотографии Эмма сидит на руках у дедушки. Он выглядит добрым. Крупный и полный, он широко улыбается, и в окружении большой бороды его зубы напоминают желто-белые яйца в птичьем гнезде. Но добротой он точно не отличался. Я ненавидел его за то, как он вел себя по отношению к моим мамам.

Эмма закатывает глаза к небу.

«ДЕДУШКА – ЛУЧШИЙ, ВНЕ ВСЯКОГО СОМНЕНИЯ!»

– Этот комбинезон очень милый, – говорит она. – Он еще остался у тебя, как думаешь?

– Я не знаю. Возможно, лежит где-то на чердаке.

– Мы же можем посмотреть мою старую детскую одежду и проверить, что есть, пока я здесь? Тогда не понадобится больше ничего покупать.

Я поднимаю взгляд на Стину. На какое-то мгновение становится так тихо, что я слышу, как Бомбом похрапывает в гостиной.

– Конечно, – говорит Стина. – Хорошо, если ее можно будет использовать.

Дверной звонок своей трелью проникает во все уголки квартиры. Я слышу, как лапы Бомбома скользят по паркету, когда он встает с пола и спешит в прихожую. Судя по его радостному певучему лаю, пришел кто-то из знакомых.

– Кто-то из вас ждет гостей? – спрашивает Стина и поднимается со стула.

Я и Эмма отрицательно качаем головами. Мы сидим и прислушиваемся к происходящему в прихожей, где открывается входная дверь. Я слышу голос, который мне пока не удается опознать. Это женщина, но я не могу понять, что она говорит: ее слова заглушают повизгивания Бомбома и возгласы Стины, пытающейся утихомирить его.

– По-твоему, это кто-то из церкви? – шепчет Эмма. – Надеюсь, она не пустит их, если они захотят пройти и сюда тоже.

Мы слышим скрип шарнира, когда кто-то вешает свою верхнюю одежду на полку для шляп. Снова смотрю в альбом, когда Стина возвращается.

«НАСТОЯЩАЯ КЛАДДИС ПЕРЕД ТЕЛЕПУЗИКАМИ!»

Эта надпись не подходит к фотографии.

– Симон?

Голос Стины звучит странно. Проходит секунда, прежде чем я узнаю женщину, входящую за ней на кухню. Она не в форме сегодня, просто в джинсах и в жакете поверх футболки.

Мария, играющая в хоккей с мячом женщина-полицейский.

– Привет, Симон, – говорит она. – С тобой все нормально?

– Лучше, чем в прошлый раз.

Мария улыбается, но ее глаза остаются серьезными.

– Она здесь, чтобы задать тебе несколько вопросов о Тильде, – говорит Стина. – Вы можете расположиться в гостиной, а я приготовлю кофе.

– О'кей, – говорю я и поднимаюсь.

Я пытаюсь не обращать внимания на сердце, которое начинает стучать как сумасшедшее. Мне уже известно, что Каролин делилась с Марией своими опасениями насчет Тильды. Именно поэтому Мария здесь. И нет причины для волнения. Я же знаю, что с Тильдой все нормально.

Но так ли я уверен в этом?

Эмма собирается присоединиться к нам, но Стина просит ее уйти в свою комнату.

Я чувствую покалывание в кончиках пальцев, словно они онемели.

Мы с Марией садимся напротив друг друга. Она оглядывается.

– Джудетт дома у подруги, – объясняю я.

Мария кивает.

– Как у вас красиво, – говорит она.

– Спасибо.

– Просто не верится, что здесь когда-то был старый рабочий квартал. Сейчас это один из самых прекрасных районов города.

Я слышу неприятные нотки в ее тоне. Она завидует? Осуждает?

– У Стины давно эта квартира, – говорю я.

На кухне начинает пыхтеть кофеварка.

– Нормально, если я заварю как обычно? – кричит Стина.

– Конечно. Только простой полицейский кофе для меня, – кричит Мария в ответ.

Стина натужно смеется. Я тру пальцы друг о друга, пытаясь оживить их, и как наяву вижу спину Тильды перед собой. Она оборачивается и только потом уходит.

– Вы можете подождать меня? – кричит Стина.

– Конечно!

Мария снова смотрит в мою сторону. Она кладет локти на колени и переплетает пальцы. Ее ногти коротко подстрижены и ухожены. Такое ощущение, что, пока мы ждем, она наблюдает за мной. Пытается прочитать что-то в моем лице. Я даже не знаю, смотреть ли мне в сторону или таращиться на нее в ответ. Внезапно мне кажется важным все делать правильно.

Однако я не знаю, что в данной ситуации подразумевается под этим. Преимущество ведь на ее стороне. Она знает, о чем идет речь.

Наконец слышно хлопанье дверец шкафа и звон фарфора.

– Ты повредил бровь? – спрашивает Мария.

Я машинально поднимаю руку к лицу, щупаю корку на ране:

– Меня кто-то ударил головой в тот вечер, когда на площади показывали футбол.

На лице Марии сохраняется непроницаемая маска.

– Это произошло случайно, – добавляю я.

– Я понимаю. Тогда творилось черт знает что.

Она достает маленький блокнот и шариковую ручку из внутреннего кармана пиджака. Листает ее до чистой страницы.

– Ты была там? – спрашиваю я.

– Я задержала несколько человек.

Мария что-то записывает в блокнот, а я думаю о полицейских, которые вывалились из автобуса и пытались остановить драку.

Бомбом заходит в комнату и останавливается перед Марией. Она наклоняется вперед и чешет его по спине до самого хвоста. Когда она перестает, он поворачивает голову и требовательно смотрит на нее. Ждет продолжения.

– Именно так он поступает, когда хочет, чтобы его чесали, – говорю я. – Ты, наверное, привыкла иметь дело с собаками?

– Я без ума от них.

На этот раз улыбка Марии выглядит искренней. Бомбом сдается и со вздохом ложится на пол у ее ног.

Стина входит и опускает поднос на стол. Она ставит каждому чашку и, только наполнив их, сама садится на диван рядом со мной.

– Хороший кофе, – констатирует Мария, торопливо сделав глоток.

– Спасибо, – говорит Стина и бросает взгляд на Бомбома, который еле заметно шевелит хвостом. – Дело касается Тильды, стало быть?

– Да, точно, – подтверждает Мария и поворачивается ко мне, стучит ручкой по блокноту. – Когда ты встречался с ней в последний раз?

– После матча. В городе.

– Вы связывались с тех пор?

Я киваю. Мария делает глоток кофе. Стина и я по-прежнему не прикасаемся к нашим чашкам.

– Как вы связывались? – спрашивает Мария.

Я толком не понимаю вопрос. Мозг почему-то работает вяло.

– Что ты имеешь в виду?

– Вы разговаривали по телефону, например? Или обменивались эсэмэсками или подобным образом?

– А… ты об этом. Нет, мы не разговаривали.

Ручка Марии касается блокнота. Бумага шелестит, когда она открывает новую страницу.

– Могу я взглянуть на ваши сообщения? – спрашивает она, не поднимая взгляда, и Стина меняет положение тела.

– Это действительно необходимо? – интересуется она. – Ты наверняка тоже не захотела бы показать, что писала своему бывшему.

Она говорит спокойно и дружелюбно. Голосом священника.

– Само собой, – улыбается Мария. – Но это бы здорово помогло.

Я кошусь на Стину, которая кивает мне, и отклоняюсь на спинку дивана, чтобы вытащить мобильник из кармана джинсов. Я снимаю его с блокировки.

– Вот, – говорю я и бросаю торопливый взгляд на двух коал, прежде чем передаю телефон через стол.

Экран освещает лицо Марии, оно приобретает голубоватый оттенок с темными пятнами теней. Ее указательный палец быстро двигается, и я понимаю, что она идет вниз по сообщениям. Видит мое жалкое пьяное словоблудие, мое нытье.

– Я могу взять его на время? – спрашивает она, снова не поднимая глаз.

– Лучше нет.

– Я понимаю, – говорит Мария и опять улыбается. – Я тоже не могу обходиться без мобильника. Когда мы со Стиной были молодыми, их имели только богачи.

– Зачем тебе его телефон? – интересуется Стина.

– Я могу сделать скриншоты. Так годится?

Это не похоже на вопрос. Я неохотно киваю. Если откажусь, она, пожалуй, все равно заберет мобильник.

– Я просто не понимаю для чего, – говорю я.

Щелчки камеры. Один. Второй. Третий. Пауза.

Четвертый. Потом я слышу, как с моего телефона отправляют сообщение, и Мария передает его назад мне.

– Спасибо, – говорит она. – Теперь у тебя есть мой номер на всякий случай.

Она стучит ручкой по блокноту. Судя по ее виду, размышляет о чем-то. Мне кажется, что она просто ломает комедию. Ведь прекрасно знает, о чем спросит.

– Симон, тебе известно, где Тильда? – интересуется она, в конце концов.

– Нет.

– Ты уверен в этом?

– Мария, – вмешивается Стина чуть ли не веселым тоном, – если тебе понадобилось с ним поговорить, то ты должна…

Мария выглядит смущенной.

– Я просто хочу подчеркнуть, что все очень серьезно. Если тебе что-то известно, ты должен рассказать это нам.

– Мне неизвестно, где она, – отвечаю я, стараясь говорить спокойно. – Если кто-то и знает что-то, то, конечно, это Аманда или Элин.

Мария молча смотрит на меня. Она не записывает их имена в свой блокнот.

Может, ей известно, кто они такие? Возможно, она уже разговаривала с ними?

– В последний раз ты, значит, видел Тильду после матча, – говорит Мария. – Судя по ее виду, как, по-твоему, она чувствовала себя тогда?

Голова вообще отказывается работать, когда я ищу нужные слова.

– Она была довольно сердитой и грустной… отрывалась наверняка, – говорю я. – Мы все этим занимались.

– Вы веселились вместе?

– Нет. Мы встретились там. В городе, я имею в виду. Я не знаю, где она была до этого.

– Значит, вы встретились во время матча или…

– Он как раз только закончился.

– Это уже случилось? – спрашивает Мария и показывает ручкой на мою бровь.

– Да.

– Кто, ты сказал, ударил тебя головой?

– Я не говорил этого. Я имею в виду, я не знаю. Я не успел даже увидеть, кто это был. Там царил такой хаос.

Мария кивает в знак согласия. Ручка с шумом царапает блокнот.

– Что произошло потом?

– Мы совместными усилиями выбрались с площади.

– Если верить тебе, она была сердитой и грустной. Может, случилось что-то особенное?

– Я не знаю точно. Она сказала, что люди лицемерны.

Мария отрывает взгляд от блокнота:

– Что, по-твоему, она имела в виду?

Я кошусь на Стину:

– Тильда отрывалась на всю катушку… судя по слухам.

– А конкретно? – спрашивает Мария. – Наркотики? Секс?

Я пожимаю плечами:

– Кто знает, насколько они правдивы?

Я как наяву вижу стеклянный взгляд Тильды перед собой.

«На сто процентов затраханная».

Я не хочу, чтобы она оказалась в дерьме, когда вернется. Но, может, стоит сказать все как есть? Может быть, она получит необходимую помощь.

– Симон? – говорит Мария.

Тильда никогда не простила бы меня.

– Я не знаю, – отвечаю я снова.

– Она считала тебя лицемером?

Так ли это? Такой ли я?

«Заткнись, Симон. Ты тоже далеко не праведник».

– Я не знаю, – повторяю я.

– Почему ты спрашиваешь? – интересуется Стина. – Это же все равно их дело?

– Нам стало известно, что Симон и Тильда из-за чего-то ссорились. Несколько человек попытались вмешаться.

Стина поворачивается ко мне на диване. Впервые я вижу беспокойство в ее глазах.

Покалывания из моих пальцев распространяются выше на руки.

– Несколько человек подошли к нам, – подтверждаю я.

«Здесь все нормально?

Ты можешь рассказать нам. Мы защитим тебя».

– Я не знаю их, – продолжаю я. – Они были одеты в похожие ветровки. Черные.

В глазах Стины вспыхивает злоба, когда она опять поворачивается к Марии.

– Тебе же известно не хуже меня, чем занимаются эти придурки из народной дружины.

– Да, – быстро отвечает Мария. – Я тоже не в восторге от них. Но мне в любом случае требовалось проверить то, что они говорили. – Она смотрит на меня. Стряхивает собачью шерсть со своего пиджака. – По их словам, ты тянул ее за руку.

– Мне не хотелось, чтобы она куда-то шла одна. Много всякого происходило в городе как раз тогда, и она… она была по-настоящему пьяна.

– Я понимаю, – говорит Мария. – Что вы делали потом?

– Мы пошли вниз по боковой улочке, которая называется… она еще ведет к железнодорожной станции…

– По Гамла кварнгатан?

– Точно. И мы встретили наших друзей, Элин и Аманду, о них я уже рассказывал. И Али и Хампуса. Они хотели, чтобы мы пошли с ними на вечеринку к Али.

– Вы так и сделали?

– Я пришел туда один.

– После того, как вы с Тильдой расстались?

Я киваю.

– Куда она собиралась?

– Я не знаю. Она хотела поговорить с кем-то, но не сказала с кем именно.

– И ты понятия не имеешь?

– Нет.

Мария наблюдает за мной, и внезапно я понимаю, что она не верит мне.

Ей известно что-то, о чем я не знаю.

Мне становится страшно. Страшно по-настоящему.

– Когда ты пришел на вечеринку?

– Я понятия не имею, сколько тогда было времени. Я бродил по городу и думал.

– Тебе не попался никто знакомый на пути?

Я качаю головой.

Мне нужно найти Тильду. Она должна рассказать, что с ней все нормально, и что она пребывала в полном здравии, когда я расстался с ней.

– Из-за чего вы ссорились на вечеринке в бассейне? – спрашивает Мария.

– Ссорились?

– Да. Ты сказал ей, что она пожалеет. Когда вы разговаривали в раздевалке. Припоминаешь?

– Да. Но я имел в виду не это, то есть что она пожалеет, речь шла о другом… Я имел в виду, что она…

Я сбиваюсь.

Озноб пробегает по спине, когда до меня доходит, что Мария и ее коллега тогда еще не вошли в раздевалку.

Там были Элин и Аманда.

Может, они уже разговаривали с Марией?

И именно поэтому никто сегодня не отвечает на мои послания?

Мысли роем кружатся в голове, все вокруг начинает плыть перед глазами.

Стина обнимает меня за спину. Ее рука кажется тяжелой. Мне становится труднее дышать. Я отворачиваюсь в сторону.

– Мы разговаривали о комете, – выдавливаю я из себя. – Я имел в виду, что она пожалеет, если не даст нам шанс, пока… пока не будет слишком поздно. Никто ведь не хочет провести в одиночестве оставшееся время, не так ли?

Такое чувство, словно я делаю все только хуже. Что-то меняется в комнате.

Мои ладони липкие от пота. Внезапно у меня возникает страстное желание вымыть их.

– Я был пьян, – говорю я. – Даже не знаю, о чем болтал.

– Пожалуй, ты злился на нее, поскольку она бросила тебя?

– Нет. Мне было грустно. Я скучал по ней.

– Скучал? Больше не делаешь этого?

Мысли смешиваются, сталкиваются между собой.

– Симон рассказывает о том, какие чувства он испытывал тогда, – говорит Стина холодным тоном. – Ты же спросила именно об этом.

– Она встречалась с другими парнями, – продолжает Мария, не сводя с меня взгляда. – Разве это не злило тебя?

Я машинально качаю головой.

– Даже когда ты застал ее в бассейне с другим парнем?

– Откуда ты знаешь? – спрашиваю я, прежде чем успеваю подумать.

Мария не отвечает. Но теперь мне понятно, что она разговаривала с нашими друзьями. Какими? И что они сказали?

Что думают?

И какое у них вообще мнение обо мне?

– Насколько я поняла, ты никак не мог смириться с тем, что ваши отношения закончились? – говорит Мария.

– Здесь ведь нет ничего странного, – вмешивается Стина. – У нас у всех была несчастная любовь когда-то.

– Естественно.

– Я считаю, тебе сейчас лучше уйти, – говорит Стина и встает. – Тебе лучше заняться поисками Тильды.

Мария вежливо улыбается, хотя это явно дается ей непросто. И я вижу по ней, что она уже приняла какое-то решение.

И внезапно я понимаю, что она сейчас скажет. Но это невозможно. Не укладывается в голове.

Мне хочется убежать прочь, прежде чем она произнесет эти страшные слова вслух. Пока я не услышу их, еще останется надежда.

Потом будет слишком поздно.

Мария открывает рот. Все мое тело напрягается, уже готовое к бегству. Но я не двигаюсь с места.

ИМЯ: ЛЮСИНДА

TELLUS № 0 392 811 002

ПОСЛАНИЕ: 0013

Папа пришел сегодня домой из больницы и все рассказал.

Она мертва.

Тильда мертва.

Я таращусь на эти слова и все равно не понимаю их.

СИМОН

Мы нашли тело Тильды сегодня утром, – говорит Мария.

– О, боже, – бормочет Стина и опускается на диван рядом со мной снова. – Боже.

Я ничего не говорю. Сижу словно парализованный, не могу пошевелить ни рукой, ни ногой. Даже грудная клетка не шевелится. Секунды идут. Мое тело разучилось дышать.

– Где вы обнаружили ее? – спрашивает Стина.

Я пытаюсь наполнить легкие воздухом. Мне необходимо сконцентрироваться на каждом вдохе. Надо взять себя в руки, чтобы не умереть.

– Кто-то положил Тильду за старой стекольной фабрикой в Hoppe, – говорит Мария. – Мы не знаем, там ли она умерла.

Норра Портен – старый промышленный район по другую сторону государственной автострады. Стекольная фабрика представляет собой большой ангар, обшитый покрашенными в бирюзовый цвет листами гофрированного железа, а вокруг находятся магазины по продаже стройматериалов и автомобилей, типография и закрытая еще задолго до лета автозаправка. Но никаких жилых домов. Через ту территорию никто больше не ходит. Это идеальное место, чтобы спрятать труп.

Я слышу, как Стина спрашивает, почему Мария не рассказала сразу. И как та говорит, что сначала хотела узнать, что я смогу сказать. Такое впечатление, словно они разговаривают где-то далеко. Мои мысли заглушают их речь.

Кто-то положил Тильду за стекольной фабрикой.

Кто-то положил ее там.

Ее глаза были открыты или закрыты.

Не думай об этом. Перестань.

– Ты точно ничего не хочешь рассказать, Симон?

– Нет, – отвечаю я практически шепотом.

Стина берет меня за руку. Сжимает ее крепко.

– Как вы понимаете, сейчас трудно найти судмедэксперта, – говорит Мария. – Но обычный врач взглянул на нее, и, насколько он может судить, она умерла в ночь после футбольного матча. И на ней была та же одежда, что и тогда.

Внезапно облегчение волной распространяется по моему телу и избавляет его от оцепенения.

– Тогда это не может быть она, – говорю я.

– Что ты имеешь в виду? – спрашивает Мария, и меня чуть ли не разбирает смех.

– Ты же сама видела. Она писала мне еще вчера.

Коалы. Наши коалы.

– Ты же видела сообщения, – продолжаю я рьяно. – И она связывалась с другими. Это невозможно.

Насколько же она тупая для полицейского, если не понимает? Почему я должен все объяснять? Как она может так третировать нас, когда…

– Мы знаем, что нашли именно Тильду, – говорит Мария медленно и четко. – При ней не было телефона. Кто-то другой писал тебе и ее друзьям.

– Но это наверняка была она. Коалы в конце, только мы вдвоем делали так, – бормочу я и сам слышу, как жалко и глупо это звучит.

Откуда Мария может знать историю, связанную с ними?

– Я понимаю, что это трудно принять, – говорит она. – Но хватило бы просмотреть старые сообщения, чтобы понять, как обычно она выражалась и оформляла их.

Я качаю головой. Меня охватывает отчаяние.

– Тильда всегда блокирует свой телефон, – говорю я. – Она никогда не забывает об этом.

– Она разблокировала его с помощью отпечатка большого пальца, я правильно поняла?

– Да.

Мария ждет. И до меня постепенно доходит смысл сказанного.

Кто-то взял мертвую руку Тильды, прижал большой палец к датчику, разблокировал и изменил код. Так просто.

Мысли снова кружатся в хороводе. Очень быстро. Мозг, кажется, готов взорваться от напряжения.

Я представляю мертвую руку Тильды, и наконец страшная истина доходит до меня.

Ее больше нет.

Шум в ушах то усиливается, то становится тише.

Пульс. У меня по-прежнему есть пульс. А у Тильды его нет.

– Тогда вы в любом случае знаете, что это не Симон, – говорит Стина. – Он же получал сообщения с телефона Тильды.

Мария смотрит на меня. Похоже, проверяет, понимаю ли я, почему сей факт ничего не доказывает. И с этим у меня не возникает проблем.

– Будь я убийцей, я отправлял бы сообщения сам себе просто с целью показать их потом. Не так ли?

Мария никак не реагирует на мои слова.

– Так ты, значит, думаешь? – спрашивает ее Стина.

– Во-первых, у нас нет полной уверенности, что речь идет об убийстве. Тильда умерла от удара по затылку.

Затылок.

Я вижу голову Тильды сзади как наяву. Ее густые волосы. Наверное, они были полностью залиты кровью.

Внезапно появляется неприятное ощущение в животе. Рот наполняется холодной слюной с металлическим привкусом. Я пытаюсь сглотнуть ее.

– Возможно, произошел несчастный случай, – говорит Мария. – Или непредумышленное убийство. Нет признаков, указывающих на то, что оно могло быть заранее спланировано.

Она внимательно смотрит на меня. Я понимаю, что она пытается облегчить мне признание.

Умышленное или неумышленное убийство, разве это играет какую-то роль? И даже если Тильда стала жертвой несчастного случая, кто-то ведь положил ее там. Кому-то не хотелось, чтобы ее нашли.

– Я не должен был позволить ей уйти.

Голос словно чужой, как будто он снова мутировал.

– Это допрос? – спрашивает Стина.

– Неофициальный, – отвечает Мария.

– Тогда что это?

Я смотрю на Стину. Понимаю, что настал момент, когда нам следовало бы потребовать адвоката, как делают в американских сериалах. Но в действительности у нас нет никого такого, кому мы могли бы позвонить сейчас.

Мария вздыхает:

– Вы же знаете, в каких условиях мы находимся. Нам вряд ли удастся нормально расследовать это дело. Я просто надеялась узнать больше. Ради ее семьи. И Симон, в любом случае, последним видел Тильду живой.

Стина косится на меня. Неужели в ее глазах появились искорки неуверенности?

Мама. Ты не должна подозревать меня. Я здесь ни при чем.

– Симон, – говорит Мария. – Не могла бы я осмотреть твою комнату?

Я киваю устало. Хочу, чтобы все скорей закончилось.

– Нет, Мария, – возражает Стина. – Достаточно. Я хочу, чтобы ты ушла.

– Мама, все нормально.

Мария встает с дивана. Бомбом поднимает голову. Смотрит на нее.

– Я действительно сожалею, – говорит она.

Похоже, ее слова более предназначены Стине, чем мне. Но Стина не отвечает. Она просто обнимает меня одной рукой, и на этот раз я не пытаюсь избавиться от нее.

Бомбом тяжело встает на ноги. Ковыляет за Марией в прихожую.

Я слышу, как с вешалки снимают верхнюю одежду. Дверь открывается и закрывается. Шаги по лестнице. Бомбом по-прежнему стоит в прихожей и тяжело дышит.

Внезапно я вспоминаю пугающий напевный голос Тильды, когда она произнесла: «Сегодня вечером случится что-то ужасное», – и у меня холодеют руки.

ИМЯ: ЛЮСИНДА

TELLUS № 0 392 811 002

ПОСЛАНИЕ: 0014

ОСТАЛОСЬ 3 НЕДЕЛИ И 4 ДНЯ

Сейчас, когда уже слишком поздно, я понимаю, как сильно мне не хватает ее. Я скучала по ней постоянно. И где-то в глубине души я все равно верила, что мы с ней снова найдем друг друга.

Я видела ее во сне этой ночью. Она ждала меня на трибуне бассейна. Там были только мы вдвоем. Нигде, кроме самой ванны, не горел свет, судя по темноте за окном, там царила ночь. На ее лице все еще оставались круги от очков. Во сне я знала, что она умерла, но это не играло никакой роли. Я радовалась, что вижу ее.

Было тихо. Только вода время от времени плескалась о края бассейна. Даже висевший на стене секундомер не работал. Тильда обняла меня. Ее холодное мокрое тело прижалось к моему, когда она сдавила меня в своих объятиях так крепко, что, казалось, выжала весь воздух из моих легких.

Она выдохнула вместе со мной. Кивнула единственный раз. А потом мы упали в воду. Она обхватила меня ногами, когда мы опустились на покрытое кафельной плиткой дно, не отпускала. А я не боялась. Страх пришел только, когда я проснулась.

Весь день получился каким-то нереальным. Все движения кажутся медленными, словно я все еще нахожусь под водой.

– Действительно ли она шла ко мне, когда умерла? Чего хотела в таком случае?

Если бы мы по-прежнему оставались друзьями, ей, пожалуй, не пришлось бы болтаться где-то в ту ночь. Возможно, она все еще была бы жива. Эта мысль не покидает меня.

Папа сегодня не работает. Он знает врача, обследовавшего Тильду. Она умерла от того, что ей проломили затылок. Похоже, ее не насиловали. Пожалуй, меня должно радовать это. Что она избежала такой участи.

Я попыталась выяснить больше, но в конце концов папа попросил меня перестать. Только тогда я заметила, что он плакал.

Сама я к тому моменту не пролила ни слезинки. По-настоящему даже не поняла, что, когда я отправляла Тильде мое сообщение, она уже была мертва.

СИМОН

Я лежу в кровати абсолютно неподвижно. Вставал только раз, чтобы сходить в туалет. Даже если я голоден или мне хочется пить, я этого больше не чувствую. И только время от времени оказываюсь в объятиях сна, а потом снова просыпаюсь.

Мне не хочется находиться в мире, где нет Тильды. Я хочу и дальше просто оставаться в таком состоянии, которое кажется все более и более нереальным.

Периодически я поднимаю телефон. Читаю, что люди пишут о Тильде.

«Думаю о тебе и твоей семье».

«Сейчас небо получило своего прекраснейшего ангела».

«Мы скоро увидимся, любимая».

Стихотворения и тексты песен. Смайлики в виде разбитых сердец. И картинки. Масса картинок. После обеда начали появляться комментарии иного рода.

«Печально, конечно, но не совсем неожиданно, пожалуй».

«Тильда чувствовала себя не лучшим образом, она уже потеряла контроль над собой».

Как будто Тильда сама виновата в своей смерти. Они осуждают ее, пытаются спрятать это под маской озабоченности.

Я пишу нашим друзьям. Юханнес единственный отвечает. Он обещает прийти ко мне завтра. Все остальные молчат. По их комментариям я вижу, что они в Сети.

И, скорее всего, видели мои сообщения.

Я сплю. Просыпаюсь, когда Джудетт входит с бутербродом и чашкой чая и ставит их на тумбочку. Она гладит меня по щеке холодной рукой.

– Такое впечатление, что у тебя температура, – говорит она.

В следующий раз я просыпаюсь от воплей. В комнате темно. За окном вечер. Я шарю рукой вдоль провода ночника, пока не нахожу выключатель. Крики повторяются, целый хор из них, и я все вспоминаю. Сегодня вечером снова футбольный матч. Второй полуфинал. И вопят в квартире этажом ниже. Я зажигаю свет и, надев наушники, включаю музыку и увеличиваю громкость, пока уши не начинают болеть. Никакого толка. Я все равно слышу голоса, как реальные, так и воображаемые.

Свет экрана слепит глаза, когда я читаю комментарии под последним селфи Тильды:

«Наверное, ее бывший постарался. Он был просто одержим ею».

У меня все холодеет внутри. Я кликаю по неизвестному аккаунту, он оказывается закрытым. Я возвращаюсь к фотографии.

«Он всегда казался мне странным».

Это написала девица, которая сейчас пошла бы в девятый класс. Она тоже веселилась с нами в бассейне.

«Симон никогда не сделал бы ничего такого», – Юханнес защищает меня.

Автор первого комментария отвечает:

«Твои слова ничего не стоят, поскольку ты его лучший друг».

Мое сердце бьется так сильно, что я наверняка не смогу заснуть, во всяком случае, так кажется, но внезапно я просыпаюсь опять, когда замолкает музыка. Я смотрю на телефон. Аккумулятор разрядился. Лампа горит и в кровати слишком тепло. Я снимаю наушники и оборачиваюсь. Вздрагиваю, увидев Стину, лежащую рядом.

Она крепко спит прямо поверх одеяла. Одна щека прижата к подушке, очки перекосились.

От жары я испытываю нечто вроде клаустрофобии и сбрасываю с себя одеяло. Стина просыпается и растерянно оглядывается.

– Я заснула, – говорит она и трет глаза.

– А тебе не надо на работу сегодня вечером?

– Я взяла выходной. Надеялась, что мы сможем поговорить о случившемся.

Она поправляет очки.

Что бы я делал, если бы ее не оказалось дома, когда пришла Мария?

Я внезапно чувствую желание поговорить с ней. Мне необходимо это.

– По-твоему, я убил ее? – слышу я собственный голос.

Стина моргает, приподнимается на одном локте.

– Естественно, нет, – говорит она, ставя ударение на первом слове, и мне становится немного легче на душе от ее решительного тона. – Слишком многое происходило в ту ночь. Тильда, пожалуй, просто случайно оказалась не в том месте и не в то время.

– Наверное, – соглашаюсь я.

Но мне ведь прекрасно известно, что она шла куда-то. Собиралась с кем-то поговорить.

С кем же тогда? Понятия не имею. Собственно, я слишком мало знаю о том, чем Тильда занималась этим летом, с кем она встречалась. И все наши общие друзья уже находились на вечеринке у Али, когда я пришел туда.

– Симон! Ты же знаешь, что можешь разговаривать с нами о чем угодно?

– Конечно.

Стина садится на край кровати. Берет мою руку. Судя по ее виду, сомнения мешают ей продолжить, но это явно важно для нее.

«Лучше помолчи, – думаю я. – Я хочу поговорить о Тильде, но не знаю, как начать, дай мне просто немного времени. Пожалуйста».

Стина откашливается, и, насколько я понимаю, уже слишком поздно.

– Тебе же известно, что мы любим тебя беззаветно, – говорит она. – И совершенно независимо от того, сделал ты это или нето. Мы во всем разберемся вместе.

Я вырываю от нее мою руку.

– Я не имею в виду, что не верю тебе, – добавляет Стина быстро. – Я просто хочу сказать, что даже в таком случае мы…

– Уходи, – говорю я и отворачиваюсь к стене.

«Он всегда казался мне странным», «был просто одержим ею».

– Уходи!

– Мы могли бы поговорить друг с другом об этом, – говорит Стина.

– Тильда мертва. Ее не вернуть, сколько бы мы ни разговаривали.

Только наше дыхание нарушает тишину в комнате.

– Я ужасно устала от этого, – говорит Стина в конце концов. – Полгорода приходит в церковь получить помощь от меня, но мой собственный сын не хочет даже…

Она замолкает и начинает плакать. Какой-то части меня больно от угрызений совести. Другая же ненавидит ее за то, что она сидит здесь и жалеет саму себя. Она не виновата. Но обе мои половины согласны между собой: мне невыносима данная сцена. Я просто хочу лежать здесь, пока все не закончится. И имею в виду буквально все.

Скорее бы чертова комета прилетела.

– Мама, – говорю я. – Ты не могла бы уйти сейчас? Пожалуйста?

Она хлюпает носом и поднимается с кровати. Стоит рядом с ней.

Иди. Иди. Иди.

Судя по шагам, она покидает комнату. Дверь тихо закрывается. Наконец я один.

ИМЯ: ЛЮСИНДА

TELLUS № 0 392 811 002

ПОСЛАНИЕ: 0015

ОСТАЛОСЬ 3 НЕДЕЛИ из дня

Я читаю чужие комментарии и послания и не узнаю Тильду, которую они описывают. Если верить им, она сошла с рельсов, потеряла контроль над собой, погрузилась в пучину разгула. Похоже, все знали, что она принимала наркотики, даже если это можно прочитать только между строк.

Как такое возможно? Мне прекрасно известно, что люди занимаются всякой чертовщиной, лишь бы не сойти с ума с тех пор, как мы узнали о Фоксуорт. Но Тильда?

Я возвращаюсь в ее социальную сеть. Просматриваю фотографии из этого лета. Мне кажется или все действительно видно по ее глазам? Я изучаю мужчин, окружавших Тильду, и задаюсь вопросом: а может, кто-то из них и убил мою лучшую подругу?

Постепенно появляется все больше и больше комментариев о Симоне. Он был «одержим ею». Люди видели, как они ругались в городе после футбольного матча и на вечеринке в бассейне. Я смотрю снимки, сделанные там. Не нахожу никаких ответов.

Я постоянно возвращаюсь к ее профильной фотографии. Она сделана, когда Тильда только повернулась в сторону камеры. Волосы закрывают половину лица, но, судя по глазам, она смеется.

Ее смерть из тех, какие газеты обожали описывать прежде. Молодая и красивая девушка. Умница в школе. Целеустремленная спортсменка. Любимая всеми, кто ее знал. Но прежде всего молодая и красивая. Длинные волосы. Стройная. Из хорошей семьи. Найденная в грязном заброшенном промышленном районе.

И потом можно было напустить таинственности вокруг нее. Наркотики. Вечеринки. Представить слабой, жертвой обстоятельств. Людям нравилось подобное. Мы любим мертвых красавиц. Смакуем детали. Делаем фильмы и телевизионные сериалы, пишем книги и статьи. Мы хотим видеть их изнасилованными и жестоко убитыми. В кино таких девиц находят нагими, лежащими в красивых позах, как в рекламе духов. А на кадрах из морга судмедэксперт исследует мертвое тело, обязательно держа бутерброд в руке. Тогда как в ретроспективных сценах мы видим покойную живой, сексуальной и даже не догадывающейся о скорой кончине.

Однако ныне случаи вроде смерти Тильды никого больше не интересуют за пределами социальных сетей. Зато тем больше она получает внимания там. Ее пытаются представить либо невинным ангелом, либо плохой девочкой, которая не могла не накликать на себя беду.

Я надеюсь на невиновность Симона. Мне не хочется верить, что в свое последнее мгновение она знала, что ее убьет человек, которого она любила или, по крайней мере, делала вид.

Мне трудно поверить в его виновность, когда я думаю о том, каким он выглядел на причале или когда они приходили навестить меня в больницу. Он любил ее. Я знаю точно. Хотя подобное ведь ничего не значит. Мне же известны статистические данные. Преступник – это редко выскакивающий из-за куста чужак, даже если мы предпочитаем верить в это развитие событий. Именно такие истории мы рассказываем снова и снова, лишь бы не думать, что наши собственные дома являются наименее безопасными местами из всех возможных. Но как раз перед той ночью, когда умерла Тильда, проходил футбольный матч, и на улицах многие давали волю своим низменным инстинктам. Вдобавок ведь они знали, что им особенно нечего терять. Пожалуй, просто случайно именно она попалась кому-то из них на пути. И если Симон убил ее, неужели он действительно стал бы звонить и спрашивать, не связывалась ли Тильда со мной?

Внезапно мне вспоминается, что у него была разбита бровь, когда мы встретились на причале.

Может, она пыталась защищаться от него?

Я ничего не знаю. И, пожалуй, так никогда и не узнаю. И даже не представляю, как я смогу жить с этим.

СИМОН

Все лето я старался не думать о смерти. Сейчас от мыслей о ней уже некуда бежать. Они преследуют даже во сне, поскольку мне постоянно снятся Тильда, ее мертвое тело, глаза то ли открыты, то ли закрыты. Мне снится пылающее небо. Когда я просыпаюсь, сердце с такой силой барабанит по матрасу, что я не могу лежать на животе.

В Интернет выкладывают все больше и больше фотографий Тильды. Также неуклонно увеличивается число комментариев обо мне. Элин написала, чтобы в девяти случаях из десяти убийцей является парень жертвы. Моа заметила «а он ведь пришел на вечеринку последним из всех» со смайликом, который чешет подбородок. Аманда поставила лайки обеим.

Мамы приходят ко мне с едой, которую я не ем.

Эмма стоит в дверном проеме и интересуется, не хочу ли я посмотреть фильм. Я говорю «нет». У меня нет желания быть ни с кем другим кроме Юханнеса. Он должен прийти в семь. Только пара часов осталась.

Бомбом протискивается мимо Эммы, подходит к кровати и машет хвостом. Скулит тихо.

– Забрать его? – спрашивает она.

– Все нормально. Ты не могла бы закрыть дверь за собой?

Я перемещаюсь ближе к стене. Предлагаю Бомбому подняться ко мне. Он наклоняет голову набок. Интересуется, наверно, в чем подвох. Ему ведь запрещено находиться на постели. Я хлопаю по матрасу:

– Иди сюда. Да, иди.

Бомбом готовится. Скорее забирается, чем запрыгивает. Он еще достаточно бодрый, однако уже в чем-то годы берут свое. Он прогуливается по кровати, большие лапы давят мне на живот, хвост бьет меня по лицу, но в конце концов он закапывается в одеяло.

Кто-то кричит на улице. Я резко начинают паниковать, но вопли сменяет смех. Я слышу, как стекло разбивается об асфальт, и мне становится интересно, пыталась ли Тильда звать на помощь.

Бомбома нисколько не беспокоит происходящее за пределами квартиры. Скоро мое тело начинает вибрировать от его храпа. В глубоком детстве я обычно вставал рано по утрам, а потом спал рядом с ним на полу. Сейчас я пытаюсь дышать в его ритме.

Я просыпаюсь от легкого ветерка, который гуляет по комнате. Бомбома больше нет на кровати. Окно открыто настежь. Чей-то силуэт виднеется на фоне света уличных фонарей. Секунду я сонно пытаюсь понять, не залез ли ко мне кто-то с улицы.

– Как дела? – спрашивает силуэт.

Юханнес.

– Сколько времени? – интересуюсь я.

Во рту пересохло настолько, что язык прилип к небу.

– Скоро полночь. Извини за поздний визит.

Он садится у меня в ногах. Я шарю рукой вдоль шнура ночника.

– Не включай свет, – говорит он.

– О'кей.

Я перемещаюсь в сидячее положение. Холодный ветер ласкает мои руки. Сейчас конец августа, но я сбился со счета, сколько дней осталось.

– Ты не мог бы закрыть окно? – прошу я.

– Мне кажется, немного свежего воздуха здесь не помешает.

Судя по голосу, он улыбается.

Его рука шарит по одеялу. Пальцы мимоходом касаются моей руки, когда он берет мой телефон:

– Кончай ты проверять его. Не трепи себе нервы.

– Хуже не знать, что они пишут.

Юханнес дает мне стакан, который кто-то оставил на тумбочке. Вода на удивление, холодная, и в голове у меня чуть проясняется после каждого глотка.

– Мне ужасно жаль, и я не знаю, что мне еще сказать. Просто кошки скребут на душе, когда думаешь, что ее больше нет, – говорит Юханнес, когда я ставлю на тумбочку пустой стакан.

Ее больше нет. Потеря ощущается реальнее, когда Юханнес здесь. Он как бы неотъемлемая часть наисчастливейшего отрезка моих отношений с Тильдой. Она и я, Юханнес и Аманда. Мы почти все делали вместе. Я, вроде везде оказывавшийся лишним, внезапно как бы обрел себя.

Я был не просто влюблен в Тильду, а обожал мою новую жизнь. Я не мог понять, что она нашла во мне. Не мог поверить в такое везение.

– Все считают, что это я ее убил? – спрашиваю я.

– Нет. Я в это не верю.

Юханнес кладет руку на мое колено. Я чувствую ее тепло сквозь одеяло и по какой-то причине начинаю плакать от его прикосновения.

– Не нужно было отпускать ее одну, – говорю я.

– Ты ни в чем не виноват.

– Я не смог… она не захотела оставаться со мной, – продолжаю я и не знаю больше, говорю ли о последней ночи или обо всем лете. – Если бы я не ныл слишком много и не выглядел столь жалко, она бы…

– Само собой, ты не выглядел жалким, – перебивает меня Юханнес. – Ты любил ее. Плюс еще мир оказался на краю гибели. Не та ситуация, чтобы набивать себе цену.

Я смеюсь. Исхитряюсь испачкать соплями половину лица. Остается только радоваться, что в комнате темно.

– Они же знают меня. Как, черт побери, они могли поверить, что я убил Тильду? – спрашиваю я.

Юханнес долго не отвечает.

– Это не имеет к тебе никакого отношения, – говорит он в конце концов. – Просто легче верить, что это сделал ты.

– В каком смысле?

– Легче идти дальше по жизни, когда не остается никаких вопросов.

Идти дальше? Ничего себе шутка.

Я ненавижу их. И все равно понимаю, что сам реагировал бы подобным образом. Для меня просто невыносимо не знать, что случилось с Тильдой. Было бы, конечно, здорово выяснить это. Даже если бы оказалось, что кто-то из моих знакомых является убийцей.

«Вы же знаете, в каких условиях мы находимся, – сказала Мария. – Нам вряд ли удастся нормально расследовать это дело».

Если того, кто убил Тильду, не найдут, все и дальше будут считать меня убийцей. В таком случае, я никогда больше не встречусь с нашими друзьями.

– Ты можешь поговорить с Амандой? – спрашиваю я. – Убедить ее в моей невиновности?

– Я пытался. Но я попробую снова.

Мы сидим молча в темноте. Его рука неподвижно лежит на моем колене.

– Мы с Амандой расстались.

– Что?

Пусть мне стыдно признаться в этом, меня даже обрадовало его сообщение. Теперь у Юханнеса будет больше времени для меня. А он нужен мне больше, чем когда-либо.

– Что произошло? – интересуюсь я.

Юханнес колеблется.

– Я посчитал непорядочным по отношению к ней продолжать в том же духе. Я полюбил другого человека. – Он откашливается. – И уже довольно давно.

Мои глаза начинают привыкать к темноте. Я вижу, что он таращится на потолок, словно ищет там подсказку о том, как ему продолжить.

– Это кто-то из наших общих знакомых? – спрашиваю я. – Не Элин случайно?

Он смеется:

– Нет, не Элин.

Юханнес меняет положение тела, но его рука по-прежнему остается на моем колене. Пальцы начинают мягко барабанить по одеялу.

– Мне надо кое-что рассказать тебе, – говорит он.

Судя по тону, у него неприятные новости. А подобное сейчас для меня чересчур.

Но я не произношу этого вслух. Просто жду.

– Я уеду из города завтра, – говорит Юханнес. – Буду жить в одной коммуне в Стокгольме.

Я сижу совершенно неподвижно, пока до меня доходит смысл сказанного. Потом долго не могу прийти в себя от услышанного.

– Чем ты собираешься заниматься там? – спрашиваю я, когда мне наконец удается взять себя в руки.

– Мне надо проверить кое-что, пока еще не стало слишком поздно.

– А именно?

– Извини. Я знаю, что это не вовремя, но я должен.

– Почему?

Его глаза блестят к темноте, когда он поворачивается ко мне снова.

– Симон, – говорит он. – Неужели ты действительно не понимаешь?

Я открываю рот, собираясь ответить «нет». Но закрываю его снова. Все становится на свои места.

Наш поцелуй, когда мы в последний раз играли в льдинку. Ощущение, словно он хотел сказать что-то. Разрыв с Амандой. Его тон секунду назад.

Да. Я понимаю.

Я ничего не говорю. Все, что мне хочется сказать, слишком эгоистично.

Не уезжай. Останься здесь ради меня.

– Ты вернешься? – спрашиваю я вместо этого.

– Я не знаю. Вряд ли.

– Что говорят твои родители? Твои братья?

– Они еще ничего не знают. Я написал им письмо.

В темноте мне не составляет труда взять его за руку. Она гораздо крупнее тех, которые я привык держать в своей. Мам, Эммы, Тильды.

Юханнес весь замирает, но не выдергивает ее.

– У тебя никогда не будет таких чувств ко мне, какие сейчас есть у меня, – говорит он. – Не так ли?

Я крепче сжимаю его руку, прежде чем отпускаю ее.

Все было бы проще, если бы я мог сказать «да».

– Нет, – отвечаю я.

– Я знаю. Но нужно было спросить. – Он пытается засмеяться. – Хорошо, что нет времени набивать себе цену.

– Если бы я мог…

– Я знаю.

Я пытаюсь найти какие-то слова. Как долго он чувствовал это? Как я мог не заметить?

– Мне надо идти, – говорит Юханнес.

Нет. Мне нужен кто-то, кто верит в мою невиновность. Мне необходим друг. Не бросай меня. Иначе мы никогда не увидимся больше. Ты и Тильда были главными людьми в моей жизни, и, если ты уедешь, вы оба оставите меня навсегда.

– Береги себя, – говорю я.

– Ты тоже.

– Сообщи, когда доберешься.

Мы обнимаемся. Я чувствую тепло его тела и в какое-то мгновение думаю: «А почему бы и нет? Пожалуй, это было бы проще, чем мне кажется». Но мы отпускаем друг друга. Он встает с кровати, и из окна снова дует.

ИМЯ: ЛЮСИНДА

TELLUS № 0 392 811 002

ПОСЛАНИЕ: 0016

Миранда узнала, что Тильда умерла. И мне снова пришлось рассказывать ей всякую чушь о небесах.

Я не знаю, есть ли у вас религии. Вкратце речь идет о людях, убежденных в том, что им известно все о вещах, о которых по большому счету невозможно знать ничего. В нашей части вселенной многие верят в некий роман в стиле фэнтези, наполненный массой противоречий и написанный к тому же тысячи лет назад. Его «герой», Бог, зачастую ведет себя как избалованный трехлетний ребенок. Он мстит людям, которые не делают точно, как он хочет, или любят его недостаточно сильно.

Я рассказывала тебе, что одна из матерей Симона – священница? Обычно это человек, выучивший содержание данного произведения. Мне интересно, как она рассказывает о Фоксуорт. Пожимает плечами и заявляет, что «пути Господни неисповедимы». Именно так христиане всегда говорят, если их Бог ведет себя по-свински. Хотя сейчас он явно намеревается поставить личный рекорд. Они также обычно вещают, что Бог никогда не наказывает никого сильнее, чем тот того заслуживает. Я всегда ненавидела это, ведь в мире полно примеров обратного. Особенно сейчас.

И все равно я пообещала Миранде, что Тильда станет одной из тех, с кем мы встретимся на небе снова. В райских кущах того самого Бога. Внезапно я осознала, что мне самой хотелось бы верить в это. Однако, по-моему, не будет никакого продолжения. Все просто закончится. И, честно говоря, это пугает меня меньше, чем мысли о вечном существовании в какой-либо форме.

Моя младшая сестра любила Тильду, которая всегда терпеливо слушала ее истории о захватывающих интригах в школе. Они рисовали вместе, играли в прятки, снимали короткие фильмы на телефон Тильды и смотрели забавных зверюшек на Youtube. То есть занимались всем тем, на что у меня никогда не хватало времени.

– Почему кому-то захотелось убить Тильду, когда ей все равно скоро пришлось бы умереть? – спросила Миранда.

Что я могла ответить на это? Сейчас ее вопрос не выходит у меня из головы.

Тильда должна была получить такой же шанс, как и все остальные, провести оставшееся время как можно лучше. Но кто-то ее этого лишил.

ИМЯ: ЛЮСИНДА

TELLUS № 0 392 811 002

ПОСЛАНИЕ: 0017

ОСТАЛОСЬ 3 НЕДЕЛИ И 2 ДНЯ

В новостях говорили об американских заключенных. Половина страны хочет выпустить на свободу их всех, за исключением наихудших преступников. Другая считает необходимым казнить всю компанию непрерывным потоком, чтобы они не смогли получить милость умереть со всеми остальными и тем самым частично избежать наказания, наложенного на них обществом. Там также показали кадры, снятые в одной тюрьме тайком с помощью мобильного телефона. Вот где сущий ад на Земле. Почти весь персонал перестал ходить на работу. Заключенные умирают от голода в своих камерах.

Потом продемонстрировали дебаты в студии. Известный адвокат и известный полицейский рассуждали о нашем шведском решении выпустить всех тех, кто был осужден менее чем на два года тюрьмы. Но что нам делать с теми, кто совершает серьезные преступления сейчас? Кто будет искать, судить и наказывать их? Тогда я подумала о Тильде. Какую кару понес бы тот, кто убил ее, если бы мы знали его имя? Интернет изобилует роликами с самосудом, где за кем-то охотятся мстители и так называемые дружинники. Они расстреливают якобы виновных, забивают камнями, хоронят живьем. Большинство таких видео приходит из России. Я не осмелилась смотреть их.

Аманда написала мне сегодня утром. Впервые за долгое время я ответила на какую-то попытку контакта из окружающего мира. Я также получила несколько новых кусочков мозаики о Тильде и скомпоновала все вместе далее.

Аманда

привет люсинда! давно не виделись. хочется конечно поговорить при более приятных обстоятельствах но я просто хотела спросить знаешь ли ты про тильду не знаю заходишь ли ты в этот чат но у меня не осталось твоего номера

Люсинда

Привет.

Я слышала. Спасибо, что ты вспомнила обо мне

Аманда

привет <3

это так ужасно. я плачу постоянно мы боялись какого-то похожего финала и все равно случившееся просто не укладывается в голове

Люсинда

Как все обстояло с Тильдой собственно?

Я читала всякое, но откуда знаешь, где правда

Аманда

понимаю, но в большинстве своем все так и было. наркотики тоже. в последнее время она зашла уже слишком далеко. мы не знали что нам делать

Люсинда

Это так не похоже на нее. Мне просто не верится

Аманда

я тоже так думала сначала. хотя понимаю теперь что здесь все логично ты же знаешь, она никогда не сдавалась в воде, ей всегда все требовалось по-максимуму, слишком упрямая была в результате стала такой плохой девчонкой, все по верхнему пределу, больше и быстрее и тп у многих крышу сорвало летом, но по моему тильду это коснулось больше чем остальных. у нее была только одна цель в жизни, а потом ее отобрали она постоянно словно пребывала в другом мире в последние недели, с ней едва получалось поговорить

Люсинда

Извини, что я ответила не сразу. Столько всего пришлось переварить.

Аманда

понимаю. для тебя это шок наверное

Люсинда

Что она принимала?

Аманда

амфетамин в основном по моему. и траву, когда нужно было успокоиться насколько я знаю, она пробовала экстази и грибы тоже. короче все что могла достать я с элин думала рассказать ее родителям но мы струсили, отчего мне немного не по себе сейчас, хотя это вряд ли помогло бы похоже это был симон и он не одобрял наркотики

Люсинда

Видела ваши комментарии. Ты правда думаешь, что он убил ее?

Аманда

не уверена, но в последний раз когда я видела тильду, она была с симоном и они ругались. это было в тот вечер когда она умерла

Люсинда

Он приходил на вечеринку? Я видела фотографии оттуда

Аманда

он пришел поздно. мог сделать все до этого

Люсинда

По-твоему, она боялась Симона?

Аманда

не думаю, но он прилип к ней как пластырь. ее трясло при виде него интересно как там каролин

Люсинда

Я тоже думаю об этом.

Аманда

клас подался в религию

Люсинда

Извини, не понимаю?

Аманда

он связался с истинной церковью!

Люсинда

Чтооо?!?!?!

Аманда

я также подумала сначала братец его туда втянул, когда они вернулись в город истинная церковь такая жуткая жалко тильду было, клас ведь был нормальным родителем

Люсинда

Извини, я не понимаю снова. А что Каролин?

Аманда

она нормальная в принципе но тяжелая в общении. меня бесило когда она приходила в бассейн тебя нет?

Люсинда

Нет.

Аманда

она постоянно считала что томми неправильно тренировал нас и что ему нужно было больше сосредоточиться на тильде я всегда оч нервничала когда она заявлялась на соревнования. но может только у меня так знаешь, нам не хватало тебя в клубе

Люсинда

Спасибо

Аманда

я начала писать в TellUs, и кажется будто итоги жизни подвожу. мы крепко не дружили, но ты мне нравилась и надеюсь и верю, что это было взаимно. мы так много вместе сделали за все годы

Люсинда.

Спасибо. Я тоже пишу в TellUs и понимаю, что ты имеешь в виду. По-моему, даже чересчур увлеклась этим

Аманда

как твои дела сейчас?

Люсинда

Я завязала с лечением, поэтому чувствую себя гораздо лучше, чем раньше. А как у тебя?

Аманда

честно?

