Империи Средневековья

От Каролингов до Чингизидов

Переводчик Алексей Изосимов

Научный редактор Олег Воскобойников, д-р ист. наук

Редактор Валентина Бологова

Издатель П. Подкосов

Руководитель проекта А. Казакова

Арт-директор Ю. Буга

Корректоры И. Астапкина, С. Чупахина

Компьютерная верстка А. Фоминов

© Perrin, un departement de Place des Editeurs, 2019

Published by arrangement with SAS Lester Literary Agency & Associates

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2021

© Электронное издание. ООО «Альпина Диджитал», 2021

* * *

Введение

Могущество и слава

Под солнцем смерти рождаются империи и церкви[1].

Альбер Камю

Королевский титул износился со временем… Императорский же величественен, но одновременно туманен — он возбуждает воображение[2].

Наполеон в письме госпоже Ремюза

«Империи» в «Средние века»

Цель настоящего сборника — охватить целостным взглядом априори схожие между собой политические образования в рамках протяженного хронологического отрезка в планетарном масштабе. Эта работа могла бы служить введением к глобальной истории, однако не всеобщей — мы будем говорить только о средневековых империях. Для начала нам надо разобраться в терминах «империя» и «Средние века» и удостовериться, что их сочетание имеет смысл в рамках истории всего мира.

Идея о «среднем» времени, промежуточном этапе, появилась у итальянских гуманистов в конце XIV — начале XV в. Это понятие означало длительный хронологический отрезок, который, с их точки зрения, отделял блистательную Античность от современной им эпохи, ознаменовавшейся культурным возрождением[3]. С тех пор в европейской историографической традиции период V–XV вв. н. э.[4] принято называть Средневековьем: Moyen Âge, Middle Ages, das Mittelalter, il Medioevo, Średniowiecze, Idade média и т. д.

Отсюда вытекает очевидный вопрос: применим ли этот временной отрезок за пределами европейских реалий? Достаточно выбрать летоисчисление, отличное от христианского, ставшего международной нормой, чтобы увидеть расхождение: «Средние века» в полной мере не совпадают. Однако смена точки отсчета не меняет природы и сущности изучаемого феномена, хотя некоторые историки верят, что тем самым совершают «коперниковскую революцию» в науке.

Конечно, выбранный промежуток не всегда подходит для анализа иных континентов и цивилизаций, которым свойственна собственная хронология и периодизация. Николя Дрокур подчеркивает, что даже близкая к нам Византия «заставляет нас пересмотреть весьма условную границу между Античностью и Средними веками». В истории Японии эпоха, длившаяся с конца VI по конец XII в. называется «Древностью» (Кодай). Если смотреть на всю историю человечества в целом, то деление на четыре части, выработанное европейской историографией, вызывает сомнения. Можно ли выработать универсальную хронологию для всего человечества или цивилизации двигались слишком разными путями, которые нельзя соотносить между собой?[5] Не является ли само желание выработать всеобщую периодизацию особенностью западного мировоззрения?

Настоящий сборник объединен имперской тематикой, а средневековый период, несмотря на то что связан с определенным (европейским) регионом, для каждого политического образования служит общими хронологическими рамками и точками отсчета[6]. Всеобщая сравнительная история мировых империей, скорее всего, помогла бы выявить другое «Средневековье», по крайней мере для исследуемого предмета. Здесь мы не ставим столь масштабную задачу[7].

Период V–XV вв. правомерно рассматривать, если в качестве критерия мы возьмем демографический рост и связь между различными пространствами, населенными людьми. Ойкумена Древнего мира была усеяна незаселенными и изолированными территориями, а огромные расстояния были препятствием для сообщения между отдаленными странами. Период, который принято называть «Новым временем», напротив, среди прочего характеризуется европейской трансокеанской экспансией и установлением контактов между разными цивилизациями. Германская империя Штауфенов соседствовала с государством монголов в рамках Евразийского континента, порой они могли вступать друг с другом в контакт. Однако в этой империи не подозревали о существовании империи ацтеков, как и ацтеки — о существовании Штауфенов и Чингизидов. При Карле V все изменилось. Получается, что в Средние века самые разные мировые империи могли спокойно сосуществовать. Наше внимание привлекло их совпадение во времени, вне зависимости от системы летосчисления. Календарь отнюдь не синоним времени. Тем не менее, чтобы избежать излишних упрощений, которые обессмыслили бы изучение анализируемых в сборнике империй, хронологические рамки выбирались исходя из специфики каждого из рассматриваемых государств.

Но вот еще один подводный камень: ряд философских теорий предостерегает от использования западного набора терминов, иными словами, европейских категорий мышления для анализа других эпох и иных цивилизаций[8]. Подобный релятивизм происходит от некоторого идеализма и ставит перед неразрешимой логической проблемой: мир не есть текст, а слова не тождественны вещам. Язык помогает осмыслить мир, однако не создает его. Если мы сочтем нашу терминологию и наши категории мышления не релевантными для иных культур, то изучение того, что находится за пределами нашего опыта или предшествует ему, станет возможным только ценой обращения к словарю изучаемых обществ. В этом случае мы должны были бы говорить об imperium, Rîche и тэнно, не пытаясь перевести эти термины иначе, чем подыскивая им более или менее элегантный перифраз. Доводя это утверждение до логического завершения, следует признать, что рассуждать о Каролингской империи может только тот, кто был ее подданным и говорил с Карлом Великим на одном диалекте. Перед нами отрицание самой возможности исторического исследования и, более того, научного мышления.

У нас нет выбора: узнав о ловушках нашей терминологии, осознав категории, связанные с нашей культурой, мы должны двигаться дальше, используя собственные слова и стараясь не прикладывать современные значения к реалиям прошлого произвольным образом, так как это может привести к ошибочной вере в постоянство изучаемых объектов, порождая опасность анахронизма. Остается только провозгласить способность разума, пусть даже в несовершенной степени, познать любой феномен, связанный с жизнедеятельностью человека.

Суверенность империй

Теперь нужно определить, что мы будем понимать под «империями». Как у людей, живших в те эпохи, так и у современных историков часто не находится подходящих слов. Как назвать «безымянное территориальное объединение», что создали Плантагенеты, о котором пишет Майте Биллоре? Пьер Бодуан подчеркивает, что следует говорить об «империи нормандцев», а не о «нормандской империи», и дело вовсе не в тонкостях стиля. Со своей стороны, Мари-Селин Исайя указывает на то, что Каролинги создали многогранное понятие, сообразное своим амбициям, чтобы характеризовать созданную ими империю. Бернар Думерк добавляет, что «историки, говоря о „Венецианской империи“, придают этому словосочетанию самые разные оттенки».

Политические образования Античности (Египетская, Персидская, Македонская, Римская империи) служат самыми ранними моделями для ответа на поставленный вопрос. В то время как протяженность во времени и пространстве в каждом случае различна и может меняться в зависимости от обстоятельств, объективным критерием можно считать то, что империя, в отличие от царства или города, не может быть частью иного целого. Нет никого, кто мог бы стоять над императором; империя воплощает абсолютный суверенитет или, по крайней мере, претендует на него. В лучшем случае она может снисходительно относиться к существованию, а следовательно, к конкуренции с другими империями.

Такое определение применимо к любым географическим ареалам и хронологическим отрезкам. Оно позволяет свести воедино все многообразие политического опыта, однако, очевидно, не учитывает его вариативность.

На первый взгляд может показаться, что описанные в сборнике империи представляют собой сменяющийся исторический калейдоскоп. Но действительно ли разнообразные политические образования, называвшие себя или нареченные другими этим громким именем, были основаны на одних и тех же принципах? Или, наоборот, они различаются до такой степени, что их неоднородность ставит под вопрос само существование категории, в рамках которой мы хотели бы их рассмотреть? Это не праздный вопрос. В некоторых случаях (Болгария, Сербия, Шривиджая, нормандская экспансия) историки спорят об уместности термина «империя». Протяженность и отсутствие сообщения среди прочего объясняют многообразие имперского опыта. Однако эти различия не мешают нам увидеть аналогичные практики, общие проблемы и порой схожие решения. То, с чем имеет дело история, по словам Поля Вена, «специфично»: каждый объект изучения уникален, даже если принадлежит к числу подобных, которые, в свою очередь, также могут стать предметом исследования. С другой стороны, всякий исторический объект по определению переменчив во времени. Его своеобразие подвижно, что вовсе не означает его отсутствия. История также изучает и эти изменения.

В конце концов, существование столь большого числа имперских систем можно объяснить простой причиной: если правители в конкретном пространстве стремились носить императорский титул, захватывали его, пытались заставить другие страны, которые также могли носить имперский характер, признавать его (как в случае болгарского царя Петра, получившего признание от византийского василевса в 927 г., описанном в статье Веры Атанасовой), мы должны всерьез рассматривать их притязания. Дальше следует провести критический анализ, чтобы определить, можем ли мы считать эти образования империями.

Протяженность во времени и безмерность пространства

Нет ничего, что стояло бы над империей. Она есть наивысшее выражение державности. Это впечатление усиливается, если имперская власть опирается на величественную столицу, которая в ряде случае может нести в себе образ всего мира (Багдад, Теотиуакан). Тем не менее долговечность не является определяющей характеристикой империи. Долгожительство императорского Китая и Священной Римской империи, которые выходят за условленные рамки Средневековья, поражает воображение, однако Каролингская империя существовала лишь 88 лет. В то же время быстротечность не умаляет ее славы: легенда о Карле Великом веками зачаровывала сознание европейцев.

Несмотря на то что не существует порога, переступив который государство могло бы называться империей, необъятность является самым распространенным критерием. Монгольское государство было крупнейшим из континентальных империй: оно простиралось от Китая до Черного моря, охватывая Россию и угрожая Центральной Европе. Но были и империи гораздо более скромных размеров: Хазарский каганат, Венеция и Генуя с их торговыми сетями. Государство ацтеков было меньше современной Мексики. Существовали также «придатки» великих империй. Мало что связывает государства Чингизидов и украденную империю, выстроенную латинянами после взятия Константинополя, о несостоятельности и иллюзорности которой пишет Флоранс Сансони.

Кроме того, протяженность владений остается недостаточным критерием для понимания территориального могущества. К этому стоит добавить сжатость и раздробленность подвластных территорий. Китайская, Японская, Монгольская и Каролингская империи были, подобно Риму, монолитными, в то время как власть других простиралась на рассеянные территории: нормандцы и Плантагенеты служат хорошим примером способности имперской власти находиться одновременно в разных местах. Венеция создала «империю анклавов», которая опиралась преимущественно на острова и не интересовалась расширением внутренних районов страны.

Особую важность при любом раскладе имеет контроль над путями сообщения и связями с другими державами. Монгольская империя господствовала над всеми артериями Великой степи, а морские силы Венеции и Шривиджаи обеспечивали необходимые для существования этих государств связи, хотя, как подчеркивает Пьер-Ив Манген, у нас есть не так уж много оснований, чтобы провозгласить последнюю имперской талассократией. С другой стороны, Каролинги и германские императоры не слишком эффективно контролировали свои земли.

Война и мир

Имперская идея интуитивно ассоциируется с завоеваниями. Многие империи родились в ходе военных действий, среди них государства, созданные «воинами Аллаха» и степными номадами. Византия унаследовала территории, завоеванные римлянами, а тлатоани ацтеков был по определению тем, «кто внушает страх», как отмечает Кармен Бернан. Тем не менее прославленная Германская империя (Священная Римская империя) составляет исключение в этом ряду — ее можно считать недостроенной из-за недостатка войск и нехватки ресурсов. К силе нужно добавить благосостояние, которое способствовало росту военного могущества и в то же время являлось результатом военной экспансии. Империи существуют за счет продуманного перераспределения плодов войны и установления господства над населением.

Некоторые из империй представляли собой «экономические миры»: по словам Паолы Каланка, Китай был «движущей силой азиатской торговли и экономики», что, впрочем, верно и в отношении державы Аббасидов и Шривиджаи, правда в несколько ином масштабе. С другой стороны, не вызывает сомнений, что Каролинги и сербы не претендовали на подобный статус.

По образу Pax Romana, империи часто претендовали на создание собственного единого мира, будь то идеал согласия при Каролингах или «монгольская ойкумена». Киото первоначально назывался Хэйан-кё — «столица мира и спокойствия». Иные империи пытались скрыться за надежно укрепленными рубежами. Островное расположение обеспечивало Японии безопасность наряду с «божественными ветрами» («камикадзе»), спасшими ее от монгольского флота. Империя Цинь построила Великую Китайскую стену, болгары возвели укрепления по периметру своего государства, а Венеция считала лагуну надежным убежищем, своей легендарной колыбелью. Но ни один из этих барьеров не был до конца непроницаемым и непреодолимым, а особенно уязвимыми были «расколотые» империи.

Они могли найти поддержку у иноземных племен, кочевавших по приграничным территориям. Здесь мы обращаемся к объяснительной модели, предложенной Ибн Халдуном[9]. Народы, движимые «асабией» — чувством сплоченности и единства, служат эффективной военной силой, однако, привлеченные богатством и слабостью империй, они в конце концов захватывают в них власть. Затем спустя три-четыре поколения этот процесс повторяется заново. Китай полагался на «варваров» в защите своих границ: уйгуров и татар в поздней Тан, киданей и чжурчжэней в эпоху Сун и т. д. Византия порой создавала буферные государства, подталкивая один враждебный народ защищать ее от другого противника[10]. В Японии в то же время не было ни лимеса, ни варварской периферии, на что обращает внимание Лоик Казо.

Отношения между центром и периферией, роль посредников и способность управлять внутренним пространством были не менее важными факторами. Германская империя сумела организовать защиту своих границ при помощи местных представителей знати, не прибегая к помощи внешних сил. Создание марок чем-то напоминает систему фем в Византии. В основе глубокой обороны от нашествий мадьяр стоит та же стратегия, что использовали византийцы в Тавре. Границы защищались местными жителями, что в итоге спасало ядро империи. Последним можно было предоставить определенную автономию или даже позволить выйти из состава империи, что не ставило под угрозу ее самобытность и целостность. Это часто приводило к иерархии внутренних пространств, к раздробленности (мир Каролингов) или даже к захвату власти теми, кто успешно охранял границы (Никифор Фока в Византии).

Разнообразие

Европейские нации появились в Средние века, но средневековые империи не были государствами-нациями. Карл Великий управлял не только франками, греческая Византия включала в себя славян, грузин, армян, арабов. Последние, как и турки, также правили многими народами: берберами, персами, греками и др. Во время коронации в Скопье Стефан Душан провозгласил себя «царем сербов и греков», заявив тем самым о многоэтничности своего государства, однако на деле он служил интересам Сербии, поэтому Андрей Файгель задается резонным вопросом: а была ли Сербия на самом деле империей? Многообразие являлось неизбежной данностью, с которой должна была справляться авторитарная власть. В этом им действенно помогали монотеистические религии или буддизм: своей ориентацией на единство они укрепляли самодержавные тенденции (один бог — один император), в то время как политеизм способствовал раздроблению власти.

Дольше всех просуществовали те империи, что проводили «политику различения»[11], то есть управляли различными группами населения различным образом, позволяя им говорить на своем языке. Арабский язык, священный язык Корана, не исключал берберский, коптский и персидский. А турецкий не вытеснил арабский. Таким образом, империя формируется путем соединения разных историй между собой. Лояльность волновала империи гораздо больше, чем гомогенность. Верность подданных играла ключевую роль и наделяла империю необходимым единообразием: Карл Великий требовал от всех свободных мужчин приносить присягу верности; власть османских султанов опиралась на слуг рабского происхождения и региональных наместников, которых привлекала своей щедростью. Утверждение повсеместной власти требовало множества верных и деятельных посредников, а также доверительных отношений с местными властями.

Мечтания

Николя Дрокур, говоря о Византии, подчеркивает, что «по сравнению с королевством в империи гораздо больше воображаемого», а разве Османская империя не явилась своему основателю во сне, о чем напоминает нам Жак Павио? Имперские амбиции и мечтания часто также безмерны, как их протяженность в пространстве. Некоторые империи хотели поглотить весь мир, иные были настроены более прагматично (Венеция, Шривиджая) или стремились оградить себя от внешних влияний (Япония). Но те, кем двигало стремление к великим завоеваниям (монголы) или природа универсалистских монотеизмов (Византия, Аббасиды), мечтали о мировом господстве. Монгольский хан носил титул «императора мира», государя, олицетворяющего на земле единого бога Мункэ Тэнгри — «Вечное Небо» (Симон Бержер). Большинство империй с притязаниями на универсализм пытались создать «всеобщие истории», которые обобщили бы человеческий путь с момента Творения до логического завершения, которым и были эти государства (Каролингская, Аббасидская, Османская, Византийская империи и т. д.). Идея преемственности или связи с основополагающей и прославленной моделью возбуждала воображение. Многие империи принимали мессианский характер: они должны были сплотить под своей сенью все народы перед наступлением Страшного суда. Мы замечаем проявления подобных чаяний в Багдаде, Аахене и Константинополе, которые также стремились воссоздать золотой век. Аббасиды заявляли о том, что после периода упадка при правлении Омейядов они вернулись к чистоте общины Мухаммеда в Медине. Карл Великий в 800 г. и Оттон Великий в 962 г. говорили не о создании новой империи, но о воссоздании Римской, о которой также грезил Фридрих II. Независимо от того, насколько обоснованны были подобные притязания, такая преемственность поддерживала старую мечту, помогала ставить амбициозные цели и определяла направления действия. Обращаясь к принципу translatio imperii, монголы воспринимали практики степных империй древности (Симон Бержер). Болгары и сербы подражали могущественной Византии, а Китай создал миф о непрерывности своей государственности.

Многие противоборствующие империи были верны духу универсализма, однако он оставался несбыточной мечтой. Германские императоры не помышляли навязывать свои законы европейским государям: несмотря на все утопические чаяния, они хорошо осознавали реальное соотношение сил. Тем не менее большинство империй стремилось распространить свое влияние, свои идеи, свою систему и свои верования. Так, обратив в христианство славян, Византия экспортировала свою имперскую идеологию. «Неслышная сила»[12] позволяет преодолевать географические рамки и предотвращать вторжения, манипулируя потенциальным противником. Таким же образом работала «политика обольщения» Плантагенетов (Майте Биллоре).

Смерть империй

Несмотря на свои чаяния и могущество, империи умирают, часто становясь жертвами своей необъятности и порождаемых ею бедствий. Греки сказали бы, что все дело в «гюбрисе». Ослабленные своими масштабами, империи взрывались под напором центробежных сил и партикуляризма. Мари-Терез Урвуа говорит о том, что «центральное управление оказалось парализовано появлением новой военно-административной должности великого эмира», а Бернар Думерк утверждает, что «распад доверительных связей между периферией и правительственными органами ознаменовал поворотный момент в военной и политической истории Венецианской империи». Когда империя начинает ослабевать, она тут же притягивает падальщиков.

У монголов были наследники, но они не претендовали на все прежние территории империи. У болгаров и сербов не было амбиций своих дальних предков. Но что-то кроме воспоминаний[13] и мифов (например, о Вселенском халифате) все же остается: в Японии до сих пор правит император, Китай под руководством Си Цзиньпина по-прежнему позиционирует себя как «Срединную империю», а Шривиджая упоминается в индонезийской конституции как одно из государств, стоящих у истоков современной республики, о чем пишет Пьер-Ив Манген.

Исходя из упомянутых критериев, в качестве рабочей гипотезы мы поделили империи, анализируемые в этом сборнике, на три группы: «империи-миры» и «империи-универсумы» (Каролингская, Византийская, Аббасидская, Монгольская, Османская империи); расколотые империи на рассеянных территориях (Священная Римская империя, Нормандская империя, империя Плантагенетов, Венецианская империя, индонезийская империя Шривиджая); закрытые империи или те, территории которых ограничены в силу каких либо факторов и которые не стремятся расширять свои четкие и устойчивые границы (империи ацтеков и инков, Болгарская, Сербская, Японская и Латинская империи) — последние можно рассматривать как «национальные» империи, когда в этих странах появляются нации.

Китай, в особенности в эпоху Сун, кажется нам особым случаем. Его можно определять скорее как целостность, нежели как всеобщность, потому что народы, которые не удавалось ассимилировать, оставались по ту сторону границ. Китай представлял собой цивилизацию, окруженную варварскими перифериями, которые со временем могли быть синизированы. Наконец, китайская история мыслилась как непрерывность императорских династий, что на самом деле не соответствует действительности. Имперская власть, пространство «срединного государства» и цивилизация были теснейшим образом переплетены.

В заключение скажем несколько слов о том, как родилась идея этого сборника: мы не навязывали авторам никаких ограничений, у нас не было никакой предварительной матрицы исследования, которая могла бы направлять мысль и приводить к натянутым аналогиям. Единственной задачей было показать, правомерно ли называть то или иное государственное образование империей и в чем состоит его политическое своеобразие. С учетом экзотичности некоторых обсуждаемых здесь государств авторы, в большей или меньшей степени, пожертвовали событийностью в пользу изложения осевых линий, глубинных тенденций, а также политических, экономических и идеологических структур. По сути, авторы пытались показать, что именно в каждом из случаев является индивидуальным, а не описывать отдельные элементы, которые проиллюстрировали бы заранее определенный «идеальный тип» империи. В общей сложности в настоящем сборнике известными учеными и молодыми исследователями представлены 16 империй. Давайте сердечно поблагодарим их всех за вложенный труд и любезно предоставленные материалы[14].

«ИМПЕРИИ-МИРЫ» И «ИМПЕРИИ-УНИВЕРСУМЫ»

1. Империя Каролингов: возрождение Рима?

(Мари-Селин Исайя)

Каролингская империя появилась в 800 г., когда папа Лев III короновал Карла Великого в Риме. Ее возникновение стало логичным продолжением политики его деда Карла Мартелла и отца Пипина, пришедших к власти на закате меровингской эпохи. Пипин получал королевский венец дважды — в 751 и 754 гг.; в 768 г. ему наследовал Карл. Он укрепил власть, полученную в наследство от отца, и начал проводить активную захватническую политику, вскоре подчинив Баварию и Саксонию. На севере Италии он увенчал себя «железной короной» лангобардских королей, тем не менее не присоединяя их земли к территориям франков, захватил герцогство Сполето, а на юге полуострова обложил данью княжество Беневенто. По сути Карл управлял империей еще до того, как получил соответствующий титул. В 814 г. он скончался, а власть перешла к его сыну Людовику Благочестивому. Людовик столкнулся с враждебностью собственных сыновей: после череды восстаний и войн в 843 г. по Верденскому договору империя была поделена между ними на три части (Карл Лысый получил Западно-Франкское королевство, Людовик Немецкий — Восточно-Франкское, а Лотарь — Лотарингию). Раздел не означал распада империи: императорский титул перешел к Лотарю, контролировавшему две столицы — Ахен и Рим. Однако новые кризисы и междоусобицы вскоре уничтожили империю. После смерти Карла Толстого в 888 г. каждое королевство пошло по своему собственному пути.

Существовала ли когда-нибудь Каролингская империя? «Да», — скажут школьники, знающие, что Карл Великий стал императором в 800 г. «Нет», — отвечают медиевисты со времен Генриха фон Фихтенау. Со свойственным для австрийских интеллектуалов послевоенной эпохи пессимизмом он рассказывал о том, что империя была мифом[15], идеологическим построением, направленным на то, чтобы соединить Церковь и каролингскую власть, подкрепить политическое господство второй универсализмом первой. Империя, писал Фихтенау, была выдумкой ученых на службе у власти, сделавших ее ключевым звеном пропагандистского дискурса. Под прикрытием слов о мире, справедливости и всеобщем спасении продвигалась идея необходимости автократического и империалистического правления. В этих словах немецкого историка чувствуется горькое разочарование человека, поверившего в идеи рейха, который в результате обернулся кошмаром. Сразу следует пояснить, что интеллектуалы эпохи Каролингов действительно верили в «империю» и старались ее упрочить. Они понимали под ней форму правления, при которой люди могли познать истинного Бога и войти в Его церковь. Конечно, империя всего лишь идея, но защищавшие ее не были убежденными пособниками деспотической власти. Они грезили об империи как о земном воплощении Божественного предназначения. Лучшее определение «Каролингской империи» в таком ключе дал диакон Флор Лионский, хотя неверное толкование его текста до сих пор весьма распространено. Его «Жалоба о разделении империи, последовавшем за смертью Людовика Благочестивого» (Analecta vetera sous le titre Déploration sur la division de l’empire qui a suivi lamort de Louis le Pieux), была опубликована в новом издании «Vetera Analecta» Жана Мабильона в 1723 г.[16] С тех пор считается, что Флор сетовал о распаде империи, произошедшем в 843 г. в Вердене. Однако стихи в Средние века не имели названий, и поэма Флора не была исключением. Поэт был бы очень удивлен, узнав, что империю можно разделить, потому что неустанно повторял обратное. Для начала нужно договориться о терминах: imperium — это неоспоримая власть правителя, позволяющая ему управлять королевством или королевствами. По мнению авторитетных латинистов, это слово используется не для обозначения империи или территории, большей чем королевство, и не для того, чтобы провести различия между императорской или королевской властью. Вспоминая о короле Нортумбрии Освиу (ум. 670), Алкуин пишет о том, что «он вершил власть (imperium) 28 лет… и передал корону своему сыну Эгфриту». Нет сомнения в том, что Освиу никогда не был императором! Внимательное прочтение поэмы Флора Лионского позволяет прояснить это понятие во всей его сложности. Речь идет не об одном человеке и не о династии, но о народе, возведенном Господом в достоинство империи:

Горы и холмы… плачьте о франкском народе, вознесенном Христовой милостью до имперских высот, а ныне падшем в прах… В одно время он потерял и титул императора, и его достоинство, а некогда единое королевство пошло тремя путями. Впредь уже нельзя говорить об императоре, королек сменил короля, частица заменила целое[17].

Картина оказывается неверной, если воспринимать этот текст буквально. Лотарь, сын Людовика Благочестивого, носил императорский титул до своей смерти в 855 г., затем титул перешел к его старшему сыну Людовику II Итальянскому (ум. 875) и т. д. Флор на самом деле клеймит разрыв между идеей об избранном народе, призванном ко всеобщему господству и ведущем мир к согласию с Господом, и властью людей, впавших в мелочные усобицы. После 843 г. существовали как империя, так и император, но настоящего imperium уже не было.

Развенчание идеи империи, предпринятое Фихтенау, не было единодушно воспринято во Франции, где иной имперский опыт — наполеоновский и колониальный — наряду с традиционной снисходительностью к великим личностям и дальновидным правителям не позволил запятнать репутацию Карла Великого. В то время когда Фихтенау разъяснял, почему имперская идея по сути своей была ошибочна, Альфан доказывал читателям Флора, что речь идет лишь об одной-единственной неудаче и наследников Карла Великого и Людовика Благочестивого можно обвинять только в том, что им не удалось достичь идеала христианского правления, а не в самом стремлении к нему[18]. Преимущество версии Фихтенау состоит в том, что она позволяет прояснить ряд хронологических проблем: Каролингская империя появилась в церковном дискурсе задолго до коронации Карла Великого и продолжала существовать даже после смерти Карла III Толстого (888), потому как жизнь идей длиннее их преходящих воплощений. По версии же Альфана, империя Каролингов пришла в упадок уже в 828–835 гг. Кризис правления Людовика Благочестивого вышел за рамки сугубо политического и экономического противостояния отца со своими сыновьями — Лотарем, Пипином и Людовиком, но в 820-е гг. проявился также во все более частой критике со стороны епископов, не принимавших возможность соединения Церкви и светской власти. В частности, изобличение «секуляризаций» церковных земель, проводимых Карлом Мартеллом, строилось на стремлении к размежеванию, при котором правитель обеспечивал бы безопасность Земного Царства, а Церкви оставлял заботу о его спасении. По меньшей мере нужно признать провал Respublica Christiana, а может, даже подвергнуть сомнению само понятие «империи», как это делал Фихтенау. Таким образом, Майке де Йонг права, когда с юмором говорит о Каролингской империи, предстающей в описаниях медиевистов в вечном упадке, причем пришедшей в него задолго до своего появления[19]. Эту историю неотвратимого заката рассказали уже тысячу раз. К власти приходило все больше и больше слабых, а порой даже больных правителей, пока, наконец, Карл Толстый, слабый и, возможно, склонный к припадкам, не умер в результате неудачной трепанации черепа[20].

Мы привыкли описывать империю Каролингов в философских, теологических, моральных и даже медицинских терминах, в результате чего создается картина неизбежного упадка. Для того чтобы сменить ракурс, попробуем обратиться к интереснейшей модели Ибн Халдуна. В 2014 г. Габриель Мартинес-Гро показал, что этот историк и философ XIV–XV вв. предложил метод исторического анализа империй, который целесообразно использовать не только в отношении исламского мира. Как утверждает автор, применяя объяснительную модель Ибн Халдуна к государству Каролингов, мы можем лучше понять не только реальное устройство империи, но и ее своеобразие, потому что «история Европы по сути своей не укладывается в его теорию»[21], утверждает автор. Остается понять, в чем состоят эти различия! Теория Ибн Халдуна в своей основной логике не так уж плохо описывает Каролингскую империю. Предполагается, что империю создают военные элиты захватчиков. Таковыми и были франки, отправившееся с Карлом Мартеллом завоевывать Фризию, что ярко описано в «Книге истории франков» (Liber historiae Francorum) начала VIII в. Опираясь на военную мощь, они обложили налогом подчиненные народы, но если Меровинги предпочитали дань, получая коров из Саксонии, свиней из Тюрингии и золото от лангобардов[22], то империя Каролингов пошла путем налогового планирования, учета земель и переписи людей на службе у графов[23]. Несмотря на то что большинство фискальных документов Каролингской империи было утеряно, не следует считать, что система налогообложения была произвольной. Надо всего лишь поискать в других источниках, например в протоколах конфликтов, чтобы понять, что за завоеванием земель сразу следовало строгое распределение налоговых поступлений[24].

После завоеваний наступает фаза восстановления порядка, ее характеризует появление единой судебной системы вместо местных судов, гарантом которой выступает государство. Оно воплощает идею абсолютной справедливости и обладает монополией на законное насилие. Именно это и происходило при Карле Великом между всеобщим собранием 802 г. и созванными для реформ соборами 813 г. В каждом новом капитулярии император говорил о правосудии для всех, гарантированном, с одной стороны, всеведущим государем, а с другой — письменными нормами.

С меровингских времен епископы и графы во франкских королевствах были проводниками общественного правосудия. Вместе с посланниками императора (missi), его представителями в конкретных судебных округах, они ведали судом совершенно иной природы. Имперское правосудие позаимствовало у Церкви территориально-административное деление, исполнителей и легитимность для того, чтобы противопоставить себя судам местных властей и приравнять к суду Божьему, доступному каждому и по определению справедливому (ведь Бог ни для кого не делает исключений!). Именно в это время в Каролингской империи исчезает воинская повинность для всякого свободного человека, что Ибн Халдун назвал бы демилитаризацией. В германских обществах личная свобода выражалась в праве на участие в политических собраниях, где на основе обычаев выносились приговоры и принимались общественно полезные решения. Кроме того, свободный человек участвовал в военных походах данного сообщества и получал прибыль от трофеев и пленников, за которых он мог потребовать выкуп или перепродать их в качестве рабов. К 808 г. эта система была отменена: закон отныне выделял среди франков земледельческое большинство, которое могло не воевать, но обязано было вносить свой вклад в вооружение и снабжение сражающегося меньшинства, предопределенного к этой роли владением богатыми наделами[25]. То есть, согласно Ибн Халдуну, мы имеем основание говорить о разоружении населения. Основное различие с исламским подходом было в том, что защита империи не препоручалась наемникам, обособленным от основного политического сообщества. Профессиональные воины, награждаемые земельными наделами с налоговыми льготами или церковными бенефициями, являлись в то же время социальными и политическими элитами империи Каролингов, а не маргиналами. Передача военных функций сторонним лицам началась в 850-е гг., когда Каролинги обратились за помощью к скандинавским воинам. Но если в исламском мире подобная практика была повсеместной, то франки, смотревшие с подозрением на наемников, обращались к ним лишь в редких случаях.

Третья и последняя фаза истории империй, согласно Ибн Халдуну, наступает, когда население настолько разоружается, что отдаленные регионы остаются беззащитными перед лицом военной угрозы, исходящей, прежде всего, от самих наемников, а потом уже от внешних захватчиков. Не нужно далеко ходить за примером: вспомним историю нормандских вторжений, ослабивших Карла Лысого и подорвавших доверие к Карлу III Толстому. Тем не менее, в отличие от исламских империй, государство Каролингов не пало под военным натиском вследствие жесткого кризиса или узурпации власти: скандинавы интегрировались в имперскую, а затем в королевскую систему, приняв их социальные нормы и политические практики. Нормандия, появившаяся при Карле Простоватом, не претендовала на то, чтобы быть независимым королевством, и не оспаривала каролингскую власть[26]. Императорский титул перестал использоваться после 888 г., однако управление по имперскому образцу сохранялось в землях Западно-Франкского королевства.

Таким образом, модель Ибн Халдуна вполне убедительна для того, чтобы проследить основные ритмы империи: завоевание элитами и обложение налогом; разоружение, проведенное за счет передачи государству монополии на отправление правосудия и применение силы; новая волна насилия и появление центробежных сил. В то же время эта модель заставляет нас обратить внимание на то, что в корне отличало империю Каролингов от исламского мира. Недостаточная урбанизация препятствовала развитию поляризованного социально-экономического пространства, которое способствовало бы концентрации богатств империи в одной или нескольких столицах. Конечно, императоры знали, как организовать поставки в свои дворцы[27]. Торговцы, привозившие ко двору ценные вещи, меха и одежды, необходимые для того, чтобы обеспечивать верность крупных чиновников и вассалов, съезжавшихся на всеобщие собрания, наделялись привилегиями. Известно, что Аахен должен был стать северной Равенной, но город сжался до размеров церкви и дворца[28], его едва ли можно было назвать крупным поселком, — экономическая жизнь не вращалась вокруг огромных городов-рынков. Сбор налогов, существовавший в Каролингской империи в форме поземельной ренты, приближал крупных собственников к центральной власти за счет ежегодных даров, но при этом отсутствовала эксплуатация сельских окраин городскими центрами. Поэтому империю Каролингов сложно описывать в терминах центра и периферии или говорить о том, что окраины скорее, чем центр, склонялись к автономии. Речь идет исключительно о замысле властей: империю придумали, воплотили в жизнь и подвергали критике элиты, происходившие из ядра этого государства. Развитие этого замысла в какой-то степени зависело от изменений, происходящих в рядах элит со времен Карла Великого до правления Людовика Благочестивого (816–840)[29].

Эпоха Карла Великого оставила ряд самых невероятных определений того, что такое «империя», некоторые из них мы находим в письмах Алкуина. Ученый рассказывал, как по просьбе Карла во время публичной дискуссии отвечал на еретические высказывания Феликса Уржельского. Закончив перебирать свои аргументы, он предоставил императору решать, насколько они правильны с точки зрения веры и следует ли их распространять. Вот что он пишет в заключении:

Пусть Ваша священная воля и могущество, что Вы держите от Бога, защищает всюду апостольскую католическую веру; подобно тому как Вы храбро расширяете границы христианской империи силой оружия, посвятите себя защите и распространению апостольской веры с помощью Того, кто повелевает всеми царствами на земле… Пусть Всемогущий Господь в Своей бесконечной милости, дабы прославить и защитить Свою Святую Церковь и установить мир и процветание в христианской империи, преумножит, защитит и сохранит Ваше царственное могущество и славу![30]

Из этого определения, появившегося меньше чем через год после рождественской коронации Карла Великого 25 декабря 800 г., следует, что роль императора состояла в том, чтобы силой оружия распространять истинную веру, а предназначение его империи, определяемой словом «христианская»[31], — в том, чтобы стать синонимом Вселенской церкви. Таким образом, согласно Алкуину, император одновременно олицетворял военную силу и вероучительную догму. Франкское духовенство, посчитавшее претензии Каролингов чрезмерными, несколько позднее распространило иную версию разделения обязанностей между императором и Церковью, известную как «Константинов дар». Эта смиренная автобиографическая исповедь императора Константина якобы относилась к IV в., но на самом деле появилась в конце VIII в. В ней Константин признает, что своим здравием и спасением обязан папе Сильвестру, а знаки императорского достоинства (венец, пурпурная мантия и дворец), как и сама Западная империя, навечно принадлежат преемникам святого Петра:

Мы сочли надлежащим, — говорит Константин, — перенести нашу империю и царственную власть в восточные области, и в прекрасном месте, в провинции Византия, выстроить город, нареченный нашим именем, и воздвигнуть там [в Константинополе] нашу империю. Ведь несправедливо, чтобы в месте [в Риме], где император небесный поместил верховную власть священнослужителей и поставил главу христианской религии, земной император имел бы свою власть[32].

Остановимся на историческом контексте, в котором появился этот любопытный памятник. Изучение рукописной традиции показывает, что в IX в. он был гораздо больше востребован среди франкских клириков-реформаторов, нежели среди представителей Римской церкви. К тому же в 830-е гг. эти реформаторы сочинили и распространили «Лжеисидоровы декреталии»[33]. Им казалось, что императорская власть сошла с верного пути, поэтому они делали ставку на власть епископскую и легитимизацию ее независимости от светской.

Сторонники алкуиновского определения империи и приверженцы ограничения императорских прерогатив не были в равном положении. Позиция Алкуина была скорее исключением, вытекающим из специфики правления Карла Великого, а недоверие имперскому абсолютизму было нормой, издавна закрепившейся на Западе. На примере «Константинова дара» видно, что трактовка образа Константина определяла саму сущность императорской власти. Со времен Евсевия Кесарийского он служил образцом законной политической деятельности христианского правителя. Писались и переписывались противоречивые биографии Константина, и некоторые из них представляли далеко не идеализированный образ императора у Мульвиева моста. Так, в «Хронике» Иеронима, продолжении «Церковной истории» Евсевия, говорится, что в конце своей жизни Константин принял крещение от епископа-еретика, а значит, «почил приверженцем арианства, из-за чего с того самого момента и вплоть до сегодняшнего дня происходили разграбления церквей [арианами, получившими их от католиков] и распри во всей земле»[34]. Эта история прочно укоренилась в западной традиции, а в эпоху Карла Великого стала источником вдохновения для недовольных испанских епископов. В 780–790 гг. Элипанд, епископ Толедский, развил учение о Троице таким образом, что в конце концов был обвинен епископами Франкского королевства в адопцианской ереси. Элипанд отвечал на критику Алкуина предостережением, адресованным Карлу Великому: «Будьте настороже, чтобы не сделаться новым Арием этого императора Константина, которого святой Сильвестр [папа] обратил в христианство, но которого Арий и женщина [сестра Константина] сделали еретиком. Святой Исидор [Севильский] говорит о нем: „Увы, он хорошо начинал, но плохо кончил“. Его ошибка запятнала своим ядом не только [визи] готское королевство [в Испании], но также Ливию, Восток и Запад… Не делайте с прославленным государем Карлом того, что Арий сделал с Константином, и в чем он будет раскаиваться до конца времен»[35].

Не вызывает сомнения, что образ Константина вовсе не был бесспорным примером, обосновывающим легитимность вмешательства императорской власти в дела Церкви. Напротив, то, что император высказывался по поводу основных принципов вероучения, по мнению многих, напрямую вело к умножению ереси. Даже если не принимать во внимание полемические источники, в которых противоборствующие позиции представлены в весьма жесткой форме, то можно увидеть, что казус Константина не доказывал равенства императора и епископов в делах Церкви. Например, Руфин Аквилейский пишет, что нужно отдать Константину должное за то, что с епископами он вел себя не совсем как император:

После того как слава церквей возросла перед Богом и людьми благодаря своему чистосердечию, а на земле возник образ жизни небесной, благочестивый правитель Константин возликовал, и, каждый день совершенствуясь в вере и благочестии, он преисполнился невыразимой радостью от роста храмов. Он считал, что оказывает епископам Божиим недостаточно уважения, полагая себя равным им, но ставил их очень высоко над собой и почитал их как образ Божественного присутствия, а посему воспринимался ими как отец, а не как император[36].

В отличие от Константина из сочинений Евсевия Кесарийского, Запад придумал для себя императора, не чуждого ошибок и исполненного почтения к епископам, что позволило установить норму, ограничивающую распространение имперской идеологии времен Карла Великого. Рассказывая о своих деяниях в «Папской книге» (Liber pontificalis), римские понтифики с благоговением вспоминают святость Сильвестра, «сначала спасавшегося в ссылке от преследования, а затем крестившего Константина, исцеленного Господом от проказы»[37]. Вполне понятно, почему при Людовике Благочестивом вместо Константина начинают ссылаться на императора Феодосия (ум. 395) как на эталон имперской власти. Феодосий, вернувшийся к Никейскому Символу веры после долгих споров при преемниках Константина в IV в., представляется идеалом христианского правителя, о чем свидетельствует «Трехчастная история», вновь обретшая актуальность при Каролингах[38]. Еще важнее, что дистанция по отношению к императорской власти выдерживается не только в источниках папского происхождения или в историях, связанных с античными императорами, — подобная риторика используется по отношению к более современным восточным императорам, например в небольшой «Хронике» Беды Достопочтенного. В этом тексте, ставшем на Западе с VIII в. учебником истории и церковным календарем, зачастую описывается, как императоры впадали в заблуждение и преследовали римских епископов — мучеников за веру:

Итак, Константин, обманутый Павлом [патриархом Константинопольским], как его дед Ираклий — Сергием, епископом сего царственного града, создал Символ, противоречащий католической вере… Поэтому папа Мартин, созвав в Риме собор 105 епископов, осудил и предал анафеме названных еретиков Кира, Сергия, Пирра и Павла. Император повелел экзарху Феодору схватить папу Мартина в Константиновой церкви [Латеранская базилика] и привезти его в Константинополь. Вслед за тем он был выслан в Херсонес и окончил там жизнь[39].

Понятно, что Запад не отрицал того, что император всевластен, однако полагал при этом, что он предрасположен к заблуждениям и злоупотреблению своей властью. Кроме того, Рим питал скрытое недоверие к сильной императорской власти на Востоке.

Таким образом, в среде историков кочует неверное представление о том, что империя есть нечто замысловатое, по природе своей клерикальное и римское, вплоть до утверждения, что Церковь использовала Карла Великого в своих целях. Церковникам, содействовавшим становлению Карла Великого в качестве императора, с большим трудом удалось найти альтернативу западной модели императорской власти. Они пытались возродить политическое и законодательное господство римского образца. Именно этим занималась франкская историография VIII–IX вв.[40] Так, например, в хрониках «Анналы Королевства франков» (Annales royales des Francs) территориальная экспансия оправдывается этническим превосходством довольно неопределенного характера: «франками» называются те, кто всюду распространяет свою власть под началом Каролингов[41]. Империя существовала до того, как появилась имперская идея. Карл Великий аккумулировал в своих руках сложный конгломерат из нескольких королевств, для управления которым, как показал Генри Майер-Хартинг, нужно было восстановить римскую законодательную систему[42]. Таким образом, имперский статус был не только идеологическим прикрытием, оправдывающим захват Италии и Саксонии, но средством перехода от фактического господства к правовому. Такой взгляд на политические и правовые аспекты опирается на очевидную цепочку событий. Франки не уставали присоединять новые территории к трем исконным меровингским королевствам (Австразии, Нейстрии и Бургундии): дельту Рейна и Фризию, Северную Италию, Баварию, Тюрингию, всю Германию, включая Саксонию, Испанскую марку, Истрию. По окончании этих завоеваний Карл Великий принял императорский титул. Единственными завоеваниями после 820-х гг. были внутренняя христианизация населения, особенно в Германии, и евангелизация, проводимая в приграничных с данами районах, не предполагавшая новых территориальных приобретений. Карл признавал независимость Королевства данов и поддерживал с ним дипломатические связи, задокументированные в «Королевских анналах» 810–811 гг. Людовик Благочестивый поддерживал претензии Харальда Клака на престол данов, однако власть досталась Хорику (827–854), сыну Гудфреда (ум. 810). Не стоит думать, что каролингские правители стремились к тому, чтобы территория империи совпала с границами западного христианского мира. Каролингское государство представляло собой конкретное политическое образование в очерченных границах. Первая редакция «Лоршских анналов», объясняющая франкским аристократам, как им следует воспринимать рождественскую коронацию 800 г., напрямую связывала право Карла Великого на титул императора с числом территорий под его контролем, а не с позицией по отношению к Церкви или Святому Престолу[43]. К тому же, став императором, Карл переменил образ своего правления. Его законодательная деятельность ощутимо выросла: на 24 капитулярия и соборных акта, утвержденных в период 768–801 гг., приходятся 79 аналогичных документов в период 801–814 гг.[44] После принятия императорского венца правление Карла во многом свелось к кодификации и согласованию письменных норм, что не может не напомнить царствование Юстиниана. Также не стоит недооценивать личностный аспект этих изменений: неуемный 30-летний царь-победитель к 60 годам превратился в императора-законодателя, осевшего в Аахене. Налицо очевидные изменения: империя постепенно перестала присоединять к себе королевства и начала управлять ими. При таком рассмотрении императорский титул, по сути, означал превосходство над другими правителями, покоренными Каролингами в ходе военных кампаний, поэтому нет ничего удивительного в том, что в 813 г. Карл передал титул своему сыну Людовику, тем самым сделав его наследственным:

В конце жизни, когда его тяготили болезнь и старость, Карл призвал к себе Людовика, короля Аквитании, единственного из сыновей Хильдегарды, оставшегося в живых. Собрав надлежащим образом со всего королевства знатнейших франков, Карл при всеобщем согласии поставил сына соправителем всего королевства и наследником императорского титула. Возложив на его голову корону, Карл приказал именовать Людовика императором и Августом[45].