Люсинда

Естественно

Аманда

ужасно юханнес меня бросил. такое чувство будто он врал мне постоянно. я потеряла свою лучшую подругу и мир катится в пропасть. самое время расставаться может стоит взять пример с тильды и начать принимать наркотики шучу. извини не слишком удачно

Люсинда

Ныне я сама специалист по неудачным шуткам

Аманда

мы собираемся устроить поминки у али завтра. не хочешь прийти?

Люсинда

Не думаю, что смогу, к сожалению

Аманда ты придешь на похороны?

Люсинда

Может быть. Я не знаю. Мне не так просто, когда вокруг много людей. Вдруг кто-то простужен и все такое, ты же, наверное, помнишь, как все было?

Аманда

понимаю но может увидимся как-нибудь? поговорим о тильде или о чем-нибудь еще?

Люсинда

С удовольствием

Аманда

хорошо. приятно было пообщаться

Люсинда

Взаимно

Аманда

не пропадай. обнимаю!

Люсинда

<3

Видишь, как просто прикрываться раком? Никто не задает лишних вопросов, когда я ссылаюсь на мою болезнь.

И в принципе никакой лжи. У меня действительно проблемы с иммунитетом. Но не поэтому я не собираюсь посещать похороны или поминки. Меня просто пугает сама мысль встретиться со всеми людьми, которых я избегала так долго. И я даже не знаю, имею ли право идти прощаться с Тильдой. Ведь мы с ней уже не дружили в последнее время, и ее родители меня не приглашали.

Мне стало не по себе, когда Аманда напомнила о максимализме Тильды. Я как наяву вижу ее напряженное лицо, взгляд, видевший только финиш. Тело, которое могло работать неустанно круг за кругом.

Внезапно все кажется абсолютно логичным. Если Тильда решала что-то сделать, она никогда не останавливалась на полпути. Это было ее главное достоинство, но нынешним летом оно, пожалуй, стало ее самым слабым местом.

Однажды Тильда потеряла сознание, пытаясь побить свой собственный рекорд пребывания под водой. Увидев, что она начала тонуть, я вытащила ее на поверхность. Я запаниковала тогда по-настоящему, а она даже не испугалась. Просто злилась на себя, поскольку не смогла достичь задуманного.

Сейчас мне также вспомнилось, как я и Тильда сидели на краю бассейна в перерывах между заплывами и тестировали друг у друга в знании испанских слов и событий, связанных с падением Римской империи. Ее мозг был таким же быстрым, как и тело. Я не могла за ней угнаться и там.

Тильда утешала меня, когда она победила в квалификационных заплывах и пробилась на Юношеский чемпионат Швеции, а я не могла скрыть мою зависть. «В следующий раз тебе повезет», – сказала она. Но мы обе знали, что, если это будет решаться между нами двумя, я никогда не смогу выиграть. В плавании всегда точно знаешь, насколько ты далек от своей мечты, насколько кто-то лучше тебя, и это измеряется с точностью до десятых долей секунды. И результат может сломить тебя. Хотя я никогда не отличалась такой же преданностью к плаванию, как она.

Аманда права. Для Тильды оно было важнее всего на свете. Стало чем-то вроде зависимости. Она жила соревнованиями. А потом все внезапно закончилось. Ее жизнь потеряла смысл. Она не знала, куда ей девать свою энергию. Нуждалась в новых стимулах.

Фоксуорт изменила людей так, как всего несколько месяцев назад никто и представить не мог.

Новость о том, что Клас, отец Тильды, присоединился к Истинной церкви, просто шокировала меня. Я вчера рассказывала о религии, и в данном случае речь идет о по-настоящему экстремальном варианте. Однажды, когда их представители позвонили в дверь, я сдуру открыла. Увидев, что я больна, они чуть ли ни задрожали от радости. Если верить им, Фоксуорт – знак возвращения Иисуса. Они болтали о неких родовых муках, которые надо выдержать, поскольку впереди якобы ждет новый и прекрасный мир. Обещали, что мои страдания не будут напрасными, если я только стану одной из них. Они вроде как единственные все понимали. И только их Бог любил по-настоящему.

Я и представить не могла, что Клас попадет к ним в сети. Он, казалось, вообще не имел никаких особых интересов, помимо собственной строительной фирмы и покупки всевозможного оборудования. Он позволил Каролин самой разбираться со всем остальным. По-моему, я даже никогда не слышала, чтобы он высказывал свое мнение по каким-либо вопросам. Его все устраивало, если, придя с работы, он мог спокойно лежать на диване и смотреть сериалы, пока не наступало время сна. Я обычно удивлялась, как Каролин это терпела. И у меня не укладывалось в голове, что Тильда унаследовала половину своего генотипа от отца. Однако она любила его. Интересно, какие чувства она испытала, когда он связался с Истинной церковью?

Меньше меня удивило, что дядя Тильды стал одним из ее адептов. Я ненавидела, когда Андерс и его семейка при мне приезжали в гости к родителям Тильды. Он пугал меня, когда я была маленькой, злил, когда повзрослела. Мне никогда не приходилось слышать, чтобы Андерс называл себя альфа-самцом, но он определенно относится к мужчинам, причисляющим себя к таковым. (Так называемые альфа-самцы думают, что они лучше, умнее и сильнее всех остальных, особенно женщин. На самом же деле это просто самодовольные придурки, вдобавок обожающие привлекать к себе внимание. И я просто представить не могу, кто вбил им в головы, что они являются лучшими представителями человеческой расы. Ты, наверное, уже понял из моего описания, что я их недолюбливаю. Но на то, помимо всего прочего, есть и одна серьезная причина. С исторической точки зрения они виновны в большинстве наших крупнейших проблем здесь, на Земле.) Субъект вроде Андерса никогда не признается, что он чего-то боится, даже конца света. Но само собой ему надо во что-то верить. И, конечно, для этого хорошо подходит религия, которая дает простые и прямые ответы на все вопросы и не усложняет ничего напрасно, поскольку не оставляет пространства для собственных толкований и сомнений. Как и все остальные альфа-самцы, он предпочитает идти за сильным лидером. Что, по иронии судьбы, никак нельзя назвать поведением альфы. Жену Андерса зовут Эрика. Она имеет привычку громко смеяться над дурацкими шутками своего мужа, одевается вместе с их дочерью Молли в похожие платья на Рождество и представляется как «жена Андерса». Мне кажется, Эрика присоединилась к Истинной церкви, не задумываясь. Ведь она следует за своим собственным богом по имени Андерс.

Я смотрела их страницы в социальных сетях. Ночью, когда умерла Тильда, они находились в своем божьем храме. У Класа незнакомая мне набожная улыбка. Пожалуй, Истинная церковь хорошо подходит и для него тоже. Это еще одно место, где ему не надо принимать никаких решений. Нужно просто подчиняться другим.

Но что я знаю? Наверное, они счастливы.

Кого мне жаль, так это Молли. Кузина Тильды – ровесница моей младшей сестры, и они играли порой вместе, когда были маленькими. В это трудно поверить сейчас. Миранда все еще ребенок, прямая, как спица, с длинными руками и ногами. Худая и веселая. Она по-прежнему тайком играет с Барби. Но теперь совсем перестала спать в своей собственной комнате. Молли, похоже, развивается в противоположную сторону. На фотографиях она выглядит так, словно у нее уже наступил переходный возраст. Она всегда казалась не по годам взрослой, а сейчас стала маленькой копией своей матери. Остались только детские размеры одежды. Высокая и с хорошо причесанными волосами, Молли обычно аккуратно одета, а прыщи на лбу и вокруг носа спрятаны под слоем косметики. Она явно нервничает, когда смотрит в камеру и натянуто улыбается.

Если Аманда считает Истинную церковь «жуткой», то каково тогда Молли? Даже если она выглядит зрелой, она по-прежнему ребенок, и все вокруг нее перевернулось с ног на голову. Она же только переехала сюда, в город, который, конечно, посещала часто, но где никогда не жила. Ее родители и дядя изменились довольно резко. Кузину нашли мертвой. А мир скоро перестанет существовать. Она знает, что ее смерть также не за горами.

Я не хочу больше об этом думать. Мне надо пойти и обнять Миранду.

P.S. Нужно связаться с Каролин. Но я понятия не имею, что ей сказать.

СИМОН

Мама Джудетт заставляет меня вернуться к реальности. Она приказывает Бомбому запрыгнуть ко мне на кровать, и на этот раз он не колеблется.

– Бомбом! Хочешь прогуляться? – интересуется она рьяно, вызывая у него бурю восторга.

Он тявкает радостно, топчется по постели, пока я не встаю, чтобы меня не затоптали. Джудетт бросает мне поводок и просит сходить с ним на улицу, а потом отвезти Стину на работу, поскольку Эмме после обеда понадобится ее автомобиль.

Я немного гуляю с Бомбомом по парку. Я очень долго лежал без движения – тело словно немного чужое. Когда мы возвращаемся домой, я впервые за несколько дней принимаю душ. Однако даже под теплыми струями воды мне не удается избавиться от ощущения нереальности происходящего. Немного позднее я отправляюсь со Стиной в путь. Мир за ветровым стеклом машины кажется не более чем декорацией. Я натягиваю кепку почти на глаза, не хочу ни с кем встречаться взглядами, но время от времени создается ощущение, словно обгоняющие нас автомобили сбрасывают скорость.

Мы минуем поворот на Норра Портен. Я таращусь прямо вперед, но уголком глаза все равно вижу бирюзовый фасад стекольной фабрики.

– Симон, – говорит Стина. – Ты не мог бы поговорить со мной?

– О чем?

– Ты знаешь.

Она поправляет свои очки. Они все еще немного перекошены после того, как она заснула в моей кровати.

Я проезжаю по старому мосту через железную дорогу, и мы движемся по окраине утопающего в зелени района вилл. По другую сторону домов тянется лес. Старая церковная колокольня возвышается над верхушками деревьев.

– Тебе в церковь или в Линдгорден? – спрашиваю я.

– В Линдгорден.

Дальше мы едем в полной тишине. Стина не решается заговорить на интересующую ее тему, а я вообще не настроен болтать. Вскоре позади остается поворот к маленькой лесной часовне, где должно состояться прощание с Тильдой. Меня не пригласили. Я звонил и Класу, и Каролин, но не получил ответа. Пожалуй, они тоже считают меня убийцей.

Но это не должно играть никакой роли. Скоро ведь мы все все равно погибнем.

Я крепче вцепляюсь в руль. Если сейчас расплачусь, Стина не оставит меня в покое. Машина, кажется, сжимается вокруг нас. Мы словно замурованы в консервной банке.

Лес резко заканчивается, и я вижу оштукатуренную и покрашенную в белый цвет церковь, которая стоит здесь с девятнадцатого века. Между надгробьями растет высокая трава, но ведущую к входу гравийную дорожку явно недавно привели в порядок граблями. Я еду дальше к Линдгордену. Скоро мы будем на месте. Скоро я смогу вернуться домой и снова лечь в кровать.

Чем ближе мы подъезжаем к низкому кирпичному приходскому дому, тем больше машин стоит по краям дороги. Все места на парковке заняты. Удивительно.

– Я никогда не видел здесь так много народа, – говорю я и сбрасываю скорость.

– Надо же, – бормочет Стина и довольно улыбается. – Примерно о чем-то таком я и мечтала, когда училась на священника.

Старик в джинсовой рубашке вылезает из стоящего перед нами автомобиля и активно жестикулирует. Несколько находящихся на парковке пенсионеров громко смеются и машут ему в ответ. Я вижу семьи с детьми и дам среднего возраста, похоже, специально нарядившихся ради этой поездки. Учитель математики Ролф, рассказавший нам о комете, курит у входных дверей.

– Они верят в бога? – спрашиваю я.

– Многие из них хотят сейчас покреститься… на всякий случай, – говорит Стина и улыбается снова. – Но им не обязательно верить. Церковь должна быть открыта для всех.

– Но если они не верят, что тогда делают здесь?

– Людям необходимы контакты с другими. Общение. По-моему, психотерапевтические группы помогают лучше всего. Многие приезжают сюда по одному, но я вижу просто фантастические встречи тех, кто никогда не знал друг друга раньше.

– Тебя послушать, так в комете даже есть что-то хорошее.

– Нет. Естественно, нет. Но… мне бы хотелось, чтобы люди были такими в прошлом.

Я смотрю в зеркало заднего вида на группу мамаш с колясками, которые проходят за нашей машиной. Интересно, были ли они знакомы, пока не начали ходить сюда?

– Ныне люди раскрывают другим душу так, как они никогда не позволяли себе прежде, – продолжает Стина. – Часто даже забывают старую вражду. Просят прощение и получают его. Они хотят облегчить свою совесть.

Мне становится любопытно, хочет ли того же убийца Тильды.

Смог бы я получить его или ее признание, если бы знал, кто это был?

– А тебе не слишком трудно постоянно говорить о смерти? – спрашиваю я.

– Таких разговоров не столь много, как может показаться. Мы больше разговариваем о жизни и как найти ее смысл в оставшееся время.

Слезы подступают к глазам. Несколько раз я с силой моргаю.

– И что ты говоришь им? В чем смысл жизни?

Стина едва заметно улыбается:

– Я главным образом стараюсь слушать. Именно это сейчас людям нужно.

– Но что-то тебе надо отвечать? Это же твоя работа.

– Я не могу никому рассказывать, в чем смысл их жизней. Но могу помочь им понять самим, в чем он, собственно, состоит. И ответ чаще всего в том… что люди в таких ситуациях вспоминают о тех, кого они считают наиболее близкими. Вспомни обо всех попытках позвонить родственникам из падающих самолетов или из башен-близнецов в Нью-Йорке.

У меня возникает подозрение, что она сейчас говорит о нас. О нашей семье. Что нам необходимо держаться вместе. Но я не могу думать не о ком ином, кроме Тильды. Вся наша планета напоминает сейчас падающий воздушный лайнер, и я не был ей нужен так, как она была нужна мне.

– О'кей. Позвони, когда нужно будет ехать, – говорю я.

Стина отстегивает ремень безопасности и вешает сумку на плечо. Однако она продолжает сидеть в машине. Вытягивает вперед руку. Осторожно, словно опасаясь, что я попытаюсь сбежать. А мне едва удается подавить желание именно это и сделать.

Она торопливо гладит меня по щеке:

– Мне тоже не хватает Тильды. Я ужасно ее любила. А она любила тебя.

– Недостаточно, – бормочу я. – Иначе не решила бы порвать со мной.

– Ты много значил для нее. Я знаю это.

– Перестань. Ты ничего не знаешь о чувствах Тильды. Ты понятия не имеешь о том, какой она стала.

Стина отводит взгляд в сторону. Снова поправляет очки:

– Да. Ты, конечно, прав. – Она открывает дверь. – Попробуй поговорить с ней. Она, возможно, услышит тебя.

Стина выходит из машины, а я качаю головой. Тильда не захотела разговаривать со мной при жизни. Почему у нее должно возникнуть желание сделать это теперь, даже если она и могла?

– Ты не хочешь проводить меня внутрь? – спрашивает Стина, заглядывая в салон.

Я снова качаю головой, и она вздыхает, а потом захлопывает дверь. Однако, когда Стина проходит мимо капота, я уже вижу на ее лице хорошо знакомую мне доброжелательную улыбку и как она радостно машет кому-то, кто ее позвал.

СИМОН

ОСТАЛОСЬ 3 НЕДЕЛИ И 1 ДЕНЬ

Я и Эмма лежим на ее кровати и смотрим фильм, но мне трудно сосредоточиться на погоне через переполненный вокзал. Все мои мысли о том, что актерам и любому статисту, хоть раз промелькнувшему на заднем плане, скоро предстоит умереть. Что и вокзал, и пустынный пейзаж, куда на какое время перемещается действие, и улицы большого города, где потом разворачивается погоня на автомобилях, в ближайшем будущем перестанут существовать.

Джудетт отправилась в церковь вместе со Стиной. Помимо Бомбома, мы дома одни. У нас есть попкорн, и Эмма полила свою порцию растительным маслом и посыпала перцем и тертым пармезаном. Ее рука двигается между миской и ртом в такт с бравурной музыкой.

– Боже, как он лягается! – говорит она с набитым ртом. – Я думаю, ему нравится попкорн.

– Тебе больно?

– Нет. – Она смеется. – У меня в животе маленькие ножки. Разве не странно?

– Очень странно.

– Хочешь потрогать?

Я качаю головой. Она поворачивается к компьютеру. Очередной взрыв на экране окрашивает всю комнату в желтый цвет.

– Как мне хочется, чтобы Мике был здесь.

Меня одолевают сомнения.

– Когда ты разговаривала с ним в последний раз?

– Сегодня. Надо показать тебе фотографии, которые он прислал.

Она вытирает руки бумажным полотенцем и берет свой телефон, ищет снимок и показывает мне. На Мике некое подобие анорака из москитной сетки. Она закрывает его лицо, но, увеличив изображение, я вижу, что он улыбается.

– Его брат живет в таком месте около Эверкаликса, где просто горы комаров.

– Здорово. Кажется, что ему нравится.

– Думаешь? Посмотри вот эту.

Следующая фотография сделана внутри дома. За окном, насколько мне удается понять, на газоне дымится гриль.

– Они не могут сидеть снаружи из-за этой нечисти, – говорит Эмма. – Поэтому им приходится оставаться внутри и следить, когда придет время бежать за мясом.

– Ничего себе.

Сразу возникает ощущение, словно комары оккупировали мои ноги и лицо, и у меня даже начинают чесаться нос и уши.

– Я не особо жалею, что меня там нет, – продолжает Эмма. – Но я люблю его родителей, правда. Но вот братец Мике… тот еще подарок.

Она опускает телефон. Я успеваю заметить, что снимки присланы сегодня. Тогда ее муж, по крайней мере, еще дает о себе знать. Во всяком случае, она это не придумывает.

Я чешу ноги, окончательно избавляясь от последствий воображаемой атаки комаров.

– Ну и вонь от твоего попкорна, – говорю я. – Просто не представляю, как ты можешь его есть.

– Это не мое желание, а малыша.

– Ага, конечно.

Эмма соскребает все остатки из миски и кладет себе в рот. Они хрустят, когда она жует.

– Надеюсь, Мике скоро приедет домой, – говорит она. – Ему со многими надо попрощаться. Вся его родня живет там, на севере. И если бы ты знал, как он любит природу.

Из экрана доносится треск автоматных очередей, и комната озаряется мерцающим светом. Эмма вытирает рот бумажным полотенцем.

– Он не может просто ждать, – говорит она и кладет руку на живот. – Мы ведь еще даже не начали готовить квартиру к рождению ребенка.

Она поворачивается к компьютеру. Мне становится интересно, что происходит в ее голове. Я, пожалуй, сам сойду сума, если попытаюсь понять.

И не могу спросить, поскольку обещал Джудетт.

Я беру свой телефон. Проверяю, не пропустил ли сообщение от Юханнеса. Он все еще не дал о себе знать.

– Кто это был? – спрашивает Эмма и показывает на монитор.

– Понятия не имею.

Я таращусь на последнюю фотографию на странице группы. Квартира Али. Хампус и Амманда сидят на диване в гостиной между двумя незнакомыми мне девицами. На журнальном столике горит свеча. Там же лежат розовые и фиолетовые георгины из чьего-то сада. Кто-то распечатал профильную фотографию Тильды и вставил в тонкую позолоченную рамку.

Я сделал это фото. Мы прогуливались с Бомбомом в лесу. Она шла немного впереди по широкой тропинке, и я окликнул ее и сфотографировал как раз, когда она обернулась.

Я просматриваю страницу. Там другие снимки. Хампус называет это поминками. Я пытаюсь зайти на страницы Аманды и Элин, но обнаруживаю, что они заблокированы.

Эмма тянется к моей чашке с попкорном. Замирает посередине движения. Я замечаю уголком глаза, что она тоже смотрит на мой телефон.

Я поднимаюсь с кровати, еще даже не успев принять решение. Мое тело будто само по себе идет в гостиную. Я вытаскиваю из гардероба старые кроссовки, которые не надо зашнуровывать.

– Куда ты? – спрашивает Эмма, выходя вслед за мной.

– Мне надо сделать одно дело.

Бомбом тоже выглядывает из гостиной. Он машет хвостом.

– Ты остаешься здесь, – говорю я.

Он зевает и потягивается. Смотрит на меня и начинает махать хвостом снова.

– Не ходи туда, – просит Эмма.

Я не отвечаю. Снимаю свою красную тренировочную куртку с крючка.

– Симон. Уже поздно.

– Я приду домой до возвращения матушек.

– Дело не в этом. Я просто боюсь, что…

Она замолкает.

– Чего? – спрашиваю я.

– Людям нужен виноватый. К несчастью, им оказался ты. Но… я беспокоюсь просто.

Я качаю головой.

– Мне надоело прятаться, – говорю я.

ИМЯ: ЛЮСИНДА

TELLUS № 0 392 811 002

ПОСЛАНИЕ: 0018

Я смотрю на снимки с «поминок», на которые меня приглашала Аманда. Симона не видно. Там несколько парней из одного с ним класса. И несколько – из клуба пловцов. Но с большинством я никогда прежде не встречалась.

Они выкладывают снимок, где пьют за Тильду. И фотографируют друг друга, когда плачут и обнимаются. Они называют ее самой красивой. Лучшей. Примерно те же набившие оскомину слова люди когда-то говорили обо мне. Они явно специально ждут, пока их снимут, и только потом вытирают потекшую тушь.

Они не заслужили эти слезы. Хотя они даже не понимают этого сами.

Люди часто верили, что хорошо знали Тильду, но в большинстве случаев сильно ошибались на сей счет. Она много рассказывала о себе самой, даже такие вещи, которые могли показаться очень личными, но никогда не делилась своими чувствами. Ее истории всегда касались только того, что лежало на поверхности, и меня поражало, сколь малое число из ее слушателей замечало это.

Однако легкомысленной и лицемерной Тильду язык тоже не поворачивается назвать. Даже если кому-то могло показаться так из моих предыдущих слов. Скорее она всегда как бы старалась держать нос по ветру. Если ты пребывал в печали, она могла утешить; если злился на кого-то, без колебаний принимала твою сторону; если тебе требовалось посмеяться, умела всегда тебя рассмешить. Она вообще могла стать любой, в зависимости от твоего желания, если только при этом ей не требовалось показать свои слабые стороны.

Она едва ли демонстрировала их даже мне. Я знала ее с семи лет, и все равно Тильда порой оставалась для меня загадкой.

Я очень по ней скучаю.

СИМОН

Симон, – говорит Али, открывая дверь. – Черт.

Он бросает взгляд через плечо. Внутри тихо звучит музыка. Слышны всхлипывания и шепот.

– Могу я войти?

Мой голос эхом отдается на лестничной площадке. Я смотрю на множество пар обуви, расставленных на полу в прихожей за спиной Али.

– Послушай, – говорит он. – Я хотел тебя пригласить. Но не знаю, тот ли это случай.

Я таращусь на него. Помимо Юханнеса, он нравился мне больше всех остальных. Я даже не догадывался, что он такой трус.

– То есть впускать ты меня не собираешься?

Элин заглядывает в прихожую, но, увидев меня, снова исчезает в недрах квартиры.

– Привет, Элин! – кричу я. – Рад тебя видеть!

– Мы собрались спонтанно, – мямлит Али.

Я протискиваюсь мимо него, и несколько курток падают с вешалки.

Все сидят в гостиной. Все те, кого я этим летом считал важнее мам.

У них красные глаза. Щеки пылают. И, по-моему, я даже чувствую запах слез. Воздух, кажется, пропитан печалью и страхом.

И до меня тогда внезапно доходит, в каком ужасном состоянии мы все пребываем. Под каким давлением живем. Еще недавно у нас вся жизнь была впереди. А теперь мы все скоро умрем, и никто не устроит по нам поминок. Это важнее, чем Тильда. Они скорбят не по ней, а по себе, по своему потерянному будущему.

Элин начинает громко всхлипывать. Саит нервно смеется, слушая, как Моа что-то шепчет ему. Она с ненавистью смотрит на меня.

Для всей компании я незваный гость. Юханнес оказался прав. Для них легче верить в мою вину.

Дверь на балкон открыта. Там стоит Аманда. Она курит, повернувшись к нам спиной.

– Привет, парень, – бормочет Хампус. – Черт, ну и потный же ты, наверное, бежал всю дорогу сюда?

Я смотрю на него. На тяжелые веки. Дряблый рот.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает Моа.

– Что ты здесь делаешь? – мгновенно отвечаю я. – Ты же Тильду едва знала.

Ее глаза сужаются, но она ничего не говорит. Саит кладет руку ей на колени.

В комнате воцаряется тишина, нарушаемая только всхлипываниями Элин и слащавой песней, которая еле доносится из динамиков. Я никогда не слышал ее раньше. Знаютолько, что она не понравилась бы Тильде.

Я иду к журнальному столику. Беру в руки ее фотографию.

Почему ты исчезла? Почему бросила меня здесь и заставила всех поверить, что я убил тебя?

С кем ты собиралась поговорить? Что было так ужасно важно?

Я чувствую на себе взгляды остальных. В комнате очень жарко. Мое дыхание звучит слишком громко. И чем яснее я понимаю это, тем тяжелее мне дается каждый вдох и выдох.

Когда я наконец поднимаю взгляд, черные точки танцуют у меня перед глазами. Как мне всем своим видом убедить их, что я не убийца? Я так сильно боюсь казаться виноватым, что, пожалуй, именно так и выгляжу.

– Тебе лучше уйти.

Аманда входит внутрь с балкона.

– Я не делал этого, – бормочу я.

– Может, мы все успокоимся немного? – говорит Хампус.

Аманда взглядом заставляет его замолчать. Он смотрит в пол.

– Мы видели вас, – говорит она и подходит ближе. От нее пахнет прохладным ночным воздухом и сигаретным дымом.

Сейчас я замечаю, что она с трудом сдерживает слезы, уже подступившие к глазам.

Неужели ты не понимаешь, Аманда? Нам обоим ее не хватает. И нам не хватает Юханнеса. Мы нужны другдругу.

– Зачем мне было это делать? – спрашиваю я.

– Потому что она не захотела оставаться с тобой, – говорит Элин с дивана. – А тебе не хотелось, чтобы она досталась кому-то другому.

Я пытаюсь рассмеяться, но у меня получается только пыхтение. Капли пота сбегают вниз по спине в трусы.

– Ты смотрела слишком много плохих телесериалов.

– Тебе прекрасно известно, что такое происходит и в жизни, – отвечает Аманда. – Особенно сейчас.

– Я любил ее.

– Пожалуй, именно поэтому, – опять встревает Элин.

…Просто одержим ею.

Злоба возвращается, когда мой взгляд снова падает на Али. Появляются новые силы. Так просто вы не отделаетесь.

– Что ты говоришь? По-твоему, это сделал я?

Он блуждает взглядом по сторонам:

– Честно говоря, я не знаю.

– Но у тебя должно быть свое мнение?

Али косится на Хампуса, который по-прежнему таращится в пол.

Я возвращаю на стол фотографию Тильды. Она падает лицевой стороной вниз.

С меня хватит.

– Если я убил ее, то мы сделали это все вместе, – говорю я.

– Симон, уйди немедленно, – хрипит Аманда.

– Мы знали, чем она занималась. Вы тоже знали, что ей требовалась помощь. Но мы все оказались слишком трусливыми.

Элин качает головой:

– Мы пытались.

– Недостаточно. И это касается и тебя, и меня, и любого другого из присутствующих здесь.

– Убирайся вон! – кричит Моа.

– Вы шушукались у нее за спиной, вместо того чтобы сказать прямо. Распускали слухи. Чертовы лицемеры.

Слова Тильды. Это явно подействовало. Я чувствую по атмосфере в комнате. И сейчас уже не могу остановиться. Порой ужасно здорово, когда вот так накатывает злость.

– Откуда такая уверенность, что я убил ее? – спрашиваю я Аманду. – А может, ты? Или это месть за Юханнеса?

Аманда с ненавистью таращится на меня.:

– Сейчас речь о Тильде. И она тоже не хотела бы, чтобы ты был здесь.

Она ищет что-то в своем телефоне. Поднимает его передо мной.

– Посмотри, как она писала о тебе, – говорит она. – Вот что она чувствовала.

У меня нет желания читать сообщение Тильды. Но оно светится перед глазами:

«Я тоже хочу расслабиться, но не смогу прийти, если Симон тоже будет там. Меня сейчас прямо трясет от него. Неужели он не в состоянии понять, что все закончилось? Поеду лучше к отцу».

Оно отправлено в тот вечер, когда мы смотрели «Армагеддон». Каждое предложение подобно удару в живот. Интересно, писала ли Тильда подобные послания кому-то еще в этой комнате? Некоторые, наверно, показывали их полиции.

– Наверное, тебе лучше уйти, – говорит Али.

– Да, – отвечаю я. – Наверное.

Я должен доказать им мою невиновность. Не знаю как, но каким-то образом мне нужно выяснить, кто убил Тильду.

ИМЯ: ЛЮСИНДА

TELLUS № 0 392 811 002

ПОСЛАНИЕ: 0019

ОСТАЛОСЬ 3 НЕДЕЛИ

Сегодня я навестила мать Тильды. Шла к ней по улицам квартала, а не напрямик через сады. Раньше я никогда не стучала перед тем, как входить к ним. Сейчас даже не знала, предложат ли мне вообще войти.

Позвонив, я надеялась, что никто не выйдет и не откроет мне. Тогда я смогла бы сказать самой себе (и тебе), что попыталась. Однако скоро до меня долетел шум шагов, быстрых и легких, как у Тильды. Дверь открыла Каролин, и я не знаю, кто из нас испытал больший шок.

Казалось, я увидела привидение. Словно мертвая Тильда забрала с собой свою мать.

От Каролин, которую я знала, не осталось и следа. Неимоверно энергичная, светлоглазая и с блестящими волосами, раньше она вся светилась здоровьем. Она ежедневно тренировалась и правильно питалась. Кушала на завтрак чиа-пуддинги и пила свежевыжатый овощной сок. Ее белоснежная улыбка могла служить живой рекламой стоматологической клиники, где она трудилась стоматологом-гигиенистом, а ее осанка оставалась прямой и грациозной, благодаря короткой карьере фигуристки в подростковом возрасте. Сейчас же ее глаза казались мертвыми. Губы шелушились. А кровеносные сосуды на висках пульсировали так, словно пытались прорваться сквозь кожу наружу.

Когда я вошла в прихожую, мне показалась, что я чувствовала запах хлорки и мокрого полотенца. Аромат нашей с Тильдой прошлой жизни. Все выглядело, как и раньше, но одновременно каким-то образом резко отличалось. Как мне объяснить все так, чтобы ты понял, насколько ужасно это ощущалось? Казалось, сам дом пребывал в печали, словно солнечный свет больше не проникал внутрь. Как будто смерть повсюду наложила свой отпечаток. Мы расположились в гостиной на диване, где я и Тильда часто лежали после школы и смотрели сериалы, проверяли друг у друга домашние задания и мечтали о будущем. Тогда там жила семья. Сейчас Каролин осталась одна в тех же стенах.

Она спросила о моем самочувствии, и я рассказала как можно короче. При этом она явно смотрела на меня так, словно не верила, что именно я сидела перед ней. Пожалуй, она тоже воспринимала меня как призрак. Я пришла к ней в парике, попыталась нарисовать себе брови кайалом, который никогда не использовала прежде, но я знала, как выглядела со стороны. Как мой наряд висел на теле. Каролин в какой-то момент будто стало стыдно. По-моему, она тогда подумала что-то вроде «Это ты должна была умереть. А не Тильда». Примерно такая мысль, вероятно, вырвалась из ее подсознания, прежде чем она успела взять себя в руки.

Каролин поинтересовалась, верю ли я в виновность Симона, и я ответила, что не знаю.

Она поведала мне, какие цветы собиралась срезать в саду для украшения гроба. И мы посмотрели отобранную ею фотографию Тильды. Ее напечатали в местной газете пару лет назад. Фотографировали в бассейне. На ней Тильда все еще в шапочке для плавания. И она с того дня, о котором я уже рассказывала тебе, когда она только победила в квалификационных заплывах и попала на Юношеский чемпионат и еще утешала меня потом.

– Я всегда очень гордилась Тильдой, – сказала Каролин. – Но сейчас постоянно задаюсь вопросом, не слишком ли я понукала ее.

Я попыталась разуверить мать на сей счет. Объяснила, что никто столь сильно не давил на Тильду, как она сама давила на себя.

– Но, пожалуй, именно я сделала ее такой, – сказала Каролин. – Возможно, она считала, что ей приходилось так стараться именно ради меня.

Я много думала о том, что Аманда написала в чате. Откуда, собственно, взялся «менталитет победителя» Тильды?

– Я всегда желала ей только хорошего, – говорит Каролин.

Есть ли хоть толика правды в ее опасениях? Она, вне всякого сомнения, чаще всех других родителей сопровождала свою дочь на соревнования и в спортивные лагеря. До хрипоты кричала на трибунах. Приходила к ней в раздевалку и обсуждала стратегию. При всех подвергала сомнению установки Томми, заявляя, что, по ее мнению, «Аманда не может плыть на последнем этапе, поскольку не выдержит давления». Однажды Тильду дисквалифицировали из-за ошибки при повороте. И Каролин тогда орала на судью, пока Томми не увел ее прочь. Другие родители пару раз жаловались на нее.

Сейчас, когда я это пишу, я не вижу в таком поведении ничего хорошего. Но в ту пору я не обращала на подобное внимание. Мне казалось, что все в порядке вещей. Каролин заботилась о дочери, как умела. И там, пожалуй, хватало и плохого, и хорошего. Она подбадривала, помогала, организовывала переезды и проживание, находила деньги. Наверное, я могла даже завидовать, что Тильду так поддерживали домашние. Папа болел за меня тоже, конечно. Приходил на соревнования при любой возможности. Но ему было очень далеко до Каролин.

Тильда порой могла считать ее слишком назойливой. Но она, прежде всего, гордилась своей матерью. И любила ее.

Я, конечно, старалась, как могла, утешить Каролин, но в таких ситуациях никакие слова не помогают. Будь у нее больше времени впереди, она, пожалуй, в конце концов свыклась бы жить со своей печалью, но осталось всего три недели. И от Класа нет никакой подмоги. Наоборот. Они постоянно ссорятся из-за похорон. Он хочет, чтобы на них верховодил священник Истинной церкви. И не желает, чтобы Тильду кремировали. Но морг переполнен. И вряд ли все тела успеют похоронить до 16 сентября.

– Я не хочу, чтобы она лежала в холодильнике и гнила, – сказала Каролин.

И она добилась своего. Тело, которое Тильда столь старательно тренировала, должны были предать огню.

Когда пришла пора уходить, Каролин взяла меня за руку. Она заявила, что не знала, какая кошка пробежала между мной и Тильдой, но что это абсолютно ничего не значило больше, поскольку когда-то нас действительно связывали особые отношения.

А затем она спросила:

– Ты ведь придешь на похороны? – И добавила: – Тильда бы этого хотела.

И я не смогла сказать «нет».

А потом всю дорогу до дома я думала об одном. Конечно, Тильду мог убить абсолютно посторонний человек. Но если это сделал кто-то из ее знакомых, он, вероятно, тоже должен был прийти на похороны.

Я посмотрела новости. Почти сотня погибших и тысячи бездомных после землетрясения в Стамбуле. Авария на неукомплектованной персоналом атомной электростанции в Раджастане. Новые боевые столкновения в Сирии, где люди уже давно жили в ситуации, похожей на апокалипсис.

Мир пока еще существует. Но лично я почти ни на что не в состоянии повлиять. Даже на собственное тело. Но, пожалуй, я сумею найти того, кто убил Тильду.

Мне очень хотелось бы в одном из моих посланий рассказать тебе, что я в чем-то преуспела. Сделала что-то хорошее, важное, прежде чем все закончилось.

Тебе, наверно, интересно, так ли это важно на самом деле? Какую роль это играет для семнадцатилетней девушки, умершей за несколько недель до гибели человечества?

Для всего мира – совсем никакую. Но это важно в моем собственном мире.

Меня не было рядом, пока она была жива. Но сейчас я хочу сделать что-то ради нее.

И мне необходимо выяснить, кто ее убил.

СИМОН

Одетая в черное женщина в белых матерчатых перчатках заворачивает «Мона Лизу» в шелковую ткань. Самая известная в мире картина – хотя я никогда не понимал, чем она так хороша, – гораздо меньше, чем я думал. Женщина рассказывает о том, как ее после облучения поместят в заполненный аргоном футляр из нержавеющей стали, чтобы никакая плесень не смогла появиться внутри. Она показывает другие произведения из Лувра, которые они также попытаются сохранить. С любовью смотрит на безрукую статую Венеры Милосской. Ее вырубили из цельного куска мрамора так, словно она жила там внутри постоянно и скульптор просто помог ей освободиться из каменного плена. Это произошло в Греции более двух тысяч лет назад. Сейчас ее решили снова спрятать среди камней, в алмазной шахте в Сибири. Голос за кадром рассказывает, какая ужасная погода стояла там, когда ее начали разрабатывать в 50-х годах прошлого века. Тогда зимы были настолько холодными, что металл трескался, а солярка замерзала.

– Подумать только, какие страдания люди терпели ради золота и алмазов, – говорит Джудетт. – И все из-за того, что мы по какой-то причине посчитали их ценными, хотя они толком не используются ни для чего. А сейчас вообще никому не нужны.

Она смеется и опустошает свой бокал – уже не первый, кстати. И у нее слегка заплетается язык. Но она права. Я никогда не думал о том, что высокая стоимость золота и камней, по сути, ничем не обоснована с практической точки зрения.

По телевизору тем временем показывают, как на металле лазерным лучом гравируют рассказ об истории человечества. Таким же образом пытаются сохранить наиболее известные произведения поэзии и литературы. Музыку от Баха и Бетховена до Битлс и Бейонсе. Под землей также собираются спрятать двести пятьдесят полнометражных фильмов. Какой-то кинокритик с гордостью рассказывает, что среди них есть две картины Бергмана.

– Ты заметил, что они говорят только о западном искусстве? – спрашивает Джудетт.

– Мм… – говорю я. – Но им же надо собирать со всего…

– Я знаю, – перебивает меня Джудетт. – Но говорят они не об этом.

Она поднимается и уходит на кухню. Напевает что-то тихо, пока наполняет водой кувшин.

С помощью анимации нам показывают, как работают спутники, посылающие координаты наших хранилищ в космос. Далее следует интервью с одним из руководителей данного проекта. Он рассказывает о нем с таким энтузиазмом, словно мы прячем все под землю в качестве рождественского подарка, с обратным адресом и прочим. Джудетт заглядывает в комнату время от времени. Бормочет что-то себе под нос, пока поливает цветы.

Почувствовав вибрацию под бедром, я ищу телефон, выпавший из кармана моих шорт. В итоге я приподнимаюсь, поднимаю одну из диванных подушек и нахожу его среди хлебных крошек, собачьей шерсти, пыльных карамелек и по меньшей мере трех шариковых ручек.

Пришло сообщение от Юханнеса. И оно длинное.

Я возвращаю на место подушку и говорю Джудетт, что скоро приду, а потом направляюсь к себе в комнату и закрываю дверь за собой.

«Извини, что я дал о себе знать только сейчас. В первую ночь в Стокгольме мне пришлось спать на Центральном вокзале, поскольку метро уже закрылось. Теперь я второй вечер нахожусь в коммуне, о которой говорил тебе, и чувствую себя довольно странно. Здесь живет несколько сотен человек. Это напоминает маленький город.

Я много думаю о событиях последнего лета и о том, чем все закончилось. Приятно было уехать, объяснившись, даже если ты не чувствуешь ко мне то, что я чувствую к тебе. Такое ощущение, словно издалека все видится яснее. Я должен был больше тебе доверять. Ты мой лучший друг, но сейчас я начал понимать, как трудно узнать того, кто пытается спрятать значительную часть себя. Потребовался настоящий Армагеддон, чтобы я осмелился стать честным также и с самим собой. Не знаю, чего, собственно, я боялся, понимал ведь, что ты и все остальные отнесутся к этому нормально. (За исключением, пожалуй, Хампуса, но тогда я немногое бы потерял.) Мне не хотелось также причинять боль Аманде, в любом случае я этим себя успокаивал. (Хотя, к сожалению, так все и получилось, и даже хуже, потому что я ждал слишком долго.) Проще было откладывать на потом. Но сейчас такой возможности больше нет. Нужно было поторопиться, если я хотел найти себя и все такое. Я отправил общее сообщение всем знакомым, и они теперь в курсе. И я собираюсь удалить себя из социальных сетей, но сохраню свой номер. Приезжай ко мне в гости, если захочешь и сможешь, но это вряд ли получится, не так ли? Ты единственный, по кому я скучаю.

Я видел, какую ерунду люди пишут о тебе и Тильде. Наплюй на них. Ты же знаешь, что невиновен, и это ведь сейчас главное? Ты хороший человек, Симон. И Тильда тоже это знала, пусть даже в конце ваши отношения складывались не лучшим образом. Не забывай об этом».

Я несколько раз вытираю глаза, пока читаю. Пытаюсь представить, как он отправляет свое сообщение, но безуспешно. Я не знаю, как все выглядит там, где он сейчас находится.

Юханнес знал, куда он хотел попасть. У него была цель, и он ее достиг.

Я рад за него. Но чувствую себя еще более одиноким, чем когда-либо.

Я пытаюсь придумать, что ему ответить, когда телефон начинает вибрировать в моей руке. Новое сообщение. Гораздо более короткое:

«Мы знаем, что это сделал ты».

Я поднимаюсь с кровати, сердце готово выскочить из груди. Я набираю неизвестный номер. Сигналы проходят один за другим, но никто не отвечает. Я пишу сообщение, спрашивая, кто это. Хожу взад и вперед по комнате. Телефон по-прежнему молчит. Я гуглю номер, но совпадений нет.

ИМЯ: ЛЮСИНДА

TELLUS № 0 392 811 002

ПОСЛАНИЕ: 0020

Дома у Каролин кое-что случилось. Как раз, когда мы говорили о похоронах. Я сначала не собиралась рассказывать об этом.

Мы услышали над нами шум. Какой-то плоский предмет упал на пол – наверно, книга.

Я пребывала в таком напряжении, что он показался мне сродни звуку пистолетного выстрела. И я видела, как Каролин вздрогнула, а потом попыталась сделать вид, словно ничего не произошло.

Над гостиной находятся коридор и комната Тильды.

Я не верю в привидения, но к полуночи это как-то забывается.

Из своего окна я могу видеть свет на втором этаже у Каролин.

Может, Тильда все еще находится в доме? И пытается рассказать нам о чем-то?

P.S. Мне хотелось бы еще раз подчеркнуть, что я не верю в привидения. Но вдруг они существуют? Что случится тогда после 16 сентября? Сейчас у меня из головы не выходят восемь миллиардов душ, которые останутся, как в плену, на мертвой планете, когда на ней уже не будет живых людей.

ИМЯ: ЛЮСИНДА

TELLUS № 0 392 811 002

ПОСЛАНИЕ: 0021

ОСТАЛОСЬ 2 НЕДЕЛИ И 6 ДНЕЙ

Прежде всего, о моем предыдущем послании. Мне немного стыдно, когда я его перечитываю. Ночь странным образом влияет на людей. Забудь, что я там написала.

Я почти не спала с тех пор. Смотрела фотографии Тильды, как выложенные ею самой, так и снимки других, на которых она оказалась. Август, июль и июнь я быстро оставила позади. На снимках, появлявшихся вплоть до конца мая, Симон присутствовал почти постоянно. Они выглядели все более влюбленными, чем дальше я листала. Скоро позади осталась и зима с ужином в День святого Валентина, новогодним праздником, Рождеством дома у Каролин и Класа, катанием на санках по первому снегу с Амандой и ее парнем. В Хеллоуин вся компания нарядилась в персонажей из Гарри Поттера. Мой взгляд задержался на одной сентябрьской фотографии. Они тогда только начали встречаться. Тильда смотрит прямо в объектив, именно она держит телефон. Симон снят в профиль. Его кожа кажется еще более темной на фоне ее бледного лица, их губы почти соприкасаются. Его глаза закрыты. Фотография мне знакома. Тильда показывала ее во время одного из их последних визитов ко мне в больницу.

Они, похоже, были счастливы вместе. Но мы показываем другим только те снимки, которые сами считаем удачными.

Я прочитала все соболезнования по поводу ее смерти, зашла на страницы всех тех, кто их писал, поискала слухи относительно кого-то иного помимо Симона. И даже пошарила среди анонимных комментариев в сети. Улов оказался довольно скудным и вдобавок омерзительным. Кто-то утверждает, что Симон мусульманин и его надо отправить «домой», «на родину». Другой, осведомленный о том, что он вырос с двумя мамами, называет это причиной, сделавшей его женоненавистником. Как обычно, такие идиоты железно уверены в своей правоте. Однако появление подобной белиберды вовсе не означает, что Симон убил ее.

И если я собираюсь выяснить, кто это сделал, мне надо начать с него. Я написала ему, что хочу встретиться и поговорить о Тильде. Мне необходимо посмотреть ему в глаза. Конечно, наивно думать, что я смогу узнать истину только с помощью взгляда. Он мне не знаком толком. И все равно я должна попробовать.

Тебе известны какие-то особые уловки, позволяющие изобличить лжеца? Ты, пожалуй, умеешь читать мысли. Или с помощью щупалец проникать прямо в чужой мозг. Я, к сожалению, не обладаю такими способностями.

Симон ответил почти сразу же. Он предложил увидеться на причале на озере.

Я намереваюсь записать наш разговор. Просто на всякий случай.

СИМОН

Я пробежал кружок вокруг озера и вспотел в толстом свитере, который напялил на себя. Как только я расположился на причале, меня сразу же окружили голодные комары. Уже темнеет. Пока я смотрю по сторонам, загораются фонари вдоль беговой дорожки. Они напоминают шары, раскачивающиеся между деревьями, и их свет образует желтую ленту, опоясывающую воду. Но никаких больше бегунов в этот вечер не видно. Я у озера один. И, если не считать плеска воды у причала, вокруг царят тишина и покой.

Я искал в Сети любые намеки на то, чем Тильда могла заниматься в последний вечер, но не нашел ничего.

Завтра похороны, но я не пойду.

Тильда умерла. Покинула нас навсегда. Говорят, мы продолжаем жить в воспоминаниях других, но, если осталось меньше трех недель, скоро не будет никого, кто мог бы ее помнить. Сейчас смерть гораздо более окончательная, чем когда-либо прежде.

И меня тоже никто не будет помнить. Или мам и Эмму.

Я опустошаю бутылку с водой, которая у меня с собой. Мне пришли еще два анонимных сообщения с разных номеров. Я оставил телефон дома, прежде чем отправился сюда, – не хотел видеть новые. Но Люсинда опаздывает, и, если у нее возникли какие-то проблемы, она не сможет связаться со мной.

Она написала, что ей необходимо поговорить о Тильде. Мне тоже нужно о ней поговорить. Повспоминать ее вместе с кем-то. Уже просто невыносимо оставаться наедине с мыслями.

Я оборачиваюсь. Кто-то спускается по поросшему травой склону к берегу. В темноте мне виден только неясный силуэт.

Меня охватывает паранойя.

А вдруг кто-то последовал за мной сюда отомстить за Тильду?

Именно я предложил Люсинде встретиться здесь, поскольку хотел быть уверенным, что нам никто нее помешает. Сейчас до меня доходит, что я в полном одиночестве, без телефона, а вокруг никого.

Нервы натянуты как струны. Но потом силуэт оказывается в свете одного из стоящих у берега фонарей, и я вижу, что это Люсинда.

– Я забыла, что вечер наступает так рано, – говорит она, ступив на причал.

Вроде нервничает, судя по голосу? Я знаю ее не так хорошо и не могу толком понять.

В курсе ли она слухов обо мне? Если да, неужели решилась бы встретиться со мной здесь?

Я спрашиваю себя, надо ли мне подняться и обнять ее, но, по-моему, Люсинде бы это не понравилось. И действительно, она садится так далеко от меня, что еще двое смогли бы поместиться между нами.

– Спасибо, что захотел встретиться со мной, – говорит она и поправляет шапку.

– Я обрадовался, когда ты дала о себе знать. Мы двое ведь знали Тильду лучше всех других.

– Я не знала ее ближе к концу.

– Но ты знала ее гораздо дольше, чем я.

Я многое хочу узнать о Тильде, о многом спросить, но не знаю, как начать.

– Странно, собственно, что мы почти не встречались, – говорю я.

И сразу сожалею о сказанном, поскольку здесь нет ничего странного. И мы оба знаем почему. Я смущаюсь и чувствую себя неловко. До старших классов средней школы у меня плохо получалось разговаривать с людьми. Я всегда немного витал в облаках, анализировал все. Сейчас снова занимаюсь тем же.

– Она снилась мне ночью, – говорю я. – Она стояла посередине комнаты и говорила… 4 га ты делаешь? Неужели думаешь, что они нашли меня? Совсем чокнулся. Я же сказала, что просто возьму паузу.

Люсинда кивает.

– Я тоже постоянно вижу ее во сне, – говорит она. – Когда могу спать.

Комар садиться мне на шею, и я пытаюсь прихлопнуть его. Люсинда вздрагивает. Пытается улыбнуться. Но сейчас я знаю, что она боится.

Она боится меня.

– Некоторые верят, что я убил ее, – говорю я. – Ты знаешь про это?

Она молчит. А другого ответа мне и не требуется.

– Ты тоже так думаешь? – продолжаю я.

– Я не знаю, во что мне верить.

Мое разочарование столь велико, что у меня начинает шуметь в голове.

– Я не убивал ее. Но мои слова не помогут, правильно? Именно так ведь заявлял бы убийца?

Люсинда смотрит в сторону. На ее угловатом лице лежат тени.

Внезапно я вспоминаю один из первых случаев, когда Каролин и Клас позволили мне переночевать у них. В комнате Тильды было темно. Мы расстелили покрывало на полу. Она лежала на моей руке и говорила очень тихо, я с трудом разбирал ее слова: «Я так боюсь, что она умрет, но мы не можем разговаривать об этом. Не можем разговаривать ни о чем больше. Я не могу делиться с ней своими бедами, поскольку мои проблемы сущая ерунда по сравнению с ее, и я не могу рассказывать ни о чем хорошем, ведь… создается ощущение, словно я напоминаю ей обо всем, что она… она никогда не сможет получить». Тогда Тильда впервые плакала при мне. «Ты можешь разговаривать со мной», – сказал я. Она провела пальцами мне под мышкой: «Я знаю. Но она ведь моя лучшая подруга. А ты одна из тем, на которую я хотела бы поболтать с ней».

– Извини, – говорит Люсинда и встает. – Не нужно было…

Телефон выпадает у нее из кармана, и я машинально вытягиваю руку, стараясь поймать его, прежде чем он упадет в воду.

Символ с изображением микрофона заполняет экран. Большие цифры отсчитывают секунды.

Она записывает разговор.

Я не хочу даже смотреть на нее, когда протягиваю ей телефон.

– Ты довольна? – спрашиваю я. – Или мне надо добавить что-то?

Люсинда не отвечает.

– Если ты думаешь, что я убил Тильду, то поступаешь очень глупо, встречаясь со мной один на один.

– Мой папа скоро придет и заберет меня, – отвечает она быстро.

Голос при этом дрожит. И, судя по звуку, у нее от страха пересохло во рту. Я уверен, что она лжет, и мне вспоминается фраза из книги Эммы о Муми-троллях:

«Представьте, как одиноко чувствуют себя те, кого все боятся».

– Лучше тебе поторопиться тогда, – говорю я, по-прежнему не глядя на нее.

Доски вибрируют от ее шагов, и вода под причалом плещется громче. Но внезапно она останавливается:

– Как на самом деле чувствовала себя Тильда?

Я оборачиваюсь. Люсинда сунула руки в карманы толстовки. Смотрит на меня с другой стороны причала.

– Как она чувствовала себя? – переспрашиваю я.

– Да.

«Все такие лицемеры».

– Тебе, пожалуй, нужно было демонстрировать свою заботу, пока она еще была жива, – говорю я.

Мне приятно видеть, как она замирает, словно получив пощечину. Да, у нее рак, но это вовсе не означает, что она святая.

– Ты же знаешь, как все обстояло, – мямлит она еле слышно. – Я болела. Не могла.

– Для Тильды это тоже было нелегко. Ее лучшая подруга умирала от рака и не хотела даже встретиться с ней.

Мы смотрим друг на друга. По автостраде вдали от нас проезжает машина.