Людовик Благочестивый поступил аналогичным образом со своим старшим сыном Лотарем в 817 г.[46] За этими действиями стояла византийская практика передачи императорской власти. Василевс вступал на престол после единодушных оваций, если его поддерживали армия, народ и аристократия, но при этом со времени Исаврийской династии императорский титул считался наследственным, а эпитет «багрянородный», появившийся при Македонской династии, придавал ему сакральный характер. И только после этой демонстрации всеобщего одобрения патриарх Константинополя проводил в соборе Святой Софии коронацию, подкрепляя тем самым политический выбор, в котором сам он не участвовал.

Таким образом, у империи были очерченные границы и определенный способ управления. Ожесточенность историографических споров вокруг этого вызвана постоянными сравнениями государства Каролингов с его соседями. Его описывают, не только противопоставляя Византийской империи или связывая с ней, о чем говорит тот же «Константинов дар», но также и как нечто, объединяющее наследие Римской империи с христианской идеей[47]. Вальтер Поль, продолжая линию Фихтенау, считает, что империя существовала в человеческих умах, но при этом колебалась между двумя унаследованными полюсами: с одной стороны, Римская империя с ее судопроизводством и законодательством, а с другой — христианский универсализм. Каролингская империя была нескончаемой вереницей попыток скрестить эти две составляющие, которые так и не увенчались успехом. Отношения Каролингского государства с христианскими англосаксонскими королевствами позволяют лучше понять, как они могли сосуществовать. Королевства Англии никогда не подчинялись франкскому господству, но, по сути, входили в наднациональную систему, которую можно называть «западным христианским миром». В 780–790 гг. в англосаксонской Британии (Кент, Уэссекс, Мерсия) правил король Мерсии Оффа (757–796), влияние которого простиралось вплоть до Нортумбрии. Оффа был независимым правителем в землях, которые никогда не подчинялись франкам. При поддержке папы Адриана в 786 г. он созвал два синода по реформированию Англосаксонской церкви: один — в Мерсии, а другой — в Нортумбрии. Англосаксонские королевства стали христианскими в VII в. благодаря особым прямым отношениям с Римской курией. Однако теперь посредником между Римом и Оффой стал Карл Великий! Представители папы приехали ко двору короля Мерсии вместе с Вигбодом, посланником короля франков; нортумбрийский диакон Алкуин, ближайший советник императора, участвует в дискуссиях или, скорее, вдохновляет их; синодальные акты отправляют папе под знаменательным названием: «Собор, проходивший в Англо-Саксонии в эпоху трижды блаженного спутника ангелов, властителя Адриана, верховного понтифика и Вселенского папы, во время правления прославленного Карла, величайшего короля франков и лангобардов, патриция римлян в восемнадцатый год его правления»[48]. За четырнадцать лет до коронации слово «император» еще не использовалось, но намеки на имперскую природу власти были очевидны. На Западе есть лишь один государь, с разрешения папства защищающий интересы Церкви! Карл не был политическим правителем всего Запада, но лишь «возлюбленным другом»[49] Оффы, а по совместительству — «римским патрицием». В лице императора политическое превосходство, дававшее исключительное право на сбор налогов и отправление правосудия по римскому образцу, совмещалось со служением западному христианству, единственным предстоятелем которого был римский папа. И вновь встает вопрос о первопричине: императорский титул присваивается папой, но передается внутри Каролингской династии, его удостаиваются за высочайшие личные качества согласно римско-христианской традиции, но он переходит по наследству в соответствии с франкским правом. В сентябре 813 г. Людовик получает империю от своего отца Карла Великого, а в октябре 816 г. просит папу Стефана IV короновать его в Реймсе.

На примере чрезвычайно важного в этом отношении сборника папских писем 791 г. (Codex carolinus) прекрасно видно, как Римская курия на протяжении VIII в. формулировала и конкретизировала определение «империя» с акцентом на служении Церкви, а Каролингское государство, в свою очередь, только способствовало этому[50]. Кодекс появился под именем Карла Великого, но вероятнее всего, его автором был Ангильрамн, епископ Меца, в то время исполнявший обязанности королевского архикапеллана. Ангильрамн объединил в одном сборнике 99 писем римских понтификов, адресованных Карлу Мартеллу, Пипину III и Карлу Великому. Эти письма подробно рассказывают о том, как Святой Престол, начиная с 730-х гг., опирался не на византийских императоров, а на франкских королей. С тех пор как Юстиниан отвоевал Италию у готов, равеннские экзархи, представлявшие Византию, были единственными защитниками Апостольского Престола. Однако папы Григорий II (715–731), Григорий III (731–741) и Захария (741–752) перевернули устоявшийся порядок: сначала они отлучили от церкви византийского императора Льва III Исавра за его иконоборческую политику, затем попросили защиты у короля лангобардов Лиутпранда (712–744), а в скором времени начали искать поддержки у Карла Мартелла и после него у Пипина III, к которому обратились от имени самого святого Петра:

Я, Петр, апостол Божий, усыновивший вас как своих детей, взываю к вашему милосердию и умоляю защитить город Рим и вверенный мне народ, оградить их от врагов, избавить дом, где я поселился, от осквернения, освободить Церковь, что доверена мне властью Божией. Я умоляю и заклинаю вас внять горечи и вступиться против притеснений, которые чинит злокозненный народ лангобардов… Из всех народов под небесами Ваш, франки, главенствует в глазах Петра, апостола Божия; и поэтому я, руками своего наместника, перепоручаю вам Церковь, которую передал мне Господь, дабы вы избавили ее от посягательств врага[51].

Таким образом, папские письма свидетельствуют о передаче полномочий константинопольских императоров франкским королям[52]. Миссия, возложенная на них была «императорской» по своей природе, даже когда она выражалась в более скромном титуле «патриций римлян», присвоенном Пипину III в 754 г. Речь шла о том, чтобы оказывать Римскому престолу военную защиту, в которой он нуждался. Однако, когда Карл Великий объединил разрозненные послания в одном сборнике, они приобрели более широкий смысл. Он пишет, что «все известные письма наместников Престола Святого Петра, князя апостолов, касающиеся империи (et etiam de imperio)», нужно копировать и сохранять, потому как они являются источником права и основной доктрины. Как отметила Дорина ван Эспело, формула et etiam de imperio, употребленная Карлом, означала не только то, что в сборник включены письма имперского (константинопольского) происхождения, но также и письма, в которых содержались рассуждения на тему империи. Непонятно, что мы должны понимать под этой формулировкой, быть может, письма были очевидным свидетельством несостоятельности восточных императоров? Или доказательством доверия, оказываемого римскими понтификами франкским королям, которым этих императоров предстояло заменить? В обоих вариантах сборник 791 г. мог послужить основой политического дискурса, направленного на возрождение Западной империи. Когда римские папы обосновали, что именно Каролинги должны стать «патрициями римлян», Карл Великий создал видимость того, что на него возложена императорская миссия. Метания историков от понимания «империи» как подобия Церкви к «империи», которая должна была воскресить Рим эпохи Августа, лишь подчеркивают сложность и многогранность концепции, изобретенной Каролингами.

Избранная библиография

BACHRACH, Bernard S., Charlemagne’s Early Military Campaigns (768–777). A Diplomatic and Military Analysis, Leiden/Boston, Brill, 2013.

DAVIS, Jennifer, R., Charlemagne’s Practice of Empire, Cambridge, Cambridge University Press, 2015.

GRAVEL, Martin, Distances, rencontres, communications. Réaliser l’empire sous Charlemagne et Lous le Pieux, Turnhout, Brepols (coll. «Haut Moyen Âge», 15), 2012.

GROSSE, Rolf et SOT, Michel (dir.), Charlemagne. Les temps, les espaces, les hommes. Construction et déconstruction d’un règne, Turnhout, Brepols (coll. «Haut Moyen Âge», 34), 2018.

WEST, Charles, Reframing the Feudal Revolution. Political and Social Transformation between Marne and Moselle, c. 800-c. 1100, Cambridge, Cambridge University Press, 2013.

WILLEMSEN, A. et KIK, H. (dir.), Dorestad in an International Framework. New Research on Centers of Trade and Coinage in Carolingian Times, Turnhout, Brepols, 2010.

2. «Византийская» империя

(Николя Дрокур)

Памяти Алена Дюселье

От Средневековья и до наших дней мало какая империя так будоражила воображение, вызывала столько зависти и презрения, порождала такое количество предрассудков на свой счет, как Византия. Она продлила жизнь римской государственности более чем на 1000 лет и передала потомкам интеллектуальную культуру греческой Античности, а потому можно считать, что Византия, как государство и цивилизация, сыграла важнейшую роль в становлении европейской и всей «западной» культуры. Однако стоит признать, что наши современники обладают весьма скудными знаниями о Византии, несмотря на то что она отчетливо присутствует в коллективном воображении. Исходя из этого очевидного парадокса, в данной главе мы поведем речь о том, сколь близки бывают история и миф. Само существование византийского мифа говорит нам, что империя, которую мы даже называем неверным образом, надолго пережила Средние века и конец собственной государственности в 1453 г.

Помимо этой даты, знакомой каждому образованному человеку, о Византийской империи вспоминают в связи с ее уникальной способностью порождать одновременно восхищение и презрение. В нашем коллективном бессознательном само название этого государства подразумевает избыточную роскошь, о чем говорит расхожая французская поговорка «Это же Византия!» («C’est Byzance!»[53]); в современном французском языке прилагательное «византийский» до сих пор отсылает к пустым, бесплодным спорам, подобным тем, которые вели великие умы, рассуждая о половой принадлежности ангелов, в то время когда империя была на грани гибели. Византию в Западной Европе ценили только в XVI–XVII вв., а в эпоху Просвещения, стоящую у истоков нашей современности, ее образ значительно потускнел. Монтескье считал, что Византия «соткана из восстаний, мятежей и измен», а Вольтер называл «Греческую империю» «мировым позором»; Гегель, в свою очередь, свел тысячелетнее существование империи к «череде злодеяний, подлостей и извечной слабохарактерности». Империю обвинили в том, что политическое в ней переплелось с религиозным, возложили на нее ответственность за нескончаемые низости и жестокости.

Этот мрачный образ утвердился на долгое время, прежде чем Византия вновь обратила на себя внимание и заняла почетное место в коллективном сознании. Ги де Мопассан описывал город на Босфоре, давший имя всей империи[54], как одновременно «изысканный и развращенный, варварский и богомольный», а вместе с тем окутанный некой «тайной». Именно с этим словом чаще всего ассоциируется византийская держава. Литература конца XIX в., а вслед за ней и зарождающаяся историческая наука вернули Византии былую славу[55]. Однако веком позже, и в наши дни, ей все еще присваивают особую роль, трудно поддающуюся определению. Византия не вписывается в наш категориальный аппарат: ее нельзя назвать по-настоящему западной или по-настоящему восточной, она была одинаково европейской и азиатской. Эта цивилизация заставляет нас пересмотреть весьма условную границу между Античностью и Средними веками, которую принято проводить по 476 г.

Опираясь на достижения современной историографии, в этой главе мы рассмотрим некоторые особенности, характеризующие, как нам кажется, Византийскую империю. Конечно, невозможно рассказать обо всем в столь узком формате. В предлагаемом сборнике речь пойдет также и о других средневековых империях, одни из которых почитали Византию за образец, а другие, напротив, усматривали в ней свою противоположность. Таким образом, пришлось делать выбор и некоторым темам сознательно уделять больше внимания. Принято считать, что империя — это в первую очередь притязания на мировое господство[56] и убежденность в праве на него, поэтому акцент мы сделали на имперской идеологии и формах репрезентации императорской власти. Наравне с практической стороной устройства политической жизни эти два аспекта можно считать ключевыми для понимания Византийской империи и ее долгожительства[57]. Чтобы дойти до самой сути, мы рассмотрели все то, что Византия унаследовала от своих предшественников, а также географические условия, в которых она развивалась. Надеемся, что изложенные в статье аспекты помогут лучше понять эту империю и опровергнуть определение, которое можно прочитать на пародийном аналоге «Википедии», где Византия представлена как «какая-то штука, о которой никто ничего не знает, на которую всем наплевать и основная особенность которой состоит в том, что в ней все необычайно запутанно и скучно»[58].

Имперская триада

Одна из ключевых особенностей Византийской империи заключается в том, что она опиралась одновременно на три унаследованные традиции, которые продолжали жить в ней на протяжении более 1000 лет. Культура Византии была греческой, вера — христианской, а государственное устройство — римским. На перекрестке этих трех традиций, постоянно подпитывающих друг друга, родилась неповторимая цивилизация.

Без всякого сомнения, начать стоит с римского наследия. Жители империи и подданные императора, которых мы называем «византийцами», сами себя именовали римлянами, по-гречески — «ромеями» (Rhômaïoï). В этом нет ничего удивительного, ведь после раздела империи на две части в 395 г. лишь западная половина погибла в 476 г. Вторая часть, занимающая все Восточное Средиземноморье и смежные области, продолжала существовать. В этой главе речь пойдет именно о ней, тысячелетней империи, раскинувшейся вокруг своего «Нового Рима» — Константинополя. Порой мы называем ее Восточной Римской империей, что, конечно, верно, если смотреть на карту со стороны Рима и Западной Европы, но все же вызывает вопросы с учетом того, что Константинополь стал единственной столицей империи и центром управления всеми ее территориями. К тому же на Западе не появилось ни одной другой империи, прямо соотносящей себя с римским государством. Византий, старое название города на Босфоре, который стал называться Константинополем («город Константина», римского императора, повторно «основавшего» его 11 мая 330 г.), но на заре Нового времени обрел новую жизнь в сочинениях гуманистов. Прилагательное «византийский» стало для империи определяющим и продолжает быть таковым по сей день. Мы можем смириться с этим, но должны обозначить, что государство, которое мы называем Византией, правильнее было бы именовать Римской империей эпохи Средневековья.

Римский характер этого общества проявлялся во всех государственных структурах и ведомствах, со времен Августа подчинявшихся лишь одному человеку — императору. Ниже мы еще подробно рассмотрим такой важный аспект, как централизация власти в руках одного человека. Римская природа оставалась основополагающей вплоть до 1453 г., когда турки-османы взяли Константинополь, но совершенно очевидно, что к тому времени «средневековая Римская империя» сильно изменилась с IV в. Так, начиная с VII в. мы больше не говорим о территориях, административное устройство которых опирается на сеть городов, а скорее об империи «деревень» и крепостей (kastra)[59]. Впрочем, именно с деревень (chôria) взимался базовый земельный налог. Современные исследователи единодушны в признании высочайшей эффективности фискальной системы Византии, которая была необходима для содержания армии, вознаграждения придворных сановников и многочисленных чиновников, в особенности из ведомств центрального управления — секретов. Известно, например, что служба геникона (génikon), иначе говоря финансовое и налоговое ведомство, пользовалась общим земельным кадастром. Также сохранились трактаты по измерению земли с целью установления налоговых ставок — настоящие учебники для налоговых чиновников[60]. Даже тогда, когда империя была на краю гибели, правители не выпускали налоговый контроль из своих рук. Кроме налогообложения у чиновников и императоров был еще один не менее важный козырь — устойчивая денежная система. В отличие от христианского Запада, в Византии, помимо серебра и бронзы, на протяжении большей части Средневековья продолжали использовать золото. Константин (306–337) ввел в обращение солид, по-гречески — номизму, золотую монету, которой было суждено оставаться стабильной вплоть до середины XI в. — удивительный факт в экономической истории. «Cредневековый доллар», по выражению Роберто Сабатино Лопеса, одновременно демонстрировал и обеспечивал экономическую мощь империи.

Вторая составляющая триады — греческие язык и культура. Логика становится очевидной при взгляде на территории, занимаемые империей в Восточном Средиземноморье. Греческий язык в этих землях был основным языком общения, а в классическом и позднем Риме на нем говорили аристократы. В VI–VII вв. происходит эллинизация римского государства, поэтому греческий становится государственным языком, иными словами, языком власти во всех землях кроме Лация, что нельзя не считать значительной переменой. Несмотря на это, в повседневных практиках империя была многоязычной, потому что на ее территории проживали самые разные сообщества и народы. Полиэтничность — еще одна неотъемлемая черта Византии. Однако официальное одноязычие все же отдавало первенство греческому, а следовательно, выдвигало на первый план древнюю культуру, стоящую за ним. Различие между представлением об истинной цивилизации, с одной стороны, и варварством — с другой, уже устоявшееся к началу Средневековья, было немаловажным аспектом этой культуры. Элиты империи унаследовали это противопоставление, многократно воспроизводили его и вдохновлялись им до самого конца существования Византии. Для того чтобы описать триумф Василия II (976–1025) над своими многочисленными соседями при усмирении «варварской периферии», ритор Михаил Пселл в середине XI в. прибегает к ряду языковых архаизмов: жителей Запада он называет кельтами, соседей с севера — скифами. Под этим он подразумевает, что варварский мир не меняется, а империя, в свою очередь, продолжает вести неустанную борьбу с ним.

Подобная расстановка акцентов отражает «культурную идеологию», в то время как на самом деле внешняя политика империи на протяжении всего тысячелетия показывает прекрасное знание своих соседей, способность взаимодействовать с ними по принципу «разделяй и властвуй» (divide et impera), следуя установкам «реальной политики»[61] (Realpolitik). Греческая и римская культуры со временем настолько сблизились, что начиная со Средневековья перестали восприниматься отдельно друг от друга. Об этом говорит тот факт, что еще в XX в. франко-греческие словари публиковались под названием франко-ромейских. Богатство интеллектуальной культуры передавалось с помощью системы школьного образования, пайдейи, унаследованной из поздней Античности. Во всей империи существовали начальные светские частные школы. В Константинополе можно было получить образование следующей ступени, а в конце IX в. появилось высшее образование. Столица притягивала интеллектуальные элиты, которые были хорошо знакомы с наследием классической, эллинистической и римской традиций. Переписывая, комментируя и приспосабливая тексты к современным нуждам, они передавали их последующим поколениям. Многие древние тексты попали в Византию в IX–X вв. из мусульманского мира или с христианского Запада. Помимо уже упоминавшегося Михаила Пселла, можно вспомнить знаменитого патриарха Фотия и митрополита Арефу Кесарийского в IX в., а также Максима Плануда, Димитрия Кидониса, Мануила Хрисолора, живших во времена последней императорской династии Палеологов.

Последняя составляющая византийской триады — христианство. Император Константин узаконил его в римском государстве в 313 г., а Феодосий I (379–395) дал ему статус официальной религии, запретив любые другие культы и верования. Подобное продвижение христианства при поддержке императорской власти было ключевым фактором для дальнейшего политико-религиозного синтеза в Византии. Далее мы увидим, к каким идеологическим последствиям это привело, здесь же лишь отметим, что христианский монотеизм создавал мощное основание для империи под управлением одного человека, а также то, что государственный и религиозный универсализмы усиливали друг друга. Следует упомянуть и о степени вовлеченности правителя в дела формирующейся Церкви в период с IV по VI в. Нет ничего удивительного в том, что в 325 г. император Константин созвал в Никее первый из так называемых Вселенских соборов с целью определить основы христианского вероучения. Понадобится несколько веков, чтобы они окончательно устоялись, но именно единство христианской догмы обеспечивало преданность подданных своему императору. Кроме пережитков язычества, по отношению к которым Церковь проявляла известную долю прагматизма, в первые века существования Византии там было немало еретиков-христиан, подвергавших сомнению, а то и вовсе отвергавших те или иные аспекты религиозных догм, особенно в восточных провинциях — Египте и Сирии. Роль василевсов («императоров» на греческом языке) состояла в том, чтобы преследовать их во имя ортодоксии, то есть «православия», догматы которого определялись на Вселенских соборах, проходивших под их председательством. Приверженность «правильной вере» была одним из залогов единства империи. Если смотреть более глобально, то христианство пронизывало все аспекты повседневной жизни в Византии, оно сопровождало каждого подданного императора с момента рождения до смерти. Церковь сама по себе воплощала бесспорную власть, становящуюся тем более естественной для большинства византийцев, чем слабее в позднее Средневековье становилось государство.

Имперская география: территориальные изменения и природные особенности

Было бы слишком утомительно описывать все те изменения, что произошли в территориальном устройстве Византии за время ее тысячелетней истории. Остановимся на наиболее важных континентальных владениях — Малой Азии и Балканах. Конечно, государство, называвшее себя римским, до последнего дня не могло отказаться от Италии, однако в действительности после 476 г. Византия контролировала лишь ее южную часть, по крайней мере до нормандских завоеваний в конце XI в. Разумеется, нельзя забывать о том, что пятью веками ранее знаменитая «реконкиста» Юстиниана (527–565) утвердила власть Константинополя на всем полуострове и, более того, во всем Западном Средиземноморье вплоть до Бетики, нынешней Андалусии. Тем не менее эти обширные владения едва пережили самого Юстиниана. С его смертью начинается период резкого сокращения территорий империи, так называемый долгий VII в. Что касается Италии: в 568 г. на север полуострова вторглись лангобарды. Вскоре во владении империи, не считая южной оконечности полуострова, остались только разрозненные территории вокруг Неаполя, Рима и Равенны, где до 751 г. располагалась резиденция экзарха, представлявшего интересы императора. Задолго до падения Равенны участились постоянные вторжения славян, болгар и аваров на Балканы. В 626 г. авары, народ монгольского происхождения, подошли к воротам Константинополя, в то время как восточной границе Византии угрожали персы.

Некоторое время спустя само существование восточного фланга империи оказалось под натиском арабов. Византия в считаные годы потеряла две самые процветающие провинции — Египет и Сирию. Арабская угроза сохранялась как на суше, так и на море вплоть до IX в., а Константинополь оставался для арабов желанной целью даже после знаменитой осады 717–718 гг. Затем наступил период византийской «реконкисты»: сначала империя отвоевывала земли у багдадских Аббасидов, потом, с 970-х гг., у каирских Фатимидов и одновременно — у Болгарского царства. Болгарию можно без преувеличения назвать второй империей на Балканах: наивысшей точкой расцвета было правление в начале X в. царя Симеона, выросшего в Константинополе. В первой половине XI в. Византия вновь достигает территориального максимума, связанного с правителями из так называемой Македонской династии (867–1056), точнее, после присоединения болгарских территорий Василием II, экспансионистская политика которого к тому времени позволила захватить север Сирии и Месопотамии, а в планах стояло постепенное вторжение на Кавказ.

Система потеряла устойчивость, когда в Италию вторглись норманны, а в 1060–1070 гг. в Малой Азии появились турки-сельджуки. Если их натиск все же удалось сдержать благодаря военным и дипломатическим успехам Алексея I Комнина (1081–1118), то нашествие вооруженных паломников-крестоносцев, природа которого была совершенно непонятна византийцам, окончательно дестабилизировало империю. Всем известно, что участники Четвертого крестового похода неожиданно изменили направление своего пути и в апреле 1204 г. взяли Константинополь. Они составили документ под названием «Раздел Романии» (Partitio Romaniae), по которому ромеям оставалась лишь скудная часть прежних владений. Империя была разделена между латинянами, среди которых особая роль отводилась латинскому императору Константинополя и Венеции. Сложившаяся ситуация способствовала появлению новых греческих государств: в Эпире на Балканах, вокруг Трапезунда и Никеи в Малой Азии. В противоборстве с Эпирским и Болгарским царствами в Никее под управлением династии Ласкарисов (1204–1258) шла подготовка отвоевания европейских территорий и Константинополя. В 1261 г. Михаилу VIII (1258–1282), первому представителю последней византийской династии Палеологов (1258–1453), удалось взять город. Период с разрушения Латинской империи до окончательного падения Византийской в 1453 г. зачастую ассоциируется с новым витком территориальных потерь, однако в последнее время активно пересматривается историками[62]. Переоценка также коснулась успехов турок-османов в Византии. Было бы странно не сказать о том, что они зачастую пользовались благоприятными обстоятельствами, созданными географическими особенностями подвластных Византии территорий.