– Почему ты считаешь, что в ту ночь она шла ко мне домой? – спрашивает Люсинда. – Что она сказала?

– Забудь. Я ошибался. Она наверняка собиралась добыть еще дерьма, которым пичкала себя.

Люсинда смотрит вниз на свою обувь.

– Неужели никто не пытался ее остановить? – бормочет она.

– Само собой я пытался!

Ком вырастает в горле. Я не собираюсь плакать. Уж точно не доставлю ей такого удовольствия.

– Она не хотела помощи от меня, – продолжаю я. – Я пытался, но нужно было пойти дальше. Поговорить с Класом и Каролин, но я боялся, что она никогда не простит меня. Думал, если я смогу вернуть ее, мне удастся заставить ее завязать. Она снова стала бы нормальной. Я бы вылечил ее любовью, а потом мы прожили бы счастливо все оставшиеся дни.

Люсинда стоит абсолютно неподвижно, пока все то, что я не осмеливался даже мысленно сформулировать для себя, изливается наружу. Как будто слова сами срываются с моих губ.

– Я хотел стать ее рыцарем, – говорю я. – Но был просто эгоистичен.

Я поднимаюсь. Иду к Люсинде. Жду, что она начнет пятиться, но она остается на своем месте. Подойдя ближе, я вижу слезы на ее лице.

– Ты можешь думать что хочешь. Это не имеет никакого значения, – продолжаю я. – Я предал ее, и так же поступила ты, и все остальные тоже.

– По-твоему, я этого не знаю? – шепчет она. – По-твоему, я не думаю об этом постоянно?

Я качаю головой. Бегом пересекаю береговую полосу. Увеличиваю скорость, начиная подниматься по склону. Стараюсь придерживаться ритма, с которым кровь пульсирует у меня на висках.

ИМЯ: ЛЮСИНДА

TELLUS № 0 392 811 002

ПОСЛАНИЕ: 0022

Симон стразу понял, чем я занималась. И если он невиновен, то, наверно, теперь меня ненавидит.

Мне трудно поверить, что он это сделал. Но если он убил Тильду, то, пожалуй, является психопатом, а такие умеют лгать. И он, вне сомнения, прав в том, что я совершила страшную глупость, встретившись с ним наедине на озере.

Дома меня ждал папа. Пришла я позднее, чем я рассчитывала, и он рассердился. «Неужели трудно понять, что я беспокоюсь, когда ты не даешь о себе знать?» – сказал он. И до меня дошло, что впервые в разговоре со мной он использовал один из штампов, свойственных родителю взрослой девицы. Нет, он, конечно, не отличается особой оригинальностью, просто я в первый раз вела себя как стереотипный подросток, который где-то шлялся дольше дозволенного.

Завтра похороны Тильды. Мне предстоит снова со всеми встретиться. Я достала черные джинсы и темно-синюю кофту с длинными рукавами. Это единственный в моем гардеробе подходящий наряд. Надо ли мне говорить, что я ужасно боюсь? Папа на полном серьезе предложил мне помедитировать, воспользовавшись в качестве пособия одним из роликов, выложенных правительством на Youtube этим летом. Порой создается впечатление, словно он совсем меня не знает.

Пока я пишу это, Миранда хлопает дверьми и кричит, что она ненавидит его. Ей хочется пойти со мной на похороны, и, по-моему, она добьется своего. Судя по этому, пожалуй, можно предположить, какой она стала бы в переходном возрасте.

P.S. Медитацией меня уже заставляли заниматься в больнице: я должна была представить, что складываю все мои беспокойства на крошечный листок и, положив его на поверхность ручья, смотрю, как он уплывает прочь.

ИМЯ: ЛЮСИНДА

TELLUS № 0 392 811 002

ПОСЛАНИЕ: 0023

ОСТАЛОСЬ 2 НЕДЕЛИ И 5 ДНЕЙ

Пока мы ехали на машине до лесной часовни, я все время думала: «Это происходит в реальности, это происходит в реальности. Скоро я снова со всеми встречусь».

Папа несколько раз спросил, выдержу ли я, и в результате мое волнение только усилилось. Спасибо ему. Еще немного, и я попросила бы его повернуть назад, и, пожалуй, точно поступила бы так, не будь со мной Миранды. При ней я не могла впасть в истерику или струсить. Кстати, я оказалась права. Она одержала верх во вчерашней ссоре.

Когда мы подъехали к часовне, я увидела, что все были одеты лучше меня, в черные платья и красивые туфли. С безукоризненными прическами вдобавок. Люди ходили по парковке и болтали между собой, словно они приехали на обычную вечеринку. И я поняла, что они собрались попрощаться не только с Тильдой, но также и друг с другом.

Мы сидели в машине и ждали, пока народа вокруг не станет меньше. Но потом зазвонил колокол на маленькой колокольне, и нам пришлось вылезать.

Все семейство Тильды стояло в крошечном вестибюле у входа. Священник тоже был там, и я испытала шок, когда поняла, почему его лицо показалось мне знакомым: он принимал участие в маминых похоронах.

Каролин обняла нас и поблагодарила за то, что мы пришли. Рядом с ней стояли ее мать и отец, готовые поддержать дочь в случае необходимости. Клас же расположился немного в стороне вместе со своим братом Андерсом и его семейством. Его я тоже обняла. И заметила серебряный крестик у него на шее. Если не считать этого то, он выглядел как обычно. По крайней мере тогда.

На кузине Тильды Молли, естественно, было такое же черное платье с белым воротником, как у ее матери Эрики. Я поинтересовалась, как им удалось добыть похожие траурные наряды, и Молли гордо заявила, что Эрика сшила их сама. Ранее я писала тебе, что видела фотографии Молли, где она выглядела уже зрелой девушкой. Однако, насколько я поняла, она осталась таким же ребенком, как и прежде. Я чувствую себя ужасно, признаваясь в этом, особенно при мысли о последующих событиях, но мне тогда сразу вспомнилось, как меня иногда просто трясло от нее. Жаль, конечно, Молли, но она слишком нервная, чересчур близко принимает все к сердцу, очень много смеется и излишне угодливая. Она боготворила Тильду. Ходила за ней как собачонка, когда они приезжали в гости. И нам даже приходилось идти на всяческие уловки, чтобы избавиться от нее.

Я, папа и Миранда вошли в освещенный солнцем зал. Его лучи, пробившись внутрь сквозь листву растущих за окнами деревьев, тенями нарисовали причудливые узоры на противоположной стене. Пожилая женщина играла на органе. Гроб Тильды был накрыт покрывалом, оставшимся у меня в памяти после похорон мамы. А сверху лежали цветы из сада Каролин. Розы и астры, названия сортов из которых я не помнила. Перед гробом стояла фотография Тильды с победной улыбкой на губах.

Среди общего шума я сразу различила голос нашего тренера. Мой слух был по-прежнему настроен на него. Слишком уж много раз мне приходилось ловить инструкции, которые Томми выкрикивал с края бассейна. Он хорошо смотрелся в своем костюме, но явно чувствовал себя в нем неловко. Я быстро нашла глазами Аманду и Элину. Остальные члены клуба наверняка тоже присутствовали, как и другие представители мира плавания, которых я раньше могла встречать на соревнованиях. Но я с трудом узнавала их, особенно парней, ведь прежде мне приходилось видеть их почти всегда только в плавках и шапочках для плавания. Стулья скрипели, когда люди оборачивались, чтобы посмотреть на меня. И я слышала, как шепот распространялся по залу. Мы сели далеко позади, и я старалась смотреть на Миранду, лишь бы не встречаться с другими взглядами. Делала вид, как будто ей нужна была помощь, хотя на самом деле она требовалась мне.

Скоро, однако, священник встал далеко впереди, и я смогла облегченно перевести дух, поскольку все повернулись в ту сторону.

Тогда я сконцентрировалась на фотографии Тильды, попыталась осознать, что именно она лежала в гробу. Мне стало интересно, как она выглядела. Скрестили ли ей руки на груди? И в каком состоянии находилось тело? Оно ведь пролежала на улице несколько дней под дождем и солнцем. Не пострадало ли от четвероногих обитателей Норры? Наверное, источало неприятный запах?

Я ненавижу свой мозг за излишнее любопытство.

Священник говорил о Тильде так, словно хорошо знал ее. Любимая дочь, популярная девушка, которую, пожалуй, ждало прекрасное будущее, умница в школе, целеустремленная в спорте. Наверное, Каролин рассказала ему о ней. Ее всхлипывания эхом отдавались в часовне. А я смотрела на склоненный затылок матери Тильды, где мелкие пушинки блестели, подобно крупицам золота в падающем от окна свете, и мне тоже хотелось расплакаться. Но я не могла. Мой мозг был заблокирован моими собственными переживаниями.

Священник рассказывал о том, как родители еще маленькой привели Тильду в секцию плавания. «Она не имела врожденного таланта, но уже тогда у нее хватало упрямства, и ей хотелось получить все значки отличия», – сказал он. Я услышала сдавленный, похожий на воркование смех Молли. Святой отец, однако, продолжил говорить, словно не заметил этого. В конце своего монолога он заявил, что Тильда считала необходимым в любом деле всегда выкладываться по полной, и призвал всех следовать ее примеру в оставшееся нам время.

Конечно же он говорил об идеальной Тильде.

И мне тогда сразу вспомнилось, что она сказала однажды после соревнований. В тот раз Тильда закончила со временем, которое для большинства из нас считалось хорошим. Но не для нее. И она чуть не довела саму себя (и, честно говоря, меня тоже) до истерики, размышляя, где допустила ошибку. Несколько часов спустя, когда, как я думала, Тильда уже успокоилась, она посмотрела на меня и сказала: «Люди говорят, что всегда надо стараться изо всех сил, только тогда якобы можно быть довольным собой. Но как определить, что выкладываешься полностью?» И я не знала, как ей ответить. Мне просто стало ее жалко.

А потом я думала об этом несколько лет.

Пока звучали псалмы, я, воспользовавшись случаем, огляделась по сторонам. Вглядывалась во все лица. Хотя на что я, собственно, надеялась? Думала, кто-нибудь будет выглядеть виноватым? Измученным угрызениями совести? Если бы все было так просто.

Текст одного из псалмов адресовался непосредственно усопшему. Он содержал строчки вроде «он ждет тебя вечером», «из вечности он назначил встречу здесь» и «есть скрытая мглой гавань, ты не видишь ее сейчас, но направляешься туда». И, слушая его, я подумала о том, что кто-то ведь ждал Тильду в темноте. Интересно, с кем она договорилась увидеться?

Когда всех затем пригласили выпить кофе в Линдгордене, папа спросил, не хочу ли я поехать вместо этого домой.

– Все поймут, – сказал он. И это звучало так, словно ему самому хотелось сбежать.

Но я подумала, что у меня свое задание и поэтому мне пришлось посетить приходской дом. Я сделала этот ради Тильды.

И там все получилось не так ужасно. Даже наоборот. Я встретилась с Амандой и Элин. И мы говорили о живой Тильде. О той, какой она была до лета. И, к собственному удивлению, мы получили огромное удовольствие, вспоминая ее. Да и себя тоже в ту пору. Как мы посмеивались тайком над нашими одноклассниками и их неловкими, неумелыми движениями в бассейне на уроке физкультуры. Мы сильно отличались от них. Годы тренировок сделали нас существами, приспособленными для жизни в воде.

Я немного поболтала с несколькими их друзьями. Большинство было знакомо мне по социальным сетям. И мои догадки относительно их во многом подтвердились. Элин явно влюблена в парня по имени Али, но он не видит никого, кроме Моа. А их товарищ, Хампус, оказался именно таким противным, каким я и представляла его себе. Он постоянно пытался шутить и явно только что покрасил волосы в синий свет и покрыл ногти черным лаком, как бы демонстрируя всем своим видом: «Смотрите, какой я бунтарь, на что осмеливаюсь, когда весь мир вот-вот перестанет существовать».

Томми, как ни странно, старался держаться на заднем плане. Я обратила внимание, что Каролин почему-то почти не смотрела на него, и собиралась поговорить с ним позднее. Помимо прочего, спросить об этом странном поведении. Но ничего не получилось. Мне так и не представился случай.

В конце концов, устав от всех впечатлений, обрушившихся на меня, я пошла к папе и села рядом с ним, но так и нашла там вожделенного покоя. Постоянно кто-нибудь подходил к нам и спрашивал у него совета по поводу какой-то болячки. Я делала вид, что не замечала, как они с любопытством косились на меня. Миранда вышла на улицу вместе с Молли, поэтому я не могла заняться ею. Хорошо еще, что священник потом начал читать послания от родственников и друзей семьи, которые не присутствовали на похоронах. Это заняло довольно много времени. Ведь вряд ли кто-то из живущих не в городе смог приехать. Сейчас поезда ходят только где-то раз в день, и, если надо делать пересадку в пути, ехать можно несколько суток. И мало кому удается сохранить столько отпускаемого в ограниченных количествах бензина, чтобы добираться до нас на машине.

Когда прочитали последнее соболезнование, Клас поднялся и ударил ложкой по своей чашке, чтобы привлечь внимание. К счастью, Миранды там не было.

Мне нужно прерваться. Обычно переносить свои слова и мысли на бумагу меня успокаивает, но сейчас, похоже, неприятные воспоминания о случившемся вот-вот нахлынут на меня с новой силой.

СИМОН

Мамы ссорятся в спальне. Слова не проникают сквозь стену в мою комнату, я слышу только взволнованный голос Стины и паузы, когда Джудетт либо говорит что-то тихо, либо просто молчит. Я лежу абсолютно неподвижно, в то время как страх все сильнее сжимает меня в своих объятиях. Я не знаю точно, из-за чего они ругаются, но дело наверняка касается меня. Весь день квартира напоминает кипящий страстями котел. Мария позвонила Джудетт рано утром и сказала, что мне надо оставаться дома, поскольку сегодня хоронят Тильду. Кому-то из считающих меня убийцей якобы может прийти в голову разобраться со мной.

Голос Стины становится все более резким по другую сторону стены. Я поднимаюсь с кровати, не зажигая лампу. Подхожу к окну. Небо над городом черное как смоль. Даже луны не видно. Мелкий дождь тихо барабанит по окну. Его капли такие крошечные, что они остаются на стекле, блестят в свете уличных фонарей. Точно в такую погоду пропала Тильда.

В темноте за государственной автострадой находится стекольная фабрика, где нашли ее тело. Только неделю спустя я узнал, что она умерла. Такое чувство, словно это произошло ужасно давно и одновременно совсем недавно. Время ведет себя странно. Конечно, виной тому шок, но создается ощущение, словно комета влияет на время тоже.

Будет ли оно потом, когда не станет нас, тех, кто измерял его?

Стекло все больше запотевает перед моим ртом. Я вытираю окно рукавом свитера, смотрю вниз на блестящий перед домом асфальт. Белый автомобиль стоит напротив нашего подъезда с другой стороны улицы. На водительском сиденье сидит женщина и крутит в руке телефон.

Сегодня утром Клас выложил фотографию, где я и Тильда вместе. Я никогда не видел ее, но помню, когда нас фотографировали. Это произошло в канун Рождества. Мы были счастливы. Клас, похоже, позаимствовал сопроводительный текст из Библии: «Господь долготерпелив и велик могуществом, и не оставляет без наказания». Брат Класа Андерс репостнул ее. Число комментариев быстро росло. Они приходили рекой. В конце концов я выключил телефон и попросил Эмму спрятать его. Не хотел больше заниматься самоистязанием, но не мог перестать сам. Однако свои мысли я не в состоянии выключить и попросить кого-то спрятать их.

Как все так получилось? Я еще помню, как обнялся с Класом в дверном проеме в то первое утро, когда мы услышали о комете. Как он называл меня своим «зятем» в сочельник.

«Лицемеры».

Он мне нравился больше, чем Каролин. Сейчас мне чуть ли не хочется, чтобы Клас и его братец оказались причастными к смерти Тильды, но, судя по их страницам, в ту ночь они допоздна находились в Истинной церкви.

Дверь белого автомобиля открывается. Раскрывается красный зонтик с белыми горошинами. Под ним видны ноги в темных колготках.

Я снова протираю стекло. Моя рука замирает, когда из-под зонта показывается лицо.

Эрика. Жена Андерса.

Холод от окна распространяется вверх по руке и дальше по телу.

Эрика шарит взглядом по окнам нашего этажа. Телефон по-прежнему светится в ее руке. Я пячусь назад, даже если не верю, что она сможет увидеть меня в темной комнате.

Из-за клаустрофобии кажется, что стены подступают все ближе. В машине больше никого нет, насколько я могу видеть.

Но, возможно, она ждет Андерса и Класа, они, наверно, собрали людей и решили вломиться в нашу квартиру. Как они собираются поступить со мной? Что задумали сделать с мамами? В Истинной церкви ненавидят гомосексуалистов. Могут пострадать Эмма и ребенок.

Мысли теснятся в голове, череп, кажется, лопается от напряжения.

Они не должны подняться сюда. Если им нужен я, мне надо встретиться с ними одному.

Я выхожу в прихожую. Сквозь закрытую дверь спальни мне слышен плач Стины. Я открываю один из гардеробов в прихожей и нахожу канцелярский нож в ящике для инструментов на нижней полке. Засовываю его себе в карман джинсов.

Только на случай самозащиты.

Я снимаю поводок с крючка и слышу, как когти Бомбома скребут по полу в гостиной. Кончик хвоста торчит из-за дивана, как перископ. Он рьяно скулит, выбегая в прихожую, бодает головой поводок, пока я пытаюсь надеть на него ошейник.

В спальне стало тихо.

– Успокойся, – шепчу я Бомбому.

Вместо этого он обегает вокруг меня пару раз. Я прикидываю, стоит ли идти одному. Но именно на него я собираюсь сослаться, если мамы обнаружат мое исчезновение. Ему захотелось в туалет. Опять же Бомбом, пожалуй, хоть как-то сможет защитить меня, если я подвергнусь нападению. У него должны же быть такие инстинкты? Или, может, я просто надеюсь, что он из любви к людям залижет моих противников до смерти?

Я заставляю его сесть и в конце концов надеваю ошейник. Потом осторожно открываю дверь и столь же тихо закрываю ее за собой. Слушаю напряженно, пока мы спускаемся по лестнице, но только пыхтение Бомбома нарушает тишину. Никто, похоже, не заметил нашего ухода из дома.

Сквозь окно подъезда я вижу, что Эрика по-прежнему смотрит на наш этаж. Она вздрагивает и чуть не роняет зонтик, когда я толчком открываю дверь. Я перехожу улицу под дождем с Бомбомом, радостно прыгающим рядом.

Эрика нервно смотрит на меня. Засовывает телефон в карман пальто.

– Привет, – говорит она и смахивает рукой волосы со лба.

Она выглядит такой усталой, словно не спала все лето. Две глубокие морщины появились у нее на лбу, а еще я замечаю мешки под глазами.

Бомбом натягивает поводок, пытаясь обнюхать ее туфли. Он машет хвостом.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я.

– Я хотела поговорить с тобой, но ты не отвечал на телефон, поэтому мне…

– Я отключил его. Ты можешь передать привет Класу и Андерсу и поблагодарить их за пост.

Эрика выглядит несчастной. Бомбом лижет ей руку, и она гладит его по голове.

– Я думаю, он помнит меня, – говорит она. – Было так здорово, что ты взял его с собой к Класу и Каролин на Рождество.

Я молча жду, как обычно делает Джудетт. Слушаю, как капли дождя мягко, почти неслышно барабанят по зонту. Эрика торопливо бросает взгляд на меня, потом отводит его снова.

– Моя семья не знает, что я здесь, – говорит она. – Я отвозила домой друзей и решила поехать назад этой дорогой.

– Почему?

– Я не верю… в твою вину. Просто хотела сказать тебе это.

Я смотрю на нее. Если Эрика не врет, это, пожалуй, невероятный поступок для нее. Тильда обычно говорила, что Эрика не имела ни одной самостоятельной мысли за всю свою жизнь.

Бомбом идет по чьему-то следу вдоль тротуара и натягивает поводок. От него уже пахнет мокрой шерстью.

– Будь моя воля, тебя, естественно, пригласили бы на похороны, – продолжает Эрика. – Ты должен понять, что они не имели в виду ничего плохого. Все просто на нервах. Ты, пожалуй, уже слышал о случившемся в Линдгордене?

– Нет.

Эрика оглядывается, словно ища поддержки у кого-то, кого здесь нет. Это, наверное, уже стало для нее рефлексом. Я никогда не встречался с ней наедине. Она постоянно бегала за Молли, умоляла ее ничего не испачкать, быть осторожной, мыть руки. Или, открыв рот, слушала Андерса, почти ничего не говорила сама, просто реагировала на его разглагольствования. Я не знаю, кем Эрика была бы без них. И она сама, похоже, этого не знает.

– Клас чувствует себя не лучшим образом, – говорит она. – Ну, очевидно, после случившегося…

Бомбом уже успел обнюхать все в радиусе поводка. Он выжидательно смотрит на меня.

– Почему ты не веришь в мою виновность? – спрашиваю я.

– Нам же ничего не известно. Возможно, это сделал кто-то, кто даже ее не знал… – Она колеблется. – И вас связывали особые отношения. Я же видела, что ты любил ее.

Я смотрю на Эрику и понимаю, что она говорит правду. Есть что-то наивное, ребяческое в ее уставшем лице.

Хотя ее аргумент звучит неубедительно. Моя любовь не является доказательством того, что я не убивал Тильду. Однако приятно встретить человека, который не верит в такую чушь. Мне приходится довольствоваться малым, даже если это только Эрика.

– Прогуляешься со мной по парку? – спрашиваю я.

– С удовольствием.

Она предлагает мне зайти под зонтик, но я отказываюсь. Ее каблуки громко стучат по асфальту. Я бросаю взгляд на библиотеку, когда мы походим мимо. Прежде чем ее закрыли, они раздали книги всем желающим. Оставшиеся лежат кучами на полу и на полках.

– Как я уже сказала, Клас чувствует себя не лучшим образом, – говорит Эрика. – Тебе известно, что он сейчас живет с нами?

– Да.

– Он и мой муж стали ужасно религиозными в последнее время.

– А ты?

Мы входим в парк, там пахнет мокрой травой, корой и асфальтом. Заяц испугано срывается с места, увидев Бомбома.

– Я не могу, – говорит Эрика. – Я пыталась, но я хожу в Истинную церковь, так как хочу быть вместе с мужем и… и поскольку не знаю, чем еще мне заниматься…

От таких слов Тильда закатила бы глаза у нее за спиной.

– Я надеюсь, конечно, что их религиозность закончится столь же быстро, как и началась, – продолжает Эрика. – Честно говоря, меня никогда особо не интересовали серьезные вопросы. Мы же все равно не узнаем ответы на них, поэтому какой от этого толк? Нам в любом случае все станет известно через пару недель. А до тех пор у меня хватает забот с тем, чтобы обеспечить нормальное существование моей семье.

Сейчас она тараторит так быстро, что едва не запинается. Ей, вероятно, хотелось высказаться кому-то. И я понимаю, о чем она говорит.

– Они в курсе, что ты не веришь? – спрашиваю я.

Эрика косится на меня. Молча качает головой.

Мы останавливаемся, когда Бомбом находит на траве пятно, требующее его пристального внимания. Лицо Эрики приобретает красноватый оттенок из-за света уличного фонаря, проникающего сквозь ткань зонта.

– По их словам, ты последним встречался с Тильдой, – говорит она.

– Не самым последним.

Эрика смотрит вопросительно на меня:

– И кто был последним?

– Тот, кто убил ее.

Она вздрагивает, и я сразу сожалею о сказанном.

– Но я виделся с Тильдой в тот вечер, – подтверждаю я. – В городе.

Мы продолжаем идти. Я с силой тяну поводок, и Бомбом с неохотой следует за нами.

– О чем вы разговаривали? – спрашивает Эрика.

– Она собиралась встретиться с кем-то.

– И ты не знаешь, с кем именно?

– Не-а.

– Ты уверен?

– Само собой, уверен, – отвечаю я. – Все мои мысли только об этом.

– Ну, да… понятно.

В воздухе чувствуется запах гнили. Мы приближаемся к фонтану в центре парка. В нем нет воды. Вокруг урн лежат кучи мусора и пластиковые пакеты, часть из которых растащил по сторонам ветер, и остатки пищи, уже обклеванные птицами. Бомбом натягивает поводок, пытаясь добраться туда и понюхать. Я дергаю его назад.

– Интересно, кто же это был, – говорит Эрика. – Как уже говорили, по пути она могла встретить кого угодно. Та ночь ведь получилась просто жуткой. Мы находились в Истинной церкви, но звук сирен проникал даже туда. Я совсем забыла, что в городе тогда собирались показать футбол.

– Как ты могла забыть такое? Об этом ведь постоянно твердили в новостях.

Эрика улыбается смущенно:

– Я не смотрю их больше.

Мы прошли уже почти целый круг по парку. Я бросаю взгляд в сторону моей улицы. Мам в окнах не видно.

– А тренер имел какое-то отношение к этому? Мне приходили такие мысли, – говорит Эрика. – Она была ужасно зла на него, когда я в последний раз виделась с ней.

– На Томми? За что?

Эрика качает головой:

– Я не знаю. Она не захотела говорить. Или, возможно, это имело какое-то отношение к наркотикам, – продолжает Эрика. – Клас долго не хотел верить слухам, но я замечала иногда, что она под кайфом.

Я не знаю, как мне ответить на это, и снова смотрю в сторону наших окон. Вижу Джудетт. Она машет мне возвращаться.

– Очень печально, что случилось с Тильдой, – говорит Эрика.

Я опять смотрю на окно, где несколько мгновений назад заметил Джудетт. Даже с такого расстояния видно, что она сердится на меня.

– Мне надо идти.

– Конечно, – говорит Эрика быстро и смотрит на то же окно. – Мне тоже нужно домой, пока ни у кого не возник вопрос, куда я подевалась.

Мы прощаемся около ее автомобиля. Хотя уже обе мамы смотрят в окно, я еще какое-то время стою и смотрю Эрике вслед, пока задние фонари ее машины не исчезают за поворотом.

Мне жаль Эрику. Она жертвует оставшимся временем ради сохранения спокойствия своей семьи.

Но не мне, наверное, судить ее? Я сам готов был терпеть почти все что угодно, лишь бы оставаться с Тильдой.

ИМЯ: ЛЮСИНДА

TELLUS № 0 392 811 002

ПОСЛАНИЕ: 0024

Мы говорим, что кто-то «сошел с ума», когда на самом деле просто злимся на человека. И даже можем назвать кого-то в шутку «слегка сумасшедшим» и иметь в виду нечто позитивное (если человека это не задевает).

Совсем другое дело, когда у некого субъекта «сносит крышу» по-настоящему. Нет ничего более пугающего. Это как бы служит напоминанием, что с тобой тоже в любой момент может случиться подобное.

Итак, Клас постучал ложкой по своей чашке и поблагодарил всех за соболезнования. Затем он сообщил, что нам нужно молиться за душу Тильды, даже если она сама вовремя не обратилась к Богу. Нам следовало восхвалять Всевышнего, поскольку до Судного дня осталось рукой подать.

– Господь забросит рыболовную сеть по наши души, – сказал он. – И только воистину верующие застрянут в ней и окажутся на небесах.

Погрязших в грехе и пороке ждали вечные муки. Но в отличие от Тильды мы еще могли рассчитывать на спасение.

Умалишенного обычно выдают глаза. И улыбка, которая становится все шире и шире и в конце концов перестает напоминать человеческую. Его случай тому пример. Каролин поднялась так быстро, что стул опрокинулся у нее за спиной. Она попросила его замолчать, сказала, что он выбрал не самый удачный момент для попытки обратить кого-нибудь в свою веру. А он ответил цитатами из Библии. Я нашла кое-какие из них в Сети.

«И вдруг, после скорби дней тех, солнце померкнет, и луна не даст света своего, и звезды спадут с неба, и силы небесные поколеблются; тогда явится знамение Сына Человеческого на небе; и тогда восплачутся все и пошлет Ангелов Своих с трубою громогласною, и соберут избранных Его от четырех ветров, от края небес до края их»[5].

Когда Каролин попыталась обнять его одной рукой и посадить снова, он оттолкнул ее. И я увидела, как паника охватила его, несмотря на украшавшую губы улыбку. Он кричал, что Каролин сейчас подтвердила давно написанную истину.

«Прежде всего знайте, что в последние дни явятся наглые ругатели, поступающие по собственным своим похотям и говорящие: где обетование пришествия Его? Ибо с тех пор, как стали умирать отцы, от начала творения, все остается так же».

И он заявил, что по ее вине Тильда не смогла прийти к Богу.

Дедушка Тильды и несколько других попытались вывести его наружу. Клас же вцепился в один из столов. Кофейные чашки и блюдца разбились о каменный пол. И Каролин завопила, что он все испортил.

А у меня возникло ощущение, словно запустился некий процесс, который невозможно остановить. Казалось, вся комната вибрировала. Клас напомнил, что мы всем стоим на пороге смерти. Что у всех в душе живет страх. А он легко превращается в ненависть.

Пожалуй, комета делает большинство из нас сумасшедшими. Просто больше всего это заметно по Класу.

В итоге его брат Андерс увел беднягу оттуда. Эрика, естественно, последовала за ними. Мы, оставшиеся, слышали крики Класа до тех пор, пока входные двери не закрылись за ними.

Каролин сразу принялись утешать ее родители и священник. А я побежала наружу искать Миранду.

Она сидела вместе с Молли на парковой скамейке за Линдгорденом. И мной овладела гордость за мою сестру, когда я увидела ее. Она утешала Молли таким же образом, как Тильда поступала со мной, когда мы были меньше. Она гладила ее по спине так естественно, как никогда не получалось у меня.

Они слышали крики и звон разбивающегося фарфора.

– Мне пора домой? – спросила Молли.

– Думаю, да, – ответила я, хотя мое сердце сжалось от боли, когда я подумала, насколько ужасной, наверно, стала ее жизнь.

А Молли посмотрела на меня, втянув голову в плечи, и сказала, что она ненавидит Истинную церковь… и Класа тоже.

– Они ходят на церковную службу почти каждый вечер и читают Библию по несколько часов каждое утро. Только мама нормальная, но она притворяется такой, как они, чтобы избежать скандалов.

Я спросила Молли, приходится ли ей тоже притворяться. И тогда она посмотрела на меня задиристо, слегка рассеяв мои худшие опасения, а потом сказала, что ее окрестили в Истинной церкви, но «поскольку они знают, что я не верю в Бога, мне не надо туда больше ходить. По их словам, Бог видит, что я отступница, поэтому они молятся вместо меня».

Немного спустя прибежал Андерс с раскрасневшимся лицом.

– Пошли, Молли, – сказал он. – Нам надо ехать домой. Клас плохо себя чувствует.

Перед тем как встать со скамейки, Молли еще сильнее втянула голову в плечи.

Потом Миранда рассказала, что она спросила ее, не хочет ли она прийти к нам в гости. Но Молли не может встречаться с теми, кто не принадлежит к Истинной церкви. Однако они в любом случае обменялись номерами друг с другом, поэтому, я надеюсь, им, по крайней мере, удастся поболтать немного тайком. Молли нужна подруга вроде моей сестры.

Папа пришел и забрал нас. У Миранды накопилась масса вопросов, и он все больше нервничал по мере того, как мы разговаривали об этом. Он классический ученый и ненавидит все связанное с религией. Внезапно мне пришлось защищать ее и объяснять Миранде, что христиане сильно и в лучшую сторону отличаются от представителей Истинной церкви.

Мы проехали мимо поминального луга, где лежал мамин пепел и скоро будет лежать пепел Тильды. А менее чем через три недели и наш тоже. Наши крошечные частицы смешаются с их крошечными частицами.

– Хорошо, что придет комета и мне не понадобится заниматься твоими похоронами, – сказал папа, когда Миранда не слышала.

В его исполнении это напоминало очень грубую шутку, и я засмеялась. Но, по-моему, здесь больше правды, чем мы осмеливаемся себе признаться. Я думаю, он боялся того, через что пришлось пройти Каролин: хоронить собственное дитя.

СИМОН

ОСТАЛОСЬ 2 НЕДЕЛИ И 4 ДНЯ

Яне знал, что у нас контрольная, – говорю я и таращусь на лист бумаги, испещренный цифрами и знаками, которые мне никогда не приходилось видеть прежде.

Я окидываю взглядом классную комнату. Солнце светит в окна, ветки берез медленно раскачиваются на ветру. На них только недавно распустились листья. Снаружи весна. Юханнес поднимает глаза на меня, сочувственно смотрит и продолжает писать. Ручки скрипят по бумаге со всех сторон. Хампус уже закончил. Он улыбается мне, а потом наклоняется над партой и натягивает кепку на глаза, собираясь немного подремать. Рядом с ним сидит Али и барабанит пальцами по кнопкам своего микрокалькулятора. Я вздрагиваю, когда кто-то бьет рукой по моей парте, и поворачиваюсь на стуле. Наш учитель математики Рольф смотрит вопросительно.

– Тебе с чем-то нужна помощь? – спрашивает он.

– Я не учил, – признаюсь я. – Думал, мы больше не ходим в школу.

Кто-то хихикает.

Рольф наклоняется ко мне:

– Ты понимаешь, что мне придется поставить тебе неуд, если ты не справишься с контрольной?

И до меня доходит, что я многое проспал. Нет никакой кометы. Мир продолжил жить обычной жизнью без меня, а я перечеркнул свое будущее. Тяжело чувствовать себя неудачником, все внутри холодеет, когда я снова смотрю на задание контрольной. Теперь страницы белые. Но если кометы нет и все идет своим чередом, тогда, значит, Тильда жива. Я встаю со стула, выскакиваю из класса и бегу туда, где должна заниматься она. Тильда стоит у окна. В солнечных лучах ее волосы отливают медью.

– Привет, – говорю я.

Тильда не отвечает, просто поворачивается ко мне. Муха ползает по одному ее глазу. Она, моргая, пытается избавиться от нее, но безрезультатно.

– Нам нельзя быть здесь, – говорит она. – Сегодня вечером случится что-то ужасное.

Теперь мы за стекольной фабрикой. Несколько мух ползают между ее губами. Я пришел слишком поздно.

Я просыпаюсь, и мое сердце стучит так сильно, словно оно пытается выскочить из груди.

Джудетт стоит в дверном проеме с моим ноутбуком в руке. Она стучала? Я взглядом ищу на полу телефон. Вспоминаю, что отдал его вчера Эмме.

– Сколько времени? – спрашиваю я.

– Скоро половина второго.

Я проспал полдня. Тем самым нечаянно приблизил конец.

– Симон, – говорит Джудетт, и я замечаю, что она странно смотрит на меня. – Сейчас звонила Мария. Появилось видео о тебе на Youtube.

Все тело напрягается.

– Какое еще видео? – спрашиваю я.

Джудеп входит в комнату. Садится на край кровать. Ее явно одолевают сомнения.

– Одна девица говорит, что занималась с тобой сексом. В тот вечер, когда умерла Тильда.

Блондинка. Та самая, имени которой я даже не знаю. Я таращусь на ноутбук.

– Покажи, – говорю я.

Джудетт поднимает крышку. Открыто окно Youtube. Большие глаза смотрят прямо в камеру. Лицо без макияжа, ровно освещено, словно она сидит перед окном. Видео называется «Я занималась сексом с убийцей». 238 просмотров пока.

Я качаю головой. Джудетт закрывает крышку снова.

– Что она говорит? – спрашиваю я.

– Она не утверждает, что секс не был добровольным, – говорит Джудеп быстро. – Ничего такого. Главным образом болтовня о том, что ты мог с таким же успехом расправиться и с ней… вроде как все время думал о другом… якобы, скорей всего, планировал убийство уже тогда.

Я смеюсь.

– Мы уже написали заявление, – продолжает Джудеп. – Но ты знаешь…

Ей нет необходимости заканчивать предложение. Никто из нас не верит, что видео удалят, что кто-то вообще будет читать какие-то заявления.

– Если ты решишь посмотреть потом, не читай комментарии, – говорит Джудеп.

Я киваю. А затем злоба волной накрывает меня. Я страстно ненавижу Тильду. Из-за нее я попал в такую ситуацию.

Огромное спасибо, Тильда, за тот кошмар, в который ты превратила мою жизнь.

– Мне жаль, что вся эта чертовщина продолжается, – говорит Джудетт.

– Мне тоже, – бормочу я и встаю с кровати.

Эмма оставила мой телефон на кухонном столе.

Джудетт включает телевизор, и я слушаю его, пока кипячу себе воду для чая. Несколько европейских стран открыли клиники для самоубийц. Из-за мертвых тел, среди которых встречаются целые семьи, резко ухудшилась санитарная обстановка в густонаселенных районах.

Я наливаю воду в чашку. Намазываю себе бутерброд.

Стину куда-то вызвали ночью. Кто-то нашел свою жену мертвой в ванной. Она приняла таблетки? Воспользовалась бритвой?

Смог бы я поступить так же?

Эта мысль крутится в голове, и сердце начинает биться быстрее. Смог бы я поступить так же?

Нет. Но кто знает, возможно, однажды я иначе отвечу себе на данный вопрос.

А вдруг в конце концов смогу?

Внезапно возникает ощущение, что две с половиной недели слишком большой срок и его вряд ли удастся выдержать. Я сажусь за стол. Лоб и виски покрываются холодным потом. Я смотрю на телефон. Подтаскиваю его к себе. Включаю.

Он подключается к Интернету, и на меня обрушивается лавина сообщений. Их двенадцать. Почти все с незнакомых мне номеров.

Я встаю, хочу убежать. Но мне некуда идти. Мобильник гудит на столе. Имя Люсинды на экране. Я поднимаю его. Вибрация распространяется по всему телу. Я отвечаю исключительно из-за желания прекратить ее.

– Чего ты хочешь? – спрашиваю я.

– Извини. У меня дело к тебе. Извини. – Она тяжело дышит. Пожалуй, нервничает. – Ты можешь встретиться со мной?

– Зачем мне это делать?

Эмма смотрит на меня, заходя на кухню.

– Я понимаю твое удивление, – говорит Люсинда. – Но нам надо поговорить.

Я таращусь на улицу через окно. Густые белые облака мчатся по голубому небу. Словно я смотрю фильм на увеличенной скорости.

– Это касается Тильды, – продолжает Люсинда. – Она написала мне письмо.

ИМЯ: ЛЮСИНДА

TELLUS № 0 392 811 002

ПОСЛАНИЕ: 0025

ЛЮСИНДА

Каролин позвонила и разбудила меня спозаранку. Она хотела мне кое-что показать и попросила прийти к ней.

На этот раз я не почувствовала запаха хлорки у нее дома. Не слышала никаких звуков на втором этаже. Но присутствие Тильды там чувствовалось больше, чем прежде.

Утром полиция вернула ее компьютер, и Каролин нашла в нем написанное мне письмо. Она оставила меня в гостиной наедине с ноутбуком, чтобы я смогла прочитать письмо в тишине и покое, а я обманула оказанное мне доверие.

Но сначала я открыла обнаруженный ею документ. Он был создан за день до смерти Тильды. И, читая его, я постоянно напоминала себе, что ему не отводилась роль прощального. Совсем наоборот. Тильда же не могла знать, что я прочитаю его уже после ее смерти.

Я перекинула письмо себе по электронной почте. В моих посланиях в TellUs слишком многое касается Тильды, и кажется несправедливым не позволить ей высказаться самой.

Мне хотелось бы, чтобы, читая это письмо, ты мог услышать ее голос. В моих ушах он звучит столь ясно, словно она сидит рядом со мной. Слова трудно разобрать, и ее речь льется быстрее, чем обычно, но это все равно она.

«Люсинда, я не знаю, как мне начать. Я так многое хотела бы рассказать тебе и так многим поделиться с тобой, что в голове страшный хаос. Мне ужасно не хватает тебя, но трусость не дает связаться с тобой каким-то иным способом. Боюсь, ты сильно разочаровалась бы, увидев меня сейчас, но я хочу попытаться и долго думала об этом (надеюсь, такие мысли неоднократно посещали и тебя тоже?). Мама видела твоего отца в городе, и он сказал ей, что ты закончила лечение и что СТАРАЯ ЛЮСИНДА ВОТ-ВОТ ВЕРНЕТСЯ. Она рассказала это за ужином, и я решила написать тебе письмо. Правда, не знаю, отправлю ли я его. Трудно думать сейчас, но я не хочу спать ночи (или дни) напролет, когда их осталось так мало и постоянно становится меньше и меньше. Мне хочется пережить как можно больше всего, и так многое еще надо попробовать. Мы ведь всегда во всем себе отказывали, были послушными девочками, постоянно поступали так, как от нас ожидали. Мы тренировались, и зубрили уроки, и старались все делать как можно лучше, и приходили домой вовремя. Понимаешь ли ты, что вся та наша жизнь служила лишь одной цели: наилучшим образом подготовиться к будущему? А сейчас его больше нет, разве это не РАЗОЧАРОВАНИЕ? Ха-ха. Такое вот противное слово, и НАДО УМЕТЬ ПОСМЕЯТЬСЯ НАД СВОЕЙ БЕДОЙ. Я с удовольствием посмеялась бы вместе с тобой. И если мы встретимся снова, я расскажу тебе, что никогда не была пай-девочкой, как считали все, включая тебя и Симона, а ведь вы вдвоем знали меня лучше всех в целом мире. Я обманывала себя и других, и есть причина, почему я сейчас такая. Я знаю, что люди говорят за моей спиной, и ты, пожалуй, тоже это услышишь, если еще не в курсе, но я хочу рассказать все сама. Не с целью оправдаться, просто мне хочется, чтобы ты меня поняла. ТЫ ЕДИНСТВЕННАЯ СПОСОБНА НА ЭТО. Мы на днях устроили вечеринку в бассейне, и это была моя идея. Мне хотелось плюнуть в душу Томми, поскольку он разрушил мне жизнь и теперь мне уже никогда не сбежать от него, я не осмеливаюсь даже написать об этом, но смогу объяснить позднее, когда встретимся. Я думала, это будет такая маленькая месть: пусть там пьянствуют, трахаются и смеются, но, Люсинда, Люсинда, Люсинда, сейчас я сожалею о своем поступке, поскольку это было НАШЕ место, а не его, и только там я всегда знала, кем была, и я разрушила все, устроила себе еще одно РАЗОЧАРОВАНИЕ.

Симон тоже пришел. Он думает, что по-прежнему любит меня, и мне приходится издеваться над ним, только бы он отстал. Ему больше незачем тратить время на меня. Между нами все закончилось бы рано или поздно, но сейчас он помнит только хорошее, потому что боится остаться один и верит, что я решение его проблем. Он заслуживает кого-то, кто соответствовал бы его желаниям, но это точно не я. Мне не нравится быть чьей-то, я хочу оставаться сама собой. Но мне все равно больно, потому что я по-прежнему люблю его и он один из лучших среди всех известных мне людей. Однако сейчас я должна отшить его так, чтобы он потерял всякую надежду на возобновление наших отношений. Лучше для нас обоих, если он это поймет.

Теперь у меня нет ни тебя, ни его. И я даже себя саму больше не узнаю. Не знаю, кто я в этом мире.

Мне немного легче на душе, когда я пишу тебе, словно я уже сейчас разговариваю с тобой. Проблема в том, что ты не можешь ответить, а мне пригодилась бы твоя помощь.

Я боюсь постоянно, поэтому не могу стоять спокойно ни секунды. Я разговаривала со Стиной, матерью Симона. Она священница, ты знала? Мне нужно было узнать, что, по ее мнению, произойдет, когда мы все умрем. Папа связался с Истинной церковью, и он абсолютно убежден, что я попаду в ад, если не окрещусь у них. Представляешь? Мой добрый, трусливый и не самый умный папочка напоминает чокнутого святого отца из ужастиков. Но мы хорошо поговорили со Стиной. Я ее обожаю. Ей удалось успокоить меня сразу по нескольким пунктам. Потом она еще сказала, что ей хотелось бы, чтобы я верила в Бога, а когда я спросила, хочет ли она, чтобы я оказалась на небесах, она просто рассмеялась и заявила, что я попаду туда в любом случае, но что мне будет легче здесь и сейчас, если у меня будет кто-то, к кому я могла бы обратиться. По-моему, это было бы прекрасно. Я с удовольствием обратилась бы к кому-то, в кого могла бы верить. Но, честно говоря, небеса представляются мне почти такой же угрозой, как и ад, поскольку при одной мысли о ВЕЧНОСТИ меня сразу охватывает паника и мне хочется блевать. Я надеюсь, что все просто закончится и наступит темнота, и ты не будешь знать ничего больше, и никогда впредь не возникнет потребности думать.

Мне кажется, сейчас я понимаю, почему ты не хотела больше видеться со мной, когда заболела. До меня это не доходило тогда, мне было грустно, я чувствовала себя обиженной и пыталась ненавидеть тебя, но сейчас я знаю, что значит, когда тебе вынесен смертный приговор, и мне не хочется, чтобы кто-то постоянно таращился на меня и пытался спасать.

Но на самом деле мне, по-моему, необходимо, чтобы меня спасли. По-моему, я так долго старалась сбежать от самой себя, что смогу найти дорогу назад, только когда станет слишком поздно. Я просто не знаю, что случится, если я попытаюсь завязать. Ведь все продолжалось гораздо дольше, чем кто-то даже может себе представить.

Если не останавливаться и не думать, здесь нет ничего особо опасного. Я стараюсь не подпускать никого слишком близко, притворяюсь, что дружу с Элин и Амандой и другими, но там все не по-настоящему и не всерьез. В отличие от тебя.

Есть только один человек, с которым я действительно могу быть сама собой. Он заставляет меня смеяться, иногда не специально. Другие сказали бы, что он недостаточно хорош для меня, но он всегда слушает, не навязывая свои суждения, и я знаю, что он никогда ничего не разболтает другим. Я пишу это письмо у него дома, и ЕСЛИ ОН ПЫТАЕТСЯ ЧИТАТЬ ЧЕРЕЗ МОЕ ПЛЕЧО, ТО МОЖЕТ ПРЕКРАТИТЬ. Он немного (или СИЛЬНО?) одержим космосом, и это началось еще задолго до того, как мы узнали о комете. У него есть телескоп, и, если верить ему, мы скоро сможем увидеть ее приближение. Он рассказал, что несколько лет назад астрономы обнаружили планетную систему, вращающуюся вокруг карликовой звезды под названием Траппис-1, и там есть несколько планет, которые кажутся обитаемыми. Она находится на расстоянии сорока световых лет, что выглядит немыслимо далеко, но все равно близко, если вспомнить о БЕСКОНЕЧНОСТИ Вселенной (мне снова почти хочется блевать, это звучит так же ужасно, как и вечность), и люди из НАСА, смотря в свои телескопы, попытались понять, как все там выглядит. А я подумала, что если оттуда кто-то ТАРАЩИТСЯ НА НАС, то он видит Землю такой, какой она была 40 лет назад. Поскольку их достигает картинка такой давности. Они, наверно, могут видеть наших родителей, но в детском возрасте, когда мы еще не родились. Таким образом, мы как бы оказываемся в БУДУЩЕМ. Это сумасшедшая мысль, но все равно красивая, по-моему. В результате мы вроде даже получаем еще один шанс.

Мне надо заканчивать. Пожалуй, стоит все-таки немного поспать. Я перечитаю это письмо еще раз перед отправкой, но потом, потому что сейчас в голове полный бардак. Кому-то может показаться, что я понаписала всякой чуши. Но ты всегда понимала меня, когда я была немного не в себе, поскольку МЫ ОДНОГО ПОЛЯ ЯГОДЫ. Ха-ха.

Обнимаю. Люблю. Все такое.

Тильда».

Я не плакала, когда читала послание Тильды у Каролин. Мозг не позволил. Я знала, что это мой единственный шанс выяснить больше, и у меня не было времени размышлять, правильно я поступаю или нет. Поэтому я подождала, пока Каролин занялась чем-то на кухне, и влезла на страницу Тильды в социальной сети. Она не закрыла ее, и я могла просмотреть все сообщения. Возможно, полиция проделала то же самое и искала такие же вещи, как и я, вроде явных угроз убить ее или плана встретиться с кем-то в Hoppe. Но ничего подобного там не оказалось. Зато нашлось другое. Как до смерти Тильды, так и после нее. Кто-то забрал телефон моей подруги и выдавал себя за нее, так что никто не начал искать Тильду всерьез. Я посмотрела мое собственное послание. Оно так и не удостоилось ответа. Тело Тильды нашли на следующий день. Больше не имело смысла притворяться.

Я сфотографировала все, что хотела обдумать и, пожалуй, проверить, а потом попрощалась с Каролин и поблагодарила ее за то, что она позволила мне прочитать письмо. Я обнимала ее, пока она плакала, но по-прежнему ничего не чувствовала. Смогла даже утешить ее, когда речь зашла о случившемся в Линдгордене накануне. Сама же я дала волю слезам, только вернувшись домой.

Даже не помню, когда я плакала так в последний раз. Уже не верила, что еще могу это делать. Потом силы полностью оставили меня, словно я пробежала марафон.

А ты умеешь плакать или у вас есть другие способы отводить душу?

Я поговорила с Симоном. Он скоро придет сюда. Ему стоит знать, что Тильда пишет о нем, сколь много он значил для нее.

Мы, пожалуй, сможем помочь друг другу. Он нужен мне, а я ему.

И он не убивал Тильду. Теперь я точно это знаю.

В дверь звонят. Напишу еще потом.

СИМОН

Дверь мне открывает маленькая девочка десяти-одиннадцати лет. Она выглядит точно как Люсинда на старых фотографиях Тильды.

– Привет. Я пришел встретиться с Люсиндой, – говорю я, стараясь воздержаться от наигранного псевдовзрослого тона, который сам ненавидел в ее возрасте.

– Кто ты? – спрашивает она и скептически смотрит на меня. – Ты из Истинной церкви?

– Нет, я ее друг.

Она явно не верит мне. И до меня доходит, что не так много людей навещало Люсинду за последний год.

– Меня зовут Симон, – добавляю я и вижу, как искорки любопытства вспыхивают в ее глазах.

– Ты же был вместе с Тильдой?

Меня охватывает нетерпение.

– Люсинда позвонила мне и попросила прийти, – говорю я. – Ты же можешь, наверное, сходить за ней?

– Подожди здесь.

Дверь захлопывается, а потом мне слышно, как девочка зовет Люсинду. Я окидываю взглядом сад, где яблони увешаны спелыми плодами. Закат подкрасил даже воздух в золотистый цвет. Настурция с желтыми, оранжевыми и огненно-красными цветами свешивается за край клумбы, словно она знает, что цветет в последний раз, и пытается сделать это как можно лучше.

Я смотрю в сторону дома Тильды. Но его не видно сквозь листву.

«Скоро все исчезнет».

Тильда поняла это, пока я еще пытался тешить себя надеждой. Она не закрывала глаза на то, что должно было случиться. Интересно, о чем она размышляла, пока мы лежали на полу в ее комнате в первый день, когда узнали о комете? Она молчала тогда, и в какой-то момент я даже подумал, что она спала, а она смотрела выпуск новостей. Может, она уже решила положить конец нашим отношениям, пока я обнимал ее? Когда я в очередной раз признавался ей в любви?

За моей спиной опускается дверная ручка.

– Входи, – говорит Люсинда.

Даже в доме она ходит в теплой кофте и шапке.

Люсинда выглядит усталой. Похоже, она плакала. Я следую за ней в прихожую и разуваюсь. Внутри приятно пахнет. Чисто. Прохладно. Наверно, недавно проветривали. Стена напротив полки для шляп украшена фотографиями членов семьи из разных поколений. Фотографии висят так тесно, что почти касаются рамками друг друга. Посередине находится снимок молодоженов, стоящих на берегу. У мужчины белокурые волосы с рыжеватым оттенком. У него очки в едва заметной тонкой оправе. Составляющая ему компанию женщина выше его ростом. Она, скорее всего, на последнем месяце беременности и в простом белом платье. На заднем плане виднеются празднично одетые гости и чиновник, совершавший обряд бракосочетания.

Родители Люсинды выглядят счастливыми на своем свадебном снимке. В тот день они наверняка были полны надежд на будущее и даже представить не могли ожидавшего их впереди. Что данный берег, где бы он ни находился, скоро исчезнет навсегда.

Я стараюсь быстро избавиться от этой мысли. Люсинда спрашивает, нет ли у меня желания чего-нибудь выпить, но я только отрицательно качаю головой. Мне хочется как можно скорее узнать, что написано в письме.

Мы входим на кухню, где половые доски скрипят и еле заметно прогибаются под ногами. Стены до половины закрывают покрашенные в белый цвет деревянные панели. Окна многостворчатые, на старый манер. Люсинда шествует впереди меня по коридору, и мы проходим столовую, идем вдоль встроенных в стену сервантов. Дом явно старый. В прошлом по нему, возможно, бегала прислуга в аккуратной униформе. Молодые девицы, которым приходилось молча терпеть, когда кто-то шлепал их по заднице. Это самая фешенебельная часть города, здесь селились люди, разбогатевшие за счет леса и земли. Мне внезапно приходит в голову, что семейство, жившее в таком доме, в те времена никогда не стало бы общаться ни с кем из жильцов моего квартала.

– Я подумала, мы можем подняться ко мне, – говорит Люсинда.

Мы идем вверх по лестнице, и я мельком вижу большую комнату на втором этаже. Дизайн мебели и светильников выглядит богато, и только специалист своего дела осмелился бы так смешать узоры. Люсинда продолжает подниматься по лестнице, которая заканчивается площадкой с двумя покрашенными белой краской дверями. Она открывает одну из них и входит внутрь, пытаясь незаметно восстановить сбившееся во время подъема дыхание.

Я окидываю взглядом ее комнату. У одной стены стоит заполненный бумагами и ручками письменный стол, на котором лежит стопка чего-то вроде старых дневников. Небольшой диван и два маленьких кресла занимают часть пространства посередине. Кровать небрежно застелена. Закрытый ноутбук лежит на покрывале, и я слышу тихий гул его вентилятора. Наверно, она писала в TellUs, когда я пришел, но это только моя догадка.

Тильда, скорее всего, была здесь множество раз. Даже ночевала. Я подхожу к одному из маленьких окон. Между веток виднеется крыша ее дома. Мне становится интересно, как чувствует себя Каролин. Там ли она сейчас?

Я оборачиваюсь. Книжные полки покрывают половину стены вокруг двери, через которую мы вошли. Книги стоят вплотную одна к другой или лежат стопками. Неужели Люсинда прочитала их все?

Она берет ноутбук и садится в одно из кресел. Я опускаюсь на диван напротив нее. Он оказывается на удивление мягким.

– Я надеюсь, Тильда не стала бы возражать против того, что я это тебе показываю, – говорит Люсинда и ставит компьютер на разделяющий нас круглый столик.

Мне хочется подтащить его к себе. Но я сижу неподвижно, пока она не поворачивает экран ко мне.

Глаза автоматически ищут мое имя в тексте.

«Симон тоже пришел. Он думает, что по-прежнему любит меня…»

«Я разговаривала со Стиной, матерью Симона…»

Я делаю глубокий вдох. Начинаю читать сначала. Перечитываю весь текст снова и снова, пока строчки не начинают сливаться.

«… Сейчас я должна отшить его так…»

«… Он один из лучших среди всех известных мне людей…»

Когда я откидываюсь на спинку дивана, Люсинда насторожено смотрит на меня:

– С тобой все нормально?

– Я не знаю, – отвечаю я.

Как со мной все может быть нормально? Как я могу снова чувствовать себя в полном порядке, даже если бы впереди оставалась целая жизнь?

Я фыркаю. Это напоминает всхлипывание, но потом до меня доходит, что я смеюсь. Это похоже на ситуацию, когда ты суешь палец в холодную воду и тебе кажется, что ты обжигаешься. Я даже сам не понимаю своих эмоций.

Рад ли я тому, что Тильда пишет обо мне? Или в результате все только становится хуже?

Я продолжаю смеяться, хохочу так, что слезы начинают литься из глаз, не могу остановиться. Люсинда взволнованно смотрит на меня. Я сам чувствую, как страх потихоньку закрадывается в душу. Это не мой смех. Какое-то существо проникло ко мне в тело, заставило меня подчиняться ему.

Но внезапно оно исчезает, остается только ощущение пустоты и шум в ушах.

– По-моему, я схожу с ума, – говорю я.

– Ты точно не одинок в этом.

Щеки жжет, когда я вытираю глаза, словно соль разъела кожу.

– По словам Тильды должно было произойти что-то ужасное. Как будто она знала.

Люсинда решительно смотрит на меня:

– Мы не должны так думать. Она не знала. Ты не мог знать.

– Я понимал, что ей требовалась помощь.

Люсинда вынимает свой телефон из кармана кофты.

– Я хочу помочь ей сейчас, – говорит она. – Хочу знать, что произошло. И мне нужен ты.

Я медленно качаю головой:

– Еще совсем недавно ты верила, что я убил ее. Почему теперь ты думаешь иначе?

– Поскольку я прочитала сообщения Тильды на ее компьютере.

Люсинда ждет моей реакции. Я жду продолжения с ее стороны.

– Она подключила к нему большинство приложений на телефоне, – объясняет она.

Я кошусь в сторону окна. Вспоминаю снова, как обнимал Тильду на полу. На экране как раз одно за другим всплывали послания. Письма от всех желающих знать, слышала ли она о том, какая беда на нас надвигалась.

– Ты же помнишь, когда мы встречались на причале в первый раз? – продолжает Люсинда. – Ты как раз тогда получил сообщение с ее телефона, припоминаешь?

– Да.

«Все нормально. Ты можешь не беспокоиться за меня».

– Но она уже была мертва в тот момент, – говорит Люсинда. – И тот, кто забрал телефон Тильды, скорее всего, и убил ее. А поскольку ты находился со мной, когда получил это сообщение… я знаю, что ты не мог это сделать.

Проходит время, пока смысл ее слов доходит до меня. Но потом словно тяжелая ноша сваливается с моих плеч. Слезы снова наворачиваются на глаза. Я почти потерял надежду, но сейчас есть что-то, напоминающее доказательство моей невиновности.

– Спасибо, – шепчу я.

Люсинда продолжает возиться со своим телефоном.

– Я сфотографировала часть сообщений, – говорит она. – Если мы объединим наши усилия, то, пожалуй, сможем найти то, что пропустила полиция.

– Зачем ты это делаешь?

– Что ты имеешь в виду?

– Все скоро умрут. Разве это важно?

– Важно. Это необходимо сделать. – Люсинда смотрит в сторону. – Если ничего не важно, то все становится бессмысленным…

Она откашливается. Пытается подавить слезы.

– Ты оказался прав, – говорит она. – Я же вижу это в письме. Тильда нуждалась во мне, пока была жива. Это мой долг перед ней.

– А потом тогда? Как мы поступим, если выясним, что, собственно, произошло?

Люсинда смотрит на меня снова. Проходит пара секунд, прежде чем я понимаю по выражению ее лица, что она с трудом сдерживает гнев.

– Я хочу посмотреть в глаза убийце и сказать: «Я знаю, что ты убил Тильду. И все, кто тебе небезразличен, тоже это узнают». Только такое наказание ведь осталось сейчас, не правда ли? Никто не хочет оказаться в одиночестве в последние дни и часы.

Я, как никто, знаю, что она права. И задаюсь вопросом: а не сказала ли Люсинда это с целью манипулировать мной? В таком случае, в этом нет необходимости.

– И кстати, какая у нас альтернатива? – добавляет она. – Просто сидеть и ждать конца?

Я смотрю на Люсинду. Потом на ее телефон.

Если мы попытаемся найти убийцу Тильды, оставшиеся две недели и четыре дня по крайней мере приобретут какой-то смысл.

– Покажи мне, – говорю я.

ИМЯ: ЛЮСИНДА

TELLUS № 0 392 811 002

ПОСЛАНИЕ: 0026

Папа недавно вернулся с работы, и Миранда радостно рассказала ему о визите Симона. Я забыла предупредить ее сохранить это в секрете.

Он, конечно, тоже слышал слухи о нем. Мы снова поссорились. Рассказывая ему о послании, доказывающем невиновность Симона, я сама заметила, насколько неубедительно все звучало. Такое объяснение хочется опровергнуть. И папа сказал, что у Симона, наверно, был сообщник, который писал с телефона Тильды. Я возразила, что для него наша встреча на причале стала полной неожиданностью. Мы ведь даже не поговорили бы, если бы его собака не пристала ко мне. Но папа заставил меня пообещать, что я больше не буду видеться с Симоном.

Я особо не привыкла ему лгать. Но сейчас, пожалуй, мне придется делать это не раз и, желательно, как можно лучше. Завтра мы с Симоном должны встретится в Hoppe и осмотреть то место, где нашли Тильду. Я видела в Интернете, что люди принесли туда массу цветов и соболезнований. Говорят, убийца обычно возвращается на место преступления. Мы, возможно, что-то там найдем.

И мы просмотрели ее сообщения. Я расскажу тебе о них больше, когда разложу все мысли по полочкам. Но теперь моя задача попытаться убедить народ в невиновности Симона. Уже сегодня вечером его мама Джудетт должна попросить свою подругу из полиции позвонить мне. Я разместила соответствующий пост на моей странице в социальных сетях – впервые с тех пор, как я заболела. И я написала сообщения Каролин… и Класу тоже. Надеюсь, это поможет.

Насколько я понимаю, Тильда наверняка не хотела бы, чтобы люди считали Симона ее убийцей.

P.S. Сейчас меня мучает вопрос, неужели папу так нервирует мое улучшившееся состояние из-за того, что я опять способна заниматься чем-то самостоятельно. Я не имею в виду, что его больше устраивало, когда я болела, но тогда он, по крайней мере, всегда знал, где я нахожусь.

Он никогда не признался бы в этом даже себе. Но, наверное, толика истины здесь есть.

СИМОН

Я сижу за кухонным столом и смотрю пост Люсинды. Он доступен для всех, и все большее число людей репостит его. Количество комментариев постоянно увеличивается. Многих ей явно не удалось убедить. «Нет дыма без огня», – пишет один из бывших учителей Тильды. Насколько я знаю, он по-прежнему ходит в школу каждый будний день и готовится к урокам, хотя к нему никто не приходит. Но больше всего меня злят те, кто благодарит Люсинду и пишет, что они постоянно верили в мою невиновность. Куда они все подевались, когда я испытывал острейшую нужду в них? Али написал и попросил прощения, но когда я поинтересовался, не могли бы мы встретиться, он посчитал это не самой хорошей идеей. Трусливый хрен.

Я стараюсь убедить себя, что больше не одинок. На моей стороне теперь Люсинда. И у нас есть план.

Джудетт в спальне разговаривает с Марией по телефону. Эмма ушла к себе спать. На кухне только я и Стина. Она запихивает пустую консервную банку в мешок для мусора. Улыбается, когда мы встречаемся взглядами.

– Уф, – говорит она. – Все еще кажется неправильным, что не надо сортировать отходы.

Я киваю. Пару недель назад сам впервые в жизни выбросил батарейки. Раньше всегда строго за этим следил. Мне казалось, что таким образом я вношу свой вклад в спасение мира.

Я смотрю на Стину. Вижу, какое облегчение она испытывает от последних новостей. Неужели она беспокоилась где-то в глубине души, что я убил Тильду?

«Она священница, ты знала?»

В письме Тильды масса информации, и многое я еще не успел переварить.

– Почему ты не сказала о своем разговоре с Тильдой? – спрашиваю я.

Стина поднимает пакет и тщательно завязывает его сверху:

– Что ты имеешь в виду?

– Ты сама знаешь. Вы встречались летом.

Стина замирает с пакетом в руке. С него капает какая-то гадость, но она не замечает этого.

– Тильда захотела пообщаться со мной в качестве священника, а не твоей мамы, – отвечает она. – Ты же знаешь, я не могу…

– Какую роль сейчас играет ваше обязательство хранить молчание? – перебиваю я ее.

– Оно важно для Тильды, – говорит Стина более строгим тоном. – Откуда тебе известно о нашей встрече?

– Она не сказала ничего, что могло бы объяснить случившееся?

– Нет.

– Подумай, пожалуйста, прежде чем сразу отвечать.

Румянец заливает щеки Стины. Жидкость продолжает вытекать из мешка. Капли соединяются, образуя маленькие лужи.

– Вы говорили обо мне? – продолжаю я.

Глаза Стины суживаются. Ее лицо становится почти бордовым.

– Мир на краю гибели, Симон. У Тильды хватало других тем для размышления. И тебе тоже, пожалуй, пора подумать о чем-то другом.

– Мне было бы легче думать о чем-то другом, если бы все не верили, что я убийца. Но тебя больше заботит обязательство хранить молчание, чем я.

– Неужели ты считаешь, что я не помогла бы тебе, будь у меня возможность? – кричит Стина. – По-твоему, мне нравится постоянно беспокоиться за тебя?

Бомбом приходит на кухню. Смотрит на нас, вытаращив глаза. Нюхает воздух.

– Почему, как ты думаешь, я сегодня вечером дома? – спрашивает Стина дрожащим голосом.

– У тебя же выходной, ты сама это сказала.

– Да, все так! Одна из психотерапевтических групп попросила поменять им священника! Они не захотели, чтобы спасением их душ занимался человек, воспитавший убийцу!

У меня буквально перехватывает дыхание. Бомбом смотрит то на меня, то на нее. Скулит обеспокоено.

– Поэтому, как ты понимаешь, случившееся коснулось не только тебя! – продолжает Стина. – И я с удовольствием осталась бы дома и не пошла на работу, если бы ты, по крайней мере, один-единственный раз захотел поговорить со мной, не вздыхая так, словно идешь на страшную жертву, и не ведя себя, словно я идиотка! Но это явно слишком серьезное требование!

Она машет руками так, что помои из мусорного мешка оказываются разбрызганными по всему полу.

– Чем вы здесь занимаетесь? – спрашивает Джудетт, выходя из спальни.

Стина качает головой.

– Тебе удалось связаться с Марией? – интересуется она, стараясь говорить спокойно.

– Она сейчас должна позвонить Люсинде.

– А потом что? Как Мария сможет сделать так, чтобы люди в этом чертовом городе поверили в невиновность нашего сына?

– Я не знаю, – отвечает Джудетт. – Мы будем действовать шаг за шагом.

– Я не хочу действовать шаг за шагом! Я хочу знать, что есть четкий план!

Бомбом осторожно нюхает одну из образовавшихся на полу луж. Только когда он начинает лизать их, Стина замечает свою оплошность, и тогда она кричит снова, бессловесно на этот раз.

Я поднимаюсь из-за стола. Беру мусорный мешок из ее рук и ставлю его на пол. Стина делает глубокий вдох. Медленно выпускает воздух через рот.

– Извини, – говорит она. – Я просто чувствую себя совершенно беспомощной.

– Я знаю, – отвечаю я и обнимаю ее.

ИМЯ: ЛЮСИНДА

TELLUS № 0 392 811 002

ПОСЛАНИЕ: 0027

Позвонившая мне женщина-полицейский говорила дружелюбно и, похоже, внимательно слушала меня. Судя по ее голосу, она мне поверила. Это, скорее всего, стало облегчением и для нее тоже, поскольку она знает Джудетт. Она пообещала поразмышлять, как с помощью моей информации обелить Симона в глазах общества. Если верить ей, выбрать правильный путь не так просто. Большинство из тех, кто не входил в круг близких друзей, начали забывать Тильду. Если напомнить людям о Симоне, это, пожалуй, могло навредить ему.

Мне кажется, что полиция в эти дни не знает, как им во многих случаях вообще действовать. Старые правила больше не работают, и слишком много всего происходит. Ночью несколько девочек возраста Миранды выпустили всех лошадей из конюшни, чтобы они смогли побегать на воле, пока мир не погибнет. Сейчас бедные животные в панике носятся по улицам в центре, и на государственной автостраде произошло несколько аварий.

Нам с Симоном самим надо найти того, кто убил Тильду. И, просматривая комментарии к моему посту, я также убеждаюсь, что для него это единственный способ доказать свою невиновность.

Больше пока писать не могу. Совсем нет сил.

СИМОН

ОСТАЛОСЬ 2 НЕДЕЛИ ИЗ ДНЯ

Я просыпаюсь еще до сигнала будильника и сразу чувствую какое-то изменение в своем теле. Уже почти забытое ощущение легкости. Я поднимаю телефон с пола. Через час мне надо встретиться с Люсиндой у стекольной фабрики. Ночью она прислала сообщение:

«Получила ответ от Каролин. Она больше не верит, что это сделал ты».

Я улыбаюсь. Пишу, что мы скоро увидимся. Снова ее благодарю.

Юханнес ответил на письмо, которое я отправил ему вчера:

«Черт. Как я рад. Приезжай сюда, отпразднуем!!!»

Я пишу, что хотел бы, но не могу. Потом встаю с кровати и натягиваю на себя джинсы и футболку, которая валялась на стуле у письменного стола.

У меня сейчас больше энергии, чем было за все лето. И не нервной, просто гуляющей по всему телу, а полезной, которую можно использовать.

Именно такое ощущение возникает, если у тебя есть цель. И все благодаря Люсинде.

Когда я выхожу на кухню, там за столом сидит Эмма и мешает чай в чашке.

– Черт, как я поспал, – говорю я. – Задрыхал уже около одиннадцати.

– Наверно, тебе нужно было отдохнуть.

– Согласен.

Моя сестра поднимает ложку. Она наполнена сыром, расплавившимся в теплой воде. Она сует ее в рот. Не успевает даже проглотить, прежде чем отрезает себе новый ломтик сыра, сворачивает его в прямоугольник и опускает на ложке в чашку. Я наклоняюсь над столом. Молочного цвета чай пахнет ароматно и вкусно. Жирные пятна плавают на поверхности.

– Выглядит просто мерзко, – констатирую я.

– Попробуй.

– Нет, спасибо.

– Это плавленый сыр, – говорит Эмма таким тоном, словно никакого другого аргумента не требуется.

Я делаю себе чашку чая, намазываю несколько бутербродов и сажусь за стол.

– Я слышала, что ты и Стина помирились вчера вечером, – говорит Эмма.

– Они дома? – спрашиваю я и киваю на дверь спальни.

– Мама только ушла на работу. Я думаю, Джудетт снова заснула. – Эмма наклоняется над столом. – Ты пропустил третью мировую войну утром.

Я дую в свою чашку, пытаясь охладить чай:

– Из-за чего они теперь ругались?

Эмма засовывает ложку в рот, стучит ею по передним зубам:

– Ты видел, что Мария сегодня утром написала о тебе на странице полиции в Facebook?

– Нет, – говорю я и беру мой телефон.

– По мнению Стины, она могла бы сделать больше, – говорит Эмма, пока я ищу нужный пост.

«Полиция хочет напомнить, что в деле о 17-летней девушке, найденной мертвой в районе Норра Портен, нет никаких реальных подозреваемых и никаких улик, способных подкрепить ту или иную версию. Распространение слухов может нанести большой вред как семье жертвы, так и невинно обвиняемым и вдобавок затруднить расследование».

Я смотрю на казенные слова. Пост получил уже более сорока комментариев.

– С тобой все нормально, Симон? У тебя есть с кем поговорить обо всем этом?

Я пытаюсь отпить чай, но он обжигает мне язык, и с моих губ срывается ругательство.

– Ты же знаешь, что всегда можешь поговорить со мной? – продолжает Эмма.

– Конечно.

– Тебе станет тяжко, если ни с кем не поговорить.

Я снова дую на чай. Моя сестра, которой каким-то образом удалось убедить себя, что Судный день никак не повлияет на находящегося в ее животе ребенка, переживает из-за такой ерунды.

Я делаю глоток и начинаю читать комментарии. Несколько человек, похоже, на моей стороне.

– Маме не так легко зависеть от Марии, – говорит Эмма. – Я думаю, она все еще чувствует себя обманутой.

Я как раз собираюсь спросить, что она имеет в виду, когда мне на глаза попадается один из последних комментариев.

«Само собой, полиция так говорит. Удобно, наверно, когда там работает подружка-лесбиянка твоей мамочки».

Его тоже успели прокомментировать:

«А я бы хотел, чтоб эта парочка надела наручники на меня».

Я отрываю взгляд от телефона.

– Ну, я не говорю, что Джудетт в чем-то не права, – шепчет Эмма и косится на дверь спальни. – Они же развелись. Но…

– Джудетт и Мария раньше встречались? – спрашиваю я.

Эмма закрывает руками лицо, с силой трет глаза:

– Чеерт. Я думала, ты знал.

– Сейчас в курсе весь город, – говорю я и кладу телефон на стол перед ней.

Эмма опускает руки. Ее глаза стали красными.

Пока она читает комментарии, я вспоминаю всякие мелочи, замеченные мною в конце весны. В те недели, пока я жил дома у Джудетт, кое-что привлекло мое внимание.

Шампунь для волос белого человека. Слишком светлый тональный крем. Незнакомый запах духов в комнате, когда я вернулся после недели у Стины. На мой вопрос Джудетт ответила, что у нее ночевала подруга. Хватало и других моментов тоже. Например, Джудетт постоянно проверяла телефон. Могла улыбаться совершенно некстати, когда мы сидели вместе и смотрели фильм. И она снова слушала музыку.

Сейчас это кажется настолько явным, что у меня просто не укладывается в голове, почему я раньше ничего не понял.

Эмма отодвигает телефон с брезгливой миной.

– Когда у них все закончилось? – спрашиваю я и снова думаю о таинственных улыбках Джудетт.

– В июне, – отвечает Эмма тихо. – Это было маминым условием, чтобы Джудетт смогла опять переехать сюда.

Тогда Джудетт разорвала их отношения ради меня. Она перебралась назад, чтобы больше времени проводить со мной. А я использовал любую возможность, лишь бы смыться из дома.

От угрызений совести мне становится трудно дышать.

– Как Стина могла так поступить?

– Ты разве не понимаешь? – спрашивает Эмма.

Мы смотрим друг на друга. Порой я забываю, что для моей сестры Джудетт всего лишь дополнительная мама. Вместе смеяться над Стиной – одно дело, но когда мамы ругаются, Эмма почти всегда на ее стороне. И в результате мне приходится защищать Джудетт.

– Мама, по крайней мере, пытается наладить нормальную жизнь, – говорит Эмма.

– Чертовски романтично делать это с помощью шантажа.

– Это не шантаж! Она просто не могла жить с Джудетт, пока у той была другая женщина. В этом, наверное, нет ничего странного?

Мы можем поругаться, как случалось в прошлом. Когда у Стины и Джудетт возникали проблемы, они сказывались не только на их отношениях, но и на наших тоже.

Я не хочу ссориться. Не знаю, что может случайно слететь у меня с языка. Я встаю, ставлю свою чашку в мойку и оставляю бутерброды нетронутыми на столешнице.

ИМЯ: ЛЮСИНДА

TELLUS № 0 392 811 002

ПОСЛАНИЕ: 0028

ЛЮСИНДА

Яне успела проверить все сообщения на компьютере Тильды и сфокусировалась на тех людях, кто связывался с ней в последний месяц.

То есть на Элин и Аманде и остальных из их не особо дружной компании. Я чувствую себя неловко, читая, о чем они пишут друг другу. Масса мелких драм, но ничего имеющего отношения к смерти Тильды. И все присутствовали на вечеринке. Они не могли это сделать.

Я смотрю послания Молли. Там главным образом эмодзи. Мать Тильды, похоже, использовала древний телефон, поскольку ее письма написаны прописными буквами. Хватает прощальных сообщений от родственников со всего мира.

Почти невыносимо читать послания Каролин, особенно последних дней, где она отчаянно просит Тильду перезвонить ей и рассказать, куда она подевалась. И ответы того, кто выдавал себя за Тильду. Он прекрасно знал, что она лежала и гнила за закрытой фабрикой, но обещал от ее имени вернуться домой: «Я тоже тебя люблю. Ты лучшая мама в мире».

Тильда не преувеличивала, когда писала, что Клас пытался спасти ее душу. Он почти ежедневно отправлял ей ссылки на статьи о признаках возвращения Иисуса. Целые списки якобы предсказанных в Библии событий (три суперлуния подряд, вирус Зика, Вторая мировая война). У меня дрожь пробегает по коже, когда я читаю их. Сразу возникает ощущение, словно наша гибель была предрешена заранее. Также Клас отправлял ей цитаты из Библии. Некоторые из них знакомы мне: он приводил их в Линдгордене. Но есть и такие, например:

«И будут знамения в солнце и луне и звездах, а на земле уныние народов и недоумение; и море восшумит и возмутится».

«Люди будут издыхать от страха и ожидания бедствий, грядущих на вселенную, ибо силы небесные поколеблются».

«И тогда увидят Сына Человеческого, грядущего на облаке с силою и славою великою».

Клас раз за разом просил ее присоединиться к Истинной церкви. Спасти свою душу, пока еще не стало слишком поздно. В случившемся во время похорон, пожалуй, не было ничего странного. Его напоминавшее приступ безумия поведение, скорее всего, являлось заурядным следствием убежденности Класа, что его дочери предстоит гореть в аду. Что она обрекла себя на вечные мучения, тогда как он сам будет находиться далеко на небесах. Его явно ужасала сама мысль, что они расстаются навсегда.

Но Тильда противилась попыткам Класа «спасти» ее. Она почти никогда не отвечала на его послания. Он продолжал отправлять их вплоть до того дня, когда нашли ее тело. И он не мог сделать это, даже если Тильда сравнивала его со священником из ужастиков. Есть фотографии, где ее отец, Андерс и Эрика запечатлены в Истинной церкви в ту ночь, когда она умерла.

И потом еще есть переписка с парнями, с которыми Тильда летом занималась сексом. Я не показала ее Симону. Это причинило бы ему еще больше боли. Мне прекрасно знакомо тело Тильды. Мы видели друг друга в раздевалке тысячи раз, делали массаж одна другой в бане, если случались судороги. Когда мы ночевали друг у друга, то никогда не прятались за полотенцами, приняв душ. Наша нагота не вызывала у нас никаких эмоций. Но совсем другое дело видеть Тильду на снимках, которые она отправляла своим сексуальным партнерам. Я проверила тех, у кого были открыты профили. Некоторые смотрели футбол дома в большой компании, а кого-то в ту ночь даже не было в городе. Но парочка присутствовала на площади. Пожалуй, их стоило проверить. Но не думаю, что кто-то из них это сделал. Когда Симон рассказал, о чем он разговаривал с Тильдой, стало ясно, что она шла к хорошо знакомому человеку. Либо ко мне с целью поговорить, либо к кому-то из «лицемеров». В любом случае, это был кто-то, много для нее значивший. А в сообщениях Тильды к любвеобильным парням нет и намека на какие-то чувства. Они, похоже, едва знали друг друга.

Есть только два, пожалуй, три человека, с которыми нам следует поговорить.

ТОММИ. Последнее сообщение отправлено ему за несколько дней до исчезновения Тильды. Оно похоже на комментарий относительно их прежнего разговора. Она как бы хотела добавить последний штрих: «Если то, что я делаю, неправильно, то это ТВОЯ ВИНА». До этого шел большой пробел до конца мая, а там только обычная информация о графике тренировок и соревнованиях. Итак, что же произошло летом? Почему-то ведь Тильда написала мне о своем желании плюнуть в душу Томми за содеянное. По словам Эрики, их отношения разладились, но она не знала, о чем там, собственно, шла речь. Я спросила Аманду, и она ответила, что Тильда, похоже, злилась на Томми, но причина тоже была ей неизвестна. Черт, Тильда, почему ты стала такой загадочной?

В курсе ли Каролин? Насколько я заметила, на похоронах она избегала Томми.

Сам он все лето в социальных сетях ничего не выкладывал. И нам неизвестно, чем он занимался в тот вечер, когда показывали футбол.

НОВЫЙ ДРУГ. Ни я, ни Симон не знаем, у кого она писала мне письмо. Аманда тоже не знает никого одержимого космосом. Я не смогла найти никаких посланий к нему, если это, конечно, не тот же самый человек, который давал ей наркотики.

ДИЛЕР ТИЛЬДЫ. Нам также неизвестно, кто он такой, но теперь у нас, по крайней мере, есть его телефонный номер. Я нашла переписку с человеком, отсутствующим в списке контактов. Она возникла в начале июня. Сообщения короткие. Чаще всего Тильда посылала только предложение относительно времени встречи, получала «о'кей» или «не могу» в ответ. Они никогда не определяли, где должны увидеться, а значит, всегда встречались в одном и том же месте.

Только пару раз встречаются послания длиннее. Человек беспокоился, чтобы Тильда не рассказывала о них. Она обещала никогда этого не делать: «Мне меньше всего надо, чтобы ты больше не захотел встречаться со мной».

В тот день, когда она умерла, они собирались увидеться ближе к вечеру. И это выглядит крайне подозрительно.

Нам надо связаться с ним. Но что говорят человеку в криминальном бизнесе и к тому же параноику? Извини, ты случайно не убил мою лучшую подругу, когда передавал ей наркотики?

Честно говоря, нам с Симоном особенно не за что зацепиться. Гораздо легче было фантазировать вчера вечером о нашей великой миссии. Мне надо идти, иначе не успею к стекольной фабрике на встречу с ним, но в глубине души мне хочется позвонить и предложить на все наплевать. Что мы, собственно, знаем об охоте за убийцами?

СИМОН

Впервые вижу стекольную фабрику со столь близкого расстояния. Я припарковываю автомобиль Джудетт перед бирюзовым ангаром, обшитым листами гофрированного железа. На большой вывеске только одно слово: «СТЕКЛО». Люсинды не видно, но я приехал вовремя.

Я вытаскиваю ключ из замка зажигания и наклоняюсь вперед. Смотрю на поминальные свечи, цветы в разной стадии увядания, листочки бумаги и валяющийся на асфальте мусор. Часть его застряла в ячейках сетчатой ограды, расположенной с тыльной стороны фабрики. Обнимаю руль одной рукой. Слушаю свое собственное дыхание и шум ветра, который пытается проникнуть в ангар через щель в двери, образовавшуюся из-за частично отвалившего листа.

«Между нами все закончилось бы рано или поздно, но сейчас он помнит только хорошее…» – написала Тильда Люсинде.

Так ли это?

Когда мы с Тильдой еще были вместе, порой создавалось ощущение, будто она о чем-то мне не рассказывала. Что-то во взгляде. Незаконченные фразы.

Она знала меня лучше всех в целом мире. Но написала, что у нее хватало тайн от нас с Люсиндой еще задолго до Фоксуорт.

Страшно подумать, что мы можем найти в результате наших поисков. Интересно, есть ли среди этого вещи, способные заставить меня переоценить все наши отношения, разрушить мои приятные воспоминания?

«Той Тильды, которая хотела быть с тобой… больше не существует. Ее, наверное, вообще нет».

Почему я не воспринял это всерьез? Готов был горы свернуть, лишь бы вернуть Тильду. Но пропускал ее слова мимо ушей.

Такое впечатление, словно Фоксуорт, подобно лучу прожектора, высвечивает все, что мы делаем, лишь бы пережить нашу любовь. У меня нет никакого права злиться на Стину за ее ультиматум Джудетт. Ей пришлось пойти на это, чтобы выжить.

Ветер гудит в дверной щели. Листочки бумаги шевелятся на асфальте.

Поблизости нет никаких фонарей. Интересно, Тильда пришла сюда на встречу с кем-то? Или ее привезли уже мертвой?

Если бы она попыталась позвать на помощь, никто не поспешил бы к ней. В ту ночь на улицах хватало криков.

Смогу ли я услышать ее сейчас? Если слушать по-настоящему?

Когда я отвозил Стину на работу, она сказала, что мне надо попробовать пообщаться с Тильдой.

Когда думаю об этом, сердце начинает биться быстрее.

– Тильда, – говорю я.

Ее имя звучит несколько иначе в моих устах. Как будто смерть каким-то образом его изменила.

Я вздрагиваю. Зажмуриваюсь.

– Тильда, если ты меня слышишь, то знай, я думаю о тебе. И мне не хватает тебя. Очень сильно.

Никакого ответа. Я чувствую себя по-дурацки, но стараюсь продолжать.

– Мы с Люсиндой попробуем выяснить, кто тебя здесь оставил. Она тоже скучает по тебе. Если ты каким-то образом можешь нам помочь, попытайся, пожалуйста.

Я вздрагиваю от стука в оконное стекло. Люсинда стоит снаружи от машины, мимикой показывает «извини». У нее белокурые волосы с челкой, точно как на фотографиях в комнате Тильды. Через пару секунд я понимаю, что это парик.

Она видела, как я сидел здесь и разговаривал сам с собой?

Вылезая из автомобиля, я накидываю на голову капюшон, чтобы защититься от ветра.

– Извини, что испугала, – говорит Люсинда.

В ее солнечных очках отражается мой собственный силуэт на фоне неба. Мне хочется обнять ее, но она должна сделать первый шаг. Не делает.

– Спасибо, что рассказала все Марии, – говорю я.

– Тебе незачем благодарить меня. Так сделал бы каждый.

– Нет, вовсе нет.

Она улыбается. Но что-то в ее лице мне не нравится.

– Все нормально? – спрашиваю я.

– Не знаю. Как-то смешно верить, что мы сможем это сделать. Даже если мы найдем убийцу, почему он должен будет признаться?

Я подавляю желание попытаться ее переубедить. Мне не хочется, чтобы Люсинда участвовала вопреки своей воле.

Для меня лучше, если к ней вернется желание.

– Я не знаю, смешно ли это, – говорю я. – Знаю только, что должен попробовать. А убийца, может, и захочет признаться.

Люсинда смахивает локон парика со своего лица. Ее явно одолевают сомнения. Но она меня слушает.

– Если верить Стине, те, кто приходят сейчас в церковь, жаждут выговориться, – продолжаю я. – По ее словам люди знают, что скоро умрут, и хотят рассказать свои тайны.

– У меня никогда не возникало такого желания. Я не рвалась ни с кем разговаривать, – возражает Люсинда.

Я не знаю, как мне ответить. Она тоже долго молчит.

– Будем надеяться, что тот, кого мы ищем, не похож на меня, – говорит она погодя и смотрит на горы цветов и посланий. – Ты взял что-нибудь с собой?

– Я даже не подумал об этом. А надо было?

Она решительно качает головой:

– Тильда пролежала здесь мертвой несколько дней. Это последнее место, где я хотела бы возложить цветы.

Я отслеживаю ее взгляд. Думаю о том, каким холодным и мокрым, вероятно, был асфальт той ночью. Люсинда права.

– Хорошо, – вздыхает она. – Итак, за дело.

Мы бок о бок идем через парковку. Я поднимаю один из листков. Текст на нем уже невозможно прочитать. Дождь размыл чернила, превратил их в пятно цвета грозового неба, а потом оно высохло снова. Я отпускаю бумажку, и ветер подхватывает ее. Мы идем дальше. Осколки стекла блестят в солнечных лучах, вокруг валяются пустые бутылки. Окурки повсюду, как будто здесь проходил какой-то праздник. Листья засохших букетов тихо шелестят на ветру.

Люсинда снимает солнечные очки. Вокруг глаз у нее темные круги, напоминающие синяки. Мы разглядываем мягкие игрушки, лежащие среди цветов. Некоторые из них завалились набок, словно пьяные. Их безжизненные глаза таращатся на нас. Два маленьких лохматых медвежонка держат перед собой по подушечке в форме сердечка с надписями, как бы сделанными от руки: «Нам не хватает тебя» и «Ты лучшая». Я опускаюсь на корточки. Смотрю на них вблизи.

– Таких продавали в больнице, – говорит Люсинда с непроницаемой миной. – Я таких получила пять штук, когда там лежала.

Я фотографирую медвежат на телефон. Люсинда поднимает один из букетов. Извлекает карточку, примотанную лентой к стеблям. Листья настолько высохли, что просто рассыпаются в прах.

– От Элин и Аманды, – говорит она. – «Мы любим тебя. Покойся с миром».

Она кладет цветы назад, не фотографируя их. Берет белого тряпичного кролика, местами посеревшего от грязи и высохших капель дождя. Щелкает ее телефон. Я поднимаю поминальную свечу, которая удерживает на месте листок бумаги в клетку. Почерк явно принадлежит старому человеку, пытавшему писать дрожащей рукой как можно красивее:

«Как не пытайся спрятать в могилу тело бабочки, все равно ее головокружительный полет останется в памяти навсегда!»

Записка подписана кем-то по имени Джилл. Я смотрю на Люсинду, читающую через мое плечо. Она снова надела солнечные очки. Сдвинула их на нос.

– Какая белиберда, – говорит она и фотографирует.

Есть еще несколько стихотворений. Тексты песен. Коллаж с фотографиями Тильды.

– Взгляни-ка, – говорит Люсинда и протягивает мне бумагу, засунутую в пластиковую оболочку.

Я сразу узнаю текст, напечатанный шрифтом, который можно назвать рукописным. Передо мной начало стихотворения, которое в начале лета было везде. Лорд Байрон, принадлежал к одним из самых любимых поэтов Эммы, когда она была нашего возраста.

I had a dream, which was not all a dream

The bright sun was extinguish'd, and the stars

Did wander darkling in the eternal space

Rayless, and pathless, and the icy earth

Swung blind and blackening in the moonless air.[6]

– Тот, кто его оставил, наверняка даже не знал, кем была Тильда, – говорит Люсинда.

Я машинально фотографирую записку, но думаю, что она права. Стихотворение не имеет никакого отношения к Тильде. Оно касается нас всех. Это попытка возвести нашу смерть в ранг чего-то романтического и прекрасного.

Я нахожу несколько посланий от старых одноклассников Тильды, с которыми мне никогда не приходилось встречаться, и от учителя, написавшего «нет дыма без огня». Под букетом с неровно оборванными стеблями блестит металл. Кто-то нарвал шалфей и кентрантусы где-то на клумбе. Лиловые и розовые цветы стали коричневыми и поблекли. Под ними лежит кучка медалей с лентами разных цветов.

– Клуб получал их за победу в эстафетах, в которой Тильда тоже участвовала, – говорит Люсинда и протягивает награды мне.

Металл холодный. Я вижу имена, пытаюсь вспомнить, смотрел ли я эти соревнования, но все бассейны для меня одинаковы.

Только в эстафете пловцы выступают вместе, как настоящая команда, и я как наяву вижу перед собой Тильду. Как ее тело продавливает воду, а открытый рот хватает воздух, прежде чем лицо снова исчезает под поверхностью.

– Никакой записки, – говорю я.

– В ней нет необходимости. Они были у Томми. Но он абсолютно правильно отдает их Тильде. Именно благодаря ей мы одержали столько побед.

Я возвращаю медали на асфальт. Они еле слышно звенят, касаясь друг друга.

– Тебе нравилось? – спрашиваю я.

– Что?

– Плавать.

Она молчит несколько секунд.

– Я любила это больше всего на свете.

Она поднимается.

– Могу я спросить насчет твоей болезни? – интересуюсь я.

– Конечно.

Я иду вслед за ней к сетчатому ограждению. Сейчас мне видно, что оно украшено бумажными цветами. Я принял их за мусор. Они прикреплены проволокой, но уже сильно пострадали от дождя и ветра.

– Ты привыкла к мысли, что должна умереть? – спрашиваю я.

– Да.

Люсинда снимает один светло-желтый бумажный цветок, фотографирует его и прикрепляет обратно к ограде.

– Значит, к этому можно привыкнуть, – говорю я.

– Есть разница. Я болела, и мне уже было наплевать на себя.

– Но, по-твоему, у тебя есть преимущество? По сравнению со всеми нами?

Люсинда поворачивается ко мне:

– Я пропустила так много всего, что даже не знаю, у кого из нас преимущество.

– Извини. Я не имел в виду…

– Я знаю. Но все получилось точно, как написала Тильда. Мы с ней были послушными девочками, всегда поступали, как нам было велено. Мы считали, что наша настоящая жизнь начнется потом. И посмотри на нас сейчас.

Люсинда вытирает слезы под солнечными очками. Она тяжело дышит.

– Извини.

– Тебе не за что просить прощения. Но у меня нет никаких мудрых советов из мира онкобольных, которые могли бы облегчить оставшуюся жизнь.

Она начинает копаться среди игрушек. Я поднимаю погасшую свечу. К ней скотчем прикреплен клочок бумаги с сердечком. Саит неровным почерком написал на нем свое имя. Но он также находился на вечеринке, когда я туда пришел.

– Я узнаю его, – говорит Люсинда.

Она держит перед собой тигренка с большими лапами, длинными усами и огромными глазами из синего стекла. Я никогда не видел его прежде. Люсинда фотографирует зверушку. Кажется, что тигренок улыбается в камеру своим полуоткрытым ртом.

Мы уже почти все посмотрели. Я вздрагиваю, когда порыв ветра залезает мне под куртку. Люсинда встает. Смотрит на меня.

– Черт! – говорит она и хватается рукой за лоб.

Я успеваю подхватить ее, прежде чем она падает.

ИМЯ: ЛЮСИНДА

TELLUS № 0 392 811 002

ПОСЛАНИЕ: 0029

ЛЮСИНДА

Я потеряла сознание в Hoppe. Возможно, причиной стал самый обычный перепад давлений. Я выпрямилась слишком резко. И спала чересчур мало.

Симон привез меня назад и высадил за квартал до дома, поскольку папа не должен видеть нас вместе. В данный момент я чувствую себя как обычно, за исключением того, что до сих пор стыжусь произошедшего.

Вернувшись домой, я услышала рождественскую музыку. Такая обычно играет в магазинах весь декабрь и наверняка до смерти надоедает тамошним работникам. На бюро в прихожей стояли несколько уродливых тряпичных Санта Клаусов, сделанных мною в школе, когда я была маленькой. Я прошла на кухню, где сидели папа и Миранда и пили безалкогольный глинтвейн. Повсюду были Санты. Горела гирлянда. Я не знаю, как объяснить тебе, насколько странно смотрятся висящие на окне рождественские звезды на фоне еще зеленого сада.

Миранда ходила в подвал и принесла оттуда коробку с рождественскими украшениями. Еще нашла вино и пряности в кладовке. Мне становится интересно, сколь долго у нее созревал данный план.

– Мне захотелось еще раз отпраздновать Рождество, – заявила она, а я не осмелилась смотреть на папу – знала, что кто-то из нас разрыдается в противном случае, и, скорее всего, эту буду я.

Моя младшая сестренка обожает Рождество. Конечно, его обожает большинство детей, однако она любит этот праздник не только из-за подарков, но также из-за еды, и всевозможных атрибутов и веселых рождественских песен.

Папа нашел банку анчоусов в холодильнике и приготовил «Искушение Янссона», пока мы с Мирандой наряжали пластмассовую елку. И меня на самом деле охватило рождественское настроение, особенно когда на улице стемнело. Сидя за столом, мы посмотрели «Дональда Дака и его друзей» на Youtube, и папа, как обычно, рассказал, что в его детстве сия программа считалась самой важной в Рождество, «поскольку тогда почти никогда не показывали мультики по телевизору, и у нас было только два канала, и никакого Интернета не существовало, и вы так не выдержали бы ни дня». Этот его монолог является неотъемлемой частью нашей собственной рождественской традиции. Но сейчас нам пришлось выслушать его в последний раз. Потом мы посмотрели фильм под названием «Один дома», и я старалась выглядеть веселой ради Миранды. Она же хохотала чуть ли не до тошноты каждый раз, когда ворам доставалось по заслугам.

Я слишком мало пишу о моей сестре. Но она, в любом случае, ужасно для меня важна. Мне очень хотелось бы, чтобы она тоже писала в TellUs и ты смог бы познакомиться с ней. А может, она уже этим занимается. Для нее типично не рассказывать о таких вещах ни мне, ни папе. Проверь, может тебе удастся найти ее истории.

Мы очень разные с ней. Миранда всегда считалась «философом», но это никогда не мешало ей иметь массу друзей. Интересно, кем она стала бы, если бы начала учиться в средней школе. Это тот возраст, когда все может произойти неимоверно быстро. Мы оказывались в новых классах в совсем новых для нас ролях. Отношения между нами менялись каждый день, друзья становились врагами за одну ночь. Я часто радовалась, что у меня было плавание, ведь я могла сфокусироваться на нем. Мы смотрели на невидимую войну, постоянно бушевавшую в школьных коридорах. Мало кто обращал на нас внимание. Но у Миранды не было бы такой отдушины.

Мы с Симоном ничего не нашли в Hoppe, но собираемся продолжать поиски. Как только я встретилась с ним, мои сомнения исчезли. Странно, насколько мужественней ты становишься, когда у тебя появляется напарник.

Интересно, как повлияло на меня то, что я так долго находилась в одиночестве? Стала ли я трусихой? Тебе трудно ответить на данный вопрос. Ты знаком со мной не столь долго и знаешь лишь крошечную часть меня. По отдельным сообщениям никого нельзя узнать целиком и полностью. Даже если бы я точно записывала каждую мою мысль. Даже если бы мы встречались. Будь ты тоже человеком.

Завтра утром Симон должен увидеться с Каролин. Возможно, он сможет выяснить что-нибудь новое о Тильде и почему она злилась на Томми.

А после обеда, когда мы уже будем знать результат его разговора с ней, я встречусь с Томми в городе. Я обещала Симону предложить ему для этого какое-то общественное место. На всякий случай. Забавно, правда? Я избегала центра, поскольку не хотела никому попадаться на глаза, но сейчас мне надо идти именно туда, чтобы находиться на виду.

Если это ни к чему не приведет, мы свяжемся с дилером Тильды. Я уже придумала, что мне сказать ему или ей. Однако, надеюсь, это не понадобится.

Мне надо попытаться заснуть. Я поспала какое-то время после фильма, всего полчаса или около того, но когда я проснулась, простыня была мокрой от пота. Это могло произойти с кем угодно. И вовсе не обязательно означает что-то плохое. Но именно так я успокаивала себя, когда только заболела и отказывалась понять, что настоящая беда стучалась в дверь.

P.S. Если верить маме Симона Стине, на пороге смерти все стремятся облегчить душу. Я считала себя не из таких. Но разве сама не занимаюсь тем же самым, когда рассказываю тебе мои тайны? Даже если пишу тому, кого, скорее всего, не существует в действительности?

Р.P.S. Из-за нашего «рождественского праздника» я затосковала по зиме. Хотя сама ненавижу холод. Сейчас мне ужасно не хватает снега, когда все покрыто красивым, белым, пушистым ковром. Мне хочется услышать, как он скрипит под ногами.

ИМЯ: ЛЮСИНДА

TELLUS № 0 392 811 002

ПОСЛАНИЕ: 0030

ОСТАЛОСЬ 2 НЕДЕЛИ И 2 ДНЯ

Значит, план был таков: а) встретиться с Томми в людном месте; б) сделать это после того, как Симон поговорит с Каролин. Однако Томми позвонил сегодня утром и сказал, что у него не будет возможности увидеться после обеда. Он якобы случайно оказался в наших краях и хотел заехать на машине и забрать меня.

В моем представлении, здесь, в TellUs, я выгляжу довольно умной и красноречивой, но, когда меня застают врасплох, мой мозг, кажется, отключается на несколько секунд. И это в лучшем случае. Порой потом еще долго отказывается работать. Как, например, произошло после звонка Томми. Я не смогла придумать никакой причины для отказа. В итоге промямлила «да». Конечно. Очень хорошо. Просто замечательно. Пожалуйста, не убивай меня.

Я решила записать разговор с Томми, даже если данный фокус не слишком удался, когда я встречалась с Симоном на причале. Я не рассказывала тебе об этом, но тогда меня угораздило уронить телефон прямо перед ним. Будь он убийцей, я, пожалуй, сама попросила бы его расправиться со мной.

Поскольку я пишу это, ты, вероятно, уже понял, что со мной ничего не случилось. Но я ужасно боялась, когда машина Томми остановилась на нашей улице. Воображение уже в деталях рисовало мне кошмарные сцены. Я задаю неправильные вопросы. Томми охватывает паника, и он бьет меня по голове с такой силой, что я отключаюсь. Машина едет в Норру и останавливается у стекольной фабрики.

На самом же деле, когда я села на переднее пассажирское сиденье, Томми отстегнул свой ремень безопасности и крепко меня обнял. Он сказал:

– Я очень обрадовался твоему звонку, и мне нужно было найти возможность поговорить с тобой на похоронах, но там все получилось слишком сумбурно.

Пока мы ехали в сторону города, он рассказал, что все лето посещал сеансы групповой терапии, где обсуждали «кометный страх» (так он это назвал). И встречался с кем-то, очень много для него значившим. Если верить ему, он никогда прежде такого не испытывал.

Мне никогда не приходилось слышать, чтобы он так много рассказывал о самом себе, в особенности о собственных проблемах. Но это ни в коем случае не уронило его авторитет в моих глазах. Я даже испытала некую благодарность к Фоксуорт за то, что она превратила моего тренера в более открытого и разговорчивого человека. Ведь мне особо не требовалось задавать вопросы. Время от времени я замечала, как он косился на меня, стараясь делать это тайком. Словно запрещалось смотреть, насколько худой я стала рассматривать парик у меня на голове. Невероятно тяжело осознавать, что ты одним своим существованием причиняешь другим неудобство, но в тот момент это ощущалось некой защитой. Томми не осмелился бы изучать меня так тщательно, если бы заметил мою чрезмерную скованность, а если бы и заметил, то наверняка решил бы, что причина таится в моей болезни.

Припарковавшись в центре, он расплакался.

– Мне ужасно жаль, Люсинда, ужасно жаль, что все так получилось, – сказал он.

И я далеко не сразу поняла, что он вовсе не признался мне в убийстве, а имел в виду все: мой рак, смерть Тильды, нашу скорую гибель.

В городе по-прежнему хватало мусора после футбольного матча. Я увидела рекламу у автобусной остановки в витринах закрытых магазинов. В ней было что-то жуткое. Она напоминала о будущем, которое никогда не придет. Нам нет больше пользы от уроков вождения, средств для похудения, годовых подписок, кремов от морщин и пенсионных страховок. Уже не будет никаких семейных поездок на Рождество. Фильмы, чьи названия украшают афиши, никогда не покажут в кино.

Мы прошли через площадь и расположились в парке. Люди лежали на траве. Присоединив колонки к телефонам, они горланили свои песни, пытаясь перекричать пение других. Какой-то старик потратил, наверно, всю свою норму хлеба, кормя голубей и чаек. Они были везде, размахивали крыльями и энергично что-то клевали. Пожилая женщина раздавала листовки о «кометной афере».

– Это все коммунисты, – говорила она. – Они готовили ее с тех пор, как рухнула стена.

Чем дольше мы с Томми разговаривали, тем больше я понимала, что он мне нравился. Впервые я встречалась с ним как с обычным человеком, хотя он являлся значительной частью моей жизни в течение многих лет.

Он сказал, что плавает сейчас каждый день, чаще, чем делал это, будучи тренером. А потом он упомянул вечеринку в бассейне, и я увидела в этом возможность перевести разговор на Тильду. Но в результате не получилось ничего хорошего.

Я прогнала последнюю часть записи через приложение TellUS. Ты сможешь познакомиться с ней в следующем послании. Я перечитываю ее снова и снова (поскольку слушать ее больше не хочу), но не нахожу там никаких ответов на интересующие нас вопросы.

Черт! Пожалуй, все получилось бы проще, если бы я относилась к нему хуже.

ИМЯ: ЛЮСИНДА

TELLUS № 0 392 811 002

ПОСЛАНИЕ: 0031

ЛЮСИНДА

Томми. Несколько дней понадобилось, чтобы убрать все дерьмо, которое они оставили после себя.

Люсинда. Я понимаю.

(Пауза.)

Люсинда. Мне правда не хватает плавания.

Томми. Ты была одной из лучших.

Люсинда. Наверное. Хотя я все равно уступала Тильде.

Томми. Да. Никто не мог с ней сравниться. (Смех.)

Люсинда. Да уж.

Томми. Я думаю, это она устроила вечеринку.

(Пауза.)

Томми. У меня не укладывается в голове, что ее больше нет. Я не могу поверить в это.

Люсинда. Я тоже.

(Пауза.)

Люсинда. Как ты узнал о ее смерти?

Томми.: Кажется, на следующее утро после того, как ее нашли. Слухи распространились довольно быстро. А ты?

Люсинда. Мне рассказал папа. Он находился в больнице, когда Тильду привезли.

Томми. О, боже. И он ее видел?

Люсинда. Да, но не ему пришлось осматривать тело.

Томми. Ну… боже. Ну, это же понятно. Он ведь знал ее с самого детства.

Люсинда. Угу.

Томми. По крайней мере ты узнала от отца. И так, пожалуй, лучше, чем если бы пришлось узнать все из Интернета или новостей.

Люсинда. Да. Наверно.

Томми. Надеюсь, полиция найдет того, кто это сделал. Хотя я не знаю, есть ли у них возможность что-то расследовать сейчас.

(Пауза.)

Томми. Как у тебя дела? Все нормально?

Люсинда. Что? Да.

Томми. Ты просто выглядишь очень усталой. Я подумал, если тебе…

Люсинда. Нет. В смысле, я… Просто тяжело разговаривать об этом.