Действительно, специфика окружающей среды не раз меняла политическую, экономическую и военную судьбу Византии. Страшная эпидемия так называемой Юстиниановой чумы 541–542 гг. ввела империю в глубокий демографический и санитарный кризис, из которого она выйдет в лучшем случае двумя веками позднее. Затем 120 морозных дней зимы 927–928 гг. ускорили экономические и социальные изменения, в результате которых крупные землевладельцы присвоили себе земли более мелких и слабых. Такой передел был невыгоден византийскому правительству, но приостановить его не удавалось. Другим постоянным природным фактором была вулканическая активность. Фракийское землетрясение 1354 г. уничтожило множество городов, среди которых Галлиполи на западной стороне Дарданелл. Турки-османы воспользовались этим, чтобы создать ряд плацдармов на европейском берегу — опорных точек для дальнейшего завоевания государства Палеологов. Ситуация усугублялась тем, что в середине XIV в. снова началась эпидемия чумы — «черной смерти», а также стали очевидны первые последствия ухудшения климата, вызванного началом Малого ледникового периода. Все это сыграло существенную роль в снижении экономической активности и внесло свой вклад в политическую нестабильность того времени[63].

Идеологический фактор и реалии политической жизни

Рассматривая политические практики вкупе с исключительным долгожительством империи, историки приходят к выводу, что природа императорской власти была одной из важнейших причин ее незыблемости. По-видимому, именно идеология обеспечивала прочную связь между империей и ее подданными, цементируя государство. Перемены в политическом режиме, в свою очередь, рассказывают о способности и желании меняться. На этом следует остановиться подробнее.

Читателю, знакомому с историей абсолютизма при Старом порядке, основанном на Божественном праве, политический режим византийской империи кажется вполне понятным. Государством управляет монарх, концентрирующий всю власть в своих руках и распределяющий исключительные права, единовластный правитель, стоящий выше любого другого человека, считающий себя наместником Бога на земле. Попутно отметим, что выбранная параллель не случайна: французские короли, в том числе Людовик XIV, нередко вдохновлялись византийским примером. Один лишь императорский титул, фигурирующий на многочисленных правительственных документах (официальная переписка с подданными и иностранцами, печати, наиболее торжественные акты канцелярии — грамоты-хрисовулы и т. д.), может многое рассказать об императорских притязаниях и понимании собственной власти. Вот что гласит официальная титулатура: «Император (basileus) верный (pistos) Богу во Христе (en Christô tô Theô) и самодержец ромеев (kai autokratôr Rhômaïôn)». Такая формулировка подчеркивает многие важные аспекты.

В первую очередь речь идет о том, что император получал свою власть от Бога, а Византийская империя была выборной монархией в том смысле, что правитель выбирался Богом. Мы вновь имеем дело с римским наследием, вспомним практику аккламаций[64] — одобрительных или неодобрительных возгласов при вступлении магистратов в должность или по другим поводам. Аккламации придавали событиям законное основание. Они возглашались армией или ее представителями, народом и Сенатом, который существовал как в Древнем, так и в Новом Риме. Различные византийские источники донесли до нас свидетельства о торжественных аккламациях, но по официальной версии они могли лишь следовать Божественному выбору, который падал на того или иного человека. В середине XIV в. императора приветствовали по следующей формуле: «Пусть Бог дарует долгую жизнь Вашему могущественнейшему и святейшему величеству, избранному Богом, коронованному Богом и хранимому Богом на долгие лета»[65]. Таким образом, утверждалось, что император правит прежде всего по Божественному поручительству. Эта концепция развивалась со времени правления Константина в начале IV в. Его панегиристы, среди которых был известный Евсевий Кесарийский, развивали то, что сейчас назвали бы политической теологией. Император приравнивался к апостолам и правил земной империей, созданной по образу и подобию Царства Небесного. Идеологема была настолько убедительной, что просуществовала более 1000 лет, так же как и память о Константине, в конце концов канонизированном Церковью. Одиннадцать византийских правителей носили его имя, в том числе самый последний, Константин XI Драгаш, павший с оружием в руках в бою против турок-османов 29 мая 1453 г. Другой важной фигурой, по крайней мере в средний период (VII–XII вв.), для византийских императоров был царь Давид, ветхозаветный образец богоизбранного правителя.

Вместе с тем в официальной титулатуре глава империи назывался василевсом. Термин, в древности обозначавший царя, вновь обрел значимость в период эллинизации империи с VII в. Мы с полным правом переводим его как «император», но в титулатуре говорится также о прямой связи с ромеями. Таким образом подчеркивается преемственность империи, которую мы называем Византией, по отношению к Римскому миру. Титул сопоставляет ромеев под эгидой наместника Бога на земле с избранным народом, подчеркивая его отличие от неримлян, а точнее говоря, «варваров», хотя в это название не вкладывался уничижительный смысл. Прежде всего этот титул акцентирует внимание на уникальном характере императорской власти. В действительности василевсы нередко даровали императорский титул соседним правителям, претендовавшим на него, но с рядом ограничений и оговорок. Так произошло с Карлом Великим, который был провозглашен императором в 800 г.: после длительного периода напряженности в отношениях с Византией она в 812 г. признала за ним титул «императора франков» (basileus tôn Fraggôn), но отнюдь не римлян. История повторилась веком спустя, когда самый могущественный из болгарских царей раннего Средневековья Симеон по той же логике получил титул «императора болгар» (basileus tôn Bulgarôn). Титул также присваивался тем, кто был привлечен к исполнению императорских полномочий: как правило, речь идет об императорских сыновьях, нарекаемых соимператорами. Последняя часть императорского титула говорила о том, что во главе государства стоял самодержавный император (basileus autocratôr), как предполагалось, не отвечающий за свои дела ни перед кем, кроме Бога.

Учитывая все составляющие титула, становится очевидно, что власть императора считалась неограниченной и не имела себе равных на земле. Император в Византии являлся «живым и одушевленным законом» (nomos empsychos), что еще раз говорит о его могуществе. Об этом свидетельствуют и многие императорские законы, например «Василики», утвержденные в начале царствования Льва VI Мудрого (886–912). Императорское законотворчество занимало особое место, ставилось выше остальных законов, подчеркивало превосходство, отсылая к прямой связи между римскими правителями и законодательной деятельностью. Следует подчеркнуть, что это не давало василевсам права делать все, что им вздумается. Вне всякого сомнения, они должны были чтить «законы благочестия», о которых пишет некий автор XI в., иными словами, христианские заповеди и традиции, сложившиеся задолго до их прихода к власти. Связь императоров с Церковью имела особый характер, но не была лишена некоторой неопределенности. Будучи наместником Бога на земле, василевс имел достаточное могущество, чтобы назначать Константинопольского патриарха по своему выбору и отстранять его в случае надобности. Так, например, патриарх Герман был смещен в 730 г., когда император Лев III (717–741) обрушился на культ святых образов, начав так называемую иконоборческую политику. Иконоборчество было временно приостановлено в 787 г., а окончательно прекращено в 843 г. — оба раза по императорскому решению. Возобновление иконопочитания было торжественно отпраздновано 11 марта 843 г., и до сих пор поминается в восточных церквах в день Торжества православия. Тем не менее порой василевсы сталкивались с деятельными патриархами, не желавшими так просто признавать императорское верховенство (таким был в том числе знаменитый патриарх Фотий в IX в., один из образованнейших людей своего времени), но из этой схватки императоры всегда выходили победителями. К тому же, как мы уже видели, император претендовал на то, чтобы быть гарантом соблюдения основ христианского вероучения, в формулировании которых он участвовал в ходе Вселенских соборов. Император Лев III даже называл себя «императором и священником»! Такая своеобразная позиция императора по отношению к Церкви, поднимавшая его престиж благодаря тому, что он исполнял в каком-то смысле священнические или квазисвященнические функции, заставила некоторых исследователей говорить о византийском цезарепапизме, несмотря на то что этот термин появился много позже Средневековья и до сих пор остается весьма спорным[66].

Несмотря на всемогущество, которым был официально наделен император, его положение в империи зачастую оказывалось довольно шатким. Все дело в различии между идеей императорской власти (basileia) и ее конкретным носителем (basileus). Множество греческих текстов свидетельствуют о том, что империя считалась лучшим из возможных политических режимов, о чем, например, в XV в. пишет Георгий Гемист Плифон, ученый-неоплатоник, один из самых известных интеллектуалов своего времени, представитель культуры блистательного города Мистра на юге Пелопоннеса. С учетом унаследованной триады, о которой мы говорили выше, император наделялся рядом необходимых добродетелей, о чем ему постоянно напоминали его панегиристы. Он должен был отличаться самообладанием, быть мудрым и рассудительным, щедрым и милосердным, заботиться об общем благе (philanthrôpia), что в конце концов обеспечивало превосходство над политическими противниками. За невозможностью расширения византийских границ, император должен был по крайней мере сохранять существующие. Благодаря этим добродетелям и своей власти император обеспечивал в империи мир и порядок, так называемый taxis, — эта концепция была весьма важна для того времени. Напротив, под беспорядком (ataxia) понималась порочащая императора критика, которой его подвергали политические оппоненты и претенденты на императорский престол. Обратная сторона Божественной природы власти состояла в том, что сначала Господь поддерживает одного, потом меняет свое решение и останавливает свой выбор на другом… Нужно только, чтобы люди, приближенные к императору, умели читать Божественные знамения. Военные неудачи, эпидемии и природные катастрофы, будь то засуха, наводнение или землетрясение, нередко фигурируют в источниках именно в таком качестве.

Если свобода Божественного выбора была конструкцией скорее умозрительной, то постоянные споры вокруг императорского престола были реальностью политической жизни Византии. За ними следовали восстания и государственные перевороты, с которыми часто связывают византийский мир, что, несомненно, является преувеличением. Политические потрясения нередко сотрясали Византию, но не были постоянным явлением, и чаще всего они не приводили к захвату императорской власти. Восстания принимали две основные формы: дворцовых заговоров в самом Константинополе и военных мятежей, начинавшихся в той или иной провинции. Подобные политические авантюры дали возможность нескольким узурпаторам захватить трон и даже добиться на нем впечатляющих успехов. Можно вспомнить Никифора Фоку (963–969), узурпатора времен Македонской династии (867–1056), блестящего генерала, развившего свои успехи на военном поприще рядом побед над Аббасидами уже в бытность императором. Василий I (867–886), основатель Македонской династии, начинал свое восхождение таким же образом; Алексей I (1081–1118), прежде чем стать императором и основателем династии Комнинов, продержавшейся у власти больше века, также был победоносным генералом[67]. Тем не менее те несколько примеров из числа самых впечатляющих, что мы привели, не должны скрывать общую тенденцию: лишь ничтожная доля претендентов на престол получала его в конечном счете. Стремление к верховной власти было рискованным предприятием и могло привести к непоправимым последствиям. Признанный виновным в оскорблении величества (по-гречески это преступление называлось kathosiôsis, что означает «посягательство на святыню») несчастный самозванец приговаривался к суровому физическому наказанию, как правило ослеплению. Кроме того, неудачная попытка захвата власти могла повлечь за собой конфискацию имущества семьи, родственников и союзников.

Поддержка союзников и доверенных лиц играла очень важную роль, и тщательный анализ тысячелетней истории Византии помог выявить, какие из аристократических родов были особенно склонны к участию в заговорах[68]. Чтобы захватить власть, мятежникам было необходимо войти в Константинополь и установить контроль над городом, начиная с императорского дворца. К этому стремилось большинство узурпаторов, что говорит о неразрывных связях между правителем и городом. Перифразы называющие Константинополь «Градом государевым» или «Царьградом», несут двойной смысл. С одной стороны, они отражают имперские притязания на мировое господство, а с другой — указывают на легитимность василевса, связанную с его присутствием и политическим признанием в городе. Наконец, эти перифразы подводят к мысли о том, что империя будет существовать до тех пор, пока ее столица находится в руках императора ромеев. На примере этой идеи можно еще раз подчеркнуть, что не на бескрайних территориях зиждилось имперское господство, но на мощной идеологии, обеспечивавшей преданность императорской власти.

Эволюция империи: изменения и адаптации

В противовес волюнтаризму Божественного выбора и вытекающим из него беспорядкам в Византии постепенно развивался династический принцип наследования. Передача власти внутри одного семейства была залогом стабильности в государстве. Подобные перемены всегда осуществлялись де-факто, а не де-юре: нет ни одного официального документа, который определял бы порядок наследования, потому как его наличие противоречило бы установке на то, что все совершается по воле Божией. Историки выделяют несколько династий, которым удалось удержать трон в течение продолжительного периода. Среди них можно назвать Ираклийскую династию (610–695), Исаврийскую (717–802), Македонскую (867–1056), династию Комнинов (1081–1185) и Палеологов (1258–1453). Их основатели были узурпаторами, которым в отличие от многих других удалось передать власть сыну. Достичь этого можно было разными способами.

Для начала следовало как можно раньше обозначить причастность сына или сыновей к императорской власти. В 720 г. Лев III короновал своего сына, будущего Константина V (741–775), спустя три года после своего пришествия к власти, когда наследнику было всего два года. Василий I поступил таким же образом, а когда его старший сын скончался в юном возрасте, возвел в императорское достоинство двух других сыновей, будущих Льва VI (886–912) и Александра (912–913). К тому же наследование по праву первородства насаждалось путем изображения императоров на монетах. Самодержавный василевс более не изображался в одиночку, но рядом со своим сыном-соправителем, а при Исаврийской династии — в окружении почивших предков! Во времена Македонской династии официальные изображения правителей (на изделиях из слоновой кости, миниатюрах, мозаиках и т. д.) стали еще сильнее акцентировать внимание на династических связях. Образ царя-воина сменяется образом застывшего в торжественной позе императора, принимающего благословение Господа. Зачастую он изображался вместе с императрицей, что подтверждало Божественное право их совместных детей наследовать престол. Тогда же появился эпитет «багрянородный», обозначавший ребенка императорской фамилии, рожденного в Багряном (Порфирном) зале Большого дворца в Константинополе. Этот эпитет и факт такого рождения подчеркивали законность его правления в будущем, позволяя династии оставаться у власти. Итак, этот факт — рождение из чрева матери-императрицы в стенах императорского дворца — обеспечивал легитимность наследника, позволяющую ему в будущем занять трон.

По-видимому, идея династической легитимности уже в достаточной степени прижилась, чтобы захватившие власть узурпаторы, по определению не имевшие никакого отношения к правящей фамилии, начали пытаться всеми силами связать свой род с ней посредством брака или усыновления. Тем самым они должны были продемонстрировать свое уважение к прежней династии. Так поступали Роман I Лакапин (920–944), Никифор Фока и Иоанн Цимисхий. По такой же логике во второй трети XI в. Зоя и Феодора из Македонской династии, дочери императора Константина VIII, пять раз передавали династическое право на престол людям, изначально не связанным с их семьей. Вместе с постепенным угасанием этой династии империя входила в период беспорядков. Множились попытки государственного переворота. Историки насчитывают около 40 восстаний в период 1028–1081 гг., когда Алексей I Комнин наконец утвердил на троне новую династию. Члены его рода занимали высшие посты и получали почетные звания. С того момента «империя действительно стала ассоциироваться с определенной „семьей“ и правопреемством, основанным на кровном родстве»[69]. Вплоть до окончательного падения Константинополя в 1453 г. императоры трех последних правящих домов (Ангелы, Ласкарисы и Палеологи) подчеркивали свою связь с родом Комнинов.

Все это свидетельствует о том, что империя менялась вопреки своим идеологическим установкам, хотя и не отвергая их полностью, и таким образом умудрялась сохранять определенный баланс. Способность приспосабливаться, без сомнения, является одной из отличительных черт Византийской империи на протяжении всей ее тысячелетней истории, что говорит о мудрости ее правителей. Рассмотрим это на примере армии. Во время «кризиса VII в». из-за столкновений со своими воинственными соседями армия была реорганизована таким образом, что повысилась роль региональных отрядов, сформированных из крестьян, которых можно было мобилизовать в любой момент. Они защищали империю более двух веков, но со временем возросло значение регулярных войск (тагматы), составляющих ядро армии. В X в. под командованием блестящих генералов, многие из которых, как мы уже говорили, в дальнейшем становились императорами, тагмата подготовила почву для отвоеваний значительных территорий в следующем веке. Воины из тагматы, которых было легче мобилизовать и которым больше платили, играли в этом все более важную роль. Многие из них были наемниками иностранного происхождения, поступившими на службу к императору с целью обогащения и в надежде войти в привилегированный круг аристократов. В начале 70-х гг. XI в. нормандский наемник Руссель де Байоль так преуспел в военной службе, что даже претендовал на императорский титул! Византия была морской империей, поэтому приспосабливаться приходилось и на море. Роль флота, состоящего из быстрых кораблей, оснащенных знаменитым греческим огнем (горючей жидкостью, которую выплескивали в море, чтобы поджечь вражеские суда), порой была решающей для спасения империи от многочисленных врагов, к которым смело можно добавить пиратов, постоянно бороздивших Средиземное море[70].

Поговорив о войнах, перенесемся обратно в императорский дворец в Константинополе. Присущие ему роскошь и помпезность обычно приходят на ум при одном лишь упоминании Византии. Однако историку хорошо известно, что называемый Большим дворцом комплекс включал в себя множество зданий в южной оконечности города, первое из которых было построено при Константине. По разным причинам Комнины оставили их в XII в. и перебрались во Влахернский дворец на севере столицы. Соблюдение порядка (taxis) и некоторая роскошь характеризовали придворный церемониал и на новом месте. О многих его элементах середины X в. мы узнаем из дошедшей до наших дней «Книги церемоний», объемного свода правил придворного этикета при императорском дворе. Описанные в ней ритуалы и жесты отражают государственную идеологию. Так, например, василевсы хранят молчание, в то время как вошедшие гости падают ниц, по крайней мере при первой встрече. Об этом также свидетельствуют некоторые иностранные послы[71]. Их присутствие напоминает нам о том, насколько активную дипломатическую политику вела Византия, всегда предпочитавшая ее военным столкновениям. Когда традиционные методы убеждения (деньги, дары, титулы и т. д.) заканчивались, приходилось идти на другие уловки, прибегая к брачным союзам для укрепления отношений с придворными или использовать союз с Римской церковью в качестве козыря в переговорах с Западом[72].

Порой изменения были не такими заметными, но оттого не менее важными. Например, позднеримский ритуал поднятия императора на щите не использовался после императора Ираклия (610–641), но возродился в XIII в., утратив, однако, свое военное содержание. Возложение венца на голову нового императора патриархом в храме Святой Софии вслед за торжественным возглашением обрело новый смысл после того, как в XIII в. была введена практика помазания святым елеем (myron). Коронование превратилось в священнодействие, в котором Церковь играла все большую роль. Производя акт миропомазания, патриарх разрывал прямую связь между императором и Богом[73]. В такой перемене можно усмотреть западное влияние, учитывая, что латиняне в тот момент господствовали в Константинополе. Обобщая, следует отметить, что западные королевства все больше вдохновлялись имперской моделью византийского образца, а империя ромеев, напротив, приобретала черты королевства. Императорская власть со временем определенно теряла сакральные черты. Несомненно, это компенсировалось введением династического преемства, о котором мы уже говорили, что напоминало статус королевской власти на Западе, в том числе во Франции, где правитель считался «императором в своем королевстве»[74].

Были и другие признаки произошедших изменений. Поскольку Византия желала видеть себя подобной целому миру, описания ее территорий и границ редко встречаются в византийских источниках. Опираясь на административный аппарат, император мудро правил, пребывая в своем дворце под защитой крепостных стен Константинополя. Однако со временем василевсы выходят из роскошных дворцов и начинают все больше перемещаться по империи, посещая свои земли, бывая даже на границах, как это происходило при Комнинах в XII в. В «Книге церемоний», составленной по воле императора Константина VI Багрянородного (944–959) и представляющей собой трактат по внешней политике, можно найти подробные описания соседей империи и того, как с ними следовало уживаться, что еще раз свидетельствует о том, что византийские правители руководствовались принципами «реальной политики» (Realpolitik). Четкое установление границ снижало напряженность, определяя пределы внутреннего и внешнего мира в империи, но в то же время означало отречение от универсалистской идеологии, которая так никогда и не была открыто провозглашена. Для того чтобы прийти к взвешенному взгляду на эту империю, стоит рассматривать Византию как государство, в основу которого был положен имперский экуменизм, но по факту оказавшееся зажатым в собственных границах: власть претендовала на абсолютное господство над всем множеством народов, населявших империю, но не могла выйти за пределы своей территории. Таким образом, почти незаметно, но неуклонно мы переходим от идеи «императора мира» (unus imperator in orbe), к концепции «императора в своем мире» (imperator in orbe suo)[75].

Заключение

Поиск компромиссов, способность к изменению и адаптации, прагматизм в лавировании между идеологией и реальностью — все это, по всей видимости, было присуще Византийской державе. Важно также подчеркнуть особую роль всегда твердого и основательного управления империей (институционального, налогового, военного и т. д.). Идея о незыблемости императорской власти во многом искажена постоянным повторением идеологических постулатов. Стоит несколько дистанцироваться от нее, отдавая должное ее объединяющей роли. Нет ничего удивительного в том, что Византия находила подражателей, а многие правители, в частности в Западной Европе, вдохновлялись имперской моделью и заимствовали ее. Византийская империя подавала пример для подражания не только в политическом, но также в культурном, интеллектуальном и художественном отношении, что создавало благоприятный образ Византии в кругу соседей, в том числе латинян[76]. Но известно, что однажды восхищение может превратиться в зависть, а затем в ненависть, что в итоге и привело к трагедии 1204 г., остающейся синонимом разрыва между православными и католиками по сей день. Нельзя забывать о Восточной Европе и славянском мире, которые и сейчас связывают себя с Византией, почитают ее за колыбель православия, а себя — за его хранителей[77].

Византия заслуживает внимания не только ученых или любителей истории, но и широкого круга читателей, так как демонстрирует политический пример, достойный размышления и изучения. Как сказал один выдающийся византолог, «Византия являет собой иной способ существования и иной способ быть европейцем»[78]. А как же исламский мир? Византия была его зеркальным отражением в эпоху Средневековья. Имея общую с ним границу с VII в. до середины XV в., Византия нашла множество способов для изучения государств и культур, причислявших себя к исламскому миру[79]. Османская империя, пришедшая на смену Византии в 1453 г., унаследовала множество ее политических концепций. Взяв Константинополь, Мехмед II велел отчеканить золотую медаль, надпись на которой провозглашает его императором греков и турок[80]. Столица сохраняла свое название вплоть до 1930 г., когда ее переименовали в Стамбул (название греческого происхождения!). Было бы неплохо изучить и постараться понять особенности перехода империй в национальные государства в балканском мире, так как этот процесс неочевиден. Несомненно, что причина этого кроется в византийском наследии, которое играет важную роль даже после гибели империи, и уроки Византии — это то, что нам следует усвоить сегодня, на заре нового тысячелетия, после ряда кровавых переделов Юго-Восточной Европы.

Таким образом, понятно, что 1453 г. стал роковым для государства, но это вовсе не означало гибель самой византийской цивилизации. Образ жизни, повседневные практики и менталитет жителей Восточной Европы во многом завязаны на византийское прошлое. Тем не менее само название «Византия» все еще окутано некой тайной, подчинено мифу, отчасти созданному ею самой. По сравнению с королевством в империи гораздо больше воображаемого. В некотором роде Византия до сих пор расплачивается за это.

Избранная библиография

AHRWEILER, Hélène, Byzance et la mer. La marine de guerre, la politique et les institutions maritimes de Byzance aux VIIe—XVe siècles, Paris, PUF, 1966.

AUZÉPY, Marie-France (dir.), Byzance en Europe, Saint-Denis, Presses universitaires de Vincennes, 2003.

CHEYNET, Jean-Claude, Pouvoir et contestation à Byzance, 963–1210, Paris, Publications de la Sorbonne, 1990.

DAGRON, Gilbert, Empereur et prêtre. Recherches sur le «césaropapisme» byzantin, Paris, Gallimard, 1996.

—, «Oublier Byzance. Éclipses et retours de Byzance dans la conscience européenne», dans Praktika tès Akademias Athènôn, 82, 2007, pp. 135–158.

—, Idées byzantines, Paris, Associations des amis du Centre d’histoire et civilisation de Byzance, 2012, 2 vol.

DELOUIS, Olivier, COUDERC, Anne, et GOURAN, Petre (éd.), Héritages de Byzance en Europe du Sud-Est aux époques modernes et contemporaines, Athènes, École française d’Athènes, 2013.

DROCOURT, Nicolas, Diplomatie sur le Bosphore. Les ambassadeurs étrangers dans l’Empire byzantin des années 640 à 1204, Louvain, Peeters, 2015.

DUCELLIER, Alain, Chrétiens d’Orient et Islam au Moyen Âge (VIIe—XVe siècle), Paris, Armand Colin, 1996.

—, «Le fantôme des empires. La longue durée politique dans les Balkans», Le Débat, 107, 1999, pp. 69–96.

ESTANGÜI GÓMEZ, Raul, Byzance face aux Ottomans. Exercice du pouvoir et contrôle du territoire sous les derniers Paléologues (milieu XIVe — milieu XVe siècle), Paris, Publications de la Sorbonne, 2014.

GOUGUENHEIM, Sylvain, La Gloire des Grecs. Sur certains apports culturels de Byzance à l’Europe romane (Xe — début du XIIIe siècle), Paris, Cerf, 2017.

KAPLAN, Michel, Pourquoi Byzance? Un empire de onze siècles, Paris, Gallimard, 2016.

MALAMUT, Élisabeth, Alexis Ier Comnène, Paris, Ellipses, 2007.

MORRISSON, Cécile, et LAIOU, Angeliki (dir.), Le Monde byzantin, t. 3: L’Empire grec et ses voisins, XIIIe—XVe siècle, Paris, PUF, 2011.

3. Империя Аббасидов

(Мари-Терез Урвуа)

В гармонии ж правленья моего

И времени — я слуха не имел,

Чтоб уловить пропущенные такты[81].

Вильям Шекспир. Король Ричард Второй

Мухаммед (Магомет) явился в Мекку, а затем в Ясриб (будущую Медину), объявив себя «посланником Бога». Его проповедь привела к глубоким трансформациям в Аравийском регионе: появлению ислама, ставшего третьей крупной монотеистической религией, во многом воспроизводящей иудаизм; объединению племен Аравийского полуострова под знаменем одной веры; созданию империи, по силе не уступающей Византии и средневековому Западу. В первую очередь новую империю характеризовали арабский язык и ислам.

После смерти Мухаммеда в 632 г. наступило время халифата. Первостепенной задачей четырех «праведных» халифов было сохранить политическую гегемонию Медины над покоренными племенами Аравийского полуострова. За время своего непродолжительного правления, отмеченного глубокими кризисами и политическими убийствами, им удалось расширить территорию исламского мира («дар аль-ислам») и распространить власть арабов далеко за пределы Аравии. За арабскими завоеваниями стояли малочисленные отряды, а их военная тактика, свойственная бедуинам всех времен, заключалась в совершении набегов. Все это говорит о том, что арабские завоевания можно рассматривать как события в череде нашествий кочевых и полукочевых племен на великие оседлые империи: цели этих племен были всегда одинаковы — захватить территории, чтобы установить политическое господство.

Кровавыми событиями завершилась история Мединского халифата, после чего в 661 г. династия Омейядов воцарилась в Дамаске. За один век отпрыски этой династии оставили родную Аравию, оказавшуюся на задворках империи, и, очарованные пышным церемониалом византийского и персидского дворов, порвали с грубыми, суровыми нравами арабского общества. Провал Омейядов отчасти обусловлен созданной ими самими институциональной системой. Состав населения на завоеванных землях не мог поменяться за короткий промежуток времени, однако местные власти укрепляли господство арабов, которые составляли всего около 5 % населения. Массовые обращения в ислам ставили главенство арабов под угрозу. Новообращенные мусульмане неарабского происхождения должны были стать «клиентами» знатных арабов, чтобы заручиться их «покровительством». Таких людей называли «мавали». Большая часть среди них были персами. Их положение уступало арабам в юридическом и налоговом отношениях, что свидетельствовало о нарушении фундаментального принципа ислама — «уммы» (общины), предполагавшего равенство правоверных. Неспособность правящей династии интегрировать местное исламизированное население, грабительские налоги, возмущения на почве политической дискриминации, несправедливость и беззаконие Омейядов в 747 г. привели к мятежу под предводительством вольноотпущенника персидского происхождения. В 749 г. повстанцы нагрянули в Ирак из ранее завоеванных Хорасана и Фарса. Ас-Саффах, потомок аль-Аббаса, приходившегося дядей пророку, был провозглашен халифом в Куфе. Так появилась новая династия Аббасидов. Титул халифа находился в их руках вплоть до 1258 г. Тем не менее смена династии не повлекла за собой фундаментальных институциональных перемен, потому что только две вещи волновали различные народы, принявшие ислам: 1) нахождение у власти того или иного потомка клана Курайшитов, к которому принадлежал пророк; 2) положение мусульман неарабского происхождения.

Столица халифата была перенесена из Сирии в Ирак, который стал центром новой империи. Аббасиды отвернулись от средиземноморского мира и обратились в сторону культуры персов и ассимилированных ими народов, оставив Сирию на западной периферии империи. Очевидно, что Аббасиды намеревались установить «имперский» тип правления.

У Аббасидов не было определенного принципа престолонаследия, не существовало нормативных текстов о передаче власти. Каждый халиф выбирал себе наследника, а высокопоставленные придворные облекали его властью в ходе церемонии принесения присяги («байа»), устанавливающей правовую легитимность верховной власти.

Первые пять халифов пользовались всей полнотой верховной власти. Кровавые события разыгрались после смерти пятого халифа: в 794 г. Харун ар-Рашид (786–809) назначил наследником своего сына аль-Амина, а в 799 г., согласно обычаю, сохранившемуся с омейядских времен, выбрал другого сына аль-Мамуна вторым наследником, доверив ему управление Хорасаном. После смерти своего отца аль-Амин решил начать централизацию власти в халифате, приказав вернуть казну и войска в Багдад, однако аль-Мамун выступил за независимость восточных провинций. Четыре года длилась братоубийственная война, лишь изнурительная осада Багдада и смерть аль-Амина позволили аль-Мамуну занять престол в 813 г.

Фактически в середине IX в. передача титула халифа зависела от решения высокопоставленных придворных, видных сановников и визирей. Их влияние было настолько велико, что они могли отстранять выбранного халифом наследника в пользу другого члена правящей династии, которого считали более подходящим для этой роли или более сговорчивым. Законность Аббасидского халифата основывалась на трех главных принципах:

• принадлежность к семье пророка Мухаммеда;

• превосходство потомков Аббаса, дяди пророка, над отпрысками рода Фатимы, дочери пророка, матери Хасана и Хусейна, которых сторонники Али, двоюродного брата и зятя Мухаммеда, провозгласили мучениками;

• уверенность в том, что якобы сам Мухаммед отдавал предпочтение Аббасу.

Во время официальных церемоний аббасидские халифы использовали плащ и копье Мухаммеда, что было символом их политической легитимности. Даже в те времена, когда реальная власть перешла в руки шиитских эмиров, эти инсигнии были гарантом незыблемости аббасидского правления вопреки всем превратностям политической истории.

Можно утверждать, что исламская империя Аббасидов функционировала как слаженный политический механизм в период VIII–X вв. Держава Аббасидов приобщила подчиненные территории к цивилизационным и материальным благам. Несмотря на то что исламские земли простирались от Иберийского полуострова и Атлантического побережья Магриба до Центральной Азии и Инда, их границы оставались весьма неопределенными, поэтому до воцарения Аббасидов исламское государство сложно называть «империей». Оно не имело достаточной логистической и административной организации. Земли ислама включали в себя территории, ранее входившие в Византию и в империю Сасанидов. Когда обе империи начали разрушаться, а Вестготское королевство было уничтожено, их земли перешли под власть Омейядов. Они были слабо связаны с центральной властью, которой не удавалось совладать с разнородным населением, проживающим на бескрайних просторах исламского государства: с берберами в Магрибе, иберами в Испании, коптами в Египте, арамеями в Сирии и Ираке, иранцами на Востоке. Каждый из этих народов говорил на одном или нескольких местных языках и исповедовал разные религии: христианство распространилось в Испании и на территории бывших византийских провинций, иудаизм, зороастризм и манихейство были популярны в восточных регионах. Несмотря на то что мусульмане оставались в меньшинстве, подчиненный им мир являлся поистине исламским, так как местные правители связывали себя с новой религией и навязывали подвластным народам общественную организацию, сообразную с кораническим правом, а также арабский язык, на котором говорили завоеватели и записано откровение пророка, ставший с начала VIII в. официальным языком администрации. Основные векторы политики, направленной на объединение империи при Омейядах, в середине VIII в. привели к восстаниям и волнениям, которые были вызваны управленческими ошибками и дискриминирующей налоговой политикой, навязываемой кочевым народом, покорившим оседлый мир и подарившим ему одно-единственное новшество — ислам.

Придя к власти, Аббасиды сделали ставку на централизованный административный аппарат и новую армию, которой удалось подавить всякое сопротивление. Именно эти факторы позволили огромной империи сравниться с Римом по уровню цивилизационной динамики, охватывающей и регионы. Византия приходила в упадок, а Священная Римская империя вела ожесточенную борьбу с итальянцами и Папской курией — благоприятный момент для небывалого триумфа, оставившего в коллективной памяти мусульман скорбь о былом величии. По сей день политические и религиозные традиции апеллируют к золотому веку «благословенной династии», который прославился многими достижениями науки, искусства и культуры.

Знаменитые представители арабской словесности, появившиеся на закате эпохи Омейядов, красочно описывали сияние новой империи. Очерки, послания и хроники прославляли установившийся политический режим. В следующем столетии историки и географы принялись с усердием описывать логистическую систему империи: караванные маршруты, торговые пути, перевалочные пункты и т. д. В конце VIII в. появились правовые и теологические трактаты. Хронисты и панегиристы в своих работах уделяли особое внимание аббасидской экспансии, вписывая ее в общий цикл развития человеческой цивилизации, чтобы объяснить причины торжества ислама. Особый интерес с точки зрения источниковедения представляет то, как хронисты использовали творчество собирателей хадисов (преданий о жизни и деяниях Мухаммеда). Эти тексты, порой носящие анекдотический или иносказательный характер, требуют вдумчивого толкования с учетом условий, в которых появился исламский порядок, в свое время оказавшийся настолько эффективным, что напоминал скорее политическую фантасмагорию, воспоминания о которой живы по сей день.

Особый исламский порядок появился благодаря желанию Аббасидов управлять государством с четко очерченными границами и упорядоченной внутренней структурой во имя Аллаха. Обстоятельства, влияющие на то, как задуманное претворялось в жизнь, были неразрывно связаны с семейной историей дома Аббасидов начиная со времени его триумфа, в течение периода установления прочной власти и до потери независимости, раздробления и падения.

Революция должна была долго вызревать, прежде чем потомки аль-Аббаса в 749 г. свергли Омейядов и установили власть над остальной бедуинской знатью и местными покоренными народами.

Истоки и основания Аббасидской революции коренятся в событиях, связанных с жизнью и смертью исламского пророка, о чем необходимо сказать несколько слов. Мухаммед создал в Медине политико-религиозную общину, после чего скончался, не оставив завещания. У него не было наследника мужского пола, а дочь Фатима, согласно исламским нормам, не могла стать его преемницей. Избрание и правление первых халифов было отмечено жестоким противоборством главным образом между сторонниками двух имеющих институциональное значение партий, которые были упомянуты Мухаммедом в Мединской конституции по прибытии в священный город: мухаджиры (мекканцы, переселившиеся вместе с Мухаммедом во время хиджры) и ансары (примкнувшие к нему мединцы). Проворность и ловкость первых привела Абу Бакра (632–634), а затем Умара ибн аль-Хаттаба (634–644) на место преемников посланника Аллаха («халифа Расул Аллах»). За несколько лет первые два «праведных» халифа сумели восстановить авторитет Медины. Абу Бакр боролся с восставшими племенами, желавшими вернуть независимость после смерти пророка и отказывавшимися платить десятину в мединскую казну, а Умар стоял у истоков первых арабских завоеваний. Он нарек себя «повелителем правоверных» («амир аль-муминин»), чтобы подчеркнуть свою политическую и военную роль. Халиф руководил многочисленными походами против соседних обескровленных империй, вторгаясь в земли Сирии и Месопотамии, Ирана и Египта. Затем захватчики направились еще дальше на Восток и Запад. После смерти Умара (в результате покушения) совет из шести сподвижников пророка выбрал его наследником Усмана. Новый халиф происходил из богатой мекканской семьи, также являлся сподвижником и зятем пророка, однако, в отличие от Али, не принадлежал к роду Бану Хашим, членом которого был Мухаммед. Ощущавшие себя незаконно обделенными, мединские ансары обвинили Усмана в хищении налогов и нарушении закона, а главное — в создании несовершенной версии Корана. Усмана убили в 656 г. В последовавшей за этим смуте ансары, бывшие в большинстве, провозгласили халифом Али. В свою очередь Муавия, родственник Умара, управлявший Сирией с 639 г., оспорил это решение. Али поддержали ближайшие родственники Мухаммеда, арабы Басры и Куфы, ансарамы и мухаджиры Медины. Муавия призвал к отмщению за убийство Усмана, в чем его поддержали мекканцы, сирийцы и египтяне. В 656 г. неподалеку от Басры состоялась Верблюжья битва, в которой Али смог одержать верх. Однако неопределенный исход Сиффинской битвы в 657 г. поменял расклад. Противоборствующие стороны решили прибегнуть к третейскому суду, что пришлось не по нраву части сторонников Али, которые отделились от него. Они получили прозвище хариджитов (от глагола «хараджа» — «выходить (из повиновения)»). Али разгромил их в битве при Нахраване в 658 г., но власть его уже пошатнулась. В 660 г. Муавия был провозглашен своими сторонниками халифом, а в следующем году Али был убит одним из хариджитов.

Окончание ожесточенной гражданской войны («фитны») ознаменовало конец первого акта истории единой «уммы». Были подорваны самые основы власти халифа. Муавия выбрал наследником своего сына Язида. Несмотря на то что династический принцип не принимался на законодательном уровне, титул халифа на столетие перешел в руки одного семейства. Войны за престолонаследие, отличавшиеся особой жестокостью, несли в себе зерно будущих расколов.

Вскоре возникла потребность в теоретическом и доктринальном обосновании произошедшей схизмы. То, что позже назовут суннизмом («ахль ас-сунна», «люди предания [о пророке]»), зародилось в лагере Муавии. Шиизм («шӣ’а», «последователи [Али]») по мере раздробления рода Али разветвился на множество групп, а затем оформился в три основных направления. Хариджиты постепенно перешли от чрезвычайной строгости религиозной этики к либеральному исламу, став к тому времени крайне малочисленной группой.

Этот контекст позволяет понять династическую практику Аббасидов и основания ее легитимации. Придя к власти, династия Аббасидов создала своеобразное государство, чьи признаки и особенности определяли, кто становился его сторонниками или противниками. Начался период общественных трансформаций. Сохраняя верность омейядскому ритуалу «байа» (клятва верности), халиф заявлял о своей принадлежности к «избранной и благословенной» семье пророка, что упрочивало принцип передачи власти в рамках одного рода. Выбирая сына или брата своим наследником, халиф не обязан был ратифицировать свое решение на бумаге или пользоваться принципом первородства.

Обычно выделяют три этапа в истории золотого века аббасидского правления.

Первый этап охватывал промежуток со времени вступления на престол ас-Саффаха до конца правления Харуна ар-Рашида (750–809). В этот период новые правители аккумулировали власть в своих руках.

Второй этап продолжался от эпохи аль-Мамуна до времени правления аль-Муктафи (813–908). В это время суровые кризисы чередовались с периодами подъема.

Последний этап продолжался от эпохи аль-Муктадира до воцарения эмиров из рода Буидов (908–946), когда власть начала дробиться и постепенно уходить из рук Аббасидов.

В период консолидации халифата также не обходилось без кризисов. Приход к власти каждого нового халифа и определение наследников сопровождались распрями и противоречиями. Спорная форма передачи власти не ставилась под сомнение придворными и приближенными халифа — за единственным исключением, когда много лет спустя халиф выбрал своим наследником алида (потомка Али). Наследник получал титул «амира» (князя) и «вали аль-ахд» (сокращение от «вали аль-ахд-муслимин» — «бенефециар договора между мусульманами»). Эмиры в то время обладали очень важными полномочиями. Власть, возложенная на плечи наследника, преподносилась как Божественный дар. Аль-Мансур (754–775) называл себя «орудием Господа на земле», что не коробило ни придворных, ни городских улемов (знатоков ислама). Словосочетание «халифат Аллах» (наместник Бога), использовавшееся Омейядами, а затем отвергнутое Аббасидами, со временем вернулось в новом усиленном звучании. Вопрос о том, кто имел больше прав на верховную власть, Аббасиды или Алиды, никогда не обсуждался. Оба лагеря исходили из своего неотъемлемого права, предопределенного принадлежностью к роду Мухаммеда. Князь Дауд вопреки потомкам Али без лишних объяснений провозгласил ас-Саффаха единственным законным халифом. Обосновывая законность правления Аббасидов, аль-Мансур отвергал претензии своих врагов, ссылаясь на строчки из Корана, где сказано, что женщины должны входить в права наследования после отцов, дядей и своих родителей («асаба»), что лишало притязания потомков Фатимы на наследие Мухаммеда всякого обоснования. К тому же Алиды не были «сыновьями Посланника Аллаха», что обосновалось 40-м аятом 33-й суры: «Мухаммад не является отцом кого-либо из ваших мужчин». На таких аргументах Аббасиды, за исключением аль-Мамуна, основывали легитимность своего правления. Для последнего титул и присвоенное имя свидетельствовали о «доверии, выказанном Господом правителям, законность власти которых не может быть впредь поставлена под сомнение».

Провозглашение первого аббасидского халифа состоялось в Куфе. Дамаск и Сирия, в которых концентрировалась власть поверженных Омейядов, не были нужны новой династии. Однако шииты и алиды Куфы были также враждебно настроены по отношению к первому халифу, поэтому в 752 г. он перенес свою резиденцию в Хиру в Месопотамии. Затем халиф обосновался в Анбаре, где раньше базировался сасанидский гарнизон. Спасшись от нападения радикальных шиитов, его брат и наследник аль-Мансур решил построить город, которому предстояло стать символом новой династии. По разработанному в 758–759 гг. плану город должен был быть построен в сердце Месопотамии, в месте сближения Тигра и Евфрата, что давало серьезное преимущество для обороны будущей столицы. Для строительства, закончившегося к 766 г., были привлечены 100 000 человек. Первоначально город носил имя своего основателя Абу Джафара («кунья» аль-Мансура). Затем он стал называться Мадинат ас-Салам («Город Мира», или «Город Благоденствия»). Раскинувшийся на обоих берегах Тигра, аббасидский город был защищен окружной стеной, по-видимому следуя традициям ирано-месопотамского градостроительства. Параллельно существовало доисламское название города — Багдад. Царственный город был хорошо укреплен и занимал огромную территорию (800 га). В нем поселились правитель, его семья, приближенные и стража. Так, город аль-Мансура, от которого в наши дни ничего не осталось, превратился в невиданный дотоле урбанистический комплекс. Благодаря расположению города на пересечении караванных путей, в нем бурно расцвела торговля. Другим фактором экономического процветания стало жесткое административное регулирование товарооборота, которое, несмотря на все превратности истории, привело к установлению аббасидского порядка (Pax Arabica).

Ко времени смерти аль-Мансура в 774 г. Багдад, расположившийся на обоих берегах Тигра, стал настоящей метрополией, а по площади был лишь вполовину меньше Константинополя. Пребывание в городе двора халифа, ставшего крупнейшим потребителем предметов роскоши, в сочетании с уникальным географическим положением кварталов и предместий, способствовало невиданному экономическому развитию. В городе находились три халифских дворца и две огромные мечети.

Аббасиды, подобно их предшественникам Омейядам, предпочитали абсолютную власть, отойдя от традиций своих предков-номадов. По сравнению с предыдущими эпохами они придали ей более исламский характер в соответствии с новыми принципами управления государством и организации обороны. Аббасидский халиф, как и его предшественники, был главой общины мусульман. В его обязанности входило защищать ислам от нововведений и следить за соблюдением фундаментальных принципов шариата. Он также руководил пятничной молитвой в качестве имама. В его обязанности входило объявление войны и ведение законных военных действий («джихада»), а также организация паломничеств («хаджей»). Халиф считался блюстителем закона, что предполагало контроль над законностью и справедливостью приговоров, вынесенных судьями (кади), и председательство в высшей судебной инстанции, занимавшейся «исправлением ошибок». Однако он мог обвинить кого угодно в измене и предать его смерти без суда. Первый великий арабоязычный писатель иранского происхождения, один из основоположников арабской художественной прозы, Ибн аль-Мукаффа написал послание об окружении халифа, адресовав его аль-Мансуру[82]. Притом что не все советы иранского мыслителя исполнялись, они наложили значительный отпечаток на нормы, связанные с повиновением халифу.