Томми. Я понимаю. Пожалуй, лучше поменять тему.

Люсинда. Нет. Мне нравится говорить о Тильде. Я видела, что ты оставил медали в Hoppe.

Томми. Да. Мне показалось это справедливым, они ведь в основном были ее заслугой.

Люсинда. Угу.

(Пауза.)

Люсинда. Когда ты встречался с ней в последний раз?

Томми. Не помню.

Люсинда. На самом деле?

(Пауза.)

Томми. Да.

Люсинда. Но ты виделся с ней после того, как закрыли клуб?

Томми. Да. Несколько раз.

Люсинда. Я слышала, вы поссорились из-за чего-то?

Томми (неразборчиво).

Люсинда. Она вроде как злилась на тебя.

Томми. Кто тебе сказал?

Люсинда. Какая разница.

Томми. Это важно для меня.

Люсинда. Я слышала от Эрики. Тетки Тильды.

(Пауза.)

Люсинда. Все так и было? Вы поссорились?

Томми. Я не хочу разговаривать об этом с тобой. Правда не хочу.

Люсинда. Но…

Томми. Это было наше с ней дело. Тебе понравилось бы, если бы я засыпал тебя вопросами о том, почему от вашей дружбы не осталось и следа?

Люсинда. Я бы ответила, если бы ты спросил.

(Пауза.)

Томми. Я знаю, что со мной приходилось порой тяжело. Особенно вам, лучшим из всех.

Люсинда. Тильда была самой лучшей. Поэтому ей больше всех доставалось от тебя.

Томми. Можно и так сказать.

Люсинда. Угу.

Томми. Тильда растерялась по-настоящему, когда осталась без плаванья. По-моему, она… (неразборчиво).

Люсинда. Что ты сказал?

Томми. По-моему, она злилась, потому что пожертвовала ради него слишком многим. И тогда было легче всего во всем обвинить меня. Я стал как бы… символом всего того, что она потеряла.

(Пауза.)

Люсинда. Дело было только в этом?

(Пауза.)

Люсинда. Каролин думает то же самое?

Томми. Каролин?

Люсинда. Вы, похоже, не разговаривали на похоронах. Ты с ней тоже в ссоре?

(Пауза.)

Томми. Нет, я не ругался с Каролин.

(Пауза.)

Люсинда. Видел, как много мусора еще осталось на площади?

(Пауза.)

Люсинда. Ты ходил туда смотреть матч?

Томми. Нет, я… А ты?

Люсинда. Я была дома. Хотя я почти безвылазно там.

Томми. Что тебя, собственно, интересует?

(Пауза.)

Томми. Почему ты ведешь себя так странно?

Люсинда. Странно?

Томми. Ты, похоже, нервничаешь.

Люсинда. Я просто отвыкла находиться среди людей.

(Пауза.)

Томми. По-твоему, я убил ее?

(Пауза.)

Томми. Но как ты можешь думать…

Люсинда. Скажи, что ты делал в вечер футбольного матча?

Томми. Извини, но это мое личное дело.

(Пауза.)

Томми. И поэтому ты захотела встретиться со мной? Поэтому мы сидим здесь?

Люсинда. Не только.

Томми. Нет?

(Пауза.)

Томми. Люсинда, я понимаю, что случившееся стало для тебя страшным ударом. Нам всем тяжело. Но ты не должна копаться в этом.

Люсинда. Я просто хочу узнать, что произошло.

Томми. Это опасно. То, чем ты сейчас занимаешься.

Люсинда. Я знаю.

Томми. Не говоря уже о том, что ты можешь причинить людям боль.

Люсинда. Я знаю!

Томми. Неужели?

(Пауза.)

Томми. По-моему, нам пора расходиться. Тебя подвезти?

Люсинда. Я могу дойти сама.

(Пауза.)

Томми. Черт, Люсинда, мы же, наверно, видимся в последний раз. Не стоит расставаться вот так.

ИМЯ: ЛЮСИНДА

TELLUS № 0 392 811 002

ПОСЛАНИЕ: 0032

Я столько раз перечитывала наш с Томми разговор, что от усталости совсем перестала соображать. Сейчас способность думать вроде возвращается. Кажется мне или он что-то скрывает от меня? Пожалуй, между ним и Тильдой все было не так просто. Потом, что касается его объяснения, не слишком ли оно надуманное? И он насторожился после моего вопроса об их последней встрече.

Томми почти пятьдесят. Но он прилично выглядит, с какой стороны ни посмотри. Во всяком случае, внешне не уступает своим ровесникам из рекламы мужской одежды. По-прежнему хорошо тренированное тело. Аманда однажды назвала нашего тренера «обаятельным стариканом».

Могла ли Тильда в него влюбиться? А вдруг между ними существовали отношения?

Или он что-то с ней сделал против ее воли?

Как ты знаешь, я ожидаю от людей самого худшего. Теперь эта мысль не выходит у меня из головы.

Симон сейчас у Каролин. Он придет ко мне потом (папа на работе, а Миранда у одной из своих подруг). Я поглядываю в сторону ее дома, когда пишу это. До них вроде рукой подать, но я понятия не имею, о чем они разговаривают. Мне остается только ждать. Расскажет ли она, почему избегала Томми на похоронах? А если нет, как мне поступить тогда? Надо ли поделиться моей мыслью с Симоном? Хочу ли я, чтобы она засела и в его голове тоже?

СИМОН

Я злилась на Тильду за то, что она не пришла домой, – говорит Каролин. – Я звонила и звонила, но она отвечала только эсэмэсками.

Мы сидим на веранде с тыльной стороны дома. Каролин смотрит на меня ничего невидящим взглядом. Мысленно она где-то в другом месте. Я вижу, как кровь пульсирует у нее на висках. Рука слегка дрожит, когда она поправляет воротник своей блузки в сине-белую полоску. Слезы катятся по щекам.

– Я беспокоилась за нее. Но никогда не сомневалась, что именно Тильда писала мне. – Она моргает. Пытается сфокусироваться на мне. – Как я не сумела понять, что это была не моя дочь? Можешь объяснить мне?

– Нет, – говорю я. – Я и сам не понял.

Через стол ползет оса. Я смотрю на ее блестящее тельце. На вялые, тяжелые движения.

– Я постоянно ждала, что она вот-вот придет домой, – говорит Каролин. – Порой, казалось, даже слышала ее шаги.

У меня мороз пробегает по коже, хотя солнце греет мне спину.

Оса нашла маленькое пятно, похожее на разлитое красное вино. Задняя часть ее туловища начинает раскачиваться вверх и вниз, и я вспоминаю из биологии, что именно там пульсирует их сердце.

Каролин смахивает осу со стола.

– Я очень обрадовалась, когда Люсинда мне все рассказала, – говорит она. – Я очень не хотела, чтобы это оказался ты.

Слезы застилают глаза, и я моргаю, пытаясь от них избавиться. Мне надо взять себя в руки. Сконцентрироваться на том, что я здесь по делу.

– Тильда сказала мне, что она собиралась встретиться с кем-то, – говорю я.

Каролин кивает. Похоже, она не удивлена. Полиция, конечно, уже ей рассказала.

– Ты не знаешь, кого она могла иметь в виду? – спрашиваю я.

Каролин смеется. Это больше напоминает смех сквозь слезы.

– Нет. Я совершенно ничего не знала о том, чем занималась моя дочь.

Оса, жужжа, кружится вокруг моей головы. Я отмахиваюсь от нее, и она улетает в сторону сада.

– Ты знал, что она начала принимать наркотики? – спрашивает Каролин.

Даже мне сейчас стоит труда признаться в этом.

– Мне нужно было рассказать, – говорю я.

– Да, пожалуй. – Она наклоняется вперед, берет меня за руку. – Есть вещи, которые нам всем следовало делать иначе.

В доме звонит телефон. Его мелодия слишком радостная для такого момента. Но Каролин не реагирует.

– Порой я спрашиваю себя, не моя ли это вина.

Она отпускает меня. Скрещивает руки на груди.

Телефон в доме наконец замолкает.

– Я давила на нее слишком сильно, точно как моя мать поступала со мной и фигурным катанием. Именно она вбила мне в голову, что, если у человека есть талант, его нельзя растрачивать впустую.

Каролин смотрит в сторону сада. Большинство цветов отцвело, но на клумбах остались еще яркие пятна мордовников, заячьей капусты и чего-то напоминающего крошечные пасторские воротнички. Еще виднелись розовые кисти кентрантусов.

– Но я думала, что Тильда ведь этого хочет, – продолжает Каролин. – Она же чуть ли не ночевала в бассейне. Всегда старалась потренироваться еще немного, правда?

– Да, – соглашаюсь я, но она, похоже, едва замечает мое присутствие. – Ей нравилось.

Я смотрю на кентрантусы. Вижу оборванные стебли. Кто-то собирал цветы.

– Неужели я во всем виновата? Как ты считаешь? – спрашивает Каролин.

Она смотрит на меня снова широко открытыми глазами.

– Нет, – отвечаю я. – Ты здесь ни при чем.

Я изо всех стараюсь говорить уверенно. Убедительно. Но сам не знаю, что думаю. Мне просто хочется поскорее убраться прочь.

– Ты уверен? Она считала меня хорошей матерью?

– Да. Конечно.

Каролин улыбается устало. Качает головой:

– Извини. Мне не следовало вываливать это на тебя. Просто столько всяких мыслей в голове сейчас, когда она умерла.

Она достает скомканный носовой платок и вытирает щеки и нос.

Я смотрю в сторону возвышающейся над садом крыши дома Люсинды, на верхний край ее окна. Она сейчас там, ждет результаты нашей встречи. Ей не удалось получить никаких ответов от Томми. Сейчас все зависит от меня.

– Если кто-то и давил на Тильду, так, пожалуй, Томми, – бурчу я. – Конечно, он тренер, это была его работа, но…

Каролин сморкается и возвращает платок в карман.

– О чем ты говоришь? – спрашивает она.

– Порой он доходил до крайностей. Ты так не считаешь? Всегда был недоволен.

Каролин молча смотрит на меня. Ее взгляд становится яснее. Что-то меняется между нами, но я не могу понять, в чем дело.

– Тебе известно, почему он и Тильда поссорились? – интересуюсь я.

– С чего ты взял?

Я понимаю, что она насторожилась. Не знаю только, почему именно.

– Все так говорят.

Каролин смеется. Мне становится не по себе.

– По-твоему, Томми убил ее? Поэтому ты спрашиваешь?

Я не в состоянии произнести ни слова.

А Каролин не спускает с меня глаз:

– Есть такие слухи?

Я качаю головой. Пытаюсь улыбнуться:

– Нет, насколько мне известно. Все, похоже, едины во мнении, что это сделал я.

Каролин не улыбается в ответ. Я снова смотрю на пятно кентрантусов, и мне вспоминается букет, лежавший на куче медалей. Я ищу взглядом шалфей и нахожу его у забора.

Мой глаз фиксирует слабое движение сбоку, и, посмотрев в ту сторону, я вижу, как от гуляющего по дому сквозняка с похожим на вздох звуком чуть приоткрывается дверь веранды. Кто-то открыл входную дверь с лицевой стороны. Каролин торопливо поднимается со стула.

– Оставайся здесь, – говорит она.

Ее ноги быстро семенят по деревянному полу. Она уже почти у выхода с веранды, когда дверь распахивается.

– Любимая? Ты здесь?

Я узнаю голос. Но не могу поверить собственным ушам.

– Подожди! – кричит Каролин.

Однако ее гость уже выходит на веранду. Наши взгляды встречаются.

На Томми тренировочный костюм. Волосы все еще влажные. Я чувствую запах хлорки, исходящий от его сумки. Запах Тильды. Даже на свежем воздухе он столь сильный, что создается ощущение, словно она здесь.

– Симон, – говорит Томми, стараясь скрыть свое замешательство. – Как приятно тебя видеть. Надеюсь, я не помешал. Мне надо обсудить кое-какие вещи с Каролин…

Она даже не пытается подыгрывать ему. Просто стоит между нами.

– Мне уже пора уходить, – бормочу я и встаю.

– Нет. Останься, – говорит Каролин. Она подходит к Томми: – Это больше не играет никакой роли. Нам нечего скрывать.

ИМЯ: ЛЮСИНДА

TELLUS № 0 392 811 002

ПОСЛАНИЕ: 0033

Сейчас я знаю, почему Томми не сказал, чем он занимался в ту ночь, когда умерла Тильда. И теперь мне также известно, откуда взялся запах хлорки дома у Каролин, когда я приходила туда, и кто шумел на втором этаже. А также с чего вдруг Томми оказался «в наших краях» сегодня утром.

Он был у Каролин. И находился у нее, когда умерла Тильда.

Он не мог ее убить.

Сейчас я знаю, почему они избегали друг друга на похоронах. Просто боялись вызвать подозрения, потому что их отношения зашли слишком далеко. Они встречались тайно в течение всего лета, опасаясь бурной реакции со стороны Класа.

Именно о Каролин Томми говорил в машине, когда сказал, что он никогда не испытывал ничего такого прежде.

Кажется странным представить их вместе, но, пожалуй, еще более странно, что это не произошло раньше. Сейчас я думаю обо всех тех лагерях, куда Каролин ездила вместе с нами, ресторанах в отелях, где мы праздновали окончание соревнований, о долгих часах в автобусах, когда она сидела далеко впереди вместе с ним.

И у них было так много общих интересов: успехи Тильды, ее тело, ее десятые доли секунд.

Они рассказали Симону, что Тильда узнала об их отношениях и ей это не понравилось. И именно поэтому она злилась на Томми.

Здесь все логично. Но вроде бы не похоже на Тильду. Неужели подобное действительно могло задеть ее так сильно? Я не могу отделаться от мысли, что речь идет о чем-то ином. Пожалуй, даже неизвестном Каролин.

Пока я писала это, Томми прислал сообщение:

«Вам с Симоном надо прекратить изображать из себя сыщиков. Это не игра. Я беспокоюсь за тебя и даже серьезно подумываю рассказать твоему отцу, чем ты занимаешься».

Он, пожалуй, не напрасно волнуется. Сегодня секта самоубийц, выстроившись в длинную цепочку и держась за руки, прыгнула вместе в Большой каньон. Вооруженные отрицатели существования кометы захватили значительную часть территории Австралии и провозгласили собственную республику. Но я почти не смотрела новости. Могу думать только о Тильде.

ИМЯ: ЛЮСИНДА

TELLUS № 0 392 811 002

ПОСЛАНИЕ: 0034

ОСТАЛОСЬ 2 НЕДЕЛИ И 1 ДЕНЬ

Папа давно не будил нас с Мирандой в спешке. Нам некуда больше торопиться. Нет школы и визитов к врачу. Но сегодня он вошел в комнату и принялся меня трясти.

– Нам надо к отцу, – сказал он.

Моя сестра перетащила все одеяло на себя и завернулась в него. Она прижала меня к стене, и я с трудом выбралась оттуда, поскольку она вдобавок закинула на меня одну ногу. Когда же я сумела освободиться из плена и поднять ее из кровати, папа уже приготовил завтрак. На окне горела гирлянда, оставшаяся после нашего лжерождества. А поскольку мир снаружи выглядел серым из-за идущего там дождя, определить время на глаз не представлялось возможным.

Дедушка позвонил и сообщил, что он забрал бабушку из дома престарелых. Она прожила там пятнадцать лет, и я совсем не помню, какой она была до той поры: видела ее только на фотографиях в старых альбомах (это как бы социальные сети прошлого). И пусть я прекрасно знаю, что их содержимое нельзя принимать за чистую монету, поскольку уже тогда люди хотели, чтобы все выглядело так, словно между ними царило полное согласие и постоянно светило солнце, мне кажется, бабушка раньше часто смеялась. И не только из-за того, что она улыбается на всех снимках, но и судя по морщинкам на ее лице. Однако сейчас она этого не делает, но и не плачет тоже. Я не знаю, как звучит ее голос, поскольку она не может говорить. И она даже не в состоянии самостоятельно ходить в туалет.

Папа попросил нас не принимать душ без крайней необходимости. Он должен был вернуться в город к началу ночной смены, поэтому нам надо было спешить. И он использовал всю недельную норму бензина, чтобы заправить автомобиль полностью. Ведь до дедушки целых двести километров.

На автостраде нам встретилось очень мало машин. Всего несколько грузовиков. И еще «скорая» с выключенной сиреной обогнала нас. А когда мы свернули на дороги местного значения, машин стало еще меньше, и за все время мы увидели лишь пару автомобилей и междугородный автобус. Да еще несколько лошадей с телегами.

Мы купили еду – в основном консервы и замороженные продукты в вакуумной упаковке – в большом торговом центре, где почти не было людей. Это уже стало нормой сегодня. Никто больше не болтается по залу бесцельно, все берут только самое необходимое и стараются быстрее убраться прочь. Да и выбирать особо не из чего, и мне всякий раз становится немного не по себе, когда приходится ходить по огромному помещению среди пустых полок. Еще недавно на них хватало всяких, как сейчас понимаешь, большей частью абсолютно ненужных вещей.

Мы приехали где-то сразу после полудня и, обнявшись с дедушкой, сразу принялись за дело, в то время как бабушка сидела в своей инвалидной коляске у кухонного стола и смотрела на нас. Пока папа готовил еду, я наводила порядок на кухне и перемыла целые горы грязной посуды, скопившиеся там, а также незаметно и ту, которая лежала в сушилке. Ведь дедушка сейчас едва видит, и в чашках засохли остатки кофе, а стаканы оказались сальными.

Миранда тем временем играла в какую-то игру на своем телефоне, но я видела, что она время от времени косилась на бабушку.

– Разве она не знает о комете? – спросила она, а дедушка погладил ее по голове и сказал:

– Нет, малышка. Здесь ей повезло.

А потом бабушка громко, с похожим на хлопок звуком испортила воздух, и мы с Мирандой хихикнули, не сумев ничего с собой поделать.

Мы рассказали, что видели вдоль дорог лошадей, и дедушка сразу начал вспоминать, как выглядел мир в его детстве. Старики ведь любят говорить о прошлом, пусть подобное обычно не слишком интересует остальных. Но в этот раз мне захотелось слушать. И просто невероятно, как изменилось все вокруг за время жизни дедушки. Ему сейчас за восемьдесят. И он так и не научился пользоваться интернет-банком, и заказывать билеты на поезд по Сети, и даже писать эсэмэски.

Папа тоже вырос в другом мире. Он любит говорить, что сейчас нас окружают вещи, которые раньше казались научной фантастикой. Как, например, возможность видеть своего собеседника в телефоне, а также устройства типа навигатора и ЗD-принтера или компьютерные функции, как Google-переводчик. Мне становится интересно, как выглядел бы мир в будущем, если бы он продолжил существовать. Какие научные фантазии стали бы тогда повседневностью? Мы, пожалуй, смогли бы колонизировать Марс, поскольку успели бы сделать Землю непригодной для жизни. И нас, наверное, усовершенствовали бы с помощью встроенных компьютерных чипов.

За едой папа попытался уговорить дедушку переехать к нам домой, но тот отказался. А когда папа поинтересовался, действительно ли он сможет позаботиться о бабушке, дедушка ответил, что «осталась всего лишь пара недель». В доме престарелых почти нет персонала. Старикам приходится целыми днями сидеть в грязных памперсах, и ни у кого нет времени проверить, кушали они или нет.

– Ей уже стало лучше после того, как она вернулась сюда, – сказал он, а потом посмотрел на бабушку, и стало ясно, что он любит ее до сих пор. Я думаю, он не замечает ее пустого взгляда и беспомощного тела, а видит только женщину, с которой повстречался более шестидесяти лет назад.

Когда мы пили кофе в задней стороне дома, я видела, как бабушка повернулась лицом к солнцу. Она выглядела абсолютно спокойной. И я подумала, что дедушка прав. Здесь ей было лучше.

Папа взял с собой старый телефон и попытался показать деду, как можно общаться с нами по видеосвязи. Но я понятия не имею, запомнил ли дедушка что-нибудь или нет.

Мы расстались у машины. Я обняла дедушку, но наше объятие было недостаточно долгим. Как прощаются навсегда? Это же очень важный момент. Мне кажется, я вела себя неправильно. Мне следовало сказать ему, что я люблю его. И пусть я сама не уверена в этом, поскольку знаю его не слишком хорошо, мне все равно нужно было так сделать.

Папа молчал всю дорогу домой, и это обеспокоило Миранду. Она стала вести себя подобно бойкому ребенку из детской телепрограммы, пытаясь вернуть ему хорошее настроение. Точно так она себя вела, когда я заболела.

СИМОН

Скоро полночь, я уже полностью потерял надежду заснуть и наполнил ванную такой горячей водой, что с трудом выдерживаю ее температуру. Мы с Люсиндой собирались встретиться сегодня, но она прислала сообщение, когда я только проснулся, где сообщила, что сможет увидеться со мной только завтра. Весь день кажется потерянным. А их так мало осталось.

Утром будет две недели.

Я погружаюсь практически в кипяток, пока только лицо не остается над поверхностью. От жары кровь начинает интенсивней пульсировать по телу. Мысли расплываются. Сознание успокаивается.

Из гостиной слышен рев публики. Эмма смотрит прямую трансляцию двадцатичетырехчасового концерта. Очередь дошла до Парижа. Стина начала писать свою проповедь для последней мессы. Джудетт сейчас в салоне Гортензии. В последний раз приводит в порядок волосы. Обычно на это уходит несколько часов. Сам я не могу использовать даже триммер, пусть это занимает всего пару минут.

Когда вода начинает остывать, я опустошаю ванну, потом лежу еще какое-то время, пока пот не перестает выступать на коже. И все равно, когда встаю обмыть тело душем, слегка кружится голова. Но сейчас наконец-то на меня наваливается усталость.

Я вхожу в гостиную и останавливаюсь рядом с диваном. Эмма по-прежнему лежит перед телевизором. Камера скользит по людскому морю. Кажется, оно раскинулось до самого горизонта. Потом крупным планом показывают певца, который выглядит как состарившаяся кинозвезда. Он держит микрофон повернутым в сторону публики, потом на экране показывают крупный план лиц, орущих вместе с ним «loving angels instead».

– Кто это? – спрашиваю я.

– Не знаю, – отвечает Эмма и зевает. – Они ведь берут всех подряд, чтобы заполнить целые сутки.

– Когда я была маленькой, мне хотелось выйти за него замуж, – кричит Стина из кухни.

Певец держит микрофон обеими руками. Он делает вдох, похоже, перед последней строчкой текста. Растягивает ее.

Он окидывает взглядом публику. Слезы бегут вниз по его щекам. Зрители плачут в ответ.

– Интересно, каково это стоять на сцене и знать, что это в последний раз? – говорит Эмма.

В Париже ударник бьет одной барабанной палочкой по другой. На сцене взмываются вверх языки пламени. Толпа снова ликует. Крупный план обнимающихся женщин возраста Стины. Крупный план певца, кричащего в публику. Людское море с высоты птичьего полета. В идущем от сцены свете видна тень дрона, ведущего съемку. Певец снова и снова поет о своем желании развлекать нас.

– Представь, что они там именно сейчас, – говорю я. – И все участвуют в одном и том же деле одновременно, но они переживают это по-разному, поскольку сами разные.

– С тобой все нормально, Симон? – спрашивает Эмма и ухмыляется.

Я улыбаюсь в ответ. В таких случаях Тильда обычно выкатывала на меня глаза. Но я продолжаю смотреть на публику. На певца. На барабанщика. У каждого свой опыт, воспоминания, надежды, страхи, ассоциации. Стина, пожалуй, назвала бы это душами. Я сказал бы, что у всех из них свой внутренний мир.

Когда комета попадет в нас, погибнет не просто один мир, а почти восемь миллиардов.

Тильда тоже была одним из них.

«Скоро все исчезнет».

Я отворачиваюсь от телевизора и направляюсь на кухню.

– Осторожно – Бомбом! – говорит Стина, и я как раз успеваю остановиться, прежде чем спотыкаюсь об него.

Он лежит и спит посередине кухни. Скулит тихо и дергает лапами. Мне становится интересно, что происходит в его большой голове. Гонится за ним кто-то или он сам охотится за кем-то? Видит ли он меня в своих снах?

Я сажусь на пол. Чешу ему за ухом. Он смотрит на меня и широко зевает. Я завидую ему, он ведь не знает, что ждет нас.

– Как дела? – спрашиваю я и смотрю на Стину.

– Мне нужны псалмы, которые все смогут петь вместе, – отвечает она, не отрывая взгляд от своего ноутбука. – Что ты думаешь о «Детях Небесного отца»? Его текст как раз подходит.

– Пожалуй, даже немного чересчур, – говорю я. – По-моему, кому-то он может показаться даже ироничным.

– Пожалуй, ты прав.

Стина улыбается устало и закрывает компьютер. Она идет к буфету и достает бутылку красного вина. Держит ее напротив света, пытаясь понять, сколько в ней еще осталось, прежде чем вынимает пробку и нюхает содержимое:

– Не хочешь бокальчик? Пока оно еще не превратилось в уксус.

Я смотрю удивленно на нее:

– Пожалуй, выпью немного.

Стина наливает нам обоим. Нюхает снова, засунув нос глубоко в бокал, а потом пригубливает вино осторожно, и оно оставляет красный ободок вокруг ее рта.

– Все нормально, – говорит она и дает мне другой бокал.

Я сажусь прямо напротив нее. Прислоняюсь к дверцам шкафа, расположенного под мойкой. Между делом глажу Бомбома по задней ноге.

– Мама, – говорю я. – О чем вы с Тильдой разговаривали летом?

Ее рука с бокалом замирает в воздухе.

– Я не могу снова ругаться по этому поводу, Симон. Пожалуйста, перестань.

– Я тоже не хочу ссориться. Но она действительно не говорила ничего такого, что могло бы стать путеводной нитью? Может, что-то такое, чему ты не придала значения?

Стина делает глоток вина. Отклоняет голову назад:

– Мы главным образом беседовали о вере. Тильду интересовало мое мнение об Истинной церкви. Она принесла с собой заранее приготовленные вопросы.

Это похоже на Тильду. Я в очередной раз вижу ее как наяву, как она лежит на животе в собственной постели с блокнотом перед собой. У нее была привычка грызть ручку посередине, когда она размышляла.

– И что ты о них думаешь? – спрашиваю я.

– По-моему, – медленно говорит Стина и косится на свой компьютер, – Истинная церковь умело пользуется тем, что многие хотят иметь простые ответы на свои вопросы именно сейчас. Я чуть ли не завидую им, когда сама теперь пытаюсь найти правильные слова. Однако простые ответы противоречат сути веры. Мы не можем все знать. – Она делает новый глоток. – Непреложные истины всегда вызывают у меня недоверие, – говорит она. – Вот что я думаю об Истинной церкви.

– Но в Библии ведь все разложено по полочкам.

– Ее написали люди.

Она опустошает свой бокал. Массирует себе затылок.

Я думаю о письме Тильды. Меня одолевают сомнения.

– Тильде понравился ваш разговор, – говорю я. – По ее мнению, он помог.

Стина довольно улыбается:

– Она действительно так сказала?

Я киваю. И до меня доходит, что именно благодаря Тильде мы сейчас говорим о боге и вере. О чем Стина хотела побеседовать со мной все лето.

Пожалуй, еще дольше. Мы почти не разговаривали о таких вещах со времени моего глубокого детства.

– Что, по-твоему, произойдет? – спрашиваю я. – После кометы.

Сделав свой первый глоток красного вина, я стараюсь не скривиться от его терпкого вкуса. Пожалуй, этот напиток никогда не станет моим.

– Мне кажется, то хорошее, что присуще нашему миру, сохранится, – говорит Стина. – В какой-то форме. И мы сами тоже. Мы продолжим существовать.

– На небесах? Ты действительно веришь в это?

Стина крутит пустой бокал между ладоней. Я подвигаю ей свой, и она принимает его с благодарной улыбкой.

– Сегодня мы могли бы говорить о некоем другом измерении, но, по-моему, речь идет о чем-то таком, что мы даже не в состоянии себе представить. Мне нет нужды даже пытаться. Я полагаюсь на Бога, поскольку верю, что он любит нас.

Бомбом тявкает. Его хвост несколько раз с шумом бьет по полу. А потом я слышу скрежет ключа во входной двери.

Мы со Стиной поднимаем головы. Джудетт входит на кухню с новыми афрокосичками. От нее исходит слабый запах кокоса, который я помню еще с той поры, когда, будучи маленьким и читая комиксы, подслушивал, как Джудетт и Гортензия сплетничали в окружении людей, выглядевших, как я.

– Привет, – говорит Стина. – Какая ты красивая.

– Спасибо, – отвечает Джудетт и громко выругивается, чуть не спотыкаясь об Бомбома. – Почему ему всегда надо лежать там, где ходят люди.

– Да, но он ведь красивая собачка, – говорю я, и, словно поняв это, пес в знак благодарности пару раз виляет хвостом.

– Мы могли бы с таким же успехом обзавестись медвежьей шкурой.

Сейчас я замечаю, что Джудетт слегка навеселе.

– Она шутит, – говорю я и целую Бомбома в лоб.

– Как дела? – спрашивает Стина.

– Все нормально, – отвечает Джудетт и открывает дверцу холодильника так резко, что стоящие на его полках бутылки и банки дребезжат, сталкиваясь между собой.

Стина с тоской смотрит на нее:

– У Гортензии все было нормально? Просто невероятно, что она до сих пор не закрыла свой салон.

– А чем ей еще заниматься? – ворчит Джудетт.

– Ну, это понятно, – соглашается Стина быстро.

А мое сердце начинает слегка частить.

Джудетт закрывает холодильник и поворачивается к нам. Ее глаза блестят.

– Извини. Я не в себе немного. Пришлось прощаться в очередной раз.

– Я понимаю, – говорит Стина.

– Пожалуй, я пойду и лягу.

Теперь Джудетт аккуратно перешагивает Бомбома. Гладит его по голове. Я слышу ее сдавленное всхлипывание, когда она покидает кухню. Из гостиной доносятся очередные вопли парижской публики.

ИМЯ: ЛЮСИНДА

TELLUS № 0 392 811 002

ПОСЛАНИЕ: 0035

ОСТАЛОСЬ 2 НЕДЕЛИ

О чем ты думаешь, когда видишь себя в зеркале? Заботит ли тебя твоя внешность? Меня моя заботит. Несмотря на все случившееся и на то, что должно произойти, я по-прежнему беспокоюсь о том, как выгляжу.

До моей болезни я ненавидела свою внешность. Спасибо нашему миру, он научил нас это делать. Будучи прилежной ученицей, я искала изъяны во всем. Впрочем, сейчас могу сказать, что в целом выглядела тогда вполне прилично. Ужасно обычной, пожалуй. Надо было стать грабителем банков, потому что никто бы не запомнил мое лицо.

Тильда же была красивой. Такую забыть нельзя. Из-за ее смерти я стала гораздо больше времени проводить в Интернете. И вести себя там по-другому.

Я искала одержимого космосом владельца телескопа. Принялась набиваться в друзья к людям, с которыми никогда не встречалась. К друзьям друзей Тильды. Когда они соглашаются, я проверяю их профили. Тильда появляется то тут, то там. И я точно знаю, какие фотографии она бы ненавидела, еще до того, как замечаю, что она не пометила на них себя. Благодаря нашему долгому и очень близкому знакомству я могу смотреть на них ее глазами и понимать, где плечи показались бы ей слишком широкими, а волосы слишком длинными и где нос, на ее взгляд, выглядел кривоватым из-за освещения или ракурса.

Осталось только две недели. Люди отчаянно пытаются придумать, чем им заниматься ночью 16 сентября. Это напоминает переживания, предшествующие каждому Рождеству, Новому году и Янову дню, только сложенные вместе и умноженные на тысячу. Все хотят оказаться в окружении самых близких и никого более. А у тех есть свои самые близкие, и получается замкнутый круг. Многие пишут о планах пойти в церковь. Мать Симона Стина собирается совершить прощальную мессу.

Я смотрю последние обновления, вижу, какие группы формируются, как некоторые благодарят за все поступающие к ним приглашения на различные мероприятия, позволяющие выбрать, где провести последний час. Но я также вижу других, которых не зовут никуда совсем. Они пытаются бодриться в своих посланиях, и от этого все выглядит еще печальней. «Привет, друзья! У кого-нибудь найдется местечко для меня на прощальной вечеринке? Я не привередлив, для меня подойдут и спокойные домашние посиделки, и шумные тусовки!»

Всем нужна близость, но ее не всегда легко найти. Я прочитала, что просмотры порнографии увеличились на несколько тысяч процентов после новости о комете. Порнография – это когда смотришь на секс незнакомцев, что, конечно, так же странно, как и звучит.

А как размножаетесь вы? Сколь многое в вашей жизни крутится вокруг этого? Порой создается впечатление, как будто все, чем мы занимаемся, в конце концов сводится к сексу.

Мне правда хотелось бы узнать, что у вас соответствует нашей порнографии. Мне кажется, это могло бы многое о вас объяснить.

К счастью, мне пора выключать компьютер, пока я не нагородила больше ерунды.

Мне пора домой к Симону. Мы собираемся позвонить тому, от кого Тильда получала наркотики. Ее дилеру, который может оказаться и ее влюбленным в космос другом. Мы отправим ему анонимное сообщение. Симон специально для этого раздобыл телефон.

СИМОН

Я смотрю на кухонные часы. Скоро четверть первого, Люсинда может прийти в любой момент.

– Подумать только, она когда-то была тебе впору, – говорит Джудетт и показывает мне крошечную кожаную куртку.

– Боже, я про нее совсем забыла, – встревает Эмма и тянет куртку к себе.

Когда я проснулся, мне дали задание принести с чердака коробку с детской одеждой. Естественно, она стояла в самом дальнем углу. На то, чтобы отодвинуть весь валяющийся на дороге хлам, ушел почти час. Сейчас на кухонном столе горы маленьких свитерков, шапочек и ползунков.

Эмма поворачивает кожаную куртку из стороны в сторону, и та скрипит у нее в руках. Крошечные металлические кнопки блестят в падающем от окна свете.

– Сколько Симону было, когда он ее носил?

– Он тогда только научился ходить. Где-то год, наверно? – Джудетт улыбается мне. – Он был тогда невероятно забавный. И ужасно кривоногий.

Эмма смеется, проверяя молнию.

– Правда был! – говорит Эмма и сворачивает куртку. – Год – это же идеально, тогда малыш сможет носить ее следующей осенью.

Почему мы подыгрываем? Неужели тем самым помогаем Эмме? Я кошусь на Джудетт. Она, похоже, догадывается, о чем я думаю, поскольку почти незаметно качает головой.

– Как я рада, что вы так много сохранили, – говорит Эмма.

– Большинство вещей отдали на благотворительность. Но с некоторыми просто невозможно было расстаться.

Джудетт смеется и вынимает из коробки крошечную гавайскую рубашку. И я начинаю понимать, что происходящее нравится ей так же, как и Эмме. Ночью я проснулся от плача в спальне, но сейчас на лице Джудетт не видно и намека на грусть.

Наконец звонят в дверь. И Бомбом с лаем бежит в прихожую.

Я встаю у него на пути, прежде чем открыть дверь. На Люсинде сегодня тоже парик. Она смотрит на Бомбома, который головой толкает меня под коленку, пытаясь протиснуться наружу.

– Успокойся, – ворчу я и оттаскиваю его в сторону, чтобы Люсинда могла войти. – Извини, он порой дьявольски настырный.

– Ничего страшного, – отвечает Люсинда и разувается. – Но дома он выглядит еще больше.

Она проходит на кухню, прежде чем я успеваю ее остановить, и я замечаю, как ее взгляд останавливается на детской одежде. Перемещается на живот Эммы.

– Это Люсинда, – говорю я.

– Я пойму, если ты меня не помнишь, – говорит она Джудетт и протягивает руку. – Я приходила сюда однажды с классом, когда мы с Симоном были маленькими.

Но Джудетт игнорирует протянутую ей руку и заключает Люсинду в объятия:

– Люсинда! Как я рада с тобой познакомиться!

Люсинда не обнимает ее в ответ, но и освободиться не пытается.

– Спасибо, что ты поговорила с полицией о сообщении, – говорит Джудетт.

– Не знаю только, насколько это помогло.

– В любом случае, ты попыталась. Если бы ты только знала, как много это значит для нас и для Симона.

– Хватит, мам, – говорю я.

Когда Джудетт в конце концов отпускает Люсинду, та направляет руку ко лбу. Проверяет, не сбился ли парик.

Она выглядит смущенной и поворачивается к Эмме, которая пожимает ее руку и представляется. Потом Эмма машет ползунками с радостными ягнятами:

– Как тебе?

Люсинда выглядит так, словно не знает, куда ей деваться.

– Красиво, – говорит она, и я проклинаю себя за то, что не предупредил ее.

– Чем вы собираетесь заниматься сегодня? – спрашивает Эмма и улыбается.

– Ничем, – отвечаю я.

Улыбка Эммы становится еще шире.

Я прошу Люсинду пойти ко мне в комнату, и она с явной радостью принимает мое предложение. Бомбом, тяжело дыша, следует за нами. Он смотрит на меня с обидой, когда я закрываю дверь перед его носом.

Люсинда опускается на мою кровать. А я внезапно понимаю, что от меня немного пахнет потом, а моя футболка грязная от чердачной пыли. Я сажусь на письменный стол и кладу ноги на стул. Надо ли мне сказать что-то об Эмме? Но что именно?

– По-моему, я узнаю эту комнату, – говорит Люсинда. – У тебя же была масса игрушек лего из серии «Звездные войны»?

– Да.

Я не хочу больше разговаривать о том дне. Сразу же чувствую себя неуклюжим семилетним мальчуганом. Словно он прятался здесь все время, поджидая удобного случая.

– Стина передает тебе привет, – говорю я, пытаясь сменить тему. – Она тоже хотела встретиться с тобой, но сейчас на работе.

Люсинда кивает.

– Вы пойдете в церковь все вместе? В последнюю ночь?

– Да. А что вы будете делать?

– Я не знаю. Наверно, останемся дома.

Она внезапно улыбается и, по-моему, думает о том же самом, о чем и я. Что мы разговариваем так, словно речь идет о планах на выходные, а не о последней ночи в истории планеты, существования человечества, наших жизней.

– То есть вы не пойдете в церковь?

– Вряд ли. Мой папа – убежденный атеист. Врач, ты понимаешь.

– А ты?

Люсинда подтягивает под себя ноги. Похоже, размышляет.

– Мне не нравится, когда люди утверждают, что у них есть ответы на все вопросы, – говорит она.

– Мне тоже. Но Стина не из таких.

– В отличие от папы. По его мнению, наука может объяснить все. По-моему, излишняя уверенность вредна, о чем бы ни шла речь. – Она проводит пальцами по волосам парика. – Я не склоняюсь ни к какой из альтернатив. Но мне трудновато хорошо относиться к богу, который направляет на нас комету, потому что мы его утомили.

Я смеюсь:

– Ты слышала о теодицее? Проблеме зла?

Люсинда качает головой. Выглядит заинтересованной.

– Посмотрим, удастся ли мне вспомнить, – говорю я. – Если бог добр и всемогущ, как он может допускать существование зла? Означает ли это, что он не добр и не всемогущ?

Люсинда сидит молча. Насколько я понимаю, ждет продолжения от меня.

– На эти вопросы нет готового ответа, – говорю я. – Люди размышляют над ними тысячи лет.

– Отлично.

Мы улыбаемся друг другу, как будто хорошо знакомы, хотя это не так. Наверно, Тильда просто слишком много рассказывала о ней.

Если бы Люсинда не заболела, мы, наверное, общались бы втроем? И чем занимались бы? Я слишком мало знаю о Люсинде. Какую музыку она слушает? Есть ли места, куда ей всегда хотелось бы съездить? Что ей нравится, помимо плавания? Хочет ли она по-прежнему стать писателем? Может, поэтому пишет в TellUs?

Я замечаю, что мой взгляд прикован к ней, и, наклоняясь вперед, открываю ящик письменного стола и достаю старый рабочий телефон Джудетт.

– Он с предоплаченной сим-картой, – говорю я.

– И ты уверен, что его номер ни за кем не числится?

– Я проверял.

Люсинда тянется за телефоном.

– Что ты собираешься написать? – спрашиваю я и даю его ей.

Она теребит пальцами мобильник. Смотрит на меня:

– Я тут подумала. Он или она, похоже, настоящий параноик, поэтому, как мне кажется, лучше всего мне сделать все одной.

– Нет, – говорю я. – Если действовать надо одному из нас, то это должен быть я.

– И почему же? Потому что ты парень?

– Нет. Естественно, нет.

Поскольку она больна. Но я не говорю этого вслух.

Когда она сидит здесь на моей кровати, об этом легко забыть, но она потеряла сознание у стекольной фабрики. И вообще быстро устает, что сразу видно по ее тяжелому дыханию.

Люсинда права. Человек, с которым нам придется иметь дело, похоже, параноик. А такие бывают опасны. Я не знаю, насколько хорошо сумею защититься, если что-то произойдет, но, по крайней мере, я умею быстро бегать.

– Моя очередь рисковать, – говорю я. – Ты встречалась с Томми одна.

Люсинда упрямо качает головой:

– Лучше, если я это сделаю. Когда речь идет о наркотиках, деньги ведь больше не имеют никакого значения, не так ли? У дилера должна быть причина мне помочь. И я могу сослаться на рак.

– Сослаться на рак?

– Я могу сказать, что мне необходима трава, поскольку больше нигде не достать болеутоляющих препаратов.

Мне становится не по себе.

– Это так? – спрашиваю я.

– Нет. Папа может брать домой все необходимое из больницы.

– Хорошо. – Я пытаюсь взять себя в руки. – И в чем твой план? Вся надежда на то, что у нашего наркоторговца золотое сердце?

Люсинда нетерпеливо смотрит на меня.

– У тебя есть идея получше? – спрашивает она.

– Да. Мы сделаем все вместе. Тогда нас, по крайней мере, будет двое. Я могу, например, прикинуться твоим обеспокоенным парнем.

Она открывает рот, собираясь что-то сказать. Но передумывает. Вместо этого снова смотрит на телефон Джудетт и начинает писать сообщение.

ИМЯ: ЛЮСИНДА

TELLUS № 0 392 811 002

ПОСЛАНИЕ: 0036

ОСТАЛОСЬ I НЕДЕЛЯ И 6 ДНЕЙ

Сегодня я нашла список пожеланий Миранды. Она не писала в приложение Bucket list, а сделала его на бумаге и очень старательно выводила каждую букву.

У меня и в мыслях не было шпионить. Я пришла забрать грязное белье из ее комнаты. Листок лежал на письменном столе. В списке значилось «Отпраздновать Рождество еще раз». Рядом на полях она поставила маленькую аккуратную галочку шариковой ручкой другого цвета. Помимо этого в списке было указано: «Не спать целые сутки. Поспать в шалаше внутри дома. Прокатиться верхом. Проспать ночь в ванной. Написать мини-песню. Влюбиться. Собрать кубик Рубика. Нарисовать иллюстрацию. Встретиться с ежиком. Поработать волонтером (в собачьем приюте?). Поменять прическу. Приготовить ужин из трех блюд». Печально было видеть этот перечень незначительных, простых и самых обычных дел и знать, что она не успеет выполнить многого. Галочка стояла напротив только еще одного пункта: «Сходить на танцы вместе с Молли».

Я понятия не имела, что Миранда виделась с кузиной Тильды после похорон. Когда я спросила ее (не упомянув о списке), выяснилось, что подруга, с которой Миранда встречалась на днях, и была Молли. Это произошло в городе, когда все остальное семейство находилось в Истинной церкви. Однако Эрика узнала об их встрече, и с тех пор Молли даже не могла пользоваться телефоном.

Миранда, естественно, была очень расстроена, и я пообещала ей съездить туда на днях и проверить, как дела у Молли. Но она сказала мне этого не делать. По ее словам, Молли в таком случае стало бы еще тяжелее дома.

Как может Эрика держать свою дочь в изоляции? Она ведь даже не верит в Истинную церковь. Или все-таки начала?

(Люди теперь верят в массу всяких вещей. «Древние пришельцы» – самое последнее крупное движение. Инопланетяне якобы прибыли сюда очень давно, они помогли нам построить пирамиды и с тех пор похищали нас по ночам, чтобы с помощью генных изменений сделать более совершенными существами. Но сейчас они поняли все бесполезность данного эксперимента и решили закончить его. А Фоксуорт – их замаскированное под комету оружие. Эта теория кажется мне настолько идиотской, что я не могу даже критиковать ее.)

Вчера мы отправили весточку дилеру Тильды. Я написала короткое сообщение: «Получила твой номер от одного друга. Нужна твоя помощь». И забрала домой телефон, с которого мы его послали. Он спрятан у меня под подоконником. Сейчас я жду ответа от потенциального убийцы и чувствую себя абсолютно нормально.

Симон собирается изображать моего «обеспокоенного парня». Я чуть не ляпнула ему, что будет приятно иметь кого-то такого в своей жизни, пусть даже понарошку. Наверно, все из-за того, что я писала тебе о сексе перед тем, как пошла туда, но когда я сидела на его кровати, мне было очень неприятно осознавать, что они с Тильдой, скорее всего, занимались любовью множество раз. И, насколько мне известно, очень удачно. Тильда немного делилась впечатлениями, и, естественно, мне тогда вспомнились все детали. Мне трудно было смотреть ему в глаза.

Когда я пришла, Джудетт и сестра Симона Эмма разбирали детскую одежду на кухне. Эмма взяла ползунки и спросила мое мнение о них. И я не знаю, но, по-моему, я увидела странный блеск в ее глазах. Она как бы говорила: «Попробуй только заявить, что я не стану мамой». Словно проверяла меня. Я не возразила. Но мне стоило огромных усилий не разрыдаться.

Сейчас утром я проверила социальные сети. Ничего нового о Тильде. И о Симоне тоже. Пожалуй, помогло сообщение полиции. Или просто-напросто людям хватает других тем для размышления, помимо Тильды. Только мы с Симоном постоянно помним о ней.

СИМОН

Репортер идет по широкой улице Лас-Вегаса. Горят неоновые вывески, все казино закрыты, но американцы непрерывным потоком прибывают сюда, чтобы играть свадьбы. Главным образом молодые пары, которые хотели бы заниматься сексом, не живя в грехе.

Я закрываю этот ролик. Вижу новость о том, что люди сейчас интересуются порнографией больше, чем когда-либо. Прежде всего чтобы «сбежать от действительности», если верить опросам. Я попытался прибегнуть к этому только однажды после смерти Тильды. Не помогло. Скорее наоборот. Смотря на обнаженных девиц с испачканными потекшей тушью лицами и слушая их театральные крики и стоны, я только больше думал о Тильде, лежавшей у стекольной фабрики.

Я листаю дальше. Вижу массу снимков с вечеринки дома у Хампуса. Аманда лежит в траве и смеется. Моа и Али танцуют. Сайт смотрит прямо в камеру с кусочком льда во рту.

Я не хочу смотреть, но не могу остановиться. Все там. Никто не позвонил мне.

Я скучаю по ним. Но не знаю, смогу ли простить их.

Неужели они по-прежнему считают меня убийцей? Или я просто неприятное воспоминание? Такое, что все с удовольствием забыли бы.

В квартире тишина. Мамы уже легли спать. Они долго хихикали на кухне. Я слушал их, и меня мучила зависть. Они смогли прожить дольше, чем я. У них больше воспоминаний.

Эмма ночует у старой подруги. Я попытался связаться с Юханнесом. Нас разделяют почти пятьсот километров, но если бы мне удалось услышать его голос, я чувствовал бы себя гораздо лучше.

Мой мир уменьшился до размеров нашей квартиры. Мне вообще больше не хочется выходить на улицу. Как Люсинда выдерживает свою изолированность? Как она не сошла от нее с ума? Со мной это, кажется, вот-вот произойдет. Из всех дел мне сейчас остается только ждать, когда она позвонит и скажет, что пришел ответ на наше послание. И все равно у меня нет полной уверенности, что мы его получим.

Я листаю дальше, быстрее и быстрее. Вижу блондинку, которая сидит в гамаке и разговаривает с Амандой. Вздрагиваю, осознав, что это она.

Люсинда.

На ней парик, Аманда, похоже, смеется по поводу каких-то ее слов. Ни та, ни другая не замечают, что их фотографируют. Снимок выложил Али.

Что она там делает?

Я смотрю на фотографию. Чувствую себя преданным. Как будто Люсинда поставила их выше меня. Словно по ее вине я стал таким же одиноким, как и она.

Но я понимаю, чего, собственно, боюсь. Что по их милости она начнет сомневаться во мне.

Телефон вибрирует в моей руке. На экране имя Люсинды.

Я откашливаюсь, перед тем как ответить.

В трубке слышны музыка и смех. Звуки моей прошлой жизни. Их немного заглушает ее дыхание.

– Тебе известно, что твой дружок Хампус идиот? – говорит она вместо приветствия.

Я слышу свой собственный смех. Поняла ли она, какое облегчение я испытал?

– Да, – говорю я.

– Хорошо.

Музыка становится все тише и тише. Шум шагов по асфальту. Она уходит оттуда.

– Он позвонил, – говорит Люсинда. – Дилер Тильды.

Я встаю с дивана. Сердце словно срывается с цепи.

– Он может увидеться со мной завтра, – продолжает она. – Но Симон… он сказал, что я должна прийти одна. Иначе встреча не состоится.

Я оглядываюсь с целью убедиться, что никого нет поблизости.

– Это не стоит такого риска, – шепчу я. – Ни в коем случае. Как бы нам не хотелось найти того, кто убил Тильду.

Она не отвечает. Я слушаю ее дыхание, но потом мне становится невмоготу больше ждать.

– Либо мы сделаем это вместе, либо ничего не будет.

Люсинда вздыхает:

– О'кей. Я позвоню тебе в двенадцать часов завтра, тогда и решим, где увидимся.

Мурашки бегут по спине.

Она отключается, прежде чем я успеваю ответить. Потом я еще какое-то время сижу с телефоном в руке.

ИМЯ: ЛЮСИНДА

TELLUS № 0 392 811 002

ПОСЛАНИЕ: 0037

Я только закончила утреннее послание, когда Аманда пригласила меня на вечеринку. Сначала я, естественно, хотела сказать «нет», но потом передумала, увидев в этом шанс выяснить что-то новое. Ведь на тот момент я еще не знала, получу ли ответ от дилера Тильды, и уже отказалась от дальнейших пыток найти в Сети ее нового друга – фаната космоса.

Папа обрадовался, услышав о моих планах «встретиться со старой подругой из клуба пловцов», вероятно решив, что мы собираемся просто попить чаю и немного поболтать. Он сам отвез меня к Аманде, но, к счастью, не стал провожать до самого дома, чтобы поздороваться, поскольку, когда я пришла, Аманда была уже пьяная и вся в слезах. Ее мать ночевала у своего нового парня, и, воспользовавшись случаем, Аманда приняла несколько ее успокоительных таблеток, запив их самогоном и апельсиновым соком.

В своем письме Тильда назвала свою дружбу с Амандой и Элин ненастоящей. Но сама Аманда так явно не считала. Я поняла это уже по ее письмам Тильде. И убедилась окончательно сегодня вечером, поговорив с ней.

Вдобавок она оказалась гораздо более одинокой, чем я думала, поскольку за последнее время, помимо Тильды, лишилась и других своих близких друзей. И даже если отъезд бывшего парня якобы оставил ее равнодушной, Аманда вряд ли могла сказать то же самое о расставании с Элин, вернувшейся вместе с матерью в свой родной город. А тут еще Моа сошлась с Али, и, по словам Аманды, они «помимо вечеринок, целыми днями играют в „Скайрим“ и всячески сторонятся действительности». В такой ситуации она, естественно, стала искать им замену и явно решила проверить, не подойду ли я на данную роль. И пусть у меня и мысли не возникало соглашаться на такое, мне, в любом случае, пришлось выслушивать пьяные комплементы Аманды, от чего только все больше просыпалась жалость к ней.

Она не захотела рассказывать мне, почему рассталась с Юханнесом, но я все равно это знаю. В день футбольного матча она написала Тильде, что он признался ей в своих чувствах к Симону, и умоляла ее встретиться и поговорить с ней.

У них все перемешалось невероятным образом. Аманда влюбилась в Юханнеса, в свою очередь воспылавшего страстью к своему другу. А тот не желал видеть никого, кроме Тильды, которой вообще никто не был нужен.

Несмотря на мою нервозность по поводу вечеринки, я с облегчением покинула дом Аманды.

Мы шли к Хампусу, который жил всего лишь в нескольких кварталах. И я могу признаться тебе, что мое второе впечатление от него оказалось не лучше первого, на похоронах. Парень, похоже, еще до конца не осознал происходящее. Богатые родители явно всю жизнь учили его, что мир принадлежит таким, как он. А Фоксуорт, наверное, стала жутким разочарованием для него.

Я давно чувствовала себя одинокой. Но никогда это ощущение не было столь сильным, как сегодня вечером, в окружении людей. Казалось, я не присутствовала там по-настоящему, а по-прежнему видела все на экране.

Сейчас, когда нельзя больше купить одежду, молодежь все чаще носила вещи из родительских гардеробов, и чем старее и уродливей, тем лучше. И уже одно это произвело на меня неприятное впечатление.

А тут еще для начала они занялись забавой, которую назвали «игрой в льдинку», когда кусочек льда должен путешествовать изо рта в рот с помощью поцелуев вместе с талой водой и слюной. Я тогда чуть ли не обрадовалась моей болезни, поскольку, сославшись на нее, смогла избежать этого сомнительного удовольствия.

– Но рак ведь не заразен, – сказала Моа.

Я знала, что она изучала естественные науки, поэтому сначала приняла это за шутку. Но когда выяснилось, что она говорила всерьез, мне пришлось объяснять, что это как раз они представляли опасность для меня.

Я встретилась там и с Саитом, но не смогла разговаривать с ним спокойно, поскольку мне сразу вспомнились снимки, которые он присылал Тильде летом. И вообще я очень скоро пожалела, что решила их увидеть.

Странно было присутствовать на вечеринке трезвой. Перед приходом туда я даже подумывала расслабиться вместе со всеми. В первый и последний раз. Немного уподобиться Тильде. Но стоило мне оказаться с ними, и эта мысль сразу вылетела у меня из головы. Казалось, сам воздух там был пронизан усталостью. И по настроению все мероприятие отчасти напоминало сверхурочную работу. По-моему, никто другой не замечал этого. Они явно винили самих себя в том, что веселье не наступало. Поэтому пили больше. Орали громче. Бурно обсуждали послезавтрашний финал, болтали о том, кто пойдет к кому на вечеринку его смотреть. А когда Аманда обиделась, что они даже не упоминали женский футбол, Хампус с презрением заявил, что она начала разговаривать, как Элин.

Я попыталась завести речь о Тильде, но никто не смог сказать ничего нового. А потом Хампус отвел меня в сторону и заявил:

– Да какая разница, кто ее убил? Ей ведь все равно скоро пришлось бы умереть.

А когда я спросила его, не нужно ли тогда просто убивать людей с таким болезнями, как у меня, раз уж мы все равно стояли на пороге смерти, он просто предложил мне заткнуться. Они собрались веселиться, а не говорить о Тильде или жертвах рака.

Когда я уходила оттуда, ожил телефон Джудетт (который я взяла с собой на всякий случай). Номер не высветился, но я сразу знала, что звонил человек, снабжавший Тильду наркотиками. Представившись Сарой (это мое второе имя, так звали мою маму), я рассказала ему о своей болезни и попросила о помощи.

Он никак не назвал себя. Явно параноик, как я и думала. Когда он спросил, кто дал мне его номер, мне пришлось сослаться на Тильду.

Тем самым я, конечно, рисковала, поскольку это могло отпугнуть его. Но я знала и то, что он не будет встречаться с кем попало.

Он сказал мне приходить одной. И я обещала сделать это завтра.

Я так нервничаю, что тело словно наэлектризованное. И мне явно не удастся заснуть в эту ночь.

Но слова Хампуса еще больше убедили меня в моей правоте. Я должна выяснить, что случилось с Тильдой.

СИМОН

ОСТАЛОСЬ 1 НЕДЕЛЯ И 5 ДНЕЙ

Я в замешательстве смотрю на присланное Люсиндой сообщение:

«Рингвеген, 4. Табличка „Магнуссон“ на двери».

На часах почти двенадцать. Я все утро ждал ее звонка. Телефон начинает вибрировать у меня в руке, и я закрываю дверь в свою комнату.

– Не сердись, – говорит она. – Или сердись, но выслушай меня сначала. Я перед его домом.

Я подхожу к окну. До улицы Рингвеген всего несколько километров, она проходит по краю старых рабочих кварталов.

– Почему? – спрашиваю я.

– Ты же знаешь ответ. Он не встретится со мной, если я приду не одна.

Я мгновенно бледнею. Она, скорее всего, приняла решение, еще когда мы разговаривали вчера вечером, и просто не захотела со мной спорить.

– Ты не можешь сделать это одна! – говорю я и слышу, как машинально повышаю голос.

– Так будет безопаснее для нас обоих. Ты сможешь все слышать. У меня теперь карманы получше.

Она пытается рассмеяться, словно удачной шутке.

– Ты услышишь, если что-то произойдет. У тебя есть адрес. И знакомая в полиции.

– Чем это поможет, если он, например, вытащит пистолет?

– А чем помогло бы твое присутствие в такой ситуации?

Мне нечего на это ответить. Но я не могу спокойно сидеть и слушать, когда она идет домой к тому, кто, скорее всего, убил Тильду.

– Подожди меня, – прошу я.

– Нет.

– Я сейчас приду.

Я иду в прихожую. Сую ноги в свои старые кроссовки «Адидас». Слышу, как мамы разговаривают на кухне. Что-то шипит на сковородке.

– Поступай, как хочешь, – говорит Люсинда. – Но ты не должен звонить в дверь. Это опасно для нас обоих.

Она права, даже если мне это не нравится. Люсинда все продумала, даже если ее план иначе чем идиотским не назовешь.

– Люсинда, – шепчу я, шаря в сумке Стины в поисках ключей от ее машины. – Ты сама говоришь, что он параноик. Неужели, по-твоему, он не заметит, чем ты занимаешься? Подумай, а вдруг ему захочется проверить твой телефон?

– Он этого не сделает.

– Откуда ты можешь знать?

Ко мне прибегает Бомбом. Рьяно пыхтит. С надеждой смотрит на поводок.

– Мне надо входить, – говорит Люсинда. – Я не хочу, что он видел, как я стою и разговариваю с кем-то.

Я слышу, как открывается дверь подъезда. Слышу, как шуршит телефон, когда она кладет его в карман. Звук застегивания молнии. Шум шагов эхом отдается на лестнице.

Эмма проходит мимо прихожей как раз в тот момент, когда я нахожу ключи от машины Стины. Она с любопытством смотрит на меня:

– Куда ты собрался?

– Мне надо разобраться с одним делом.

Она замечает ключи. Я таращусь на нее с мольбой во взгляде. Она, не говоря ни слова, продолжает путь в сторону кухни.

Я отталкиваю от себя в Бомбома, он обегает меня, легонько хватает зубами за руку.

Из телефона слышно, как Люсинда представляется, называясь Сарой.

– Манге, – отвечает низкий мужской голос.

Бомбом наклоняет голову набок. Смотрит вверх на меня так, что я вижу белки его глаз.

– Симон, – кричит Джудетт из кухни. – Ты куда-то уходишь?

– Что это? – спрашивает мужчина в телефоне.

Черт. Мои потные пальцы скользят по экрану мобильника.

– Ой, – слышу я голос Люсинды. – Я слушала подкаст по пути сюда.

– Симон? – кричит Джудетт снова.

Я нажимаю на перечеркнутый микрофон и отключаю его с моей стороны.

– Скоро приду, – отвечаю я, стараясь говорить нормальным голосом. – Мне надо помочь товарищу в одном деле.

– Кому? – кричит Стина.

– Люсинде! Я вернусь через час!

Я выбегаю из квартиры. Из-за шума моих шагов трудно понять, что происходит на другом конце линии. Я прижимаю телефон к уху с такой силой, словно пытаюсь вдавить его в череп. Из-за скрипа подъездной двери не могу разобрать, что говорит этот мужчина по имени Манге.

А потом я понимаю, что кое-что все-таки услышал: он назвал ее Люсиндой.

Ему известно, кто она.

Люсинда молчит. Я задерживаю дыхание на бегу. Достаю ключи от машины и нажимаю на кнопку. Мигают задние огни автомобиля Стины.

– Я думал, вашей дружбе пришел конец, – говорит Манге.

Я бросаюсь на водительское сиденье. Слышу, как Люсинда отвечает что-то, но не улавливаю суть.

– Что произошло, – говорит Манге.

Я запускаю мотор, подключаю мобильник к стереосистеме машины.

– Мы, пожалуй, могли бы снова стать друзьями, – говорит Люсинда.

Пока я выезжаю на дорогу, Манге что-то отвечает. Я увеличиваю громкость. Звуки из неизвестной мне комнаты, находящейся по адресу Рингвеген, 4, заполняют салон автомобиля.

– Но я действительно не лгала о том, для чего ты мне понадобился, – говорит Люсинда. – Ну, посмотри на меня.

– Разве твой отец не работает в больнице?

Мое сердце, кажется, вот-вот выскочит из груди.

4 га ты натворила, Люсинда? Как могла пойти туда одна?

– Откуда тебе это известно? – спрашивает она.

– Тильда много рассказывала о тебе, – отвечает Манге.

– Неужели?

– Почему я, по-твоему, сразу понял, с кем имею дело?

Я громко выругиваюсь, когда светофор передо мной переключается на красный. Мужчина с дочерью переходят улицу. Я сразу узнаю ее по сутулой спине. Молли поворачивается ко мне, и у меня перехватывает дыхание.

Нельзя сказать, что они похожи. Ни в коем случае. Но какое-то мгновение мне кажется, что я вижу перед собой Тильду, только более молодую.

– У них в больнице ужасно строго с лекарствами, – говорит Люсинда.

Молли быстро отводит взгляд в сторону, но я успеваю заметить страх в ее глазах. Она явно по-прежнему верит, что я убил Тильду. Светофор переключается на зеленый, и я нажимаю на газ, как только они поднимаются на тротуар. Молли поворачивается и смотрит вслед моему автомобилю, когда я проезжаю мимо.

– Конечно, – говорит мужчина на Рингвеген. – Сколько ты хочешь?

Интересно, он так же обычно спрашивал Тильду?

Неужели его не мучила совесть, когда он видел, как плохо она выглядела?

Неужели он не чувствовал себя виноватым, когда она умерла?

Чувствует ли он себя виновным в том, что убил ее?

Люсинда обдумывает ответ, и в квартире воцаряется тишина. Я слушаю, снова затаив дыхание.

– Я не знаю, – признается она в конце концов. – Я ничего не знаю о таких вещах. А сколько можно?

Кто-то встает. Шум шагов. Открывается дверь.

– Ты в курсе, как с этим обращаться? – спрашивает Манге.

– Не беспокойся, я могу посмотреть на Youtube.

– Нет, нет, я покажу.

Опять красный свет. Я решаю наплевать на него. Все равно на улице почти нет машин.

Летом я видел, как Тильда скручивала сигареты с марихуаной. Сейчас я слышу мужчину, научившего ее это делать. Пока я проскакиваю еще один перекресток, слышен слабый шорох бумаги: он облизывает ее край.

– Может, покурим вместе? В знак того, что мы теперь друзья?

– Охотно, – говорит Люсинда.

Манге смеется. Снова шуршание бумаги.

– Милая, – говорит он. – Я шучу. Я же вижу, что ты здесь не для этого. Тебе хочется знать, не я ли убил ее, не так ли?

Я сворачиваю на Рингвеген, чувствуя, как у меня внутри все холодеет.

В динамиках тишина.

Скажи хоть слово, Люсинда. Не молчи, тогда я буду знать, что с тобой все нормально.

– Несколько дней назад сюда заглядывала дамочка из полиции, – говорит Манге, в то время как я смотрю цифры на фасадах. – Она видела сообщения Тильды.

Тень кирпичного дома падает на асфальт. Несколько детей прыгают на скакалке на тротуаре.

Я прохожу строение номер 20. Слышу, как щелкает зажигалка. 18, 16…

Кто-то делает глубокую затяжку. 12, 10, 8…

– И что ты тогда сказал? – спрашивает Люсинда на удивление спокойным голосом. – Чем ты занимался в ту ночь?

А вот и дом номер четыре. Звук мотора автомобиля слышен из динамиков. Я останавливаюсь у края дороги, смотрю вверх на фасад и вижу открытое окно.

– Смешно, конечно, – говорит Манге. – Но у меня лучшее в мире алиби.

– И какое же тогда?

Собеседник Люсинды специально выдерживает паузу.

– Как раз та мадам из полиции забрала меня после матча. Я подрался на площади и просидел в участке всю ночь.

Он делает новую затяжку и смеется. И пусть вокруг ясный солнечный день, я снова оказываюсь под дождем на погруженной в темноту площади. Вижу, как на нее въезжает полицейский автобус. Как люди колотят по нему ладонями и возбужденно орут. Вижу Тильду, смотрящую на них стеклянными глазами. «Сегодня вечером случится что-то ужасное». Наружу вываливаются полицейские, их очень мало. Мария была одной из них. Наверное, она и есть та самая «дамочка из полиции»?

Но даже если Манге не убивал Тильду, он по-прежнему может представлять опасность. Я не спускаю взгляд с открытого окна.

Уходи оттуда, Люсинда. Хватит уже. Мы узнали все, что нам требовалось.

– Тильда шла на встречу с кем-то, – говорит она. – Ты знаешь, с кем именно?

– Нет. Но она ужасно нервничала, когда пришла сюда в начале вечера. И явно на кого-то злилась. – Его голос дрожит. Насколько я понимаю, он плачет. – Мы оттянулись немного здесь дома, а потом отправились в город вместе, – продолжает он. – Тогда мы впервые увиделись за пределами этой квартиры. Но она пошла к своим друзьям, а я встретил своих…

Он делает затяжку.

– Мы с ней обычно называли себя самыми немыслимыми друзьями в мире.

Значит, так все и было, вопреки всему. Дилер Тильды стал ее новым другом. «Другие сказали бы, что он недостаточно хорош для меня, но он слушает всегда, не навязывая свои суждения». Именно за этим окном сидела Тильда, когда она писал письмо Люсинде.

– Нас на самом деле очень мало что связывало, – говорит Манге.

– В отличие от нас, – бормочет Люсинда тихо. – Мы все делали вместе. И были очень близки. А потом расстались, исключительно из-за меня. Именно я должна была умереть, но это сделала… и я… я…

Снова всхлипывания. Теперь Люсинды.

– Я не знаю, как это выдержу, – шепчет она. – Ты должен помочь мне.

Тишина.

– Я не знаю, кто убил ее, – говорит Манге.

– Но тебе же известно, чем она занималась летом. А я понятия не имею. Ты должен мне рассказать.

Теперь я тоже плачу. Мы вместе плачем по Тильде.

– Что ты хочешь знать? – спрашивает Манге хрипло.

Пауза, Люсинда размышляет.

Двое детей, до этого прыгавших со скакалкой, пробегают мимо моей машины.

– Как вы познакомились? – интересуется Люсинда.

Манге смеется. Мягче на этот раз.

– Все произошло случайно. Она соблазнила одного моего кореша в городе, но в итоге мы с ней проболтали вдвоем целый вечер. В результате у кореша испортилось настроение.

Я сниманию ремень безопасности. Он слишком давит. Мне трудно дышать.

– Как ты заставил ее начать? – спрашивает Люсинда.

– Начать?

– Употреблять наркотики.

На время воцаряется тишина.

– Она занималась этим задолго до того, как пришла сюда в первый раз.

Я сглатываю комок в горле. Знаю, что скоро не будет пути назад.

«И если мы встретимся снова, я расскажу тебе, что никогда не была пай-девочкой, как считали все, включая тебя и Симона».

– Ты не должна винить в этом меня, – говорит Манге.

Тишина.

– А кого тогда? – спрашивает Люсинда.

ИМЯ: ЛЮСИНДА

TELLUS № 0 392 811 002

ПОСЛАНИЕ: 0038

Я пишу это на моем телефоне. Руки дрожат, все тело вибрирует. Испаряются последние остатки адреналина. Я встречалась с дилером Тильды. Одна.

Едва перешагнув порог его квартиры, я уже знала, что он был ее новым другом. Ведь перед окном стоял телескоп. А на диване лежала карта Луны.

До визита я его боялась. Ненавидела из-за наркотиков, к которым он приучил Тильду. Но сейчас я могу понять, почему она любила его. И почему смогла довериться ему. Ведь, наверное, нет более надежных людей, чем параноики? Согласно слухам, Тильда расплачивалась за дурь сексом, но, по-моему, они просто были друзьями. И он тоже скорбит по ней.

Вдобавок, когда они познакомились в начале лета, она уже употребляла наркотики. От погибели никуда не спрячешься, но они в любом случае помогали Тильде избавляться от страха и, как нам теперь известно, появились в ее жизни гораздо раньше.

В девятом классе весной она обеспокоилась тем, что плавание влияет на ее оценки. А поскольку к тому времени мечта стать врачом уже начала перевешивать ее желание достичь больших успехов в спорте, она принялась искать решение неожиданно возникшей проблемы.

Насколько я помню, мне она тогда ничего не сказала, а только пожаловалась на проблемы в школе. Но я решила, что она просто избалована тем, что у нее никогда не возникало необходимости зубрить всерьез. Но в девятом классе даже ей уже не хватало усвоенного на уроках.

Однако она поделилась с Томми планами снизить уровень своих амбиций в плавании. И он, скорее всего, запаниковал. Ведь Тильда была его звездой. Его творением. И если бы ей удалось стать известной пловчихой, это значительно повысило бы его авторитет как тренера и позволило подняться на новую ступеньку в карьере.

Однако Тильда вот-вот могла выскользнуть из его рук. И поэтому Томми предложил ей свою «помощь».

На мой взгляд, ему даже не стоило особого труда убедить Тильду, что она сможет получить все и достичь всех своих целей, если будет слушать его. Он пообещал ей посодействовать в улучшении концентрации и восстановлении сил после тренировок, и она, конечно, согласилась.

Говорят, зависимость всегда возникает исключительно по вине самого наркомана. Но именно Томми подсадил Тильду на амфетамин, пусть даже в качестве препарата от синдрома дефицита внимания и гиперактивности. Он знал врача, который мог поставить ей нужный диагноз при обследовании и выписать рецепт. Проблема состояла в том, что данное «лекарство» могли выявить при допинг-тестах. Но ее решили с помощью соответствующего ходатайства в федерацию плавания. А поскольку Тильда была еще несовершеннолетней, он уговорил ее мать подписать его.

То есть она все знала.

Та самая Каролин, которая всегда твердила, что нельзя растрачивать талант впустую. И надо стараться на пределе возможностей. В ее понимании она, наверное, оказала Тильде услугу. И даже подстраховалась на всякий случай, взяв с нее обещание принимать таблетки только перед важными контрольными и в других «экстренных ситуациях». Но это уже ничего не могло изменить, поскольку Тильде явно понравилось их пить.

В гимназии требования к успеваемости особенно повысились. И с пилюлями все получалось гораздо проще, они помогали ей быть идеальной ученицей, идеальной подругой, идеальной дочерью, но постепенно разрушали изнутри.

И Томми точно знал, как много принимала Тильда. Именно он ведь заботился о постоянном обновлении ее рецептов. Но знала ли Каролин? Может, как раз поэтому она хотела услышать подтверждения и от меня, и от Симона, что была хорошей и любимой матерью?

Или до нее на самом деле так и не дошло, что Тильда стала зависимой от таблеток, которые она сама и помогла ей достать? Неужели она даже не поняла связь, когда узнала, что Тильда употребляла наркотики все лето? Хотя у нас, людей, порой ужасно хорошо получается закрывать глаза на то, что мы не хотим видеть. Взять, например, меня. Я сама не замечала, как Каролин давила на Тильду, и все из-за своих детских мечтаний о такой матери, как она. Столь же интересующейся моей жизнью и старающейся принимать в ней активное участие.

В такой ситуации остается только догадываться, как сильно Тильде не понравилось, когда Томми и Каролин в итоге стали любовниками. И, выходит, не зря она написала ему: «Если то, что я делаю, неправильно, то это ТВОЯ ВИНА».

А когда я сейчас узнала всю предысторию, мне ужасно захотелось поговорить с Каролин, если она действительно живет в отрицании. Поведать ей, как далеко человек, с которым она спит, был готов зайти, как он использовал ее дочь. Однако, обсудив все с Симоном, я решила не делать этого исключительно ради самой Каролин.

Осталось только двенадцать дней, и в противном случае ей пришлось бы провести их в полном одиночестве.

И даже если бы она не смогла порвать с Томми, то ненавидела бы себя за это.

А ее жизнь и так непроста.

Но это вовсе не означает, что мы кого-то из них прощаем. Однако приходится признать, что я не знала, сколько ненависти Тильда прятала внутри себя.

Что же касается дилера, он не мог ее убить. В ту ночь полиция задержала его после беспорядков в городе. Симон сейчас в полицейском участке пытается проверить, не солгал ли он. Но я и без этого верю ему. Мне, пожалуй, не следует говорить тебе, что он «наркоторговец с золотым сердцем», но так все и есть, сколь бы иронично это ни звучало. Он единственный во всей истории не использовал Тильду в личных целях.

Я не знаю, напишу ли здесь еще что-то. Пока мне нечего добавить.

СИМОН

Кроме меня и Марии, в полицейском участке никого нет. За стеклянными перегородками, куда люди еще недавно приходили со своим проблемами, пусто и темно. Автомат с номерными талонами выключен. Никто больше не приносит сюда свои заявления на новый паспорт. Никого не интересуют брошюры о том, как соседский дозор помогает бороться с преступностью.

Мы сидим на скамейке у самого входа и пьем простой полицейский черный кофе. На Марии униформа. С близкого расстояния я чувствую слабый запах ее духов, тот самый, который мое обоняние однажды уловило в квартире Джудетт.

– Я не хочу знать, почему ты спрашиваешь, – говорит она. – Но да, он находился среди тех, кого мы забрали в автобусе.

– И он провел здесь всю ночь?

Мне просто нужно подтверждение.

– Да, – говорит Мария. – Мы дали им проспаться и отпустили на следующий день. – Она наклоняется вперед, ставя локти на колени, и еле заметно качает головой. – Это единственное, чем я сейчас занимаюсь. Выполняю функции няньки.

Она выглядит такой же уставшей, каким я чувствую себя.

У нас не осталось никаких версий, требующих проверки. Я никогда не узнаю, как умерла Тильда. Но мне очень тяжело осознавать, что я ничего не понял, пока она была еще жива. Я ведь считал, что она познакомилась с наркотиками, только узнав о Фоксуорт. Чтобы «провести остаток дней на всю катушку». На самом же деле после новости о комете она просто перестала их скрывать.

Тильда принимала наркотики задолго до нашего с ней знакомства. А я ничего не замечал.

А ведь мы провели массу ночей вместе, лежали, прижавшись друг к другу, так, что ее сердце билось у моей груди. И я видел, что она не могла заснуть. Но списывал все на ее волнение.

«Лицемеры».

Пожалуй, она имела в виду Каролин и Томми, когда говорила это. Но ту ночь они провели вместе. И сколь бы плохо мы к ним ни относились, они ее не убивали.

«Я не могу больше находиться дома. Не выдерживаю».

Сейчас мне известно, что она имела в виду.

«Мне пригодилась бы твоя помощь», – написала она в письме Люсинде.

Та ведь была единственной, кто мог ее понять. Она прекрасно представляла, что значило жертвовать всем ради плавания, знала Томми, практически выросла вместе Тильдой.

Если бы они поговорили, помогло бы это? Изменило бы что-то?

Ничего путного не приходит мне в голову.

Тильда оказалась одна среди хаоса, она была хаосом, во власти гнева и печали. Скорее всего, она увидела что-то, не предназначенное для посторонних глаз, разозлила кого-то нечаянно словом или взглядом. Кто угодно мог убить ее. И мы никогда не узнаем его имя. Было глупо с нашей стороны даже пытаться.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает Мария.

Я поднимаю на нее взгляд. В голове все как в тумане, словно сразу после пробуждения от сна.

– Не знаю, – признаюсь я.

Я смотрю на ее коротко подстриженные волосы, аккуратно обрезанные ногти, до блеска начищенную обувь. Униформа сидит на ней идеально.

– Почему ты это делаешь? – спрашиваю я. – Сидишь здесь в роли няньки, я имею в виду. Зачем ты приходишь сюда?

Она улыбается:

– Об этом каждый может себя спросить.

Мне становится интересно, продолжала бы она ходить на работу, если бы Джудетт выбрала ее, а не Стину.

И насколько тяжело далось Джудетт принятое решение.

– Спасибо, что пыталась помочь мне, – говорю я.

– Благодари лучше свою знакомую. Она меня убедила.

– Ты думала, что я убил Тильду, не так ли?

Мария делает глоток кофе:

– Я надеялась, что ошибалась.

– Из-за Джудетт?

Мария косится на меня.

– Да, – отвечает она. – Помимо прочего.

Своей немногословностью она сродни Джудетт. Они более похожи друг на друга, чем мои мамы.

– У тебя не осталось никаких других непроверенных версий? – спрашиваю я.

– И у тебя тоже, надеюсь?

Я качаю головой.

– Хорошо, – говорит Мария, и я понимаю, что она мне нравится.

– Что произошло бы, если бы ты нашла убийцу? – интересуюсь я.

Она размышляет какое-то время.

– Я не знаю. Осталось меньше двух недель. Кто бы это ни сделал, у него тоже есть близкие. Это разрушило бы их жизнь. – Она тяжело вздыхает. – Будем надеяться, что того, кто это сделал, мучают угрызения совести. Другого наказания в нашей ситуации, пожалуй, не существует.

Мы одновременно поднимаемся со скамейки. Она протягивает мне свою руку, я пожимаю ее. Это выглядит излишне официальным, учитывая как много у нас общего.

Не будь Фоксуорт, Джудетт, наверно, была бы сейчас частью моей новой жизни. Некой бонусной мамой, которая принимала бы участие в наших обедах, отпусках и прогулках с Бомбомом.

– Береги себя, Симон, – говорит она.

– Ты тоже.

– Привет Джудетт.

Я обещаю ей передать его.

Выйдя на улицу и подойдя к машине, я вижу, что Люсинда спит на пассажирском сиденье, и осторожно закрываю за собой дверь. Завожу мотор. Она наморщивает лоб, но не просыпается. В ее руке телефон. Наверное, она писала в TellUs.

Люсинда выглядит гораздо моложе, когда не видно ее глаз. Теплый свет вечернего солнца смягчает черты ее лица.

До ее квартала я еду как можно осторожнее. Специально проезжаю мимо дома Тильды и вижу, что автомобиль Томми стоит рядом. Я сворачиваю на улицу Люсинды. Останавливаюсь немного в стороне, там, где ее отец не сможет нас увидеть. И кладу руку на плечо Люсинды. Она растерянно смотрит на меня. Оглядывается.

– Ой. Я заснула, – говорит она.

Наши взгляды встречаются.

– Что она сказала? Манге был там?

– Да.

Она отклоняется на подголовник.

– Что нам теперь делать? – спрашивает она, но не ждет ответа: мы оба знаем, что нечего.

Неужели она тоже исчезнет из моей жизни, как только выйдет из машины?

Пожалуй, нас связывала только Тильда. А теперь все закончилось. Осталось ждать конца.

Люсинда открывает дверь машины.

– Ты… – начинаю я.

– Извини, – перебивает меня Люсинда. – Я не могу больше говорить.

СИМОН

ОСТАЛОСЬ 1 НЕДЕЛЯ И 4 ДНЯ

Финал чемпионата Швеции. Пятьдесят тысяч человек заполнили «Френдс арену» в Стокгольме. Премьер-министр произнесла речь. Среди публики масса знаменитостей. Королева помахала рукой с одной из трибун. Время от времени у комментаторов от волнения перехватывает дыхание. Три человека пробежали голыми по полю.

Джудетт сидит рядом со мной. Эмма лежит на другом диване, вытянувшись во весь рост. Но все мои мысли совсем о другом, я полностью погружен в себя. Ничего не вижу и не слышу, точно как в то майское утро, когда мы узнали страшную новость. Моя семья видит мое состояние, но я не могу рассказать им, что мы искали убийцу Тильды и сдались.

На экране забивают гол, и толпа в телевизоре ревет. Мы слышим те же звуки из соседних квартир, они вырываются из открытых окон с противоположной стороны улицы. Бомбом поднимает голову. Скулит обеспокоенно.

– Это и есть опиум для народа, – говорит Стина, стоя в дверном проеме кухни.

– Что? – спрашиваю я.

– Ничего.

Она возвращается к своему компьютеру. Я слышу сдавленный стон, потом ее пальцы начинают барабанить по клавиатуре.

Сирены за окном. Мне становится интересно, слышит ли их Люсинда. Может, она тоже сидит как на иголках? Даже если матч не показывают на больших экранах, вечером в городе все равно будет хаос. Кто знает, скорее всего, опять пострадает масса народу. Возможно, появятся новые Тильды.

Я поднимаюсь с дивана. Бомбом таращится на меня с пола. Провожает взглядом, когда я иду к себе в комнату.

Я сажусь на кровать. Закрываю глаза.

– Тильда? – говорю я и весь обращаюсь в слух.

Надо было спросить Стину, как я могу поговорить с ней. И услышать ее, если она ответит.

– Тильда? – говорю я снова. – Мы правда пытались найти того, кто тебя убил. Но не смогли.

Из квартиры под нами слышен пьяный смех.

Я заставляю себя сосредоточиться на Тильде. Пытаюсь увидеть ее перед собой. Наше первое свидание в кафе на Стургатан. Она в постели, только вырвалась из объятий сна. Пикник в парке с Юханнесом и Амандой.

Но я лишь смутно вижу ее черты. Словно уже забыл, как она выглядела.

– Люди думали, что я убил тебя. Я хотел, чтобы они поняли… мне нужно было их общество. Я боялся одиночества. Кому, как не тебе, понять меня? Но мне теперь на это наплевать. Они мне больше не нужны.

Слова, кажется, рождаются сами по себе, и, только закончив фразу, я понимаю смысл сказанного. Впервые эта мысль сформировалась в моей голове до конца.

Они мне больше не нужны.

И уже довольно давно.

– Ты сказала, что той Тильды, которая была со мной, наверно, никогда и не существовало. Но это не так. Ты ошибалась. Конечно, чего-то я о тебе не знал, но я хорошо представлял тебя как человека. И любил тоже. И делал это по-настоящему…

От криков сотрясаются стены. Пронизывают меня насквозь. Кажется, могут вывести из душевного равновесия.

Я делаю глубокий вдох.

– Но в одном ты была права. Как бы я ни любил тебя, я не мог думать ни о чем ином, кроме как вернуть тебя. По-моему, это было легче, чем думать о гибели. Так я мог надеяться на что-то… Как надеялся найти твоего убийцу.

На какое-то мгновение я ясно вижу ее. Она стоит у окна в своей комнате. Темные волосы блестят на солнце, приобретая медный оттенок.

– Осталось только полторы недели, – говорю я. – А я по-прежнему даже не представляю, как мне с этим разобраться.

Она оборачивается, смотрит на меня своими глазами, которые меняли цвет в зависимости от окружения. Как вода.

– Так что этим летом мы были похожи, – говорю я. – Моим наркотиком была ты, Тильда.

СИМОН

ОСТАЛОСЬ 1 НЕДЕЛЯ ИЗ ДНЯ

Мы с Эммой идем вниз по поросшему травой склону. Над озером висит туман. Холмы по другую сторону от него тоже закрыты белой пеленой. Водяные горки, подобно щупальцам, тянутся к небу, и, глядя на них, я начинаю думать о неземных существах.

Проснувшись, я толком не мог дышать. Кожа горела и туго обтягивала все тело, словно съежилась за ночь. Идея прогуляться принадлежала Эмме. Я же предложил ей отправиться сюда.

Люсинды нет на причале. Мне становится интересно, как она себя чувствует. Что делает.

Бомбом нетерпеливо натягивает поводок, и я отпускаю его, когда мы выходим на берег.

– Тебе лучше? – спрашивает Эмма.

– По-моему, да, – отвечаю я.

– Прекрасно.

Она поднимает палку и бросает ее. Бомбом устремляется за ней, и его широкий зад бешено виляет из стороны в сторону. Эмма смеется.

Я не знаю, так ли это на самом деле, но ее живот, кажется, вырос за последние дни.

Добравшись до палки, Бомбом резко тормозит о песок. Он берет ее зубами и поворачивается к нам в ожидании похвалы.

– Апорт! – кричит Эмма.

Бомбом выплевывает палку и нюхает ее. Обнаруживает другой запах в песке и идет по нему. Палка уже забыта.

– Ну, по крайней мере, он ее нашел, – говорит Эмма.

Мы медленно идем по прогулочной тропе. Время от времени Эмма останавливается, кладет руку на бедро.

– Как ты сама себя чувствуешь? – спрашиваю я.

– Как будто мне восемьдесят лет, – отвечает она.

У Эммы симфизиопатия, это слово я узнал сегодня. Ее тело готовит путь для ребенка. Хрящи размягчаются. Кости таза смещаются.

– Но это ведь сущая ерунда по сравнению с тем, что мне потом надо будет выдавить из себя целого человека, – говорит она.

Несколько ворон каркают среди деревьев. Улицы, по которым мы добирались сюда, были завалены мусором. Разбитыми бутылками, стеклами от разбитых окон и витрин. Нам попадались большие компании, еще пьяные после вчерашнего матча. Но здесь, у озера, все как обычно.

Мне любопытно, работал ли отец Люсинды в отделении «Скорой помощи» минувшей ночью. В новостях рассказывали об алкогольных отравлениях, увечьях, убийствах, изнасилованиях, драках. На фотографиях улицы Стокгольма выглядели как в фильме о зомби-апокалипсисе. Но сейчас с футболом покончено навсегда.

– Странно думать о себе самой как о родителе, – говорит Эмма. – Чему я смогу научить другого человека?

Очередная волна паники обрушивается на меня, кажется, земля уходит из-под ног. Я спотыкаюсь. Но Эмма ничего не замечает.

– Я спросила маму, чувствовала она себя готовой к своему новому положению, когда ждала меня, – продолжает Эмма. – Поскольку я не ощущаю ничего подобного…

Я смотрю вниз на ноги, стараюсь не споткнуться снова.

– Она сказала, что до сих пор не чувствует себя по-настоящему взрослой. Порой ей кажется, словно она просто играет.

Я расстегиваю молнию куртки спортивного костюма. Смотрю вдаль над озером. Пытаюсь сфокусироваться на завесе тумана, которая парит над водой.

– Было приятно это слышать, – говорит Эмма.

Воздух вокруг озера на удивление теплый и сырой. Чувствуется недостаток кислорода. Может, комета так влияет на него?

Нет. Фоксуорт по-прежнему довольно далеко. Только когда она войдет в атмосферу Земли, воздух начнет нагреваться. И тогда счет пойдет на минуты. Но не сейчас. Осталось больше недели.

Дыши.

– Я ужасно боюсь, что мне будет больно. Но когда я пытаюсь заикнуться об этом Мике, он ничего не понимает. По его словам, все пройдет замечательно, но ему легко говорить. Не он же будет рожать…

Такое чувство, как будто я вдыхаю один и тот же воздух снова и снова. Словно его уже использовали не раз.

– Я знаю, что это звучит, как будто я ною. Но мне хочется побыстрее стать мамой. И было бы гораздо легче, если он приехал домой, в конце концов. Чтобы все произошло при нем.

– Я понимаю, – говорю я и спотыкаюсь снова.

Надо постараться не упасть.

Эмма останавливается и поворачивается ко мне. Я тоже замираю на месте.

Мне нужно убраться отсюда. Попытаться сбежать от себя самого. Но мне некуда податься.

Бомбом подбегает и встает рядом с нами. Прислоняется к моей ноге. Хочет, чтобы его почесали. Его шерсть очень теплая.

– Симон, я знаю, что ты всегда будешь участвовать в жизни малыша. Из тебя выйдет отличный дядя. И именно поэтому я хочу спросить…

Эмма смотрит на меня, и я не понимаю, почему она не замечает, что я вот-вот умру. Черные точки пляшут перед глазами.

– Нет ли у тебя желания стать крестным отцом? – спрашивает она.

Я вздрагиваю. Теряю равновесие и, пытаясь устоять, шагаю в сторону от Бомбома. Жадно хватаю ртом воздух, чтобы черные точки рассеялись.

– С тобой все нормально? – спрашивает Эмма.

Мое терпение лопается. И мне уже наплевать на просьбы мам.

– Нормально ли все со мной? – говорю я. – Ты же знаешь, что комета упадет через десять дней, правильно?

Эмма смотрит на меня вопросительно:

– Само собой.

– Ты не станешь мамой. Ты ведь должна это понимать? Я не буду крестным отцом. А Мике не станет папой.

Эмма только таращится на меня, словно я сумасшедший.

– Тебе незачем беспокоиться о родах, – продолжаю я. – Этого не случится, что бы твое тело тебе сейчас ни говорило. И если ты прекратишь притворяться, то Мике, наверно, вернется домой. Я бы тоже на его месте не выдержал.

Мне становится легче дышать.

Словно камень с плеч упал, но тем самым я сделал сестре только хуже.

И на меня сразу наваливаются угрызения совести.

– Извини, – бормочу я. – Извини, я не хотел.

Бомбом лижет мою руку.

Эмма подходит ко мне. Обнимает.

– Я не могу перестать строить планы из-за какой-то чертовой кометы, – говорит она. – Ты же понимаешь?

– Нет, я не понимаю.

– Мы ведь не можем просто перестать жить, – говорит Эмма. – Мы же еще не умерли.

Мы стоим так какое-то время. Вороны снова каркают у нас над головами.

СИМОН

ОСТАЛОСЬ 1 НЕДЕЛЯ И 2 ДНЯ

Я вхожу в пахнущую стиральным порошком общественную прачечную. Люминесцентная лампа загорается с характерным потрескиванием. Я кладу синий потертый пакет с эмблемой ИКЕА на одну из скамеек и начинаю сортировать белье при бледном свете. Размышляю, что мне сказать, когда я позвоню, если я, конечно, это сделаю.

Потолок низкий. И кажется, вес всего дома давит на меня. Этажи, которые скоро превратятся в раскаленную пыль.

Я принял решение. Мне надо взглянуть на случившееся со стороны. Я должен уехать. Не только из дома, но и из города тоже. И мне необходимо еще раз увидеться с Юханнесом. Та встреча у меня поздно вечером, когда я сидел на краю моей кровати, не должна стать нашей последней.

Послезавтра в Стокгольм уходит поезд, и я смогу вернуться домой на следующий день. На всю поездку мне нужны только сутки. И я не собираюсь спрашивать разрешения у мам. Они никогда не позволили бы мне уехать. Но я не хочу, чтобы они беспокоились напрасно. Меня и так мучит совесть после того, что я вчера сказал Эмме.

Я закидываю белье в две стиральные машины, насыпаю порошок. Внезапно понимаю, что, скорее всего, стираю в последний раз. У меня будет столько чистого нижнего белья, что его хватит до конца моей жизни.

Запустив машины, я сажусь на скамейку и достаю свой телефон. Мне не хочется, чтобы муж моей сестры был столь же одинок, как и я. Но имею ли я право разговаривать с ним на такую тему?

Я набираю номер и звоню. Он отвечает на первом сигнале.

– Алло? Что-то случилось с Эммой? – спрашивает Мике.

– Нет, ничего страшного. Но я хочу о ней поговорить. – Мой голос эхом отражается от стен холодной прачечной. – Тебе надо приехать домой. Я проверил. Будет еще один поезд из Лулео.

Ни звука в ответ. Я опускаю мобильник, смотрю, как секунды бегут на экране.

– Алло? – говорю я.

В обеих стиральных машинах барабаны почти одновременно резко набирают скорость.

– Мне кажется, что ты не понимаешь, – бормочет Мике.

– Что я не понимаю?

– Ты молод, Симон. Ты не знаешь, как это бывает.

Одна из машин шумит, наполняясь водой. Я увеличиваю громкость телефона.

– Конечно, – говорю я. – Я моложе, чем ты. Но нам осталось жить одинаково недолго.

– Я не это имею в виду. В твоем возрасте я тоже думал, что в жизни все просто. Но в ней хватает и других цветов и оттенков, помимо белого и черного.

– Пожалуй, порой это так.

– Все слишком сложно. Ты не представляешь, как долго я боролся за то, что мы имели. У нас всегда была ясность во всем… план на целую жизнь. А потом он просто исчез.

– То же самое произошло со всеми.

– Но Эмма… когда она говорит так, словно все по-прежнему идет своим чередом… я не могу. Это выше моих сил. – Его говор изменился за недели пребывания на севере. – Я не могу, Симон. Я понимаю, что ты злишься, но я не могу. Я люблю Эмму, но это слишком тяжело.

– Слишком тяжело? Тильду убили, и люди обвиняли в этом меня. Вот что по-настоящему тяжело.

Мике кашляет.

– Весь мир превратился в одну большую кучу дерьма, – продолжаю я. – И я знаю, что свернул бы горы, лишь бы в оставшееся нам время быть с кем-то, кто меня любит. С кем-то, кому я нужен и кто…

– Я не могу, понятно?

Судя по голосу, его раздражает это самобичевание. Мне становится противно.

Я таращусь на крышки стиральных машин. Вижу, как одежда вращается за стеклом среди пены.

– Эмма заслуживает большего. Я думал так о вас обоих. Но явно ошибался, – говорю я и кладу трубку.

ИМЯ: ЛЮСИНДА

TELLUS № 0 392 811 002

ПОСЛАНИЕ: 0039

С моим телом творилась какая-то чертовщина. Меня лихорадило, болели кости. Я даже испугалась, что окажусь в обезлюдевшей больнице и что мне придется провести мою последнюю неделю там. И я боялась не только за себя. Мне не хотелось, чтобы папа с Мирандой ходили туда меня навещать.

Но все прошло. Я чувствую себя лучше. Моему телу осталось выдержать чуть больше недели.

Я ничего не могла писать и даже не отвечала на послания Симона. О чем нам говорить? О нашей совместной неудаче? Он пишет, что поедет послезавтра в Стокгольм навестить своего лучшего друга Юханнеса. То есть у него, по крайней мере, есть чем заняться в оставшееся время.

Если же говорить о моей персоне, пожалуй, мне следовало бы принять как должное, что нам не удастся выяснить, кто убил Тильду, и что мы старались напрасно. Но, по-моему, я не смогу согласиться с этим, даже если захочу. Мозг не позволит мне. Он просто зациклился на обратном. Отчаянно пытается найти новые пути.

СИМОН

ОСТАЛОСЬ 1 НЕДЕЛЯ И 1 ДЕНЬ

Я иду мимо железнодорожной станции. Вверх по Гамла кварнгатан. Смотрю на электрический шкаф, к которому Тильда прислонилась, когда мы разговаривали в последний раз.

Я останавливаюсь. Кладу руку на холодный металл.

«Все рвутся рассказать мне, что я должна делать. Малышке Тильде, которая может быть умницей, если только захочет».

Здесь мы стояли, когда остальные пытались затащить нас на вечеринку к Али.

Я только что побывал у него дома. Он и Моа сидели с опущенными жалюзи и играли в «Скайрим». Оба бледные и со впалыми глазами, они напоминали подземных существ, проводящих всю жизнь в темноте. В комнате было полно всякого мусора и грязных тарелок. Дверь мне открыл отец Али и попросил меня попытаться уговорить их выйти на улицу хоть ненадолго. Но толку от меня не было. Но я не за этим и приходил туда.

Я попрощался с Али. Сказал, что понимаю, почему он не захотел больше общаться со мной. Все из-за страха потерять наших друзей, когда гибель была так близко. Он струсил, но, пожалуй, в аналогичной ситуации я вел бы себя точно так же.

И я попросил его о последней услуге: сказать мамам, что завтра я буду у него. Якобы мы решили провести прощальную вечеринку всей компанией. Я думаю, они не станут возражать. Потом я собираюсь оставаться дома. Вместе с ними ждать конца.

Я перехожу Стургатан. Здесь не осталось ни одной целой витрины. Кто-то написал баллончиком «GOODBYE CRUEL WORLD»[7] пылающими буквами над тротуаром. В центре ужасно пусто. Я не увидел ни одного человека, пока шел от квартиры Али. Судя по разговорам, то же самое происходит по всей стране. Прилично разрядившись с помощью финала, люди опять вернулись к себе.

Я возвращаюсь домой в сумерках, вдоль дороги зажигаются окна.

Я вхожу в расположенный около нашего дома парк, и мой телефон вибрирует. Вижу имя Люсинды на экране, и у меня все начинает трепетать внутри. Это ощущение застает меня врасплох. Я знал, что скучаю по ней, но не понимал, насколько сильно.

– Извини, что не ответила на твои сообщения, – говорит она.

– Как ты себя чувствуешь?

– Отвратительно. Но сейчас получше.

– Уверена?

– Да.

Я окидываю взглядом парк, где прогуливался с Эрикой меньше двух недель назад. Мне тогда ужасно полегчало оттого, что кто-то верил мне, пусть даже это была тетка Тильды. Юханнес тогда уехал в Стокгольм, и я не надеялся увидеться с ним снова. И мы с Люсиндой поругались у озера. Я не смог пойти на похороны Тильды. И чувствовал себя очень одиноко. И хотя мы с тех пор значительно приблизились к концу, моя жизнь стала гораздо лучше.

Здесь прибавилось мусора. Трава подросла. Кто-то бросил два велосипеда в фонтан. Я сажусь на его бетонный край. Ковыряю смятую пачку сигарет носком ноги.

– Знаешь, о чем я подумала? – говорит Люсинда.

– Понятия не имею.

– Тебе видно луну?

Я смотрю вверх. Обыскиваю взглядом розовое и фиолетовое небо между домами.

– Да, – отвечаю я.

Луна сейчас полная. Еще бледная и как бы прозрачная. Напоминает призрака самой себя.

Я смотрю на ее белый диск. На темные пятна, которые люди когда-то считали водными массами. Морем Спокойствия. Океаном Бурь. Луна испещрена кратерами от метеоритов. Молчаливый свидетель того, насколько опасен космос. Говорили даже, что она возникла из остатков, когда Земля столкнулась с другой, большей по размерам планетой.

– Если Луна уцелеет, на ней останутся следы людей, побывавших там, – говорит Люсинда.

Дрожь пробегает у меня по телу.

– Да, – соглашаюсь я. – Единственные во всей Вселенной.

– Вот какие у меня мысли.

– До Фоксуорт я думал о небе просто как о небе, – говорю я. – Но фактически ведь там, наверху, космос. Мы находимся в космосе.

Люсинда смеется.

– У меня голова идет кругом, – говорит она.

– У меня тоже.

Мы сидим молча.

Я смотрю на желтые листья, упавшие на землю. Признаки осени, которая так и не наступит.

– Послушай, – говорит Люсинда.

– Да?

– Я подумала попросить тебя об одном деле, но ты должен пообещать сказать «нет», если не захочешь. Только пообещай. Я не обижусь.

– Я обещаю.

Она делает глубокий вдох, словно собираясь нырнуть в воду:

– Можно я поеду с тобой в Стокгольм?

Я снова испытываю тот же трепет:

– А ты сможешь?

– Иначе не спрашивала бы.

– Да, – отвечаю я. – Пожалуйста.

– Ты уверен? По-твоему, Юханнес не будет против? Я ведь никогда с ним не встречалась.

– Вы понравитесь друг другу, – говорю я.

– Мне очень нужно уехать.

Такое ощущение, словно она пытается убедить сама себя.

– Поехали, – говорю я, и мне наплевать, что мой голос звучит слишком рьяно.

– Я проверяла. На поезд еще остались места.

– Забронируй одно тогда. Что ты скажешь папе?

– Я думала попросить Аманду устроить мне алиби. Это кажется немного неправильным, потому что я не могу сказать ей, что буду встречаться с Юханнесом. Но мне не к кому больше обратиться.

– Понимаю.

– Не говори никому, что я поеду с тобой. Мне не хочется, чтобы она это узнала.

Я улыбаюсь:

– А кому вообще я могу сказать?

Люсинда снова смеется:

– Мы ведь просто невероятно популярны.

ИМЯ: ЛЮСИНДА

TELLUS № 0 392 811 002

ПОСЛАНИЕ: 0040

Я устроила все так, что поеду завтра в Стокгольм с Симоном. Папа ни о чем не догадывается.

Я сама не понимаю, чем занимаюсь. Почему мне не хочется остаться дома с ним и с Мирандой? Утром будет ровно неделя.

Но одна мысль никак не выходит у меня из головы. Если есть хоть крошечный шанс найти ответ на интересующий нас вопрос, я должна его использовать.

Слишком многие лгут сейчас. Даже Симону. (Особенно ему.)

Сегодня чувствую себя бодрее. Все должно пройти хорошо.

СИМОН

ОСТАЛАСЬ 1 НЕДЕЛЯ

Для сентября день выдался необычно теплым. Солнце заливает своим светом мир, проносящийся за окном вагона. Леса, район вил, снова леса. Вдалеке блестит поверхность озера. Сады, кажется, не такие ухоженные, как раньше, но этого я толком не успеваю увидеть. Машинист несколько раз останавливал поезд, чтобы выйти и перевести стрелку, но сейчас мы уже больше часа едем непрерывно.

Внутри царит зловоние. Мешки с мусором переполнены. Все туалеты забиты. Из-за пролитого лимонада мои подошвы прилипают к полу, когда я ерзаю на сиденье. Рядом кто-то недавно курил.

За всю поездку нам не повстречался ни один поезд. В вагоне на удивление мало народа. В противоположном конце громко кричит младенец. Ему будто не надо дышать между воплями. Я смотрю в его сторону и сразу же встречаюсь взглядами с его родителями. Они улыбаются устало и как бы извиняясь.

Люсинда сидит напротив меня. Пишет в TellUs. Я обещал сказать, если ее настоящие волосы будут выглядывать из-под парика, но она время от времени трогает лоб. Я вижу ее прозрачное отражение в окне.

Ребенок продолжает кричать.

– Когда смотришь наружу, создается впечатление, словно там все как обычно, – говорю я.

Я вижу в отражении, как Люсинда поднимает взгляд от телефона.

– От этого просто дуреешь, – говорит она. – Наша судьба не укладывается в голове, когда вокруг все идет по-прежнему.

Мы смотрим в окно. Ели растут вдоль железнодорожного полотна так плотно, что кажутся сплошной стеной. Спустя некоторое время я замечаю в стекле, как Люсинда косится на меня. Она проводит пальцами по парику, кладет волосы на плечо.

– Раньше было то же самое, – говорю я и поворачиваюсь к ней.

– Раньше?

– С экологическим кризисом. Он тоже не бросался в глаза. Не у нас, по крайней мере. То есть мы читали о том, что площадь пустынь расширяется, видели фотографии белых медведей на крошечных льдинах. Но большинство этого якобы не замечало.

– Люди просто не хотели понимать происходящее, – говорит Люсинда. – Хватало других, более приятных тем для размышления.

Какое-то время мы молчим.

– Меня это злило постоянно, – говорит она.

– Меня тоже.

– Я никогда не понимала, как люди могут быть столь дьявольски умными и одновременно тупыми и не видеть дальше своего носа. Мы же знали, что делали.

– Угу. Порой я думаю, что представители старшего поколения… как бы легко отделаются теперь. Их никогда не призовут к ответу за то, что они все загадили.

– Конечно. По-моему, худшим из всего было появление экологических беженцев. Куда им деваться? Ведь главные разрушители мира построили самые высокие стены.

– Я много думал о вечной мерзлоте, – говорю я. – О том, что она могла растаять, и это привело бы к высвобождению массы парниковых газов.

– Атомная война случилась бы раньше, – бормочет Люсинда и ухмыляется.

– Она в любом случае решила бы проблему перенаселения.

– А ты знал, что каждый четвертый день у нас становится на миллион жителей больше?

– Черт, – говорю я. – Выходит, наше население успеет увеличиться… почти на пару миллионов, прежде чем мы все умрем.

Мы смотрим друг на друга. Смеемся. И я не знаю почему.

– Интересно, чем все закончилось бы, – говорит Люсинда. – Если бы мы смогли жить дальше.

– По словам Стивена Хокинга, нам оставалось существовать пару сотен лет.

– Из-за искусственного интеллекта? – спрашивает Люсинда. – Машины нанесли бы ответный удар. Хотя вряд они смогли бы причинить этой планете больший вред, чем мы.

– Или из-за какого-нибудь супервируса, – говорю я. – В комбинации с устойчивостью к антибиотикам.

– Из-за супервулканов.

– Из-за гибели Мирового океана.

– Из-за того, что воздух стал непригодным для дыхания.