В начале своего правления аббасидские халифы усилили контроль над судьями, тем самым посягнув на исключительные полномочия наместников провинций. Для этого Харун ар-Рашид учредил должность верховного кади, который должен был контролировать деятельность провинциальных судей. Кади на местах действовали сообща с префектами, которые приводили приговоры в действие с помощью надзирателей на рынках, называвшихся «мухтасибами». Они следили за соблюдением исламских моральных норм во всех сферах жизни. Во главе этой иерархической структуры стоял визирь («вазир»), наделенный при разных правителях самыми разными полномочиями: он мог быть поверенным власти, представителем семьи пророка, главой администрации и т. д. Административный аппарат и армия управлялись центральной властью с помощью ряда служб с четко очерченными задачами. Самыми важными среди них были канцелярия, ответственная за делопроизводство и печать халифа; служба, отвечавшая за сбор налогов, а также почтовое ведомство, организованное по сасанидской модели и подразделявшееся на подведомства, осуществлявшие надзор за конкретными путями сообщения, их устройством и содержанием. Империя имела четкое административное деление. Каждый регион должен был отчитываться о своих доходах перед казначейством халифа.

Вокруг трона собирались группы самого разного социального происхождения, поддерживая режим с разной степенью успешности. Аль-Мансур окружил себя крайне причудливым ареопагом. В него входили «военачальники, клиенты („мавали“), соратники („сахаба“) и члены его семьи». Кем были эти «соратники»? Хронисты весьма туманно упоминают об арабах и ученых, неофициально выполнявших функции пропагандистов халифа. Что касается «клиентов», то речь шла уже не о местных жителях, обращенных в ислам, которым приходилось искать себе патрона среди представителей арабских кланов, но о людях, напрямую пользующихся покровительством государей или их приближенных. Чаще всего ими становились чиновники низкого социального происхождения или рабы-вольноотпущенники, преданные своему господину.

Нередко в среде клиентов и иных придворных групп случались стычки, например между хорасанскими и арабскими военачальниками. В это время появилась новая активная группа — секретари («куттаб»), занимавшиеся государственными делами при дворе. По большей части они были из числа «мавали». Растущая востребованность их деятельности позволила им играть более значительную роль, особенно со времени царствования Харун аль-Рашида, при дворе которого их было великое множество.

Противостояние этих фракций и групп, придворные интриги и экономические проблемы в провинциях не позволили создать стабильную и долговечную политическую организацию, что стало очевидно спустя 50 лет после прихода Аббасидов к власти. Они были поглощены отстаиванием своих прав на верховную власть, так как ничто к тому времени не смогло заменить родовую солидарность, обеспечивающую легитимность правителей, — ее ослабление и стало одной из причин падения Омейядов. После смерти Харуна ар-Рашида в 809 г. с воцарением каждого нового правителя ситуация все более осложнялась, Аббасидская династия все время лавировала между различными течениями и веяниями.

Говоря об интеллектуальном и религиозном контексте, следует отметить, что Аббасиды не пользовались безусловной поддержкой среди религиозных деятелей, несмотря на то что принадлежали к семье пророка. Малик ибн Анас, прославленный основатель маликитской школы права, был противником халифа аль-Мансура и одобрял восстания шиитов-хасанидов в Медине. Более того, он объявил, что клятвы, принесенные новому правителю под принуждением, не имеют силы. Аль-Махди (775–785) хотел казаться защитником ислама: он расширял мечети в важнейших городах империи, например в Мекке и в Иерусалиме, и развивал паломнические пути. Кроме того, он начал масштабное преследование так называемых зиндиков («двуличных мусульман и еретиков»), обратившихся в ислам без искренней веры и достаточного знания Корана. Репрессии были направлены против манихеев, которые приняли ислам, но подозревались в тайной приверженности своим прежним верованиям. В действительности учиненные дознания должны были выявить политических оппонентов аббасидской власти. Во время своего правления аль-Махди пошел на примирение с алидами, утвердив себя в роли главы мусульманской общины.

Источники свидетельствуют о том, что ситуация нормализовалась при Харун ар-Рашиде, которому удалось назначить верховным кади Абу Юсуфа (ум. 798), знаменитого представителя ханафитской школы в Ираке и автора трактата о земельном налогообложении, в котором он призывал халифа править по справедливости, но напоминал его подданным о том, что они должны всецело подчиняться своему государю.

Несмотря на то что новая власть была поглощена решением запутанных проблем законодательства, она не могла оставаться в стороне и от различных течений богословской мысли. Аббасиды помнили, что теологические распри на излете Омейядского халифата привели к незамедлительным политическим последствиям. Они не забыли наставления проповедника Хасана аль-Басри, написавшего омейядскому халифу Абд аль-Малику послание, в котором он отстаивал «кадаритское» положение, согласно которому верующий нес полную ответственность за совершенные поступки. Этот тезис, перенесенный в политическую плоскость, ставил под сомнение авторитет правителя, по отношению к которому более не требовалось проявлять безусловное послушание. В то же время хорошо известно, что Хасан аль-Басри не одобрял восстания, предпочитая повторять, что следует терпеливо переносить бесчинства тиранов, смотря на них как на наказание, ниспосланное Богом.

В вопросе о реальной власти халифа столкнулись два положения. Первое: «Нет послушания творениям в ослушании Творца!», из чего следовала возможность неподчинения имаму, что могло привести к анархии. Второе: «Нужно подчиняться имаму, не задумываясь о том, насколько его приказы соответствуют Божественной воле». Ибн аль-Мукаффа предложил нечто среднее: «Утверждая, что не стоит подчиняться имаму, если он не подчиняется Господу, мы посягаем на Божественные прерогативы и правовые санкции, над которыми Бог никому не давал власти». Таким образом, Ибн аль-Мукаффа изящно разграничил веру и разум. В первом случае халиф не имел никакой власти над постановлениями, принятыми в соответствии с исламским правом; во втором случае он принимал те решения, что считал верными. Аль-Мукаффа был казнен по невыясненным причинам в годы правления аль-Мансура в возрасте 36 лет — к тому времени Аббасиды находились у власти около восьми лет.

В тот же период происходит формирование мутазилизма — течения рационалистического толка. После смерти Харуна ар-Рашида оно начинает играть важную роль в аббасидском государстве. На бывших византийских и сасанидских территориях мусульмане столкнулись с бурно развивающимися спекулятивными религиозно-философскими практиками. Например, сириец Иоанн Дамаскин (675–753) подверг критике ислам в трактате «О ересях», в котором изобличает всевозможные «еретические» учения, понимая под этим не только течения, отклоняющиеся от христианской догмы, но также иные религии (в первых книгах он пишет об эллинизме, язычестве и иудаизме), — правда, ислам оказался на последнем, 100-м месте в его списке. Впоследствии Феодор Абу Курра (740–825) написал на арабском языке несколько трактатов в защиту христианской доктрины. В Ктесифоне и Багдаде несторианский патриарх Тимофей (780–823) свободно отвечал на вопросы аль-Махди о Троице и Божественной природе Христа. Весьма вероятно, что дискурсивные практики такого рода оказали влияние на некоторых мусульман.

Вместе с тем с середины VIII в. на арабский язык переводили трактаты по логике и астрономии, в том числе и сочинение александрийского ученого II в. Птолемея под названием «Альмагест». Светская культура времен золотого века Аббасидской династии также черпала вдохновение в работах, переведенных иранцами с языка пехлеви, например в художественных произведениях, переложенных Ибн аль-Мукаффой, или в части аристотелевского «Органона» в изложении его сына. Однако следует отметить, что иранский элемент был более ощутим в светской культуре, в то время как идеалистические богословско-политические теории находились под влиянием христиан.

Новые интеллектуальные веяния зрели в аббасидскую эпоху и получили широкое распространение после 946 г. с приходом к власти аль-Мути. Все происходило так, будто мусульмане решили, что они в достаточной степени усвоили «чужеземное знание». Диспуты, которые устраивали при дворе визири из рода Бармакидов, между людьми разного положения, представлявшими разные философские течения, дошли до нас в изложении хронистов и литераторов. Прения касались самых разных тем: от философии и теологии до политики. Степень свободы выражения собственных мыслей участниками диспутов зависела от открытости, мудрости и образованности халифа.

Первые мутазилиты находились в оппозиции к омейядскому режиму. Когда к власти пришли Аббасиды, они перешли на их сторону. Со времен правления Харуна ар-Рашида учение становилось все более ясным благодаря целой череде выдающихся представителей этой школы, каким, например, был прославленный ан-Наззам (ум. 835). Теология была основана на пяти принципах, систематизированных апостериори. Их собрали на основе разнообразных философских теорий, которые различались в разных мутазилитских школах. Эти принципы дошли до нас преимущественно из текстов аль-Ашари (X в.), со временем отошедшего от мутазилизма, и касались главным образом утверждения единственности и единства Аллаха («таухид») и Божественной справедливости. Признавая роль разума в осмыслении Божественного откровения, мутазилизм ограничивал свободу Божественной воли, подчинив ее правилам справедливости, которые можно постигнуть рациональным образом. Мутазилиты были поборниками диспутов и аргументированной полемики, но всегда оставались верными защитниками ислама. Современные историки усмотрели в этом проявление «рационализма», характерное для ислама как цивилизации, который якобы избавляет ислам как религию от всяческих исканий и критики. На самом деле мутазилиты были глубоко верующими людьми и убежденными защитниками ислама, а их вполне традиционная апологетика обращалась к новому инструменту, заимствованному из интеллектуальных течений, распространенных на покоренных территориях. Главной задачей мутазилитов была борьба с манихейством и христианством, как, впрочем, и с любыми другими верованиями, представители которых осмеливались критиковать ислам.

Аль-Мамун (813–833) — один из самых мудрых и просвещенных халифов за всю историю династии Аббасидов. Годы его правления стали временем процветания. К этому приводила политика централизации империи, в которой были сильны факторы дезинтеграции. Аль-Мамун пытался сократить раздробленность, разрушавшую исламский мир. Будучи просвещенным правителем, он осознавал важность интеграции эллинистического и персидского наследия завоеванных территорий для строительства арабской империи. Для того чтобы этого добиться, он предпринял сближение с шиитами (последователями Али и его сыновей), провозгласив превосходство Али ибн Абу Талиба с уточнением, что тот «был лучшим из мужей после Посланника Бога». Он поощрял перевод научных и философских текстов с греческого языка, обеспечив в 832 г. содержание «Дома мудрости» — своего рода библиотеки, созданной преимущественно местными христианами неарабского происхождения. Светские науки также пользовались исключительной благосклонностью халифа: он основал обсерватории в Багдаде и Дамаске. Аль-Мамун организовывал религиозные диспуты между мусульманами и представителями других религией, в частности христианами и зороастрийцами. Самым важным из его решений было официальное провозглашение мутазилитского положения о «сотворенности Корана», что возмутило представителей традиционного ислама. В 833 г. он приказал всем религиозным деятелям принять этот постулат. Эдикт сопровождался расследованиями, которые его противники называли «михна» (испытания). В числе прочих «испытанию» был подвергнут Ахмад ибн Ханбал, основатель одноименной правовой школы буквалистского и традиционалистского толка.

Аль-Мамун скончался в 833 г., завещав своему брату и наследнику аль-Мутасиму продолжать промутазилитскую политику. С самого начала правления он хотел положить конец противостоянию суннитского халифата и шиитского движения, в чем ему не удалось достичь полного успеха. Пользуясь возможностями своего положения, аль-Мамун приложил все усилия для того, чтобы внедрить в исламский мир понятия открытого общества. В памяти потомков он остался самым просвещенными из аббасидских правителей, стремящимся возвыситься над политико-религиозными противоречиями, ослаблявшими халифат. Сознавал ли он это? Даже сегодня имя аль-Мамуна и особенности его правления приводятся как пример арабских достижений и иногда проецируются без должного изучения на всю историю Аббасидской империи.

Переживший осаду Багдада, аль-Мутасим (833–842) осознавал необходимость иметь собственное войско, преданное своему правителю и получающее хорошее жалованье. Солдаты должны были быть иностранного происхождения, что позволяло им не поддаваться влиянию вражеской пропаганды. По-видимому, промутазилитская политика, унаследованная от брата, играла важную роль в его решениях. Он перенес столицу халифата из Багдада в Самарру и нанял около 70 000 тюркских рабов, чтобы отказаться от арабской конницы, которой нужно было доплачивать за участие в сражениях. В 836 г. аль-Мутасим обосновался в Самарре вместе с семьей и двором. Город превратился в военный лагерь для его гвардии, подразделениям которой предписано селиться в определенных кварталах и запрещено смешиваться с арабским или арабизированным населением. Число рабов-наемников неуклонно росло, а их предводители, получавшие свободу и видные должности, начали угрожать правящей династии вместо того, чтобы укреплять ее. Борьба за влияние разобщала военачальников, которые начинали вмешиваться в государственные дела до такой степени, что могли смещать правителей с престола или провозглашать халифов-марионеток. Решающий кризис начался после убийства аль-Мутаваккиля в 861 г.: страна ввергнута в анархию, а трое из четверых наследовавших ему халифов погибли насильственной смертью. Через несколько лет с кризисом удалось покончить, однако приближенные халифа так и не смогли избавиться от засилья влиятельных военачальников — бывших рабов.

Мятежи сотрясали халифат с конца IX в. В 869 г. вспыхнуло восстание зинджей (черных рабов из Восточной Африки) в Южном Ираке, где располагались бескрайние плантации сахарного тростника, принадлежавшие халифу и его сановникам. Рабов содержали в ужасающих условиях, что в конце концов спровоцировало восстание под предводительством некоего Али, объявившего себя потомком зятя пророка. Четырнадцать лет понадобилось, чтобы покончить с восставшими, разорившими и истребившими все на пути в Хузестан.

Еще более опасным было восстание карматов, получивших название по имени своего предводителя Хамдана Кармата. С точки зрения доктрины карматы были исмаилитами, однако они разошлись с последними в вопросе о политической власти, не присоединившись к движению, которое в дальнейшем привело к воцарению Фатимидов. Первое восстание вспыхнуло на паломническом пути в Ираке и Аравии. Оно было подавлено в 908 г. Предводитель карматов Абу Саид вынужден был перебраться в Бахрейн, где он создал небольшое общинное государство, которое просуществовало не одно десятилетие. Особенно сильный удар пришелся по Сирии, где карматы предались насилиям и грабежам и взяли несколько крупных городов, таких как Дамаск, откуда были выбиты войсками халифа в 904 г. Их предводитель Сахиб аль Халь (Человек на черном верблюде), объявивший себя «Махди»[83], был пленен и доставлен в Багдад, где его подвергли пыткам и публично обезглавили. Столь жестокая расправа не согласовывалась с нормами, установленными правоведами, но халиф, вопреки 37-му аяту 5-й суры о кумуляции мер наказания, решил преподать урок своим подданным.

Восстания зинджей и карматов лишь подлили масло в огонь, настоящая угроза концентрировалась в отдаленных областях халифата. Больше всего беспокойства причиняли Саффариды, с переменным успехом контролировавшие Систан в 867–911 гг. Аббасиды были вынуждены постоянно сражаться с жаждущими независимости наместниками провинций.

Недолгое правление аль-Муктафи (902–908) стало важной вехой в истории халифата благодаря его решительным действиям. Империя Аббасидов на время вернула себе былой авторитет и государственную целостность. Тюркские эмиры были поставлены на место, карматы оставались только на территории Аравии, иранские провинции довольствовались своим полуавтономным положением. Культурная и интеллектуальная жизнь халифата вновь расцвела, что не мешало визирям и советникам халифа осуществлять контроль над администрацией и армией. Сложно устроенные ведомства с большим количеством служащих, подчиняющихся строгой иерархии, руководили экономикой провинций. После череды дорогостоящих походов казна халифа была, наконец, восстановлена. Период процветания позволил возвести несколько роскошных дворцов для халифа, возвратившегося в Багдад и решившего поселиться на восточном берегу Тигра. Множество литературных источников рассказывают нам о роскоши и великолепии, от которых ныне ничего не осталось.

Власть Аббасидов с того момента уже ничем не напоминала правление первых представителей династии. Пока столица находилась в Самарре, поступление тюркских воинов на службу Аббасидам коренным образом поменяло окружение аббасидских правителей. Более того, единственной постоянной угрозой стало растущее влияние секретарей-шиитов в правительстве. Бессовестные интриганы, но при этом весьма компетентные и образованные, нередко проявляли вероломство по отношению к хозяевам. Они не принимали участия в переворотах, но не чурались хищений огромных денежных сумм для себя и своих союзников. Должность великого кади со временем потеряла значение, а предводители армии, состоящей из наемников и рабов, которая демонстрировала все бóльшие и бóльшие успехи, забирали власть в свои руки. Военачальники неарабского происхождения получали в управление провинции и занимали важные должности. Множество внутренних противоречий раздирало военную касту, некогда созданную аль-Мутасимом. Новая политика пришедшего к власти аль-Мутаваккиля дала толчок началу клановой вражды. С 849 по 870 г. шли расправы, но у сгинувших военачальников обнаруживались наследники, которые вновь получали высокие посты.

В отличие от полной превратностей политической жизни империи, в интеллектуальной и религиозной сфере наблюдался заметный расцвет. За триумфом мутазилизма при аль-Мамуне и двух его преемниках последовала победа традиционализма. Аль-Ашари отошел от мутазилизма, к которому принадлежал ранее, и принял точку зрения Ибн Ханбала, причем, защищая ее, использовал методы рассуждения своей первой школы. Так появился срединный путь, которому суждено было стать доминирующим. Могущественное суфийское движение также подвергалось преследованию: в 922 г. был казнен знаменитый богослов аль-Халладж. С другой стороны, шуубитское движение отстаивало права покоренных народов («шууб»), которые оказались в тени империи, в рамках исламской культуры, где иранская традиция начинала превосходить арабскую. Такие выдающиеся арабские авторы IX в., как аль-Джахиз (ум. 868) и Ибн Кутайба (ум. 839), отстаивали превосходство арабской традиции над наследием Ирана и эллинистического мира. Аль-Джахиз, разносторонний писатель и богослов мутазилитского толка, также быстро принял новую политику аль-Мутаваккиля, одновременно воспевая как тюрков, так и арабов. Со свойственным ему изяществом слога в своих произведениях он всегда принимал сторону халифов, находящихся у власти. В то же время Ибн Кутайба описывал примирение арабской, иранской и эллинистической традиций, защищая при этом идеи традиционалистов. Таким образом, великие литераторы той эпохи вносили свой вклад в укрепление направления в исламе, которое со временем назовут суннизмом. Плодом их трудов стала своеобразная исламская культура, вдохновленная множеством различных течений. Именно она принесла славу той эпохе.

Последний период истории Аббасидского государства (908–946 гг.) завершился падением династии: халифы перестали принимать самостоятельные решения, а центральное управление оказалось парализовано появлением новой военно-административной должности великого эмира. Аль-Мустакфи назначил на эту должность представителя династии Буидов, после чего в скором времени был смещен. Великий эмир фактически стал опекуном халифа и хозяином ключевых территорий распадающейся империи. Переломный момент наступил во время правления аль-Муктадира (908–932), когда в ходе двух дворцовых переворотов власть перешла в руки ловких секретарей и визирей.

Так появилось федеральное государство Буидов, состоящее из Западного Ирана и Ирака. Хорасан оставался в руках эмиров Саманидов, Северная Месопотамия принадлежала Хамданидам, а Египет и Южная Сирия оказались в руках Ихшидидов. Тем не менее все правители признавали главенство суннитского халифа, который находился под покровительством великих шиитских эмиров.

В начале XI в. ситуация начала меняться: внезапная поддержка пришла от тюркской династии Газнавидов, обосновавшихся в Восточном Иране. Аль-Кадир написал знаменитое послание, в котором высказался в поддержку ханбалитского традиционализма, осудив шиизм, мутазилизм и ашаризм, назвав последний опасным компромиссом между мутазилизмом и традиционализмом. В 1045 г. халиф получил подкрепление от других тюрков — Сельджукидов, пришедших из Ирана во главе кочевой орды. Захватчики спасли суннизм, но халифат неумолимо рассыпáлся. Халиф остался всего лишь религиозным лидером суннитской уммы и гарантом правления эмиров и султанов. Делегировав полномочия местным правителям, халиф остался без реальной власти.

Раздробленная империя возродилась в 1171 г., когда Египет, захваченный Фатимидами в 969 г., вернулся под власть багдадского халифа. Границы империи дошли до Анатолии, где обосновались Сельджукиды. Множащиеся тюркские государства заимствовали государственную организацию первых аббасидских халифов.

В 1258 г. монголы захватили и разграбили Багдад, убив последнего аббасидского халифа. Те представители династии, которым удалось избежать смерти, укрылись в Египте, где жили под покровительством мамлюков до 1517 г. Аббасиды стали почетными пленниками, чья роль была скорее декоративной и состояла в том, чтобы своим присутствием придавать легитимность каждому новому мамлюкскому султану в Каире.

Арабо-исламский мир, за единство которого велась столь отчаянная борьба, распался на три независимых культурных ареала — арабский, персидский и тюркский, — которые, в свою очередь, состояли из множества политических образований с неопределенными границами. Величие любой императорской династии, в том числе и Аббасидов, состоит не столько в том, что время их правления подарило миру, сколько в разумном подходе, проявленном при взаимодействии с цивилизациями и культурой народов, с которыми они встречались на своем историческом пути.

Избранная библиография

CAHEN, Claude, «Points de vue sur la „Révolution abbāsside“», rééd. dans Les Peuples musulmans dans l’histoire médiévale, Damas, Institut français, 1977, pp. 105–160.

GARCIN, Jean-Claude, «Les pouvoirs princiers dans le domaine abbasside», dans J.-C. Garcin et alii (éd.), États, sociétés et cultures du monde musulman médiéval, Xe—XVe siècle, t. 1, Paris, PUF, 1995, pp. 13–48.

KENNEDY, Hugh, The Early Abbasid Caliphate, Londres, Croom Helm, 1981[84].

SOURDEL, Dominique, Le Vizirat abbâsside de 749 à 936, Damas, Institut français, 2 vol., 1959–1960.

—, L’État impérial des califes abbassides, Paris, PUF, 1999.

SOURDEL, Dominique et Janine, Dictionnaire historique de l’islam, Paris, PUF, coll. «Quadrige», 1996[85].

URVOY, Dominique, Histoire de la pensée arabe et islamique, Paris, Seuil, 2006, chap. VI à XXII.

4. Монгольская империя: государство кочевников

(Симон Бержер)

В 1206 г. монгольский правитель Тэмуджин был провозглашен правителем над всеми степными народами под именем Чингис хаана, или более привычного для нас Чингисхана, что означает «Повелитель бескрайних вод»[86], или «Могущественный государь». Под общим названием «монголы» объединились все кочевники, живущие в лесах и степях от Алтая до Маньчжурии. Тот год стал точкой отсчета в череде завоевательных походов, окончившихся созданием самой большой империи[87] из когда-либо существовавших на земле. К моменту смерти Чингисхана в 1227 г. она простиралась от Тихого океана до Каспийского моря, включая в себя Монгольскую и Казахскую степи, Северный Китай, Центральную Азию, восточные и северные области Ирана. При его наследниках Угэдэе (1227–1241), Гуюке (1246–1248) и Мункэ (1251–1259) власть монголов распространилась на территории от Кореи до Карпат, от озера Байкал и Новгородского княжества до Кашмира и Персидского залива. Появление Монгольской империи покачнуло мировой порядок, глубоко и основательно переменив геополитическую ситуацию на Евразийском материке, связав Китай, Центральную Азию и Средний Восток в торговом, культурном и научном отношениях.