– Из-за правого экстремизма.

– Из-за кризисов беженцев, которые привели бы к росту правого экстремизма.

– Из-за исчезновения чистой воды.

– Возможной остановки Гольфстрима.

– Тяжелых металлов в еде.

– Из-за гибели всех пчел.

Я пытаюсь придумать следующую катастрофу, которую мы избежим. Глаза Люсинды блестят.

– Из-за геоинженерии, – говорю я в конце концов.

– А что это такое?

Мне приходится признать, что я не имею ни малейшего понятия об этом.

– Это, наверно, имеет какое-то отношение к попыткам создать черную дыру, – говорит Люсинда. – Помнишь это дело? Грандиозная была идея.

Я снова смеюсь. Пока мы болтали, природа за окном исчезла. Я вижу торговые центры, витрины которых никогда больше не загорятся разноцветными огнями. Комплексы жилых домов, расставленных, кажется, в случайном порядке. Автомобиль, брошенный посередине автострады.

Я пытаюсь представить себе, как выглядел этот пейзаж, когда сюда пришли первые люди. До того как мы стали взрывать горы, строить дороги, вырубать леса. Но ничего не получается.

– Сейчас, оглядываясь назад, я не понимаю, почему мы не делали все возможное для спасения Земли, – говорит Люсинда. – Почему постоянно находили другие темы для обсуждения? Мы бы справились с такой задачей, если бы решили всерьез ей заняться. Нам нужно было устроить восстание против всех тех, кто разрушает планету, только чтобы заработать как можно больше денег.

Внезапно до меня доходит, что ребенок перестал кричать.

– Могу я сказать кое-что ужасное?

– Разве кто-нибудь когда-либо отвечал отрицательно на такой вопрос?

Ее глаза снова блестят от любопытства. Но то, о чем я сейчас подумал, относится к тем мыслям, в которых я не хотел бы признаться даже самому себе.

– По-моему, с какой-то стороны и хорошо, что все закончится именно так, – говорю я. – Нет, я этому вовсе не радуюсь… но если все при любом раскладе должно накрыться, это, во всяком случае, будет не наша вина. И мы ничего не в состоянии поделать.

Люсинда задумчиво смотрит на меня.

– Знаешь, о чем я подумала, когда мы услышали о Фоксуорт? – говорит она. – Что сейчас я ничего не потеряю, когда умру. Я увижу, как все закончится. Я чуть ли не… обрадовалась. Не совсем то слово, наверно. Но мне было не так грустно. Какое-то время. Порой.

– Я понимаю тебя, – говорю я.

Мир внезапно наклоняется – поезд поворачивает. Бутылка с водой Люсинды катится по столу, и мы оба вытягиваем руку, пытаясь поймать ее. Наши пальцы соприкасаются. Она отводит взгляд в сторону, плотнее закручивает крышку и кладет бутылку в матерчатую сумку, стоящую на сиденье рядом с ней.

Я хочу дотронуться до нее снова.

Желание возникает словно ниоткуда и все равно абсолютно не удивляет меня. Такое ощущение, как будто оно существовало давно и только сейчас всплыло на поверхность. Наверно, это из-за того, что мы оба оказались в непривычной для нас среде, на ничейной территории меж двух городов.

Или потому что разговоры о гибели ужасно возбуждают.

Люсинда продолжает писать в TellUs. Мимо окна проплывают давно заброшенные строительные краны. Мы минуем станцию пригородной железной дороги, потом еще одну, торговый центр и большую автостраду. И в конце концов старинные дома, окрашенные в приглушенные тона. Ржаво-красный. Болотный. Горчично-желтый.

– Уважаемые дамы и господа, наш поезд прибывает на конечную станцию «Центральный вокзал Стокгольма».

Голос в динамиках неестественно задорный. Ребенок снова начинает плакать. Его родители встают в проходе и снимают с полки сумки.

Люсинда отправляет TellUs-послание в космос и кладет телефон в карман.

Поезд сбрасывает скорость под скрежет тормозов. Я смотрю на перрон. В ответ на меня таращатся лица. Каждый человек на перроне кого-то ищет. Вагон останавливается так резко, что родители младенца сталкиваются друг с другом. Столь же резко замолкает скрежет, и в этот момент я его замечаю.

Юханнес стоит за окном и машет мне как безумный.

Он такой, как обычно. Только выглядит веселее, чем раньше.

ИМЯ: ЛЮСИНДА

TELLUS № 0 392 811 002

ПОСЛАНИЕ: 0041

Я знаю следующее.

Юханнес был влюблен в Симона.

Симон любил Тильду, говорил о ней постоянно. Это наверняка причиняло страдания Юханнесу.

Он был в городе и смотрел футбольный матч. Однако исчез рано и единственный из их компании не присутствовал на вечеринке.

В ту же ночь умирает Тильда.

Несколько дней спустя Юханнес уезжает из города. Удаляет все свои страницы в социальных сетях.

Все выше перечисленное – известные факты. Дальше пойдут гипотезы.

Что, если Юханнес убил Тильду?

Она знала о его чувствах к Симону. У нее могло возникнуть желание поговорить с ним об этом.

Или, может, он сам отыскал ее?

Или, возможно, они встретились случайно среди общего хаоса? Поругались, и все зашло слишком далеко.

Или Юханнес спланировал убийство заранее. Например, надеялся, что Симон забудет Тильду, ее ли она исчезнет. Возможно, даже рассчитывал на роль утешителя.

Но Симон не забыл Тильду. Совсем наоборот. И Юханнес испугался разоблачения. Поэтому и перебрался в Стокгольм.

Ты замечаешь, как много здесь «возможно» и прочего?

Я не знаю, что мне думать. И как действовать.

Юханнес – лучший друг Симона. Единственный принявший его сторону, когда нашли Тильду.

А вдруг я ошибаюсь?

Но подумай, а если я права?

Мы на месте.

СИМОН

Несколько голубей летают под сводчатым потолком Центрального вокзала. Магазины и кафе на его территории закрыты. Здесь больше нет никакой суеты. Люди в основном сидят на скамейках, спят или пялятся в свои телефоны.

Мы спускаемся по эскалатору в подземный переход, ведущий к метро. Магазины и кафе здесь тоже не работают. Мусор и старые газеты свалены кучами вдоль стен. На одной из них по-прежнему висит реклама нового жилого района, который собирались построить в Мелардалене. На ней улыбающиеся люди ужинают на причале. На заднем плане заходит солнце и сверкает вода.

Пара женщин из свидетелей Иеговы пытается всучить нам брошюры с яркими картинками Иисуса и Марии, Иисуса в окружении детей, Иисуса, который гладит овец. Мы отказываемся. Я думаю обо всех тех случаях, когда они ошибались насчет конца света. Сейчас все точно заранее известно.

Турникет на входе в метро стоит открытым. Мы проходим мимо пустых кабинок, где обычно сидела охрана. Спускаемся на эскалаторе под землю. Выходим на станцию красной линии, откуда поезда идут в южном направлении.

– Они сейчас ходят немного иначе, – говорит Юханнес и кивает в сторону выключенного информационного табло. – Обычно появляются где-то раз в час.

– Как мало здесь народа, – говорит Люсинда и оглядывается.

– Большинство больше не ездит в центр без особой необходимости. Здесь теперь нечего делать.

Рельсы скрипят и гудят. Из туннеля приближается свет.

– Черт, какая удача, – говорит Юханнес и ведет нас вперед по платформе.

Обрывки газет и мелкий мусор взмывают вверх и кружатся над путями. Приближающийся к нам поезд старой модели. Я вижу женщину-машиниста, похожую на Джудетт, и мне становится интересно, каково ей проводить последние дни, подобно кроту. В темноте и под землей.

А может, именно эта работа и заставляет ее вообще вставать с постели?

Если бы Тильда не умерла, чем бы я сейчас занимался? Неужели точно так же, как и раньше, продолжал бы ходить на вечеринки, лишь бы ни о чем не думать?

Открываются двери. Среди выходящих людей я узнаю известного политика. Он одет в костюм и блестит от пота. Наверно, направляется в здание риксдага.

Мы сидим у открытого окна в центре вагона. Когда поезд трогается, Юханнес спрашивает у нас, как дела у Аманды, и Люсинда рассказывает, что они встречались несколько раз.

– Ты сможешь передать ей привет? – говорит Юханнес. – Она больше не хочет разговаривать со мной.

– Я не могу, – отвечает Люсинда. – Она не знает, что я здесь.

– О. Да. Конечно.

Мы выезжаем из туннеля, минуем станцию «Гамла стан» и едем по мосту. Свежий воздух врывается внутрь через открытое окно.

– Поезд там больше не останавливается, – объясняет Юханнес. – Вестибюль этажом ниже затоплен. Насосы так много раз выходили из строя, что всю станцию в конце концов закрыли.

Я смотрю на красивые фасады старых домов на берегу. Они словно горят в лучах заходящего солнца. Люди группками сидят на набережной.

– Как здорово, что ты оказалась с Симоном, когда он получил сообщение от Тильды, – говорит Юханнес Люсинде.

Я сижу молча и смотрю на них, толком не слушая, о чем они говорят. Мне доставляет удовольствие наблюдать за тем, как два человека, которые мне очень нравятся, знакомятся друг с другом.

Поезд останавливается на станции «Шлюссен». Кто-то выходит, потом заходят новые люди. Я никого не интересую. Мне не нужно задаваться вопросом: верит ли кто-то из них, что я убил мою бывшую девушку?

– Надеюсь, это сделал не кто-то из наших знакомых, – говорит Юханнес.

– Я тоже, – отвечает Люсинда. – Потому что в противном случае получается, что это знакомый и Симона тоже, и он заставил людей поверить в его вину.

Я смотрю на нее. Мне и в голову не приходило взглянуть на произошедшее под таким углом. Но я стараюсь сразу избавиться от этой мысли, поскольку приехал сюда отдохнуть от всего.

Когда мы минуем станцию «Хорнстул», Юханнес рассказывает, что многие в его коммуне стали буддистами. Если верить ему, большинство из того, что они говорят, звучит довольно разумно. Люсинда спрашивает, как все будет функционировать, когда после Фоксуорт для реинкарнации не останется никаких тел. Юханнес смотрит на меня, и, насколько я понимаю, она ему нравится. Он отвечает, что, по словам тех, с кем он разговаривал, останутся другие измерения и временные линии и даже иные цивилизации в других солнечных системах.

Машинист объявляет по громкой связи, что поезд прибывает на конечную станцию «Лильехольмен». Мы встаем. Держимся за один и тот же поручень, чтобы не потерять равновесие.

Моя рука снова касается руки Люсинды. Я не убираю ее.

Покинув вагон, мы впервые с момента нашего приезда в Стокгольм оказываемся на улице. Воздух теплый и сухой. От переполненных урн исходит сладковатый запах гниения. Мы поднимаемся по эскалатору и оказываемся на пустынной площади с большим торговым центром. От огромных стекол его фасада остались только осколки. Несколько алкашей собрались вокруг пары скамеек.

Мы идем в другом направлении, мимо железнодорожного перрона, потом вдоль дороги с закатанными в асфальт рельсами. Проходим здание из стекла и металла с прямолинейными формами. На столбах висят рекламные щиты, приглашающие посмотреть балет в оперном театре. В одной из витрин остались выгоревшие на солнце плакаты с квадратными студенческими шапками. Дорога слегка изгибается, и, повернув на перекрестке налево, мы оказываемся в старом промышленном районе.

– Нам сюда, – говорит Юханнес и показывает на обшарпанное кирпичное здание, возвышающееся над нами.

Он рассказывает, что оно называется «Офис красок», готовилось к сносу и в нем по дешевке снимали помещения художники, писатели, дизайнеры, активисты всевозможных движений, мелкие издательства, мультипликаторы, поэты, несколько IT-миллионеров, перебравшихся сюда задолго до того, как мы узнали о комете. Сейчас к старожилам прибавляется все больше подобной публики. И они, в свою очередь, приглашают других.

На фасаде висит большой радужный флаг. На улице рядами стоят письменные столы и офисные стулья. На асфальте экраном вниз лежит старый компьютер. Такое впечатление, словно его выбросили из окна.

На входе висят два красивых старых светильника, похоже, изначально не принадлежащих самому зданию и появившихся здесь благодаря кому-то из нынешних обитателей. На вырубленной в камне над входной дверью надписи «АКЦИОНЕРНОЕ ОБЩЕСТВО ВИЛЬГ. БЕККЕРА» во многих местах видны остатки клея и куски скотча.

– Добро пожаловать ко мне домой, – говорит Юханнес и набирает код на двери.

ИМЯ: ЛЮСИНДА

TELLUS № 0 392 811 002

ПОСЛАНИЕ: 0042

Мы на месте. Я пишу это в крошечной комнатушке Юханнеса. Он делит ее с двумя другими парнями, но вечером они постелют мне и Симону на полу свои матрасы. За окном в небо упирается заводская труба, а по ту сторону промышленного района находится вода. Одинокая красная лампа накаливания горит под потолком.

По-моему, на одном только нашем этаже обитает порядка двух сотен человек. Все, похоже, когда-то жили в другой части мира. И я даже не осмеливаюсь ничего комментировать. Мне непонятно, где здесь выставлены на всеобщее обозрение произведения искусства, а где обычный мусор. В одной комнате на потолке висят губки для посуды. Хотя есть и ужасно красивая картина-граффити, созданная несколькими художниками, – с синими великанами и роботами и девицей в космическом комбинезоне. Мне хотелось бы отправить ее фотографию тебе.

Мне нравится царящее здесь настроение, пускай я и чувствую себя самым незаметным существом в истории человечества. Это даже приятно. Никто не таращится на меня. У многих парики, даже без рака.

Я пишу тебе, попивая фруктовое вино прямо из пластиковой бутылки. Оно такое сладкое, что обжигает горло. Я не понимала, насколько оно крепкое, пока одна девица не уговорила меня сделать мне макияж. Тогда я закрыла глаза, чтобы она наложила мне тени, и у меня сразу закружилась голова. У них с подружкой феминистский лесбийский театр, и завтра намечено представление, которое должно в прямом эфире транслироваться в Берлин. Я не поняла, в чем там суть, но они ужасно важничали, когда рассказывали о нем.

Пожалуй, пить алкоголь не лучшая в мире идея, но я чувствую себя настолько хорошо, что он не принесет мне особого вреда. Тело мягкое и приятное, и такое ощущение, словно все в итоге наладится.

Мне надо, пользуясь случаем, признаться тебе в одном деле, поскольку иначе я никогда не осмелюсь (а я ведь обещала быть честной с тобой). По-моему, я что-то чувствую к Симону. И уже какое-то время, но не хотела признаваться в этом ни тебе, ни самой себе. Это так неловко. Мне кажется, все началось еще тогда, когда мы встретились в первый раз на причале. Или когда мы с Тильдой увидели его в школьном коридоре, в наши первые недели в гимназии.

Ужасно быть влюбленной и одновременно ждать, что мир вот-вот погибнет. Меня захлестывает масса самых противоречивых эмоций. Кажется, я могу взорваться в любой момент. Порой у меня возникает ощущение, словно он чувствует ко мне нечто похожее, но это, скорее всего, только плод моего воображения. Он по-прежнему любит Тильду. Я просто стала одной из составляющих невероятно сложной смеси, в которую раньше входили Аманда, Юханнес, Тильда и Симон, о чем я уже писала тебе.

Наверное, странно, что меня не мучает совесть, речь же идет о бывшем парне моей подруги. Но ведь она сама желала ему найти кого-то, кто соответствовал бы его желаниям.

Это не играет никакой роли. Все равно между нами ничего не произойдет.

Мне надо убираться отсюда, пока они не заинтересовались, чем я занимаюсь. К тому же утомительно постоянно зажмуривать один глаз, но иначе я не вижу, что пишу.

Мне нравится Юханнес. И я ему, кажется, тоже. И это самое худшее.

В идеале мне нужно узнать, чем он занимался в тот вечер, не спрашивая напрямую. Симон возненавидит меня, если поймет, в чем дело.

P.S. Буддисты явно верят в инопланетян. В результате реинкарнации я, возможно, стану твоим сыном или домашним животным. Последи за этим.

ИМЯ: ЛЮСИНДА

TELLUS № 0 392 811 002

ПОСЛАНИЕ: 0043

ЛЮСИНДА

Люсинда. Привет, мой дорогой друг! Сейчас ты, наконец, познакомишься с Симоном.

Симон. Привет!

Люсинда. И с Юханнесом.

Юханнес. Привет, привет!

Люсинда. Расскажи, где мы находимся.

Юханнес. Это место называется залив Винтервикен.

Люсинда. Я пьяна в первый раз в моей жизни.

Юханнес. Неужели впервые?

Люсинда. Ага!

Симон. Выпьем!

Люсинда. Выпьем!

Юханнес. Выпьем!

(Пауза.)

Юханнес. Что мы должны сказать?

Люсинда. Просто что-нибудь.

Юханнес. По-твоему, нас кто-нибудь слушает?

Люсинда. Я не знаю.

Симон. Мы ведь слушаем.

Юханнес. О'кей. Абсолютно серьезно тогда. Как здорово, что вы здесь.

Симон. Присоединяюсь. Мне это было очень нужно.

Люсинда. Мне тоже. Здесь чертовски приятно, Юханнес.

(Пауза.)

Люсинда. Как думаешь, ты перебрался бы в Стокгольм, если бы не Фоксуорт?

Юханнес. Я ждал, когда окончу гимназию. Так я планировал.

(Пауза.)

Юханнес. И все не получилось бы таким же образом. Я снимал бы угол у какой-нибудь старушки в Эстермальме или жил бы один где-то в пригороде. И был бы другим, поскольку мое окружение выглядело бы совсем иначе. Оно ведь влияет, не так ли? Хотя откуда нам знать?

Симон. Угу.

Юханнес. Нас ведь не заботит масса вещей, которые, пожалуй, никогда не произойдут.

Симон. У меня еще хватает причин для беспокойства.

Люсинда. У меня тоже.

Юханнес. А у меня нет. Если бы я раньше знал, что все так закончится, меня меньше всего волновало бы мнение других людей.

Люсинда. Хотя мы всегда это знали. Что все когда-нибудь закончится.

(Пауза.)

Люсинда. Все говорят, что мы живем только один раз, но мы и умираем тоже лишь однажды.

Юханнес. Точно. (Смех.) Поэтому с данной точки зрения появление кометы ничего не меняет.

(Пауза.)

Юханнес. Хотя я с удовольствием пожил бы подольше.

Люсинда. Ты останешься здесь до шестнадцатого?

Юханнес. Да. Я так думаю. Они стали моей семьей.

Люсинда. Ты сошелся с кем-то из них?

Юханнес. Я не знаю, как это назвать. Мы… все…

Люсинда. Вы одна семья? Это инцест? (Смех.)

Юханнес. Что-то вроде того. (Смех.)

Симон. Я сказал как-то Тильде, что у нас могли бы быть открытые отношения. Но, думаю, меня бы это не устроило.

Юханнес. Я тоже не знаю, устроило ли бы меня такое в другой ситуации. Это же нечто иное. Я не знаю. Сейчас все изменилось. Просто мы так живем.

(Пауза.)

Юханнес. Жаль, что я переехал сюда только пару недель назад. Я и представить не мог, что успею свыкнуться с определенными вещами. Но, похоже, время теперь ведет себя как-то иначе, правда? Чувства тоже, все как бы сжалось, поскольку скоро конец.

Симон. По-моему, я понимаю, что ты имеешь в виду.

Юханнес. Хорошо. (Смех.) А то до тебя обычно долго доходит.

(Пауза.)

Люсинда. Пойду искупаюсь.

СИМОН

Как прекрасно! – кричит Люсинда. – Идите сюда!

В воде она совсем другое существо, прямо как Тильда. Она громко смеется пару раз. Ныряет. Появляется на поверхности снова.

Я тоже смеюсь.

Мы с Юханнесом по-прежнему сидим на одеяле, расстеленном на самом конце мыса. Он курит сигарету, и при каждой затяжке его лицо появляется из темноты. От «Офиса красок» до залива Винтервикен рукой подать, но по пути мир, которому скоро предстоит исчезнуть, представляется с разных сторон. Высотки тянутся к небу с покрытого лесом холма, расположенного с другой стороны озера. Красивые старые деревянные дома прячутся под автострадами, поднятыми над землей высокими столбами. Старая фабрика по производству динамита превратилась в идиллическое кафе, которое сейчас стоит пустым, но, в любом случае, не пострадало от вандалов. Теннисные корты тянутся вдоль садовых участков.

Над нами светит последняя полная луна. Рядом блестит вода. Мы отделились от остальных, как только дошли до берега, и продолжили путь сюда. Мне еще слышно музыку с той стороны.

Я так рад, что нахожусь здесь – сейчас – с Юханнесом и Люсиндой.

– Ты думал о том, что на Луне останутся следы, когда мы исчезнем? – спрашиваю я.

Юханнес поворачивает лицо к небу:

– Нет. Но сейчас буду думать об этом каждый раз, когда на нее смотрю.

– Люсинда мне это сказала.

Юханнес кивает. Стряхивает пепел на траву.

– Знаешь, – говорит он. – Она мне нравится. Но немного странно ее здесь видеть.

– Почему?

Он делает новую затяжку. Косится на меня:

– Забудь.

– Нет, – говорю я. – Что ты имеешь в виду?

– Я, конечно, не возражал против ее приезда.

Но я не знал, что ты в нее влюблен.

Я удивленно таращусь на него:

– Чего?

– Все нормально, – быстро продолжает Юханнес. – Я просто… ты же знаешь о моих чувствах к тебе. И я не лукавил, мне удалось справиться с этим. И все равно кажется немного странным видеть вас вместе вот так.

– Мы не вместе. В смысле, я не влюблен.

Юханнес смеется:

– Я видел, как вы смотрите друг на друга.

Я качаю головой. Хотя с трудом сдерживаюсь, чтобы не спросить: «Как? Она так же смотрит на меня?»

– Мы просто друзья, – говорю я.

– Мы с тобой тоже были друзьями, – ухмыляется Юханнес. – Ты понятия не имел, что я чувствовал, не так ли?

– Да. Я думал, ты избегал меня, потому что я тебе надоел.

– А я думал, что это слишком бросалось в глаза.

Юханнес улыбается еще шире. Он делает последнюю затяжку и гасит сигарету. Я смотрю на Люсинду, которая плывет в блестящей, как зеркало, воде.

Почему, собственно, она поехала со мной?

Что она чувствует?

Что чувствую я?

Я к ней неравнодушен. И мне это известно. Но, может, я просто пытаюсь заполнить пустое пространство, оставшееся после Тильды? Или мой старый страх оказаться в одиночестве снова дал о себе знать?

– Люсинда очень многое для меня сделала, – говорю я. – Она единственная, кроме тебя, поверила мне. Я не хочу ничего разрушить.

– Всего лишь неделя осталась, – отвечает Юханнес и закуривает новую сигарету. – Ты, пожалуй, разрушишь больше, ничего не делая.

Вдалеке на другом берегу люди начинают орать вместе с музыкой «Tills the world ends»[8] старую песню Бритни Спирс. Я делаю глоток ягодного вина и передаю пластиковую бутылку Юханнесу.

– Я разговаривал с Тильдой на площади в тот вечер, – говорит он. – В разгар матча. Это было после того, как мы с тобой потеряли друг друга.

Я проглатываю остатки вина во рту. Похоже на растворенный в воде сахар.

– Аманда рассказала ей о моих чувствах к тебе, – продолжает он. – Но Тильда уже и так сама все поняла. Еще задолго до того, как я разобрался в себе. – Он в очередной раз затягивается сигаретой, и я вижу слезы в его глазах. – Я думал, она будет злиться на меня из-за Аманды. Но она сказала, что, как никто другой, понимает, почему люди влюбляются в тебя. И потом она сказала… – Он кашляет. – Она сказала, что прекрасно знала, каково это – чувствовать, когда ты не можешь оставаться самим собой. По ее словам, она всегда пыталась быть идеальной и угождать всем и… И если слишком стараться, то в конце концов перестанешь понимать, кто ты на самом деле.

В темноте я вижу ее как наяву. Даже слышу голос.

Юханнес смотрит на меня. Долго выпускает дым, который поднимается вверх и растворяется в воздухе над нашими головами.

– Именно поэтому я наплевал на матч и направился прямо домой. Той же ночью я решил перебраться сюда. А до этого уже общался в Интернете с несколькими людьми отсюда. – Он смеется. Поднимает свой телефон с одеяла. – Посмотри.

Он проводит пальцем по экрану снова и снова. Одно за другим появляются сообщения. Они переписывались всю ту ночь.

– Я тем временем собирал вещи, – говорит он. – И остался бы, если бы ты попросил меня. Но я рад, что я здесь. И все благодаря Тильде. Мне очень хотелось бы, чтобы я мог рассказать ей об этом.

– Ну, вы идете или нет? – кричит Люсинда из воды.

Юханнес улыбается. Обнимает меня одной рукой и целует в щеку.

– Я пойду к остальным, – говорит он. – Приходите, когда захотите.

Я беру его за руку, сжимаю ее с силой, прежде чем отпустить. Потом сижу и слушаю, как его шаги затихают в ночи. Пытаюсь переварить сказанное. Относительно меня и его, Тильды и Люсинды.

Ничего не получается.

Тогда я встаю. Снимаю обувь и носки. Трава настолько холодная, что я начинаю сожалеть об этом, но все равно снимаю с себя всю одежду, за исключением трусов.

– Ты идешь? – кричит Люсинда.

– Попробую, по крайней мере!

Я спускаюсь вниз по скользким камням. Осторожно опускаю одну ногу в воду. Она просто ледяная. Но я опускаю вторую. Собираюсь с духом. Бросаюсь вперед.

От холода у меня перехватывает дыхание. От опьянения не остается и следа. Я делаю несколько гребков. Фыркаю.

Люсинда плещется вдалеке. Ждет меня. Она выглядит счастливой. Судя по блеску в ее глазах, она сейчас в другом измерении, где нет ни рака, ни кометы.

Я подплываю к ней, и наши колени соприкасаются. Черная, как нефть, вода, подобно шелку, плавно колышется между нами.

– Спасибо, – говорю я.

– За что?

– За все.

Она вытирает воду с глаз.

– Мы по-прежнему не знаем, кто это сделал, – говорит она.

– Мы хотя бы попытались узнать.

– Да, – говорит Люсинда. – Попытались. Но безрезультатно.

– Что-то это дало.

Если она спросит, что именно, я отвечу честно.

Ее глаза светятся в темноте. Короткие, мягкие волосы прилипли к коже.

Наши тела сталкиваются. Скользкие и невидимые под водой.

– Я рад, что ты поехала со мной, – признаюсь я.

– Я тоже.

Ее губы очень близко от моих. Я не могу оторвать от них взгляд.

– Я должна тебе кое-что сказать, – говорит она.

Ее лицо как-то изменилось. И я понимаю, что зашел слишком далеко. Слишком быстро. Юханнес ошибался. Она не чувствует то же самое, что и я.

Я дрожу в воде.

– Ты не должен сердиться, – говорит она.

Я чувствую, как мое тело начинает погружаться. Сильнее работаю ногами, чтобы не уйти под воду.

– В чем дело? – спрашиваю я, хотя не хочу знать.

– Мне нравится Юханнес.

– Ты тоже нравишься ему.

Люсинда с грустью смотрит на меня.

– Его не было на вечеринке, – говорит она. – И он был влюблен в тебя. Ты это знал?

Я чуть отплываю назад. Не хочу находиться так близко.

– Именно поэтому ты со мной поехала? – спрашиваю я.

– Нет. Не только.

Я поворачиваюсь и начинаю плыть к берегу. Но мне тяжело двигаться. Тело как будто наполнено камнями.

Она конечно же легко догоняет меня. Я чувствую себя таким же неуклюжим, как Бомбом, в то время как она буквально скользит по воде.

– Разве это сильнее притянуто за уши, чем когда мы разговаривали с Томми? Или с Манге? У Юханнеса был мотив.

Я не решаюсь спросить, что она имеет в виду. Мои ноги касаются дна, и я делаю еще несколько гребков, прежде чем начинаю карабкаться вверх по камням.

– Возможно, он надеялся, что у вас все наладится, если Тильда исчезнет, – продолжает Люсинда. – Но когда понял, что его чувства оказались безответными…

– Откуда ты знаешь, что они были безответными? – говорю я и разворачиваюсь.

У Люсинды расширяются глаза.

– Я… я просто подумала, потому что…

– Ты ничего обо мне не знаешь, – перебиваю я ее. – Мы друг друга не знаем.

Мой тон холоден. Взявшись за ветку, которая висит над водой, я выбираюсь на траву.

– Извини, – говорит она. – Я ничего не сказала раньше, потому что боялась, что ты не позволишь мне поехать с тобой.

Я иду к одеялу и натягиваю джинсы прямо на мокрые трусы.

– Да будет тебе известно, Юханнес только что рассказал мне, чем он занимался в ту ночь, – говорю я. – И я видел доказательства. Его алиби.

Я натягиваю футболку через голову. Слышу, как у нее стучат зубы, когда она выходит из воды.

– Я просто думала…

– Я знаю, что ты думала, – перебиваю я ее. – Не нужно было тебе приезжать.

Наши взгляды встречаются. Я первым отворачиваюсь в сторону.

– Ты прав, – говорит она. – Мы друг друга не знаем.

ИМЯ: ЛЮСИНДА

TELLUS № 0 392 811 002

ПОСЛАНИЕ: 0044

ОСТАЛОСЬ 6 ДНЕЙ

Мы едем на поезде домой, Симон не разговаривает. Он отказывается даже смотреть в мою сторону.

Теперь ты знаешь, что я чувствую к нему. Спасибо, алкоголь. Правда, теперь у меня так болит голова, словно она может треснуть в любое мгновение. Мы чуть не опоздали на поезд, поскольку я не могла бежать. Прямо не знаю, что мы делали бы, если бы не успели.

Я, возможно, описаюсь, пока пишу это, но не могу пойти в туалет, так как там все выглядит просто ужасно. Мне кажется, меня вывернет наизнанку еще до того, как я к нему приближусь. Мне и так нехорошо.

Ночью все шло идеально. Я плавала. Снова чувствовала себя прежней, и одновременно мне удалось освободиться от себя. Я стала другой Люсиндой. Самой обычной девушкой. И Симон был со мной в воде. Мы могли бы целоваться при лунном свете. Все получилось бы идеально. Даже чересчур. Насколько я поняла, он тоже этого хотел. А потом Симон признался, что был очень рад, что я поехала с ним, и я рассказала, почему приехала.

Мне вроде как понадобилось исповедоваться. Я не хотела оказаться в его объятиях, пока между нами висела недосказанность. И сейчас ненавижу себя за свою порядочность.

Юханнес не мог убить Тильду. Он всю ночь общался по Интернету с несколькими парнями из своей коммуны. Если бы я подождала немного, сама бы это узнала.

Хорошо еще, что Симон не рассказал Юханнесу, из-за чего мы поссорились.

Сейчас мне просто хочется умереть. К счастью, мое желание исполнится через шесть дней. Если, конечно, я раньше не заболею из-за ягодного вина и купания в холодной воде. Если бы вечер не закончился так, как закончился, оно, пожалуй, того бы стоило. Теперь я чувствую только страх.

P.S. Папа звонил два раза. Я не осмелилась ответить. По звуку он наверняка понял бы, что я нахожусь в поезде.

Р.P.S. Папа все знает. Он только что прислал мне сообщение. И ждет меня на станции.

СИМОН

Бомбом начинает лаять, как только я вставляю ключ в замочную скважину. Стоит мне открыть дверь, и он набрасывается на меня, словно не видел несколько лет. Я сажусь на корточки, взъерошиваю ему шерсть. Он кладет лапы мне на плечи. Облизывает мои щеки.

– Успокойся, старина. Все нормально.

– Данные симптомы типичны для стрессовых состояний, многие нервничают в наши дни, – говорит кто-то из телевизора в гостиной.

Я уже знаю, что разоблачен. Отец Люсинды разговаривал с моими мамами. Я понятия не имею, откуда он узнал о нашей поездке в Стокгольм.

– Это напоминает электромагнитную сверхчувствительность, – вещает другой голос из телевизора. – Даже если вы не находите происходящему каких-то объяснений, вовсе не обязательно, что это плод вашего воображения.

Я стаскиваю с себя рюкзак. Эмма выходит в прихожую и крепко меня обнимает. Наклоняется вперед, чтобы не зажать живот.

– А вот и наша заблудшая овца, – шепчет она перед тем, как отпустить меня. – Удачи тебе.

Я киваю. Скидываю обувь. Дверь в комнату Эммы закрывается у меня за спиной. Похмелье еще не прошло окончательно, немного гудит голова. Стина кричит из гостиной. Хорошо, если меня оставят в покое, когда все закончится.

Когда я вхожу в комнату, Джудетт тянется за пультом телевизора и выключает звук.

«КОМЕТНАЯ БОЛЕЗНЬ: ПРАВДА ИЛИ МИФ?» – написано на табличке, красующейся под двумя мужчинами в студии новостей. Список симптомов вытянулся вдоль нижнего края изображения: «ЗУД. ГОЛОВНАЯ БОЛЬ ТЕНЗИОЗНОГО ТИПА. ГОЛОВОКРУЖЕНИЕ. ТРЕМОР. ВНЕЗАПНЫЕ ПРИЛИВЫ КРОВИ К ГОЛОВЕ. ПАРЕСТЕЗИЯ».

– Входи и садись, – говорит Стина.

Я подчиняюсь. Почти падаю на диван между мамами.

Стина театрально качает головой:

– От тебя пахнет как от пивоваренного завода.

– Пожалуйста. Не надо сейчас.

– Помолчал бы лучше, – фыркает Джудетт. – Чем ты занимался в Стокгольме?

– Навещал Юханнеса.

– О чем ты думал? – спрашивает Стина. – Ты понимаешь, какой опасности подвергал себя? А вдруг с тобой бы что-то случилось? Или поезда перестали бы ходить? Как мы тогда смогли бы вернуть тебя домой?

Она едва успевает дышать между вопросами. И ее лицо краснеет все больше и больше.

Уголком глаза я вижу, как на экране телевизора мужчины продолжают обсуждения.

– Шесть дней осталось, – говорит Джудетт, ее нижняя губа дрожит. – Шесть дней.

– Мне нужно было встретиться с ним в последний раз. Он ведь единственный верил мне. Он и Люсинда.

– Люсинда, да. Как ты мог поехать с ней в Стокгольм? Она же больная!

То же самое отец Люсинды сказал мне. Но ночью я не думал о том, что у нее рак. Она была просто Люсиндой.

Мне совсем не хочется думать о ней именно сейчас. Мне не нужна несчастная любовь в последнюю неделю моей жизни. Мне хватило этого летом.

И я устал. Просто до ужаса.

– Вы правы. Можно я пойду и лягу?

– Нет, – говорит Стина. – Не раньше, чем мы закончим наш разговор.

– О чем еще можно говорить?

Стина вздыхает и смотрит на Джудетт. Но та не спускает с меня взгляда.

– Ты не в той ситуации, чтобы общаться с нами таким тоном.

– Тогда кончай разговаривать со мной как с ребенком.

– А ты не веди себя как ребенок.

– Мне казалось, мы с этим закончили, – говорит Стина. – Я думала, хватило. А потом ты снова берешься за старое. Это неуважительно.

– Я не могу просто сидеть дома и думать о конце света.

– А чем ты хочешь заниматься? Делать вид, словно ничего не происходит? – говорит Джудетт.

– Нет. – Я резко замолкаю. – Или да. Как раз этого я и хочу. Мне не нравится быть… трупом. Я хочу чувствовать, что у меня есть друзья, и я молод, и я живу!

– Мне жаль, что мы недостаточно веселые, Симон! – говорит Стина. – Но мы пытаемся. Действительно стараемся изо всех сил!

С меня хватит. Они требуют, чтобы я их слушал. Но сами не слушают меня.

– В этом, наверно, и есть твоя главная проблема, – говорю я. – Тебе надо завязывать с излишним старанием.

Я встаю с дивана.

Смотрю на Джудетт:

– А ты зря осталась здесь ради меня. Я знаю, что Стина заставила тебя играть в маму, маму и дитя, но всем было лучше, как раньше. Ты наверняка сама так считаешь.

Я направляюсь в прихожую. Случайно наступаю Бомбому на хвост, и он громко взвизгивает, смотрит на меня обиженно, словно я виноват в том, что он всегда лежит на дороге. Чертов пес.

– Значит, так ты думаешь? – кричит Джудетт.

Я оборачиваюсь. Она тоже встала.

– Это моя семья! – говорит она. – Вы нужны мне. Мне нужен ты, Симон. И Стина. И Эмма. Неужели трудно понять? Ты хочешь, чтобы мы разговаривали с тобой как со взрослым. Конечно. Так я и сделаю.

Стина по-прежнему сидит на диване. Берет Джудетт за руку, когда та начинает плакать.

– Я тоже боюсь, – продолжает Джудетт. – Каждый день я просыпаюсь и считаю оставшиеся часы. Мне не хочется умирать. И я не хочу, чтобы ты умер. Не хочу ничего из происходящего.

Стина поднимает глаза и смотрит на нее с такой любовью, что мне становится не по себе.

– Я хочу снова увидеть Доминику и встретиться с моей семьей и моими старыми друзьями. Я хочу, чтобы мы со Стиной состарились вместе, хочу увидеть, как вырастет ребенок Эммы.

Джудетт дрожит всем телом. Такое впечатление, словно только благодаря руке Стины она не падает.

– И больше всего мне хочется, чтобы у вас с Эммой была долгая и счастливая жизнь, – продолжает она. – Ты мой сын, Симон. Я твоя мама. Моя самая главная работа – защищать моих детей, а… я не могу. – И не знаю, как мне вынести это.

– Я тоже, – говорю я.

Собственные слова болью отдаются у меня в сердце. И внезапно я понимаю, почему старался держать от мам на расстоянии. Просто они хотят большего, чем я могу им дать. А все из-за того, что я люблю их. И чем ближе подпускаю к себе, тем тяжелее осознавать, что скоро их потеряю. И все остальное тоже. И поэтому ничего не важно.

Но если ничего не важно, то все становится бессмысленным.

Так сказала Люсинда.

Я обнимаю Джудетт. Ее слезы капают мне на шею, и я держу ее, пока она не выскальзывает из моих объятий.

Стина обнимает нас обоих.

– Сейчас мы вместе, – шепчет она. – Это самое главное.

ИМЯ: ЛЮСИНДА

TELLUS № 0 392 811 002

ПОСЛАНИЕ: 0045

Интересно, как дела у Симона? Думает ли он обо мне и что именно? Хотя этого я, пожалуй, не хочу знать. Если у него когда-то и были взаимные чувства, от них определенно уже не осталось и следа.

Наша соседка Джилл вчера видела, как мы садились в поезд. Папа узнал все сегодня утром. Он еще до конца не успокоился. Ему просто надо дать чуть больше времени.

Такое ощущение, словно я проснулась после странного сна. Теперь я ясно вижу последние недели.

Смерть Тильды произвела на меня сильное впечатление. Я начала мучиться угрызениями совести из-за того, что не находилась рядом с ней, пока она была жива. И я попыталась загладить свою вину, пройдя по ее следам и попробовав отыскать ответы на загадки, которые она оставила после себя. Но ничего не сможет вернуть Тильду. А я так увлеклась этим расследованием, что повторила свои ошибки, снова забыла о живых. О живущих сейчас. Мне надо сфокусироваться на них, пока еще есть время. Завтра останется пять дней. Одна рабочая неделя старого мира.

Однажды я видела документальный фильм о военном фотографе. Если верить ему, он никогда не боялся на поле боя, поскольку, пока он смотрел в камеру, ему всегда казалось, что он не находился там по-настоящему. Сейчас я его понимаю. С одной стороны, я вижу действительность, пытаясь описать ее тебе. С другой, делаю ее немного нереальной, далекой от меня. Когда я пишу сама, я могу как угодно поступать с собственным рассказом. Но его отличие от любой придуманной истории в том, что конец предопределен заранее. Сколько бы я ни старалась, у меня нет возможности его изменить.

И хорошо, кстати, что мы так и не нашли виновного. Женщина-полицейский, с которой разговаривал Симон, была права. У того, кто убил Тильду, тоже есть близкие. Люди, чьи жизни сильно пострадали бы, если бы они узнали, что любимый ими человек убил девушку-подростка, спрятал тело и забрал себе ее телефон, чтобы писать от ее лица сообщения.

Я сдаюсь.

Весь вечер я провела с Мирандой. И это положительно сказалось на моем самочувствии. Мы построили шалаш в гостиной, где она собирается спать. И разговаривали о Тильде, рассматривая ее фотографии. Папа не разрешает Миранде заводить страницу в социальных сетях, у нее не было даже телефона, пока мы не узнали о Фоксуорт, поэтому большинство снимков она до этого не видела. Мы много смеялись… и плакали тоже. Единственный способ вернуть Тильду, оживить ее хоть на короткое время – это вспоминать о ней, пока мы еще в состоянии.

СИМОН

ОСТАЛОСЬ 5 ДНЕЙ

Когда я просыпаюсь, Джудеп как раз только пришла со своей последней смены по уборке мусора. Она поливает комнатные растения в гостиной. Я останавливаюсь в дверном проеме, наблюдаю, как она привычными движениями убирает несколько завядших цветков гибискуса, наклонив над ним кувшин с водой.

– Зачем ты это делаешь? – спрашиваю я. – Осталось всего пять дней.

– Просто и без поникших цветов тоскливо.

– И то верно.

Джудетт улыбается мне и переходит к следующему подоконнику.

Что-то изменилось. Даже легче дышится.

– Мы одни дома?

Джудетт кивает и говорит, что Эмма пошла со Стиной в церковь.

Я перешагиваю через Бомбома и иду в ванную. Провожу триммером по голове в последний раз. Убираю коротенькие волосинки из раковины и спускаю их в унитаз. Потом я принимаю душ. Смываю остатки волос с лица и плеч. Смотрю, как они исчезают в сливном отверстии. Когда я снова выхожу в гостиную, Джудеп лежит на одном из диванов с включенным телевизором. Она ест мандариновые дольки прямо из консервной банки.

– Будешь? – спрашивает она.

Я выуживаю одну. Она влажная от сока. И прямо тает во рту. Ее приторно сладкий вкус вызывает у меня тоску по свежим мандаринам. Я даже не помню, когда ел их в последний раз. Надо было запомнить.

Но у меня в памяти осталось то, как Джудетт купила эту банку. Это произошло в тот самый день, когда мы узнали о Фоксуорт. После моего возвращения домой от Тильды мы отправились в магазин и набили целую тележку консервами и крупами. В торговом зале было почти пусто, и немногочисленные покупатели двигались между полками медленно, словно лунатики. Мы расплатились обычной кредитной картой. Деньги тогда еще действовали. А когда мы вернулись в квартиру Джудетт, она наполнила канистры водой, которую меняла потом каждые три дня.

– Я делала так раньше, – объяснила она. – В Доминике часто случались ураганы, извержения вулканов и землетрясения.

Эта банка была последней в кладовке. И в следующие дни станет больше того, что мы делаем, едим и говорим в последний раз.

Я сажусь рядом с Джудеп и опираюсь спиной на подлокотник. На экране люди направляются к находящейся в районе Кируны шахте, намереваясь спуститься под землю. Они сварятся живьем там внизу.

– Ты можешь выключить? – спрашиваю я. – Мне невыносимо это смотреть.

Джудеп поднимает пульт со стола и направляет его через плечо. Экран телевизора гаснет.

– Ты разговаривал сегодня с Люсиндой? – спрашивает она.

– Нет.

– А собираешься?

– Не знаю.

– У вас что-то случилось?

Я размышляю, как мне ответить. Беру новую дольку мандарина, пытаясь выиграть время.

Люсинда в воде, ее глаза блестят. Над нами сияет луна.

– Я неправильно понял, для чего она поехала со мной, – говорю я.

– Она хотела, чтобы вы были просто друзьями?

– Я не знаю, хотела ли она даже этого.

Джудетт задумчиво хмыкает. Она ничего больше не спрашивает. И как раз поэтому у меня возникает желание ей все рассказать. Я только не знаю как.

– Она, наверное, в любом случае сейчас этого не хочет, – говорю я. – Я вчера вел себя по-идиотски.

– Все так плохо?

– Да.

Я даже не попытался ничего понять. Люсинда солгала о том, почему ей приспичило поехать со мной, но она же не могла знать, на что я надеялся. Я даже сам этого не знал до того, как мы оказались у залива Винтервикен.

Или все-таки знал? Как сейчас поймешь?

– Это так сложно, – говорю я.

– С чего вдруг?

– Она была лучшей подругой Тильды, для начала.

Джудетт приподнимает брови.

– Возможно, я просто пытаюсь заменить ее, – говорю я.

– А почему не дать себе еще один шанс?

– Но я, наверно, просто боюсь остаться один.

Джудетт пожимает плечами:

– И? Ты же сам сказал. Только пять дней осталось.

У Джудетт все получается очень просто. А может, так оно и есть?

– Ты любила Марию? – слышу я собственный голос.

Джудетт молчит какое-то время, я слышу только ее дыхание.

– Я думала, мы разговариваем о тебе, – говорит она.

– Да или нет?

Она берет дольку мандарина. Жует медленно. Я машинально улыбаюсь, когда понимаю, насколько мы похожи. Она тоже пытается выиграть время.

– Да, – отвечает она.

– Вы съехались бы снова, не будь кометы?

– По-моему, не лучшая идея сейчас об этом рассуждать.

– Я просто не хочу, чтобы ты отказывалась от чего-то из-за меня.

Джудетт серьезно смотрит в мою сторону. Встречается со мной взглядом:

– Я ни от чего не отказывалась. Я сделала свой выбор. И это даже не составило особого труда.

Она протягивает мне банку. На дне осталась одна долька. Я качаю головой.

– Ты всегда так уверена во всем, – говорю я. – У тебя никогда не бывает сомнений.

Джудетт внезапно начинает хохотать. Бомбом поднимает голову в прихожей.

– Конечно бывают, – говорит она.

– Но откуда ты знаешь, как поступать?

– Порой надо больше полагаться на собственные чувства. Вы со Стиной обычно пытаетесь все тщательно обдумать, оценить свои ощущения, но так не годится… Зачастую это абсолютно ненужный окольный путь.

Она весело ухмыляется. И я понимаю, что уже знаю ответ на мучивший меня вопрос. И поднимаюсь с дивана.

Мне надо рассказать, что я чувствую, а потом уже пусть мир катится в бездну.

Не так много времени осталось. Нельзя напрасно его терять. Даже одну секунду.

ИМЯ: ЛЮСИНДА

TELLUS № 0 392 811 002

ПОСЛАНИЕ: 0046

Симон позвонил и сказал, что ему нужно о чем-то со мной поговорить. Мне кажется, я знаю, чего он хочет, но даже не осмеливаюсь надеяться. Что мне делать, если он неправильно меня понял? Как мне поступить в противном случае?

У людей, которые утверждают, что им нравится быть влюбленными, наверное, не все в порядке с головой. Я нервничаю больше, чем во время поисков убийцы.

Было бы здорово, если бы он знал меня до того, как я заболела. Тогда, наверно, он мог бы узнать прежнюю меня в той, кем я стала сегодня. Точно как, по-моему, делает дедушка, когда смотрит на бабушку.

Папа на работе. На этот раз я, по крайней мере, не забываю попросить Миранду держать язык за зубами о том, что к нам приходил Симон. Она прямо сгорает от любопытства.

Черт. Он уже здесь.

СИМОН

Мы сидим на старой парковой скамейке позади дома. Где-то неподалеку кто-то выбивает ковер, ритмично нанося удары один за другим. Люсинда замечает, что я смотрю в ту сторону.

– Соседка как раз и видела нас на станции, – говорит она. – Она из числа скептиков.

– До сих пор?

– Похоже. Иначе не стала бы устраивать уборку в канун апокалипсиса.

В этой части сада полное безветрие. Солнце ярко светит, но день прохладный. На ветках яблонь висят созревшие плоды.

Что сказала Стина, когда я листал книгу о Муми-троллях?

«Если мы хотим танцевать, то должны сделать это сейчас».

– Извини за мою бурную реакцию вчера, – говорю я.

– Извини, что я солгала. Я и не верила, что это сделал Юханнес. Во всяком случае, после того, как с ним познакомилась.

Несколько птиц щебечут в саду. Мы сидим близко, наши руки почти касаются друг друга.

– Я просто… – начинаю я, но сбиваюсь.

Я слишком спешил сюда и даже не подумал, что мне сказать, когда я приду.

– Я думал, ты составила мне компанию, потому что хотела быть со мной, – продолжаю я. – Именно поэтому я вел себя как ребенок. Ведь мне… очень нравится быть с тобой.

– Мне тоже, – говорит она. – Быть с тобой то есть.

Мой мизинец касается ее мизинца.

Люсинда улыбается мне. И я знаю, что Юханнес был прав. Сейчас все словно сжалось. Нельзя терять время, его надо тратить на чувства, которые мы иначе растянули бы на всю жизнь.

Наши мизинцы зацепляются друг за друга.

– Я ненавижу причину, по которой мы начали встречаться, – говорю я. – Но рад, что мы теперь вместе.

Она подвигается ближе. Наклоняется ко мне. Наши лица оказываются так близко, что я дышу ее выдохами. Птицы как сумасшедшие заливаются среди деревьев.

Ее губы касаются моих.

Я неохотно отдвигаюсь от нее.

– В чем дело? – спрашивает она.

– Все нормально? В смысле, вдруг я простужен и сам того не знаю?

– Я рискну, – говорит она. – А теперь помолчи.

Мы снова целуемся. Осторожно. Нежно. Наши языки встречаются, и я закрываю глаза.

Солнце греет мне затылок. Ветер ласкает мои руки. Ее рука легонько гладит мою ногу.

– Поднимемся ко мне в комнату? – говорит она, и я могу только кивнуть.

Мы встаем. Мои губы уже скучают по ее губам. Мы идем, взявшись за руки, по выложенной камнем дорожке. Темные тучи повисли над деревьями. В любой момент может пойти дождь.

Миранда сидит на лестнице перед входной дверью. На ней джинсовая куртка, надетая поверх тонкого летнего платья. Длинные и тонкие пальцы играют с кубиком Рубика. Она с любопытством косится на нас.

– Привет, – говорю я.

– Привет.

Люсинда открывает дверь и входит внутрь. Я собираюсь последовать за ней, когда замечаю, что Миранда смотрит на меня.

Я встречаюсь с ней взглядом. У меня возникает ощущение, словно она набирается мужества.

– Все нормально? – спрашиваю я.

Миранда пожимает плечами.

– Ты знаешь Молли? – спрашивает она. – Кузину Тильды?

Не знаю, чего ждал от нее, но речь явно пойдет о чем-то другом.

– Да, – отвечаю я, – немного.

– Она не такая, как они.

– Что ты имеешь в виду?

Миранда смотрит в сторону. Крупные капли дождя начинают падать на газон. Они барабанят по маленькой крыше, нависающей над лестницей.

– Она знает, что не ты это сделал. С Тильдой.

– Ты уверена? – спрашиваю я, не успевая подумать.

Я как наяву вижу перед собой Молли. Ее испуганные глаза у перехода. Как она повернулась и провожала взглядом машину, когда я проезжал мимо.

– Ты снова разговаривала с Молли? – говорит Люсинда и возвращается на лестницу.

Миранда таращится на кубик. Делает вид, словно она поглощена им.

– Нет, ни разу с тех пор, как мы праздновали Рождество.

Праздновали Рождество? Я смотрю на Люсинду, которая качает головой. Мы поговорим об этом потом.

– Она больше не любит свою маму, – бормочет Миранда и косится на меня. – Она говорит, что они лицемеры.

Лицемеры. Странно слышать слова Тильды из уст Молли. А теперь и Миранды.

– Что-то произошло в семье Молли? – спрашивает Люсинда и садится на корточки рядом с сестрой.

– Я не могу сказать. Я обещала.

Дождь льет как из ведра. Несколько капель попадают Люсинде на спину. Слышится запах сырой травы и земли.

– Это важно, – говорит Люсинда. – Пожалуйста, расскажи.

Миранда поджимает губы, но я вижу по ней, что она жаждет поделиться своей тайной. И явно много размышляла об этом.

– Это родители Молли лицемеры? – спрашиваю я.

Миранда поднимает глаза на меня:

– Нет. Ее мама и Клас. Они вместе.