Монголы осознавали, какие бурные потрясения они несли миру: завоевание не было нашествием хищных варваров, жадных до наживы, как это описано во многих работах, но попыткой установить новый политический порядок, берущий свое начало в самом укладе жизни степных кочевников и имеющий ряд характерных особенностей. Настоящая глава посвящена именно этим особенностям, их рассмотрение поможет нам понять политическую природу кочевой империи. В первую очередь мы коснемся ее идеологических, военных и административных составляющих, ограничив хронологические рамки статьи периодом правления Чингисхана и его преемников вплоть до смерти Мункэ в 1259 г., обозначившей конец единого Монгольского государства. Конечно, нужно понимать, что подобное разграничение весьма условно: империя действительно разделилась на четыре огромные части, продолжавшие поддерживать друг друга, сохраняя имперскую идею и придерживаясь прежних принципов управления, которые нам и предстоит рассмотреть. Но, прежде чем перейти к этим принципам, обратимся к социополитическому контексту, в котором появилась Монгольская империя, а также к ряду ошибочных теорий, пытающихся объяснить ее феномен.

Аристократическая природа кочевого уклада

Нам часто приходится читать о том, что Чингисхан объединил «племена», «родовые общины» или в лучшем случае «народы», проживающие в степи на территории современной Монголии. Подобная терминология по отношению к группам, существовавшим до образования империи, отказывает всем номадам, в том числе и монголам, в способности к самоорганизации в соответствии с политико-административной логикой. В традиционной историографии принято считать, что общества степных кочевников были организованы по родовому принципу и состояли из кланов и племен, члены которых, как знатные, так и самые простые, признавали свое общее происхождение. Довольно скоро историкам стало понятно, что принцип организации кочевых племен носил, прежде всего, политический характер, а роль родовых связей была весьма условной. Однако сам термин «племя» подразумевает примитивную социополитическую структуру, основанную на традициях и родовой солидарности, и противопоставляется централизованному государству с четкой иерархией и территориальным устройством, характерными для более развитых обществ.

Согласно логике традиционной историографии, скотоводческий образ жизни кочевников Евразийской степи не давал возможности накапливать богатства и тем самым препятствовал созданию государственных структур сложнее простых вождеств, предводитель в которых выбирался за личные качества и претендовал лишь на то, чтобы быть третейским судьей и военачальником. Всякая попытка подчинить кочевников авторитарной власти была обречена, поскольку номады не были привязаны к конкретным территориям и в любой момент могли свернуть лагерь. По сравнению с государствами, отличавшимися оседлым образом жизни, четкой политической организацией и высоким уровнем цивилизации, степной мир, расположившийся на их периферии, выглядел пространством племенной анархии. Создание Монгольской империи в этой связи зачастую описывается как предприятие, обязанное своим успехом исключительно харизме и другим незаурядным качествам Чингисхана. Таким образом, империя будто бы возникла из ничего или почти из ничего.

Почти — потому что начиная с III в. на территории Монгольского государства существовали другие кочевые империи, образующие по отношению друг к другу удивительный континуитет: государства хунну (III в. до н. э. — II в. н. э.), чжурджэней (330–552), тюрков (551–630, затем 682–742), уйгуров (744–840) и киданей (905–1125) — и это лишь некоторые из них[88]. В традиционной историографии принято считать, что эти империи представляли собой племенные конфедерации, родовой характер социополитической организации которых не менялся со временем. Во главе этих объединений стоял верховный правитель, избранный за заслуги, который сосредоточивал в руках не больше власти, чем имели племенные вожди над своими подданными. Кочевые империи появлялись лишь в противовес могущественным оседлым государствам (в частности, на территории Китая) для того, чтобы побороть угрозу, а затем мгновенно исчезнуть, освобождая место в политическом вакууме племенного мира. Историю Монгольской степи можно рассматривать как циклическую последовательность процессов объединения и разъединения племен, в ходе которых внезапно появлялись, а затем бесследно исчезали народы, дарившие свои имена этим конфедерациям. Таким образом, между звеньями исторической цепи не было связи и преемственности.

Считается, что в начале своего пути Монгольская империя была очередной племенной конфедерацией. Однако, в отличие от своих предшественников, монголам удалось распространить свою власть на значительную часть оседлого мира, что дало возможность преемникам Чингисхана создать полноценное государство, заимствуя институты, административные практики и идеологию у более развитых покоренных цивилизаций[89].

Недавние антропологические исследования поставили под сомнение понятие «племя»[90], чем нанесли серьезный удар по традиционной историографической парадигме. Этот термин берет свои истоки в эволюционистских и колониальных теориях XIX в., ставивших Европу в центр вселенной и деливших мир на безгосударственные примитивные сообщества и цивилизованные страны, наделенные государственной структурой. В действительности подобное разделение безосновательно. Средневековые источники используют крайне неопределенную терминологию для описания социальной организации номадов, однако практически ни слова в них не сказано о каких-либо родовых структурах. Монгольская терминология также не указывает на какую-либо родо-племенную организацию: термин «аймак», который принято переводить как «племя», обозначает военно-административную единицу; «обок», который обычно передается словом «род», в действительности является семейным именем и фигурирует исключительно в тех случаях, когда речь идет о знати. Более того, для описания собственных и соседних государственных образований монголы чаще использовали термины «улус» («государство» или «народ, подчиненный государственной власти») и «иргэн» («простой народ»)[91]. Использование этих терминов можно проиллюстрировать отрывком из «Сокровенного сказания монголов» — единственного сохранившегося от той эпохи источника на монгольском языке, в котором говорится о борьбе Чингисхана с различными группами кочевников накануне образования империи:

[Чингисхан] уничтожил каждого, кто принадлежал к имени [oboqtuyi] джуркинов. Он сделал их государство [улус] и народ [иргэн] своим народом [эмчу иргэн][92].

Перед нами пример степной общественно-политической организации, где аристократическая группа, в данном случае джуркины, стоит во главе своих подданных («иргэн»). Властные отношения между ними выражаются в рамках политического сообщества («улус»), которое носит родовое (семейное) имя («обок») данной аристократической группы. В действительности средневековые кочевые общества были крайне стратифицированы. Все то, что до сих пор называли «племенами», имея в виду этнически гомогенные квазипротонациональные образования с естественной для них солидарностью, следует рассматривать как группы, подвластные знатным родам, которые были носителями идентичности и традиций, а также экономического и культурного капитала. Подданные не имели никаких родственных связей со своими правителями, но обозначались их родовым именем. В то время не было «монгольского народа» в привычном понимании этого словосочетания, но существовал знатный род под названием «монголы». Монгольский народ, с которым мы сталкиваемся в источниках, был совокупностью всех тех, кто был подчинен этому роду, а следовательно, его название происходило из этой политической идентичности.

С тех пор как государство перестали рассматривать исключительно с точки зрения централизации и бюрократии, стало понятно, что власть над кочевыми народами, которую обеспечивал аристократический порядок, в своей основе имела государственную природу. Степное общество характеризовалось четким разделением между правителями и подданными. Знать считала подданных своей родовой собственностью («эмчу») и управляла ими в соответствии с административными принципами в рамках строго очерченной территории, в то время как монополия на насилие позволяла им навязывать социальное, политическое и экономическое господство. Так же как и в большинстве домодерных государств, у кочевников государственная власть распространялась в большей степени на отдельных людей и социальные группы, нежели на подвластные территории, что ярко иллюстрирует термин «улус». Кроме того, она не обязательно предполагала существование единственного ключевого лидера. История степи представляет собой чередование периодов, для которых была характерна централизация имперского характера, и периодов децентрализации, когда власть возвращалась в руки знати, а государство дробилось на части, которые с определенной долей условности можно назвать независимыми «княжествами».

Эпоха, предшествующая рождению Монгольской империи, была одним из периодов децентрализации, которую нельзя определять как племенную анархию, а скорее как политическую раздробленность. Монгольская империя, в свою очередь, представляла собой до крайности централизованную форму кочевой государственности, которая тем не менее не порывала со своим прошлым. Устойчивый характер этого аристократического порядка позволяет реконструировать историческую преемственность от хунну до монголов, а также объяснить феномен перехода степной империи (translatio imperii) и передачи от одного государства к другому политической культуры кочевников, подразумевавшей, помимо особой идеологии, также определенный набор административных практик и специфической военной структуры. Как мы скоро увидим, монгольские предводители сознательно вписывали себя в череду кочевых государств — от хунну и тюрков до уйгуров.

Идеологические основания империи

Государство Чингизидов с момента своего основания в 1206 г. обладало инструментами легитимации собственной власти, глубоко укорененными в истории степи. В первую очередь Чингисхан и его потомки считали, что своей властью они обязаны Мункэ Тэнгри («Вечное Небо»), божеству степных номадов, чьего заступничества испрашивали еще тюрки и хунну[93]. Из текста «Сокровенного сказания монголов» следует, что Чингисхан правил как по небесной милости, которая все время являла ему свои знамения, так и по своему Божественному происхождению. Считалось, что монгольский род восходит к Бортэ-Чино («Сивый Волк»[94]), «родившемуся по изволению Вышнего Неба», а ветвь, к которой принадлежал Чингисхан, произошла от союза вдовы потомка Бортэ-Чино и желтого пса, в которого перевоплотилось Небо, каждую ночь входившего в ее палатку через отверстие в крыше[95]. Мотив происхождения от животного, волка или собаки, встречается в том числе у тюрков, чья правящая династия возводила свой род к волчице[96]. Поддержка Неба обосновывала право монгольского императора на личную власть, что подтверждают слова армянского историка Григора Акнерци (ок. 1250 — ок. 1335), которые он вложил в уста Чингисхана:

По воле божьей [Тэнгри] мы завоевываем земли, поддерживаем порядок и устанавливаем ясак [закон], дабы они блюли наши заветы и платили нам тггу [подношения в виде продовольствия], мал [земельный налог], тагар [изъятие продовольствия для нужд армии] и гупчур [налог на стада или сбор урожая][97].

Из небесной воли как легитимирующей силы проистекали два других ключевых элемента имперской идеологии монголов. Во-первых, харизма правителя, иными словами, сверхчеловеческое свойство императора — «суу», что в переводе значит «удача». «Суу» довольно точно соответствует понятию «кут» у тюрков и уйгуров[98]. Удача, дарованная Чингисхану Небом, распространялась на весь императорский род — «Алтан Уруг» («Золотой род»). Таким образом, сакральный характер и монопольное право на власть рода Чингизидов основывались на харизме его основателя. Происхождение от Чингисхана само по себе стало легитимирующим фактором. Удача Чингизидов, в свою очередь, переходила на подвластные им государства. Так, персидский историк Рашидад-Дин (1247–1318) рассказывает, что во время вступления на престол Угэдэя все вельможи, опустившись на колени, провозгласили: «Пусть твое царствие принесет удачу империи!»[99]. Веру в то, что Угэдэй унаследовал священную харизму своего отца и передал ее всему императорскому роду, можно проиллюстрировать сообщением его племянника Бату об успехе военной кампании в западных степях: «Силою Вечного Неба и удачей моего дяди, кагана»[100]. Эта формула почти точно совпадает с легендой на персидской монете, отчеканенной при Мункэ, которая довольно верно передает идеологию Чингизидов: «Силою Бога и удачей императора мира Мункэ Каана [кагана]» [101].

Вторым элементом монгольской идеологии, заключенном в формуле «император мира», была претензия на мировое господство, на которое некогда посягали еще тюркские правители. Считалось, что одному Богу на небе должен соответствовать один правитель на земле, а власть, дарованная ему Тэнгри, должна распространяться на весь мир. Универсалистские притязания впервые были открыто и официально выражены в 1237 г. в ультимативном послании Угэдэя королю Венгрии Беле IV: «Я, каган, представитель небесного владыки, даровавшего мне власть возвышать тех на земле, кто подчиняется, и наказывать тех, кто сопротивляется»[102]. Рашид ад-Дин рассказывает, что великий шаман Тэб-Тэнгри, от которого Чингисхан получил свой титул, объявил, что «Бог повелел монгольскому правителю быть властелином мира»[103]. Однако в 1206 г. завоевание мира, возможно, не входило в планы Чингисхана. Скорее всего, к универсалистской риторике, уже бытовавшей среди кочевников, прибегали каждый раз, когда у них появлялась возможность создать империю, выходящую за границы Монгольской степи. Предположительно, эта идея укоренилась в сознании монгольского правителя и его приближенных после 1211 г., когда монголы, подчинившие к тому времени уйгуров и тангутов, вот-вот должны были захватить государство Цзинь в Северном Китае. Тогда они назвали свое государство «Йеке монгол улус» («Великое Монгольское государство»), что говорило об их имперских амбициях. Во время вторжения в Хорезм монголы явно были движимы универсалистской идеей. Персидский историк Джувейни (1226–1283) рассказывает, что, прибыв к воротам Нишапура, монгольские военачальники Субэдэй и Джэбэ предъявили городским посланникам «ярлык» Чингисхана, сообщавший, что императору было вверено «все лицо Земли от восхода Солнца и до его заката»[104].

Монголы использовали один и тот же символический язык, что и их степные предшественники, придавали те же политические значения цветам, предметам и ритуалам (церемония возведения на престол не менялась с IV по XV в.). Кроме того, Чингизиды сознательно вписывали себя в долгую историю Евразийской степи. Взойдя на престол, Угэдэй принял титул «каган», который обозначал верховную власть в государствах тюрков и уйгуров, а впервые упоминается в связи с сяньбийцами в III в.[105] Более того, в 1235 г. он выбрал в качестве столицы Каракорум в сердце долины Орхон. Еще в 1220-е гг. Чингисхан обратил внимание на выгодное стратегическое положение этого места, где к тому же располагался древний символический и политический центр Тюркской и Уйгурской империй, с чем монголы не могли не считаться. Джувейни описывает, что монголы с вниманием относились к развалинам Карабалгасуна, древней столицы уйгуров, а Гильом де Рубрук, побывавший при дворе Мункэ в 1255 г., подтверждает, что столица располагалась в царственном месте[106]. Таким образом, монголы хотели заручиться удачей кочевых династий прошлого, которым удавалось создать империи, а также подчеркнуть связь Монгольского государства со своими предшественниками[107].

Монгольские предводители выстраивали свою легитимность на ряде политических и исторических критериев, хорошо понятных тюрко-монгольским номадам. Именно это объясняет способность новой империи мобилизовать кочевое население далеко за пределами родной Монголии. В то же время идея о всемирном господстве по воле Божьей находила определенный отклик у подданных покоренных оседлых государств, в частности христиан и мусульман, оправдывая в их глазах монгольские завоевания.

Армия как ключевой элемент имперской организации

Одной из ключевых составляющих структуры Монгольского государства была армия, чья боеспособность и результативность поражали современников. Здесь мы не будем вдаваться в подробности монгольского военного искусства. К тому же монголы не отличались от кочевников Античности и Средневековья ни по вооружению, ни по тактике, основанной на исключительной мобильности конных лучников. Отметим только, что они придавали особое значение разведке и умело дезинформировали своих врагов. Джувейни, оставивший единственное описание завоевания Чингисханом Трансоксании, рассказывает, как монгольская армия постепенно сжимала кольцо вокруг Самарканда, тем самым изолируя и обезвреживая город вместе с его 110-тысячным гарнизоном, что ясно свидетельствует о наличии у монгольских военачальников стратегического мышления и тщательно разработанного плана. Все это совершенно не согласуется с образом неорганизованной орды, который часто ассоциируется с монгольскими завоеваниями[108]. Для нас же важнее то, какую роль играла армия в образовании и структуре Монгольской империи.

«Йеке монгол цэриг» («Великая монгольская армия»), созданный Чингисханом, был неотъемлемой частью «Йеке монгол улус» («Великое Монгольское государство»). Войско было организовано весьма рационально и строилось по десятеричной системе, подразделяясь на десятки (арбаны), сотни (джагуны), тысячи (минганы) и десятки тысяч (тумены, или тьмы). Во главе каждого из них стоял нойон. В более крупном масштабе монгольское войско состояло из правого и левого крыла и центра, что позволяло быстро мобилизовывать войска и эффективно передавать приказы[109]. Как в армянских источниках, так и в официальных китайских хрониках говорится, что все мужчины в возрасте от 15 до 60 или 70 лет подлежали призыву в армию[110]. Вот что пишет Джувейни:

Войско было народом… А народ был войском: каждый из них, от мала до велика, от знатного до низкого, во время сражения становился воином, лучником или копейщиком[111].

Однако это вовсе не означает, что все взрослые кочевники Монгольской империи были солдатами. Источники ясно свидетельствуют о том, что число воинов в минганах и туменах большую часть времени было меньше заявленного, а военные подразделения делились на категории в соответствии со степенью комплектации[112]. Кроме того, тотальная мобилизация мужского населения была порой невозможна по экономическим причинам. Речь идет только о том, что все население было частью административной системы, построенной по военизированному принципу. Десятеричная система использовалась не только для руководства армией, но и в государственном устройстве, о чем пишет Рубрук:

Они поделили между собою Скифию, которая простирается от Дуная до земель, где восходит солнце; и всякий предводитель знает, исходя из большего или меньшего подвластного ему количества людей, границы своих пастбищ, а также где он должен пасти свои стада зимою, летом, весною и осенью[113].

Минганы и тумены по сути были подвижными военными округами, основу которых составляло круглое число (1000 или 10 000) мужчин, готовых отправиться на войну, а также их семьи и стада, однако далеко не все реально участвовали в военных кампаниях[114]. Таким образом, армия служила основой социополитической организации Монгольской империи — точнее, она была неотделима от нее. В «Сокровенном сказании» говорится, что в 1206 г. на «курултае» (общем собрании знати) Тэмуджин, провозглашенный Чингисханом, «завершил приведение в порядок монгольского народа», создав 95 минганов, по которым и распределилось население, подвластное кочевникам[115]. Таким образом, центр и крылья армии соответствовали географическому и политическому разделению империи.

Десятеричная система не была нововведением, судя по источникам, она существовала еще в империи хунну[116], также использовалась в государствах кереитов и найманов, которые были одними из самых важных монгольских «княжеств» до образования империи Чингисхана. Весьма вероятно, что такая общественно-политическая структура лежала в основе всех кочевых государств средневековой степи. Так, среди 95 минганов, образованных Чингисханом, были группы (иргэны), примкнувшие к монголам и включенные в военную систему империи во главе с собственной традиционной аристократией.

В то же время другие группы были образованы из людей различного происхождения, из бывших подданных враждебных государств, которые отказались подчиняться монголам («булга иргэн»). Когда такое кочевое «княжество» удавалось победить, его правящий род уничтожался, а подданные распределялись между приближенными Чингисхана. Так, например, великий хан повелел: «Пусть [два его полководца] Джэбэ и Субэдэй начальствуют над теми тысячами [каждый распоряжается своей тысячей], которые они стяжали в качестве военной добычи»[117]. Покоренные кочевые группы регулярно пополняли состав монгольского войска, а военная интеграция в государствах номадов была равнозначна политической. Для того чтобы уничтожить прежние политические связи и перемешать всех подданных между собой, они распределялись между различными единицами десятеричной системы. Смешению кочевников помогало введение военного института «тама», который Рашид ад-Дин определял как «особенное войско, которое отрывалось от сотен и тысяч, чтобы отправиться жить в один из регионов империи». Речь идет о военных отрядах, сформированных из людей, выведенных из состава других десятеричных подразделений для создания новых формирований, которые расквартировывались в приграничных землях. Так, Угэдэй послал своего военачальника Чормагана в Азербайджан — на тот момент самую западную провинцию империи — во главе четырех туменов, набранных подобным образом, причем один из них состоял из уйгуров, карлуков, туркоманов, а также воинов из Кашгара и Кучи[118].

Перераспределение воинов разного происхождения между войсковыми частями приводило к значительным передвижениям населения внутри империи. В итоге подданные должны были почувствовать себя воинами «Йеке монгол цэриг» и членами «Йеке монгол улус», то есть монголами в политическом смысле этого слова. Таким образом, армия, созданная Чингисханом, стала инструментом для создания единого централизованного государства, что позволило перейти от политической раздробленности к империи. Многие источники указывают на железную дисциплину монгольского войска и видят в ней одну из причин военных успехов Чингизидов. Например, тот, кто оставлял свое военное подразделение, подлежал казни, как и военачальник, принявший дезертира. Жесткие правила в монгольской армии должны были помешать восстановлению старых политических групп среди кочевников и возвышению нойонов, которые не могли привлечь на свою сторону больше сторонников, то есть руководить бóльшим количеством воинов и семей, чем им было предписано, чтобы не создавать тем самым угрозу власти.

Другим военным инструментом объединения государства были центральные войска или внутренняя армия, иными словами, императорская гвардия, которая называлась «кешик». Она была создана Чингисханом после 1204 г.; каждый член семьи правителя имел право держать при себе кешиктенов. При Чингисхане кешик состоял из одного тумена и подразделялся на дневную и ночную стражу, а также на колчаноносцев[119] и багатуров («богатырей», «доблестных воинов»), которые были элитой монгольского войска. Он формировался из сыновей нойонов и покоренных правителей, которые становились в некотором роде заложниками. Однако простые люди также могли попасть в элитную гвардию, проявив свой талант. Кешик был кузницей новой имперской аристократии, члены которой имели одинаковую подготовку и разделяли общие ценности, из него выходили все крупные чиновники и администраторы Монгольской империи[120]. Так, нойон Чормаган вначале служил колчаноносцем Чингисхана.

Помимо этого, дневная стража подразделялась на всевозможные категории в соответствии с хозяйственными обязанностями: стольники, сокольничие, конюхи, оружейники, повара и т. д. Кешик, по сути, был окружением императора. Другие кешиктены были секретарями, кто-то из них отвечал за составление императорских указов («ярлыков»). Ключевые министры также были частью императорского кешика, который таким образом становился центральным органом монгольской администрации[121], что подводит нас к разговору об имперском управлении.

Управление империей

Отсутствие различия между домашним окружением хана и правительством наглядно демонстрирует патримониальную концепцию монгольских предводителей. Несмотря на это, государство не было вотчинным владением кагана. Хан был верховным правителем, однако не он один управлял Монгольской империей. Согласно традициям кочевников каждый представитель рода Чингизидов («Алтан Уруг») имел право на долю власти. Вот что пишет об этом Джувейни:

[Чингисхан] распределил все монгольские семьи и группы… а также все войска между своими сыновьями… Каждому из своих младших сыновей, а также братьям и родственникам он пожаловал часть войска.

И чуть дальше он добавляет:

Хотя власть и сама империя принадлежали одному человеку, который именовался ханом, в действительности все его дети, внуки и дядья получали свою долю власти и богатства[122].