ИМЯ: ЛЮСИНДА

TELLUS № 0 392 811 002

ПОСЛАНИЕ: 0047

Я знала, что уже видела одну из игрушек, найденных нами за стекольной фабрикой. Тигренка с огромными глазами. Сейчас мне вспомнился случай из той поры, когда Молли и Миранда были маленькими. Они качались на качелях в саду, а мы с Тильдой чем-то занимались на кухне, когда услышали крик. Девочки соревновались, кто дальше прыгнет с качели, и Молли неудачно приземлилась и вывихнула ногу. Она не успокаивалась, как мы ни старались. Только этот тигренок утешил ее.

Именно его она решила оставить на том месте, где лежало тело Тильды. И сейчас мне интересно, не значит ли это что-то?

Мне надо собраться с мыслями.

Молли знает, что Симон невиновен.

Она назвала лицемерами Эрику и Класа. И сказала, что они вместе.

У отца Тильды интрижка с женой его брата. А это, конечно, противоречит правилам Истинной церкви. И все равно Клас в своих письмах Тильде прикидывается святошей.

А она сказала, что устала от всех лицемеров.

Вряд ли Молли использовала то же самое слово случайно. Она обожала Тильду. Пыталась подражать ей во всем.

А может, Тильда шла туда после футбольного матча? А вдруг Эрика и Клас как раз и были теми лицемерами, которым она хотела дать бой?

Но их не было дома. Они были в Истинной церкви вместе с Андерсом. Однако Молли осталась дома. Она же сама рассказала мне, что ей не надо туда ходить. В своем послании, написанном после похорон, я даже процитировала ее: «По их словам, Бог видит, что я отступница, поэтому они молятся вместо меня».

А вдруг она виделась с Тильдой?

Молли не могла отнести Тильду к стекольной фабрике. Но она могла знать, как Тильда там оказалась.

Такое ощущение, словно ответ находится совсем рядом, но подобное с нами уже случалось. Наверно, это просто очередной тупик.

Я посмотрела домашнюю страницу Истинной церкви. У них большая служба завтра вечером. Будем надеяться, что Молли останется дома одна.

Мне нужно заканчивать писать. Симон все еще здесь. У нас есть пара часов до того, как папа вернется домой.

ИМЯ: ЛЮСИНДА

TELLUS № 0 392 811 002

ПОСЛАНИЕ: 0048

ОСТАЛОСЬ 4 ДНЯ

Вчера вечером мы с Симоном остались в моей комнате и спрятались от всего мира.

Мы целовались. Его губы такие мягкие, как я себе и представляла. Конечно, легко говорить сейчас, когда осталось только четыре дня, но, по-моему, я никогда не устала бы целоваться с ним.

У меня и мысли нет оставлять подробный отчет о случившемся после. Но, честно говоря, я нервничала. Меня волновало, насколько Симону понравилось мое тело. Сравнивал ли он меня с Тильдой. Но, в конце концов, благодаря ему я совсем перестала думать. А мое тело, которое я долго считала своим врагом, в итоге оказалось на моей стороне.

Мы встречаемся снова через час. Мы попробуем поговорить с Молли.

СИМОН

Дождь барабанит по крыше машины. Он такой сильный, что дворники едва успевают убирать воду с ветрового стекла. Я сворачиваю с автострады и въезжаю в квартал одинаковых домов из кирпича. Названия местных улиц так или иначе связаны с видами производств, издавна существовавших в городе. Мы ищем дом 9 по Цилиндервеген, куда летом дядюшка Тильды переехал со своим семейством.

– Ближайшая парковка должна быть там, – говорит Люсинда.

Она смотрит карту в телефоне и показывает на ряд гаражных ворот. На асфальтированной полоске стоит автофургон с надписью FIRST KLAS BYGG AB.

Я паркуюсь на автобусной остановке, которая больше не используется. Вынимаю ключ зажигания. Мотор замолкает, и шум дождя становится еще громче. Кажется, что капли пытаются пробить крышу.

Я смотрю на автофургон. Служба в Истинной церкви начинается через полчаса. Как минимум столько же времени нужно, чтобы туда доехать.

Если они решат пропустить ее, сегодня вечером у нас не будет возможности поговорить с Молли.

– Они, наверное, уже уехали, – говорит Люсинда.

– Скорее всего, взяли машину Андерса и Эрики. Мы подождем здесь немного и посмотрим, не появятся ли они.

Люсинда кивает. Холодный свет отбрасывает резкие тени на ее лицо.

Я смотрю на большие капли, разбивающиеся о лобовое стекло. Находящийся за окнами мир постепенно исчезает, словно кто-то натягивает вокруг машины серое покрывало.

– Романтичное свидание у нас, – говорит Люсинда.

Я смеюсь. Наклоняюсь поцеловать ее.

– Подожди, – говорит она и смотрит наружу сквозь стекло. – Они там.

У Эрики тот же самый зонтик с белыми горошинами, как и в тот вечер, когда мы вместе прогуливались в парке. Она держит его над собой и Андерсом. Клас бежит впереди них. Бросается на переднее сиденье автофургона.

Сквозь дождь я вижу, как тетка Тильды складывает зонтик и садится одна на заднее сиденье. Мне становится интересно, почему она захотела встретиться со мной тогда. О чем думала, когда задавала мне свои вопросы.

Знала ли она, кто убил Тильду? Может, хотела выяснить, что известно мне?

А вдруг она пыталась сбить меня со следа, увести подальше от собственной семьи?

«А может, тренер имел какое-то отношение к этому? Мне приходили такие мысли. Она была ужасно зла на него, когда я в последний раз виделась с ней».

«По пути она могла встретить кого угодно».

«Или, возможно, это имело какое-то отношение к наркотикам».

Фары автофургона зажигаются, и Клас выезжает с парковки.

– Пошли? – говорит Люсинда, когда они исчезают вдалеке.

– Подождем еще немного. На случай, если они забыли что-нибудь или вернутся по какой-то иной причине.

Мы сидим молча. Слушаем шум дождя.

– Тебе по-прежнему хочется это сделать? – спрашивает Люсинда.

Я смотрю на нее. В какое-то мгновение у меня возникает желание сказать «нет». Молли всего лишь ребенок. Независимо от того, что ей известно, мы ее испугаем.

– Да, – говорю я. – Мы должны.

Люсинда кивает. Она включает диктофон на телефоне и кладет его в карман. Потом наклоняется ко мне и целует.

Мы вылезаем из машины, и я накидываю на голову капюшон. Шум дождя окружает меня со всех сторон. Ветер оказывается сильнее, чем я думал. Он выворачивает зонтик Люсинды наизнанку, превращает его в параболическую антенну.

Мы бежим через улицу мимо парковки, потом по тротуару и в короткий туннель. Мои джинсы спереди уже мокрые. Мы выходим на Цилиндервеген, идем вдоль ровного ряда кустов, мимо одинаковых дверей с одинаковыми газонами, пока не оказываемся перед домом номер девять.

Через окно рядом с дверью я вижу освещенную мойку. Кофейные чашки и тарелки оставлены на кухонном столе. Мы направляемся к небольшому крыльцу. Я протягиваю руку к дверному звонку. Смотрю на Люсинду. Она быстро кивает, и я звоню.

Пока мы ждем, дождь снова набирает силу. Ветер задувает его в нашу сторону. Люсинда уже начитает дрожать, когда я слышу приближающиеся легкие шаги.

Дверь открывается. Молли ошарашенно смотрит на нас.

– Мне нельзя видеться с вами, – бормочет она.

– Молли, – говорит Люсинда. – Ты же знаешь нас.

– Я больше не должна ни с кем разговаривать.

Она начинает закрывать дверь, но я ставлю ногу на пути. Сразу чувствую укол совести.

– Только немного, – говорю я. – Мы лишь хотим узнать, как ты себя чувствуешь.

– Миранда беспокоится о тебе, – подхватывает Люсинда.

Молли колеблется. С недоверием смотрит на меня.

– Пожалуйста, – прошу я.

Она отпускает дверную ручку и пятится в прихожую. Люсинда оставляет зонтик на крыльце, и мы входим. Нас сразу же окружают вкусные запахи.

– Ты печешь что-то? – спрашивает Люсинда, и, к счастью, у нее получается говорить вполне нормальным тоном.

Молли нервно улыбается, но я замечаю искорки гордости в ее глазах.

– Не хотите по булочке? Можете сесть в гостиной.

Люсинда благодарит за нас обоих, но я даже не представляю, как сейчас можно что-то есть. Мы вешаем нашу верхнюю одежду. Разуваемся. Вода капает с моей куртки на покрытый бежевым кафелем пол. Мы проходим крутую лестницу с деревянными перилами и входим в гостиную, где все поражает своими размерами. Огромный угловой диван. Под стать ему столовый гарнитур. Гигантский телевизор. Я сажусь на диван, и холодные мокрые джинсы прилипают к моим бедрам. Я опускаю взгляд на нижнюю плиту журнального столика и вижу, что там на куче газет лежат три Библии.

– Пожалуйста, – говорит Молли и входит с круглым подносом.

Три больших стакана, до краев наполненные молоком, со звоном стучат друг о друга. Компанию им составляет тарелка с булочками. Стаканы скользят по подносу, когда она опускает его на стол. Они чуть не опрокидываются, но Молли в последнюю секунду удается исправить ситуацию.

– Угощайтесь, – говорит она своим странным взрослым голосом.

Она садится. Фокусируется на Люсинде. Почти не смотрит на меня. Я заставляю себя попробовать булочку с корицей. Она еще теплая, обмазана маслом и обсыпана сахарной пудрой.

– Очень вкусно, – говорит Люсинда.

– Действительно, – подтверждаю я.

Молли краснеет и смущенно хихикает:

– Раньше я хотела стать поваром. Мне нравится печь и готовить еду.

Люсинда натянуто улыбается. Похоже, размышляет, как ей действовать дальше. Нам нужно быть осторожными, но никто из нас не хочет оставаться здесь ни на секунду больше, чем требуется.

– А тебе не одиноко? – спрашивает Люсинда. – Ты же ни с кем не можешь встречаться.

– Да нет. Мы же общаемся всей семьей, и потом… я пытаюсь помогать по дому, когда они в церкви. Печь булочки, например.

Молли снова хихикает.

– Ты скучаешь по своим друзьям? – спрашиваю я.

Она бросает короткий взгляд в мою сторону.

– У меня никогда не было особо много друзей, – отвечает она.

Я пытаюсь скрыть свою жалость. Мне известно, как тяжело это переживаешь в ее возрасте.

Когда я увидел Молли на перекрестке, мне показалось, что она ужасно напоминала Тильду, но сейчас я не вижу и намека на сходство с ней. Зато я узнаю в Молли себя. Но если я из-за своей робости и неуверенности обычно молчал и старался держаться в стороне, она всегда пыталась привлечь внимание. Ее усилия очень бросались в глаза.

– У меня тоже было мало друзей в твоем возрасте, – говорю я.

– В самом деле?

Теперь она смотрит на меня немного дольше.

– Ну да. Хотя в этом не было ничего страшного. Мне все равно больше всего нравилось читать и смотреть фильмы и думать о разных вещах в тишине и покое.

– Точно, – заявляет Молли и смеется наигранно. – Все в моем возрасте такие инфантильные.

И сейчас она более чем когда-либо похожа на ребенка.

– Миранда по тебе скучает, – говорит Люсинда.

– Передавай ей привет.

– Передам.

Мы с Люсиндой обмениваемся взглядами.

– Но порой ведь, наверное, неприятно оставаться дома одной? – спрашивает она. – Как в тот вечер, когда в городе показывали футбольный матч.

Молли сразу вся напрягается. Она втягивает голову в плечи. Но Люсинда делает вид, что не заметила этого.

– Я была одна дома с Мирандой, папа работал, – продолжает она. – И мне правда стало не по себе, когда люди принялись орать.

– Да, – говорит Молли и снова пытается хихикнуть. – Сначала я не поняла, что происходило. Казалось, началась война.

– Но потом сюда пришла Тильда, – говорит Люсинда.

У Молли расширяются глаза. Она качает головой.

– Нет, – бормочет она.

– Да, – говорит Люсинда спокойно.

Молли косится на меня. Внезапно поднимается ветер, и дождь начинает сильнее барабанить по стеклам.

– Да, – подтверждает она. – Ну, она пробыла здесь недолго. У меня все перепуталось в голове.

– Зачем она приходила сюда? – спрашиваю я осторожно.

Взгляд Молли бегает по нам. Лицо меняется, пока она торопливо обдумывает, что бы ей соврать. Я вижу, как она пытается уцепиться за что-то слишком болезненное для нее.

– Я написала ей и попросила прийти, – отвечает она. – Мне стало страшно.

– Молли, – говорит Люсинда мягко. – Ты не переписывалась с Тильдой в тот вечер.

– Нет. Переписывались, – возражает Молли и начинает плакать.

– Неправда. Я видела сообщения Тильды. В тот вечер от тебя ей не приходило ни одного.

Молли качает головой.

– Ты просто пытаешься обмануть меня, – всхлипывает она. – Ты не могла читать ее сообщения.

– Потому что ее телефон был у тебя?

– Нет, – говорит Молли. – Он был у мамы.

ИМЯ: ЛЮСИНДА

TELLUS № 0 392 811 002

ПОСЛАНИЕ: 0049

Люсинда. Ты знала, что Тильда шла сюда, не так ли?

Молли. Нет.

Люсинда. Чего она хотела?

Молли. Я не знаю.

Люсинда. Неправда, Молли. Я вижу по тебе, что ты знаешь. И, по-моему, тебе хочется рассказать.

Симон. Все нормально, Молли. Мы не будем сердиться.

(Пауза.)

Молли. Она хотела встретиться с Класом.

Симон. Но он же был в Истинной церкви.

Молли. Да. Она собиралась подождать, пока он вернется.

Симон. Почему она хотела встретиться с ним?

(Пауза.)

Симон. Она считала его лицемером, не так ли?

Молли. Да. Они очень сильно поругались, когда она приходила сюда на ужин прошлым вечером.

Люсинда. Из-за чего?

Молли. Она употребляла наркотики. И Клас узнал, что у нее была куча парней. Он сказал, что она окажется в аду, если не покрестится.

(Пауза.)

Молли. Раньше Клас не верил слухам о ее пристрастии к наркотикам. Он считал Тильду слишком умной для такого, но, по-моему, это не играет никакой роли. А как по-вашему?

Люсинда. Нет.

Молли. Но когда мы ужинали, это просто бросалось в глаза. И она пришла сюда после футбола тоже под наркотиком, и ее нисколько не заботило, что я это увидела.

Симон. Почему она считала Класа лицемером?

(Пауза.)

Люсинда. Из-за его отношений с твоей мамой?

Молли. Откуда вы знаете?

(Пауза.)

Молли. Миранда вам сказала?

(Пауза.)

Молли. Вы не должны это никому рассказывать.

Люсинда. Мы обещаем.

Молли. Именно я сказала это Тильде. Никто другой не знал…

(Пауза.)

Молли. Клас не имел права говорить Тильде, что она попадет в ад, ведь даже в божьих заповедях написано, что мужчина не должен быть ни с какой другой женщиной. И он это знает.

(Пауза.)

Молли. Когда я рассказала все Тильде, она меня пожалела. Сказала, что детей нельзя впутывать в тайны взрослых.

Люсинда. В этом она была права.

Молли. Она была очень доброй.

Люсинда. Я знаю.

Молли. Но после футбола она выглядела абсолютно другой.

(Пауза.)

Молли. Она была очень злой. И собиралась поговорить с Класом, хотя пообещала ничего не рассказывать ему.

(Пауза.)

Молли. Я просто хотела, чтобы она ушла отсюда, чтобы мой папа ничего не узнал. Тильда разрушила бы все, а у нас ведь оставался только месяц.

Люсинда. Я тебя понимаю.

(Пауза.)

Молли. Я не хотела.

Симон. Это понятно.

(Пауза.)

Молли. Мы просто поругались, поскольку я просила ее уйти. А потом она упала. Там.

(Пауза.)

Молли. Не рассказывайте никому. Я не хотела.

(Пауза.)

Молли. Вы думаете, я попаду в ад.

Симон. Нет. Ни в коем случае. Никакого ада не существует.

Молли. Тильда постоянно повторяла то же самое. Она говорила, что все будет хорошо.

ИМЯ: ЛЮСИНДА

TELLUS № 0 392 811 002

ПОСЛАНИЕ: 0050

Я снова дома. Сейчас мы наконец знаем все. Тильда погибла из-за собственной оплошности. Но это вовсе не означает, что никто не виноват в ее смерти.

Она собиралась дать бой отцу и могла разрушить семью Молли, когда до конца оставался только месяц. И, с точки зрения Молли, это стало бы самой ужасной катастрофой на свете. Ее личной страшной трагедией на пороге всеобщей гибели.

Ведь семья – единственное, что есть у Молли, как бы там все ни изменилось за лето.

Они поругались с Тильдой. И Тильда, упав вниз с крутой лестницы, ударилась головой о кафельный пол первого этажа.

Молли позвонила своей маме и рассказала о случившемся. И Эрика, скорее всего, запаниковала. Я пытаюсь понять ход ее мыслей. Может, она и не думала совсем. Все произошло так быстро. Она сказала Андерсу и Класу, что ей надо домой к Молли, поскольку после матча стало слишком шумно.

Трудно писать об этом. Трагедия произошла из-за банальной интрижки, и я не перестаю думать, насколько глупо все получилось.

Если бы Эрика позвонила в полицию, они, вероятно, ни толики не сомневаясь, признали бы смерть Тильды несчастным случаем.

Но Эрика боялась, что, если бы полиция начала расспрашивать ее дочь, могло выясниться, почему Тильда так злилась на своего отца.

Молли из тех детей, кто принимает все слишком близко к сердцу. Ей никогда не удавалось приспосабливаться к обстоятельствам, как бы она ни пыталась. Как она прожила с этим уже почти месяц?

От Истинной церкви до их дома по меньшей мере полчаса езды при нормальных условиях. Той ночью на улицах было много пьяных людей. Страшно подумать, сколько времени Молли провела одна рядом с трупом Тильды, когда мир снаружи, казалось, сходил с ума.

Эрика не меньше Молли боялась разрушения их маленькой семьи.

Именно она вытерла кровь и, припарковав машину позади дома, с помощью дочери перетащила в нее мертвое тело. А возвращаясь назад в Истинную церковь, она проехала через Норру и положила Тильду за заброшенной стекольной фабрикой.

– Мама попросила меня ничего никому не рассказывать о случившемся, – сказала Молли. – Я не могла поговорить об этом даже с ней.

Мы долго оставались там и просто слушали. Начав свой рассказ, девочка уже не могла остановиться. Ей нужно было поделиться с кем-то правдой, чтобы ее простили. Теперь я понимаю, почему Эрика запретила ей встречаться с моей сестрой.

Если кто-то здесь и виновен, то именно она. Эрика ведь скрыла от Класа случившееся с его дочерью. Заставила Каролин несколько дней мучиться неведением, пока не нашли тело Тильды. Из-за нее Молли жила в страхе и страдала от чувства вины в одиночестве. Из-за нее Симона незаслуженно обвинили в убийстве, тогда как она якобы беспокоилась о нем. И продолжала лицемерить.

Молли по-прежнему хочет защитить свою семью. Свою жизнь. Ведь осталось всего несколько дней. И мы не можем разрушить все сейчас.

И поэтому любому постороннему человеку я буду со всей уверенностью заявлять, что Симон невиновен. А если ты услышишь от кого-то что-то иное, не сомневайся: они просто не знают, о чем говорят.

СИМОН

ОСТАЛОСЬ 3 ДНЯ

Теперь мы с Люсиндой знаем, куда ты шла, – говорю я. – Нам известно, что произошло.

Я стою перед окном и снова разговариваю с Тильдой. Утреннее солнце освещает парк, где я прогуливался с Эрикой в дождь.

«И вас связывали особые отношения. Я же видела, что ты любил ее».

Тогда это звучало ужасно наивно. Но, пожалуй, только так она могла помочь мне. Мучили ли ее угрызения совести? По-моему, да.

Но я не могу ее простить. У нее не было необходимости действовать так, как она в конечном итоге поступила. И за те минуты, которые ушли на дорогу до Норры, она могла множество раз остановиться и спросить себя: «Что я делаю?» У нее были для этого дни и часы, пока она с помощью телефона Тильды лгала всем, кто о ней беспокоился.

Именно Эрика послала мне коал.

– Мы не расскажем никому постороннему, что это была Молли, – продолжаю я.

Несколько детей пробегают по тротуару под моим окном. Они играют в салочки. Громко и радостно кричат.

– Надеюсь, ты нас понимаешь. Если бы ты видела вчера Молли… Она не вынесла бы этого.

Я никогда не слышал, чтобы кто-то плакал так, как плакала Молли в объятиях Люсинды. Это напоминало звериный рев.

Мы сидели на диване совсем близко от лестницы, с которой упала Тильда.

Было ли ей больно? Успела ли она испугаться?

Какая-то женщина выходит из подъезда с другой стороны улицы. Она зовет детей домой кушать.

– Мы позволим им прожить во лжи оставшиеся три дня, – говорю я. – И надеюсь, что Эрику загрызет совесть.

«Все те, кто говорит, что они знают, что лучше для меня… и верят, что они лучше, чем я… они худшие из всех».

– Я рассказал все мамам, – говорю я. – Стина сейчас разговаривает с Класом и Каролин. Она должна сказать, что кто-то пришел в церковь и на исповеди рассказал, как ты умерла. Что произошел несчастный случай. А потом человек якобы запаниковал и спрятал тебя в Hoppe. Надеюсь, им станет немного легче. – Я делаю глубокий вдох перед тем, как продолжить. – Я не знаю, правильно ли мы поступаем. Мне известно только, что я никогда не справился бы без Люсинды. – Слезы начинают бежать по моим щекам, как только я называю ее имя. – По-моему, я люблю ее.

И на какое-то короткое мгновение, всего на долю секунды, Тильда будто оказывается рядом со мной. Это не прикосновение, скорее словно кто-то осторожно перемещает частицы воздуха над кожей у меня на спине. Примерно так обычно ощущается, когда за тобой наблюдают. И я верю, что это Тильда. А потом она исчезает. Я жду, пытаюсь почувствовать ее снова. Но уже знаю, что она не вернется. Я поворачиваюсь, но сзади никого нет. Она попрощалась со мной.

ИМЯ: ЛЮСИНДА

TELLUS № 0 392 811 002

ПОСЛАНИЕ: 0051

Всю ночь мне снилась Тильда. Последний сон был воспоминанием. Будучи в возрасте Молли и Миранды, мы вдвоем посмотрели фильм о двух детях, которые заставили своих родителей полюбить друг друга, и болтали о том, что нам следовало бы поступить аналогичным образом. Если бы ее мама вышла замуж за моего папу, мы стали бы настоящими сестрами.

Мы уже тогда знали, что Клас и Каролин друг друга разлюбили.

Когда я проснулась, меня одолело любопытство, как бы все получилось, если бы они развелись раньше. И никому из взрослых не пришлось бы прятать никаких тайн.

У меня тяжело на душе, поскольку мы не можем рассказать всем, как умерла Тильда и почему. Мне очень хочется заткнуть рты каждому, кто утверждал, что она сама накликала на себя беду, и называл ее наркоманкой, играющей с огнем. Никто не желает себе такого. А Тильда не была настолько плохой девчонкой, чтобы ее так жестоко наказывали за грехи. Она, по крайней мере, была честной, несмотря на все свои секреты.

Я проиграла сделанную мною у Молли запись папе. По его мнению, тоже лучше ничего не рассказывать. Сейчас он на сто процентов уверен в невиновности Симона. Я также рассказала ему о таблетках от синдрома дефицита внимания и гиперактивности. И, по его словам, он примерно догадывается, какой врач там «помог».

Я мало что помню из приснившегося мне о Тильде этой ночью. Только отдельные фрагменты.

Тильда готовится к соревнованию. Черпает руками воду из стоящего за стартовой тумбой ведра и льет ее на тело и купальник, чтобы уменьшить трение. Натирает слюной очки для плавания. Трясет руками и ногами. Делает глубокий вдох.

Тильда, разогреваясь, пьет воду из бассейна, когда, как она думает, никто ее не видит. Она повторяла это перед каждым заплывом. У каждого из нас хватало своих суеверий перед соревнованиями. Я всегда поднималась на стартовую тумбу с правой стороны.

Тильда, пытающаяся казаться идеальной.

На самом же деле она таковой не являлась. Но была даже лучше. Нормальным человеком.

Если постоянно прикидываться совершенством, как тогда тебя смогут полюбить за то, какая ты на самом деле? Так не бывает.

Сегодня мне позвонил последний друг Тильды. Он хотел знать, как я себя чувствую. Мы долго разговаривали. Он сказал, что уже может видеть Фоксуорт в свой телескоп. Мы говорили о космосе и о том, какова вероятность, что кто-то там может знать о нашем существовании. Если верить ему, даже если никто не услышит именно TellUs, нас наверняка заметят. Мы ведь уже давно и громко заявляем о себе. Наши телефонные разговоры и теле- и радиопрограммы попадают в эфир уже свыше сотни лет. А первые радиопередатчики появились еще раньше. Если кто-то перехватывает все эти сигналы, распространяющиеся по Вселенной в виде электромагнитных волн, они в курсе происходящего у нас. Слышали отчеты сначала о Первой, а потом и о Второй мировой войнах. Знают, какие крупные и мелкие события происходили на нашей планете вплоть до настоящего дня.

– Земля в чем-то напоминает автобус с кричащими детьми, – сказал он.

И наверное, все так и есть. Для постороннего мы будем какофонией голосов, утверждающих массу зачастую самых противоречивых вещей о том, как выглядел наш мир и как мы, люди, жили в нем. Но, пожалуй, в этом вся суть. Хаос и есть наиболее правильная картинка человечества. Мы все не ангелы.

Симон сейчас здесь.

Он просит меня перестать писать.

И я его послушаюсь.

СИМОН

Люсинда улыбается мне, хотя слезы бегут у нее по щекам. Я сажусь рядом с ней на край кровати. Целую ее.

Она выглядит усталой. Я тоже не особо много спал этой ночью. Когда мне наконец удалось заснуть, меня разбудил шум из спальни. Мамы выпили последнюю бутылку вина, и сначала мне показалось, что они плакали. Но потом я понял, в чем дело.

Я пытаюсь выбросить эту мысль из головы. Не хочу думать о том, что Стина и Джудетт занимались сексом. Ведь даже мое существование не является доказательством того, что это когда-либо случалось.

Сегодня утром они снова надели обручальные кольца.

– Ты рассказала все инопланетянам? – интересуюсь я, кивая на ноутбук Люсинды.

Она смеется. Закрывает его:

– Нельзя рассказать все. Но я старалась, как могла.

Она проводит пальцами по крышке. Задевает ногтями наклейку, которая начала отставать по краям.

– Стина уже поговорила с Каролин и Класом? – спрашивает она.

Я киваю и смотрю в сторону. Светящее снаружи солнце ослепляет меня.

– Все прошло хорошо. Но я не знаю, что они сказали. Когда дело касается ее обязательства хранить молчание, Стина непоколебима.

Я снова поворачиваюсь к Люсинде.

– Главное, все прошло хорошо, а более нам ничего и не надо знать, – говорит она.

– Да.

Я согласен с ней. Никаких больше тайн. Никаких версий. Нам нечего больше выяснять.

По-моему, она думает о том же, что я. Время уже перевалило за полдень. Осталось два с половиной дня. Два восхода солнца.

Я ложусь рядом с ней. Чувствую запах стирального порошка, исходящий от подушки.

– Я видела погоду на завтра, – говорит Люсинда. – У них есть еще прогноз на послезавтра. А потом… ничего.

Я подвигаюсь ближе к ней. Чувствую тепло ее тела. Сосредоточиваюсь на нем, пока паника, угрожавшая заключить меня в свои объятия, не отступает.

– Им надо было рассказать, какая погода была бы в четверг, – продолжает она.

– Чтобы мы знали, чего лишимся?

– Да, мне любопытно. Обычно погода меня не заботит, но все равно интересно хоть что-то знать о дне, который никогда не наступит. – Она резко замолкает. – Это странно, по-твоему?

– Понятия не имею.

День, который никогда не наступит. Мир, который перестанет существовать.

– В любом случае, до самого конца будет прекрасная погода. Если тебя это волнует, – говорит она и целует меня.

СИМОН

ОСТАЛОСЬ 2 ДНЯ

– Ты еще не закончила проповедь? – спрашиваю я, входя на кухню.

А потом добавляю «извини», когда Стина поднимает взгляд от компьютера. У нее усталые красные глаза.

– Осталось только подкорректировать немного. Но сейчас мне хочется просто все удалить. – Она трет глаза. – Кто я такая, чтобы обращаться к людям в последний час? Кто вообще вправе это делать?

Я снова не узнаю Стину. Никогда не видел ее такой подавленной.

– Все будет хорошо, – говорю я, и это звучит столь банально, что я сразу же сожалею о сказанном.

– Я сильно сомневаюсь. Не уверена больше ни в чем.

Я встаю позади нее и обнимаю за плечи. Она всхлипывает. Прижимается своей щекой к моей и кладет ладони на мои руки. Сразу возникает ощущение, словно мы поменялись ролями. Как будто она мой ребенок, и я должен утешать ее.

Я стою так, пока она не прекращает плакать. Потом я сажусь за стол напротив нее.

– Потренируйся на мне, – говорю я. – Сделаем вид, как будто я кто-то из незнакомых тебе людей. Сейчас я пришел в церковь. Что ты хочешь сказать мне?

Стина улыбается. Вытирает глаза рукавом блузки:

– Ничего не получится.

– Получится.

Она вздыхает тихо:

– Самое трудное – это добиться, чтобы все почувствовали себя как дома. И те, кто верят в Бога, и те, кто нет.

– Забудь об остальных. Что, по-твоему, я должен знать? Я, который не я?

Стина выглядит немного смущенной. Косится на свой экран:

– Я хочу, чтобы ты чувствовал надежду.

– Хорошо. У меня такое же желание. Но как мне это сделать?

– Перестать бояться. Мы не в состоянии помешать происходящему, но мы можем надеяться, что Господь примет нас. Именно это я и хочу сказать, по-моему. Что ждущее нас впереди еще не конец.

– А если мне трудно поверить в это? Что мне делать тогда?

– Тогда я хочу, чтобы ты в любом случае не чувствовал себя одиноким. Нам не избежать общей судьбы, но мы должны достойно встретить ее. И мы, по крайней мере, сделаем это все вместе.

– Вот видишь, – говорю я. – Здесь нет ничего сложного.

Стина улыбается мне. Снова вытирает глаза:

– Спасибо.

– Я стараюсь не ради тебя, а ради себя. Люсинда придет в церковь со своей семьей, и ты не должна ударить в грязь лицом.

– Я обещаю.

Джудетт входит на кухню настолько вовремя, что у меня создается впечатление, будто она стояла в гостиной и слушала наш разговор. Она садится рядом со мной.

– Эмма хочет поиграть в какую-нибудь игру сегодня вечером, – сообщает она. – Что вы думаете?

– Я хотел бы встретиться с Люсиндой, – говорю я.

Стина открывает рот, собираясь запротестовать, но закрывает его снова.

– Я обещаю завтра оставаться дома весь день, – говорю я. – Но мне надо увидеться с ней наедине в последний раз.

Джудетт торопливо кивает Стине. Обнимает меня. Крепко прижимает к себе.

ИМЯ: ЛЮСИНДА

TELLUS № 0 392 811 002

ПОСЛАНИЕ: 0052

Папа вчера поздно вернулся со своего последнего дежурства в больнице. Там сейчас почти нет нужды во врачах и остались главным образом волонтеры. Они разносят лекарства и подносы с едой, присматривают за больными и собираются находиться с ними до конца.

Видишь, люди могут быть и хорошими.

Мы с ним сидели наверху и долго разговаривали. Выключили весь свет за исключением рождественских звезд, по-прежнему висящих на кухонном окне.

Что-то произошло между нами. Казалось, мы впервые увидели друг в друге обычных людей, без наших традиционных ролей. Мы были Йенсом и Люсиндой, а не отцом и дочерью. И я не знаю, в состоянии ли ты понять разницу, но она огромна. Множество световых лет.

Я спросила, встречался ли он с другими женщинами после смерти мамы. И если верить ему, все ограничивалось короткими отношениями, но ни одна из них не стала для него настолько важной, чтобы он захотел представить ее мне и Миранде. Я не понимаю, как ему удавалось делать это так, что я ничего не замечала. Очевидно, что они встречались чаще всего днем, когда мы с Мирандой находились в школе.

Мы разговаривали и о маме. Я знала, как они встретились (на новогоднем празднике у общих знакомых, когда произошла смена тысячелетий), но сейчас он рассказал, как она танцевала, как была одета. По его словам, он сразу в нее влюбился.

Он рассказал, какой она была. Что она могла притягивать к себе внимание даже не стараясь, но в то же время она умела становиться невидимой, если не хотела ни с кем разговаривать. И она, оказывается, ненавидела зиму и лакрицу, прямо как я.

Теперь я вдобавок узнала, чего ему стоило заниматься ее похоронами, когда он постоянно боялся, что не сумеет как следует вырастить своих двоих детей.

Я уверила его, что он справился с этим очень хорошо, и прочитала ему то, что написала тебе в моем девятом послании в TellUs. И тогда он впервые узнал, как в действительности все обстояло для меня, когда я заболела.

Впервые с тех пор, как узнала свой диагноз, я перед ним заплакала. И рассказала ему о Симоне. Призналась, что счастлива. Наверно, это звучит странно, ведь мне осталось жить только 36 часов. Но все так и есть.

Я люблю его.

И люблю моего папу больше, чем когда-либо прежде, и Миранду тоже.

И я люблю Тильду. Сейчас, когда нам известно, как все произошло, и я не пытаюсь ничего больше выяснить, мозг уже не работает столь напряженно и эмоции вышли на первый план.

Я снова увижусь с Симоном. Мы договорились встретиться там, где все началось.

Этой ночью уже можно будет наблюдать Фоксуорт невооруженным глазом.

P.S. Мы с папой решили, что нам надо пойти на службу в церковь. Я буду там вместе с моей семьей и Симоном.

По-моему, мы будем чувствовать себя лучше среди людей.

Забавно, что даже я сама так считаю.

СИМОН

На этот раз мы взяли с собой одеяла и подушки. Люсинда положила голову мне на плечо. Мы вдвоем на причале смотрим на небо.

Если бы было пасмурно, мы бы ее не увидели. Но сейчас она блестит над верхушками деревьев с другой стороны озера.

Фоксуорт. Наша смерть.

Я прижимаю Люсинду ближе к себе и закрываю глаза. Мне слышно, как вода плещется под причалом. Слабый шум ветра в кронах деревьев. Дыхание Люсинды.

– Интересно, о какой звезде Тильда писала в своем письме? – говорит она. – Она еще находится на расстоянии сорока световых лет от нас.

Я открываю глаза. Мой взгляд автоматически находит Фоксуорт. Мне кажется или она на самом деле уже светит ярче, чем несколько минут назад?

– Через сорок лет они увидят нас лежащими здесь, – говорит Люсинда.

Я поднимаю руку и машу нашим зрителям, находящимся в другой солнечной системе. Люсинда смеется, следует моему примеру.

– Они увидят и нашу первую встречу тоже, – говорю я.

Люсинда приподнимается на локтях и смотрит на меня. Ее глаза блестят в темноте.

– Если бы не Бомбом, ты притворился бы, что не увидел меня? – спрашивает она.

– Да, – признаюсь я. – Откуда я мог знать, как ты на меня отреагируешь?

– Мне просто хотелось, чтобы ты ушел. – Она кладет голову мне на грудь. – Я думала, ты из тех, кто считал себя просто обязанным поговорить со мной.

Мои пальцы ласкают ее щеку. Она подтягивает одеяло к подбородку.

– То есть, не будь Бомбома, мы бы здесь не лежали, – резюмирует она.

– И если бы я не отправился на пробежку в тот день, пусть даже был с похмелья.

– И если бы я не пришла сюда, пусть это стоило мне огромного труда.

Рыба плещется в озере. В остальном вокруг царит тишина. Чувствуют ли что-то птицы? Они ведь летают над всем земным шаром, используют солнце, и небо, и магнитные поля, чтобы найти свой дом. Они же должны заметить новую звезду, которая светит ярче всех остальных. Догадаться о приближении беды.

– Подумать только, а мы ведь могли пройти мимо друг друга, – говорит Люсинда.

– Сейчас мы вместе, – отвечаю я, цитируя Стину. – Это самое главное.

Она поднимает голову. Нежно целует меня в губы.

– Я по-прежнему пряталась бы дома, если бы не Тильда, – говорит Люсинда. – Она вернула меня к жизни.

Я киваю. Люсинда снова кладет голову мне на грудь.

Комар жужжит у моего уха, привлеченный запахами наших теплых тел, и я его прихлопываю. Это первый кровопийца, замеченный мною здесь этим вечером. Осень уже полностью вступила в свои права.

– По-моему, послезавтра был бы дождь, – говорю я.

– Идеальная погода, чтобы остаться дома и посмотреть фильм.

Я чувствую, как шевелится ее щека, когда она улыбается.

– Это твой прогноз погоды?

– Да.

– Какой фильм мы бы тогда смотрели?

Я размышляю:

– Какой-то в меру хороший. Не слишком плохой, иначе мы выключили бы его, но и не шикарный, иначе нам пришлось бы слишком много отвлекаться на экран. Один из тех, какие смотрят, когда у тебя куча времени в запасе.

– Плюс из тех, где особо много не потеряешь, если пропустишь что-то. На случай, если бы нам, например, захотелось поласкать друг друга.

– Точно.

– А потом тогда?

– Секс.

– А потом?

– Мне всегда хотелось съездить в Южную Америку.

– И мне тоже.

– О'кей. Мы взяли бы академический отпуск и посетили бы Бразилию, Чили, Перу…

– Представляешь, сколько всяких вкусностей мы смогли бы съесть.

– И как много мы купались бы. Мы целыми днями валялись бы на пляже.

– И пьянствовали бы по ночам. Каждый вечер пили бы за мое выздоровление.

Она гладит мою грудь.

– И я хотел бы посетить Доминику, – говорю я. – Ты бы не стала возражать, если бы мы завернули туда по пути домой?

Люсинда кивает:

– Конечно нет. Но потом нам следовало бы упорядочить нашу жизнь. Я ведь только начала учиться в гимназии.

– Ты продолжила бы плавать?

– Да, но я не хотела бы больше выступать ни за какую команду. И постаралась бы получить другое образование, связанное с искусством. Плавала бы, только если бы у меня появлялось желание. И попробовала бы написать книгу.

Я беру ее руку. Целую с тыльной стороны. Опускаюсь к кончикам пальцев. Потом поднимаюсь назад к запястью.

– А ты? – спрашивает она. – Что ты делал бы после нашего возвращения домой?

– Прежде всего я навестил бы Эмму и моего новоиспеченного крестника. А потом продолжил бы учиться в школе.

– Ты закончил бы раньше меня.

– Да. Но у меня нет ни малейшего представления о том, чем я хотел бы заниматься.

– У тебя хватило бы времени для принятия решения. Ты придумал бы что-нибудь, пока мы пьянствовали и купались по ночам на чилийском побережье.

– Конечно.

– Мне нравится наше будущее, – говорит Люсинда.

– Мне тоже.

Наши губы встречаются в темноте. Я кладу руку ей на затылок. Играю с ее короткими волосами. Она ложится на меня сверху. Натягивает одеяла на нас обоих, а над нами в небе блестит Фоксуорт.

СИМОН

ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ

На улице еще довольно темно, когда я просыпаюсь от тихого повизгивания. Я открываю глаза. Бомбом сидит рядом с моей кроватью. Облизывается.

– Привет, старина, – говорю я.

Хвост слабо бьет по полу несколько раз. Но Бомбом по-прежнему скулит. Смотрит на меня своими большими карими глазами. И я вспоминаю внезапно. Поднимаю телефон с пола.

Время шесть утра. Я проспал всего пару часов. Нам осталось жить менее суток.

Меня охватывает паника. Мышцы поясницы напрягаются. Кожа натягивается.

– В чем дело? Тебе нужно погулять? Надо пописать?

Бомбом едва реагирует на волшебные слова.

Я опускаю ноги на пол. Глажу его по голове. Пытаюсь выглядеть спокойным. Он снова облизывается.

– Пошли, – говорю я.

Он ковыляет за мной из комнаты. Эмма и мамы сидят перед телевизором. Джудетт в махровом халате, Эмма и Стина в футболках, в которых они спали.

Идет трансляция католической мессы. Собор заполнен людьми, в его убранстве помимо золотого белый и оттенки красного. Хор из сотен детей поет так красиво, что у меня начинает ныть сердце.

– Шестьдесят тысяч человек там, – говорит Джудетт. – По меньшей мере еще столько же на площади Святого Петра снаружи.

На экране появляется купол базилики. Небо бледное и безоблачное. Слегка золотистое у горизонта.

Фоксуорт сейчас ясно видно. Она значительно больше, чем была вчера. Мурашки пробегают у меня по спине. Начинают покалывать кончики пальцев.

– Кто-нибудь гулял с Бомбомом? – спрашиваю я.

– Мы недавно вернулись, – отвечает Стина.

– Он беспокоится.

– Это началось еще ночью, – говорит Джудетт. – Он царапал нашу дверь уже часа в три.

Бомбом наклоняет голову набок. Наморщивает брови, пытаясь понять, о чем мы говорим.

Я сажусь на пол. Притягиваю его к себе. Он вздыхает тяжело и заваливается на бок, головой мне на колени. Его глаз, который таращится на меня, так широко открыт, что виден белок со всех сторон от зрачка.

Хор продолжает петь. Я пытаюсь дышать.

Как было бы здорово, если бы Фоксуорт двигалась чуть по иной траектории. Или появилась всего на несколько минут позднее, когда Земля находилась бы где-то дальше на своей орбите.

Пол качается подо мной. В голове шумит. Кажется, все кипит там внутри.

– Как дела? – спрашивает Эмма.

Я поднимаю на нее глаза. Не могу скрыть свое состояние. Мне не хватает воздуха.

– Я на грани панической атаки.

Эмма тяжело спускается с дивана. Садится рядом со мной.

– Не сопротивляйся ей, – говорит она. – Иначе будет только хуже.

– Такое ощущение, словно я вот-вот отключусь.

– Ничего подобного не произойдет. Я обещаю.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю. Просто дыши.

Она не сводит с меня взгляда. На ее лице никаких признаков волнения, и уже одно это действует успокаивающе. Я смотрю на нее, не отрываясь. Стараюсь наполнить легкие воздухом. Эмма кивает ободряюще, и я делаю вдох.

Внезапно я понимаю со всей ясностью, какой хорошей мамой она могла бы стать.

Она обнимает меня. И я, словно в тумане, вижу, как Джудетт и Стина тоже спускаются на пол. И они тоже обнимают нас.

И я говорю, что люблю их. И очень рад, что они моя семья. И ужасно сожалею о том, что мы так много ругались в последнее время. А Джудетт говорит, что в этом нет ничего страшного: мы просто беспокоимся друг о друге.

ИМЯ: ЛЮСИНДА

TELLUS № 0 392 811 002

ПОСЛАНИЕ: 0053

Есть выражение, которое я всегда ненавидела: «Сегодня я начну новую жизнь!»

Она как бы подразумевает, что человек способен измениться целиком и полностью, поменять свои привычки, стать лучше во всех отношениях. Как будто можно принять решение и «стереть» все до этого случившееся. Мне приходилось слышать его порой, когда я болела. Чаще всего так говорят недалекие люди.

Однако, кто знает, может, теперь нечто подобное и произойдет.

Сегодня последний день. Точка нашего существования.

И это мое последнее послание тебе.

Я провела весь день с Мирандой и папой. Ему явно удалось научить дедушку, как можно общаться по видеосвязи, поэтому мы смогли видеть друг друга, когда разговаривали с ним и с бабушкой. Правда, она ничего не говорила. В основном сидела и дремала.

Через несколько часов я в последний раз приму душ. Потом у нас состоится ужин (из трех блюд, согласно списку пожеланий Миранды, даже если мы с папой помогали ей готовить его), и мы поедем в церковь. Но сначала посмотрим последний закат солнца в саду. И попрощаемся с нашим домом.

Меня одолевает любопытство, о чем сейчас думает Джилл, смотря прямые репортажи со всего мира. Голые хиппи обосновались на одном из Канарских островов, намереваясь встретить комету там. Тысячи человек собрались в Йердете в Стокгольме. Некая компания оккупировала пирамиду в Каире, чтобы совместными усилиями отклонить Фоксуорт в сторону с помощью позитивного мышления.

Неужели у нее по-прежнему не возникает ни малейшего опасения, что она и другие отрицатели кометы ошибаются?

Примерно через десять часов мы все погибнем.

Мне повезло. Я буду в церкви, с моей семьей и с моим парнем. А пепел мамы и Тильды лежит по соседству на поминальном лугу. Когда Фоксуорт попадет в нас, он смешается с нашим.

Не говори этого никому, но у меня абсолютно нет ощущения, что сейчас все закончится. Я не собираюсь называть это Богом или как-то иначе, но, пожалуй, есть некий аналог радиоволнам, которые распространяются во Вселенной. Невозможно представить, что почти восемь миллиардов жизней смогут за пару секунд бесследно прекратить свое существование. Мы останемся в какой-то форме.

Однако нам пора прощаться. Мне нравилось писать тебе. И сейчас, когда я думаю об этом, мне все больше кажется, что мы достаточно похожи.

Где бы ты ни находился и как бы ни выглядел, мы являемся результатом одного и того же Большого взрыва, положившего начало нашей Вселенной. Мы вместе принадлежали некой субстанции, которая была ничем, а потом внезапно стала всем.

Поэтому, пожалуй, есть надежда, что ты хоть чуточку поймешь, кем я была.

И в один прекрасный день, возможно, мы снова окажемся в одном и том же месте.

Пока, спасибо за все.

Л.

СИМОН

ПОСЛЕДНЯЯ НОЧЬ

Люди теснятся на поставленных рядами скамейках, сидят на складных стульях и прямо на полу в проходах. Заполняют балкон, расположенный над большим органом. Стина стоит далеко впереди, расправив плечи, и громко поет псалом вместе со всеми: «Через прелестные страны земные с песнею в рай мы идем». Роковое мгновение приближается. Осталась всего пара часов.

Я крепко сжимаю руку Люсинды. Она сидит рядом со мной. С другой стороны расположилась Джудетт. Я замечаю, что Люсинда беззвучно шевелит губами. Она не единственная не знает текст. Главным образом поют люди старшего возраста. Но я вырос с этим псалмом. Он в моей памяти чуть ли не с рождения. «Эпохи приходят, эпохи уходят».

За окном почти так же светло, как днем. С черного неба, подобно белому прожектору, светит Фоксуорт, превосходя свет Луны в сотню раз.

Псалом кончается. В церкви на какое-то время воцаряется тишина, нарушаемая только долетающим с улицы лаем собак. Я пытаюсь понять, не участвует ли Бомбом в этом хоре.

«Мы скоро придем», – думаю я.

Стина долго размышляла, как ей поступить с домашними животными, но когда люди пошли непрерывным потоком – стало ясно, что всем собакам, кошкам, кроликам и морским свинкам не хватит места. Опять же, присутствие братьев наших меньших могло стать дополнительной мукой для аллергиков, и поэтому их было решено оставить снаружи.

Стина говорит о вечной надежде. Вечной жизни.

Эмма гладит свой живот.

Отец Люсинды просит Миранду не стучать ногой по стоящей впереди скамейке.

В церкви царят тишина и покой. Я ожидал слез и истерик. Мне становится интересно, чувствуют ли другие то же самое, что и я. Как будто внутри присутствует некто более значимый, чем любой из нас. Я не знаю, Бог ли это. Но, пожалуй, здесь просто собралось много людей, объединенных общей судьбой.

Мы в этом одинаковы. И никто из нас не одинок.

Мне интересно, чем сейчас занимается Юханнес. Мы долго разговаривали сегодня. Они собирались устроить вечеринку. Надеюсь, она состоится на берегу Винтервикена. Именно там он вспоминается мне в первую очередь.

Мне хочется знать, вместе ли Каролин и Томми. И по-прежнему ли Али и Моа играют в своем темном коконе. Что происходит в Истинной церкви и там ли Эрика и Молли. Скорее всего. Мне интересно, что делает моя родня в Доминике. У них будет 22:12, когда Фоксуорт обрушится на Землю. И я думаю о Мике. Он передал мне привет, когда они с Эммой разговаривали в последний раз после обеда. Сейчас я понимаю его немного лучше. Он не выбрал быть подальше от Эммы. Он выбрал свою семью.

Сам я ужасно рад, что мне не пришлось выбирать между моей семьей и Люсиндой.

«Ибо я уверен, что ни смерть, ни жизнь, ни Ангелы, ни Начала, ни Силы, ни настоящее, ни будущее, ни высота, ни глубина, ни другая какая тварь не может отлучить нас от любви Божией во Христе Иисусе, Господе нашем».

Стина просит найти псалом 256. Псалтырей не хватает на всех. Я держу свой под таким углом, чтобы Люсинда и ее семья тоже могли видеть. Сам я знаю его наизусть. Он лучший из всех, известных мне с раннего детства.

«Забудь свой страх, ведь есть секретный знак, который на твоем пути тебе защитой служит».

Люсинда тяжело дышит. Ее глаза наполнены слезами.

– В чем дело? – шепчу я.

– Этот псалом, – говорит она. – Его пели на похоронах Тильды.

«Тебя он любит, ждет тебя в ночи».

Я сильнее сжимаю ее руку. Мы плачем вместе.

«Из вечности тебе назначив встречу».

Слезы окончательно выбивают меня из колеи. Я оказываюсь во власти эмоций.

«Забудь свой страх, ведь там, в конце пути, тебя ждет гавань вечного блаженства».

Песня затихает. Пришло время для причастия. Стина произносит установительные слова. Мы молимся нашему Отцу Небесному, и она разламывает хлеб. Когда она предлагает всем желающим подойти, Люсинда вместе с ее родными остается на скамейке.

Я задеваю ногой чье-то колено, когда прохожу мимо. Беззубый ребенок таращится на меня широко открытыми глазами. Я с сестрой и мамой подхожу к другой моей маме. Мы вместе с остальными встаем перед выполненным в форме полукруга алтарем, символизирующим тех, кто был до нас. Они ждут с другой стороны, и вместе мы составляем полный круг.

Какое-то время Стина раздает хлеб и вино. Когда очередь доходит до нас, она смотрит нам прямо в глаза. Улыбается почти незаметно. Я думаю, она знает, что я горжусь ею.

Внезапно оказывается, что осталось всего двадцать минут. Приходится спешить, и Стина импровизирует. Она произносит благодарственную молитву. Благословляет всех, находящихся в церкви.

Хор начинает петь: «Ты заключаешь меня в свои объятия, ты держишь за руку меня». Повторяет снова и снова. Стина ведет их в центральный проход между скамейками. Зовет нас следовать за ними. Пора выходить наружу.

Люсинда, ее папа и сестра уже в проходе. Они ждут нас. Ее отец сидит на корточках. Он обнимает Миранду. Целует раз за разом. Я беру за руку Люсинду. Мы идем в общем потоке.

Я замечаю Аманду и ее мать. Мы киваем друг другу. По-моему, тем самым мы говорим больше, чем когда-либо могли сказать словами. Все прощаются.

Эмма и Джудетт находятся практически у меня за спиной. Впереди Стина открывает высокие деревянные двери.

Снаружи светло как днем. Примерно так все происходило, когда по окончании учебного года я выходил из церкви с классом. Ожидавшие нас потом каникулы казались вечными.

– Все хорошо, Миранда, – говорит Люсинда.

Внутрь устремляется свежий и прохладный воздух. Я жадно глотаю его ртом на ходу.

Сноски

1

Белый дом подтверждает (англ.).

2

День, когда все идет наперекосяк (буквально «день растрепанной прически») (англ.).

3

Список пожеланий (англ.).

4

Список желательных партнеров для секса (англ.).

5

Здесь и далее все цитаты из Библии приведены в синодальном переводе.

6

Отрывок из стихотворения Дж. Г. Байрона «Тьма» приведен в переводе Дмитрия Тиме:

Я видел сон, похожий на виденье.

Погасло Солнце. Свет далеких звезд

Еще блуждал сквозь космос в отдалении…

На остывающей земле мороз

Царил во льдах безлунными ночами…

Ни дней, ни утр – лишь ночи без конца!

7

«Прощай, жестокий мир» (англ.).

8

До конца света (англ.).

Content

Матс Страндберг
Последняя комета

Сноски