Рашид ад-Дин также пишет, что после смерти Чингисхана монгольская армия была распределена между членами его семьи, в том числе женщинами[123]. Не стоит забывать о том, что каждая часть армии соответствовала группам населения, проживавшим на определенных территориях. Уделы, которые предоставлялись членам Золотого рода, назывались «улусами», под которыми следует понимать, прежде всего, подданных и только потом территории, с которыми они были связаны. Главные уделы принадлежали четверым сыновьям Чингисхана от его главной жены. Старший Джучи умер немногим раньше своего отца, и его сыновья получили территорию от Хорезма на востоке до тех мест на западе, «где только касалось земли копыто татарского коня». Чагадай получил Трансоксанию и область вокруг озера Иссык-Куль на территории современного Кыргызстана. Улус Угэдэя находился в бассейне реки Эмель на территории Восточного Казахстана и Северо-Западного Синьцзяна в Китае. Когда он занял место своего отца, этот улус перешел к его сыну Гуюку[124]. Улус последнего сына Толуя не упоминается в источниках, однако предполагалось, что «отчигин» («хранитель очага») унаследует родовые земли отца между реками Онон и Керулен на востоке современной Монголии.

Таким образом, каждый член императорского дома, как правило, пользовался определенной автономией в улусе, который ему принадлежит, используя полученные пастбища в интересах своего войска и окружения. Монгольский император, так же как и предводители каждого улуса, управлял кочевниками из временной ставки — «ордо» (от этого названия произошло слово «орда»), перемещаясь преимущественно вдоль рек[125]. Рубрук описывает ордо Бату, сына Джучи, как настоящий передвижной город[126]. Порой император останавливался в Каракоруме, но столица была, скорее, городом-складом и производственным центром. Тем не менее подобные передвижения императора и монгольских князей не повторяли образ жизни кочевников-скотоводов, а служили средством контроля и демонстрации власти[127].

Несмотря на развитие удельной системы, империя оставалась целостной и сплоченной. Император регулярно вмешивался в процесс передачи власти в каждом улусе, утверждая таким образом свою власть. Кроме того, уделы выходили за границы традиционных пастбищ и включали в себя новые земли, на которых проживали оседлые народы. Так, например, Чагадай и его потомки помимо земель в Центральной Азии владели Тайюанем в Китае и несколькими городами в Хорезме и Иране. Империя по сути своей была взаимосвязанной сетью улусов, поэтому у каждого монгольского предводителя были свои интересы во всех регионах, что в итоге приводило к установлению коллегиальной власти во главе с императором[128]. Другим проявлением коллегиальности были большие собрания («курултаи»), которые созывались для принятия важных военных или правовых решений, а также для избрания нового великого хана. То, как формировалось отправляющееся в завоевательный поход войско, также свидетельствует о коллективной природе монгольской власти. При комплектовании войск набиралось одинаковое в пропорциональном отношении число людей из каждого подразделения в улусе, а командование осуществлялось представителями каждой ветви рода Чингизидов. Так, например, была сформирована армия, которую Мунке доверил своему брату Хулагу для уничтожения иранских исмаилитов и покорения багдадского халифа в 1252 г.:

[Мунке] приказал, чтобы из всех дружин Чингисхана, которые поделили между братьями и племянниками, на каждые десять человек выделили бы по два человека… и передали бы их в качестве «эмчу» [собственности] Хулагу, чтобы они отправились вместе с ним и служили бы ему там. Также, выбрав некоторых из своих сыновей, родичей и подданных, отправили бы их вместе с войском на службу Хулагу[129].

Тем не менее власть в Монгольской империи принадлежала не только императору и его родственникам. Нойоны, возглавлявшие наследственные военные и административные ведомства, также претендовали на политическую и экономическую власть, а по мере ослабевания империи они приобретали все большее значение.

Конечно, система управления огромной империей основывалась не только на традициях степи. Монголы освоили управленческие технологии завоеванных государств: чжурчжэньской империи Цзинь в Северном Китае, Каракитайского ханства и Караханидского государства в Центральной Азии, уйгуров в Таримской впадине. У последних монголы заимствовали письменность, а уйгурский стал официальным языком империи до конца XV в. При этом монголы перенимали все разумно и расчетливо, отдавая предпочтение тому, что служило их интересам и соответствовало древним обычаям и политическим нормам. Более того, им удавалось согласовать между собой заимствования самого разного рода и приспособить их к различным политическим и культурным областям, перенося местные административные практики на всю империю. В результате монголы создали оригинальную систему управления, в которой традиции номадов перемешивались с элементами, заимствованными у оседлых государств. Она была очень далека от упрощенных представлений, согласно которым по окончании завоеваний у монголов не было другого выбора, кроме как осесть и освоиться в новой для них среде, став китайцами в Китае или персами в Иране.

Для управления оседлыми территориями монголами были созданы три «передвижных ведомства» («синшэн» на китайском), заимствованные у государства Цзинь: одно — для Китая, второе — для Центральной Азии, третье — для Ирана. Их полномочия распространялись как на земли, подчиненные напрямую великому хану, так и на территории, принадлежавшие его родственникам. Во главе ведомства стоял чиновник, назначавшийся императором, однако каждый из князей также имел в нем своих представителей[130]. Некоторые территории оставались под контролем местных правящих династий, которые добровольно принимали власть монгольских правителей. Их положение чем-то напоминало статус клиентских государств в эпоху поздней Республики и Принципата. На таких условиях монгольскому господству подчинились уйгурское идыкутство Кочо, керманские Кутлугханиды, Салгуриды из Фарса и многочисленные русские княжества. Тем не менее монголы осуществляли строгий контроль над этими землями с помощью своих представителей, которые назывались баскаками (тюркское слово, означающее «надзиратель»). Вероятнее всего, этот институт был заимствован в Каракитайском ханстве. Эквивалентный монгольский термин «даругачи», видимо, предполагал те же полномочия, однако чаще обозначал монгольских представителей в больших городах[131]. Эти должности монголы доверяли перешедшим на их сторону китайцам и мусульманам, нередко отправляя их за пределы родного региона. Так, например, хорезмиец Махмуд Ялавач возглавил китайский синшэн в 1229 г., а китаизированный киданин Елюй Ахай в 1221 г. назначен даругачи в Самарканде и Бухаре, а также правителем Трансоксании[132]. Тем не менее большинство высокопоставленных чиновников империи были тесно связаны со степным миром, в частности с уйгурами и киданями, а многие среди них были монголами, например Аргун-ака, возглавлявший иранское ведомство в 1243–1255 гг., и Шиги-Хутуху, то ли приемный сын, то ли названый брат Чингисхана, которого назначили на должность яргучи («судьи»). В его обязанности входило контролировать составление ярлыков и ясаков («законов»)[133].

Императорские чиновники отвечали за то, чтобы соблюдались ханские ясаки, объединенные, по-видимому, еще при жизни Чингисхана, в свод законов — Великую Ясу[134]. Также они должны были систематически проводить переписи населения, которые являлись основным инструментом социального и экономического контроля монгольских правителей над своими подданными. По результатам переписей оседлое население также организовывалось на основе десятеричной системы, что позволяло набирать вспомогательные войска, или цэриг, а также собирать налоги[135]. Последние подразделялись на существовавшие до монгольского завоевания и введенные после: тамга — налог на торговлю, калан — поземельная подать, купчур — налог на скот, который собирался с кочевников еще до создания империи, но позже превратился в подушную подать. Полученная от купчура прибыль среди прочего шла на содержание ямской системы — конно-почтовой службы.

Ямы, вероятно, были заимствованы в государстве Цзинь, однако подобная почтовая система существовала еще в Уйгурской империи. Она позволяла быстро передавать приказы и обеспечивала функционирование военного и административного аппарата огромной державы. Ямская система была основным средством транслирования императорской власти и своеобразным символом созданной монголами системы государственного управления, которая вобрала в себя административные практики как кочевых, так и оседлых народов[136].

Борьба за власть, начавшаяся после смерти Мункэ, фактически повлекла за собой раздробление Монгольской империи на четыре основные части: ханство Золотая Орда, образовавшееся из улуса Джучи; Чагатайский улус; государство Хулагуидов — Ильханат на землях, захваченных братом Мункэ Хулагу; Великое ханство в Китае и Монголии, которым руководил другой брат Мункэ Хубилай, сохранявший верховную власть над остальными частями и основавший новую династию по китайскому образцу, получившую название Юань. Однако упадок не наступил в одночасье. Монголы продолжали завоевания, дойдя до Южного Китая и Аннама. Несмотря на раздоры между потомками Чингисхана, продолжалась интенсивная циркуляция сил внутри империи и в целом сохранялись взаимосвязи между отдельными ее частями. Китайское и иранское ханства погибли в XIV в., однако Тамерлан, державший при себе марионеточного правителя из рода Чингизидов, вдохнул жизнь в политическую традицию монголов и практически восстановил единство империи. Золотая Орда просуществовала вплоть до XVI в., а государство Чагадаидов — до XVII в. Влияние Монгольской империи ощущалось даже в Новое время: в Османской империи, в Сефевидском Иране, в империи Великих Моголов, в Китае и России.

Пример Монгольской империи предлагает переосмыслить понятие «государство» в Средние века. В империи было много центров, ни один из которых нельзя назвать столицей в полном смысле этого слова, а императорская власть сосуществовала с коллегиальной формой правления. Монголы переняли некоторые административные практики покоренных оседлых народов, особенности их культуры и даже религии. Однако они сохранили свои идеологические установки, правовые нормы и политические традиции кочевников Великой степи, в частности то, что первичным в степном государстве были именно население и отношения правителей со своими подданными, а не территория. Одним словом, они не перешли на оседлый образ жизни. Знаменитый советник Елюй Чуцай сказал Угэдэю, что «можно завоевать империю, сидя на коне, но управлять ею, оставаясь в седле, невозможно»[137]. Это высказывание было опровергнуто. Восседая в седле, кочевники сумели основать самую сильную державу XIII в. и сохраняли ее, умело ею управляя. В те годы центр мира переместился в бескрайние просторы евразийских степей.

Избранная библиография

AKNERCI, Grigor, «History of the Nation of the Archers (The Mongols), by Grigor of Akanc», trad. R. P. Blake et R. N. Frye, Harvard Journal of Asiatic Studies, XII, no. 3–4, 1949, pp. 269–399. (История монголов инока Магакии, XIII века / Пер. К. П. Патканова. — СПб.: Тип. Имп. Акад. наук, 1871. 122 с.)

Histoire secrète, trad. Igor de Rachewiltz, The Secret History of the Mongols: A Mongolian Epic Chronicle of the Thirteenth Century, 3 vol., Leyde, Brill, 2006–2013, 1573 pages. (Сокровенное сказание. Монгольская хроника 1240 г. под названием Mongrol-un Niruca tobciyan. Юань Чао Би Ши. Монгольский обыденный изборник / Пер. С. А. Козина. — М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1941. 611 с.; Старинное монгольское сказание о Чингисхане / Пер. П. И. Кафарова // Труды членов российской духовной миссии в Пекине. Т. 4. — Пекин: Тип. Успенск. монастыря при Рус. духов. миссии, 1866. С. 70.)

JUVAYNī, ‘Alā ad-Dīn ‘A ā Malik, Tārīkh-i jahāngushā; trad. J. A. Boyle, History of the World Conqueror, 2 vol., Cambridge (Mass.), Harvard University Press, 1958, 763 pages. (Джувейни А. Чингисхан. История завоевателя мира / Пер. с англ. Е. Е. Харитоновой. — М.: Магистр-Пресс, 2004. 690 с.)

RASHīD AD — DīN, Fadl Allāh, Jāmi’ at-tavārīkh; trad. W. M. Thackston, Classical Writings of the Medieval Islamic World. Persian Histories of the Mongol Dynasties, vol. III: Rashiduddin Fazlullah, Londres, I. B. Tauris, 2012, 586 pages. (Рашид-ад-дин. Сборник летописей: в 4 т. / Пер. с перс. Л. А. Хетагурова; ред. и прим. проф. А. А. Семенова. — М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1952.)

RUBROUCK, Guillaume de, Itinerarium; trad. C.-C. et R. Kappler, Voyage dans l’empire Mongol, Paris, Imprimerie nationale, 1993, 301 pages. (Джованни дель Плано Карпини. История монгалов. Гильом де Рубрук. Путешествие в восточные страны. Книга Марко Поло / Пер. А. И. Малеина, И. П. Минаева. — М.: Мысль, 1997.)

SONG LIAN, Yuanshi, 15 vol., Pékin, Zhonghua shuju, 1976, 4678 pages.

ALLSEN, Thomas T., Mongol Imperialism. The Policies of the Grand Qan Möngke in China, Russia, and the Islamic Lands, 1251–1259, Berkeley, Los Angeles, University of California Press, 1987, 278 pages.

—, «Spiritual Geography and Political Legitimacy in the Eastern Steppes», dans H. J. Claessen et J. G. Oosten (dir.), Ideology and the Formation of Early States, Leyde, Brill, 1996, pp. 116–135.

ATWOOD, Christopher P., Encyclopedia of Mongolia and the Mongol Empire, New York, Facts on File, 2004, 678 pages.

—, «Imperial Itinerance and Mobile Pastoralism. The State and Mobility in Medieval Inner Asia», Inner Asia, XVII, 2015, pp. 293–349.

—, «The Administrative Origins of Mongolia’s „Tribal“ Vocabulary», Eurasia: Statum et Legem, I, no. 4, 2015, pp. 7–45.

GOLDEN, Peter B., Introduction to the History of the Turkic Peoples, Wiesbaden, O. Harrassowitz, 1992, 483 pages.

JACKSON, Peter, The Mongols and the West, 1221–1410, Harlow, Londres, New York, Pearson Longman, 2005, 414 pages.

—, The Mongols and the Islamic World: From Conquest to Conversion, New Haven et Londres, Yale University Press, 2017, 640 pages.

ROUX, Jean-Paul, La Religion des Turcs et des Mongols, Paris, Payot, 1984, 323 pages[138].

SNEATH, David, The Headless State: Aristocratic Orders, Kinship Society, and Misrepresentations of Nomadic Inner Asia, New York, Columbia University Press, 2007, 288 pages.

5. Османская империя (ок. 1300–1481)

(Жак Павио)

Османская империя явилась своему основателю во сне, о чем рассказывают более поздние источники конца XV в., относя это событие примерно к 1323 г.[139] Осман молился об успехе новых набегов на христианские земли и оплакивал погибших соратников. Затем он погрузился в сон, где среди знакомых лиц увидел достопочтенного шейха, прославленного своими чудесами дервиша, у которого Осман тогда гостил. Из груди праведника взошла луна и опустилась в его собственную грудь. Из его пупка выросло дерево, листва которого накрыла весь мир. В его тени раскинулись горы и водные потоки, возле которых стояли люди. Проснувшись, он поведал свой сон дервишу, на что тот ответил: «Осман, сын мой, поздравляю, ибо Бог даровал императорскую власть тебе и твоим потомкам, а дочь моя Малхун станет твоей женой». Видéние должно было поведать о том, что Бог вверил в руки Османа империю, за что тюркский правитель обязался защищать своих подданных.

Воины приграничья

Перед тем как образовать империю, Османы были скромными игроками на исторической арене. Победа сельджуков над византийцами при Манцикерте в 1071 г. позволила скотоводческим племенам тюрков и туркоманов расселиться по Анатолии. Турки-сельджуки основали Румский султанат[140] со столицей в Никее, а после того, как город был отвоеван крестоносцами в 1097 г., — в Иконии, современной Конье. В первой трети XIII в. нашествие монголов в Центральную Азию и Иран подтолкнуло тюркские племена огузов мигрировать на Запад. Среди тех, кто дошел до Анатолии, были предки Османа. В 1243 г. монголы достигли Малой Азии и нанесли сокрушительное поражение Румскому султанату, сделав его вассальным государством. Кроме того, в 1261 г. византийцы отвоевали у латинян Константинополь[141], после чего оставили Никею, служившую им столицей. Для императоров из новой династии Палеологов Вифиния уже не имела прежнего значения.

В приграничном пространстве, где нечасто появлялись представители центральной власти, сосуществовали местные христианские и мусульманские предводители, греческие монастыри и обители дервишей, последователи Бабая и язычники-татары. Там же по землям, по всей видимости, переданным ему Румским султанатом, между зимними пастбищами в долине Сёгют[142] и летними на юго-западе, мирно кочевал со своим племенем Эртогрул, отец Османа. В конце XIII в. монгольская власть в Анатолии начала ослабевать, а в 1308 г. прервалась династия Сельджукидов. Вожди туркоманских племен, проживавших как на приграничных землях, так и на внутренних территориях султаната, воспользовались моментом, чтобы сбросить иго и объявить о своей независимости[143]. Возможно, уже тогда Эртогрул, а в особенности его сын Осман, в соответствии с духом газавата (так первоначально назывались набеги на соседние племена во славу Аллаха под предводительством гази, едва ли имевшие религиозный оттенок) и в надежде снискать почести и славу, нападали на византийцев и в то же время на единоверцев-мусульман — на эмират Гермиян к югу от их владений. Осман проводил продуманную матримониальную политику, взяв в жены дочь дервишского шейха, а своего сына Орхана женив на дочери местного христианского правителя. Он ослабил налоговое бремя, обеспечил безопасность крестьянам — как христианам, так и мусульманам, — возвращающимся на его земли, развивал торговые центры, такие как Сёгют на пути из Константинополя в Конью. В то же время Осман никогда не проявлял чрезмерной независимости: несмотря на то что он был вассалом сельджукского султана, не оказал сопротивления возвратившимся в западные земли Анатолии монголам в 1310–1320 гг. Благодаря этому Осман объединил под своей властью земли, простирающиеся от Енишехира (между Бруссой и Никеей) на западе, где находилась его столица, до Эскишехира на востоке, между которыми раскинулась долина Сёгют.

Завоевательные походы Османов

В XIV в. Османы развернули ряд масштабных военных кампаний: осада Никеи, нападения на Бруссу и на окрестности Никомедии. Византийцы не сидели сложа руки, однако разлив реки Сангариус[144] предоставил Османам возможность окружить оборонительные сооружения врага и одержать победу в Бафейской битве в 1302 г. неподалеку от Никомедии. Победа привлекла на сторону Османов воинов из Западной Анатолии, как мусульман, так и христиан, готовых принять ислам, дервишей, далеких от ортодоксальной веры, и даже богословов-законоведов[145]. В последующие годы Осман вел постоянные войны в Вифинии, хотя у него не было возможности захватывать важные города. Около 1324 г. он скончался, а власть, как и предполагалось, унаследовал его сын Орхан. Вопреки тюрко-монгольскому обычаю, Осман не стал делить свои земли между несколькими сыновьями. Это решение стоит у истоков традиции, ставшей отличительной чертой османского правления и во многом предопределившей быстрое разрастание государства, которому суждено было стать империей.

Орхан продолжил начатые его отцом непрерывные завоевательные походы во всех направлениях под предводительством гази. Ему удалось захватить ряд крупных городов Вифинии: Бруссу (Бурсу) в 1326 г., важный торговый центр, который он сделал своей столицей, перевезя туда останки предков, Никею (Изник) в 1331 г. и порт Никомедию (Измит) в 1337 г. Марокканский путешественник Ибн Баттута, посетивший Анатолию в 1330–1332 гг., назвал Орхана самым могущественным и самым богатым из туркоманских вождей. Уже разгромленный однажды Османами в 1329 г., византийский император Андроник III во время осады Никомедии в 1333 г. встретился с Орханом, чтобы предложить ему вознаграждение в обмен на то, чтобы тот не покушался на последние византийские владения в Вифинии.

Подобно своему отцу, Орхан поддерживал дервишей, представителей народного ислама, особенно близких к гази, но более миролюбивых. Османские беи, эмиры и султаны были теснейшем образом связаны с дервишскими орденами. Несмотря на это, также с оглядкой на своего отца, Орхан укрепил институциональный фундамент молодого государства, основанный на суннизме ханафитского мазхаба[146], призвав улемов, знатоков религии и права. Во главе администрации стояли визири, большинство которых до 1453 г. принадлежали к роду Чандарлы); делопроизводство велось на староосманском[147], а также на арабском и персидском языках, которые использовались в качестве лингва франка на Ближнем Востоке, а кроме того, в среде образованных людей; чеканилась собственная монета, что свидетельствовало о стремлении к суверенитету; возводились различные культовые и общественные сооружения (особенно интенсивно в Бурсе и Изнике): мечети, теологические школы, медресе[148], бани и т. д.; развивалась практика вакуф — благочестивое пожертвование на благотворительные нужды. Знаменитая надпись 1337 г. называет Орхана «благородным великим эмиром, воителем во имя Божье, султаном газиев, который сам был газием и сыном газия, защитником государства, веры и всего того, что находится в пределах видимости, героем своего времени, Орханом, сыном Османа». Эта надпись свидетельствует как о высоком уровне пропаганды, так и о дисбалансе, вызываемом войнами на приграничных территориях, захватническими кампаниями и необходимостью поддерживать стабильность и мир в государстве. Это противоречие оставалось актуальным вплоть до конца XV в. В другой надписи, датируемой годом смерти Орхана (1362), тюркский правитель именуется «султаном», что говорит о притязаниях Османов на абсолютную власть.

За пределами Вифинии около 1345 г. Орхан захватил бейлик Карасы на восточном берегу Дарданелл, благодаря чему была заложена основа его морского флота. Гази из этого бейлика к тому времени уже вторгались в Европу. На востоке его сын Сулейман-паша в 1354 г. взял Анкару. Однако событием, повлекшим за собой наиболее серьезные последствия для Османов и истории Европы в целом, стало вмешательство в византийскую политику. Греки обратились к Османам после смерти Андроника III и восшествия на престол восьмилетнего Иоанна V Палеолога в 1341 г., когда вспыхнула война между его матерью Анной Савойской, вставшей во главе регентского совета, и Иоанном Кантакузином, назначенным на этот пост покойным императором. Обе противоборствующие стороны решили прибегнуть к помощи тюркских беев. Сначала Иоанн Кантакузин получил помощь от Умур-паши, эмира Айдына, с которым его связывали давние отношения, однако с 1344 г. тому пришлось отражать нападение латинян на Смирну, а затем от эмира Сарухана и в конце концов от Орхана (такая последовательность показывает относительную важность бейликов). В 1345 г. Иоанн Кантакузин наладил контакт с османским правителем, который к тому времени уже вел переговоры с Анной Савойской, а в следующем году этот союз был скреплен бракосочетанием Орхана с его дочерью Феодорой в Селимбрии (Силиври) на европейской стороне. В дальнейшем династические браки станут еще одной отличительной чертой османского правления: всякий союз будет скрепляться бракосочетанием. Благодаря войскам Сарухана и Орхана, разорившим Фракию, Иоанн Кантакузин получил императорский венец. Гражданская война возобновилась в 1352 г., тогда Иоанн VI Кантакузин передал туркам крепость Цимпе на Галлипольском полуострове. В 1354 г. землетрясение разрушило стены города Галлиполи, тогда сын Орхана Сулейман-паша занял его и ряд близлежащих крепостей, куда направил тюркских переселенцев. За ними последовали более или менее независимые «правители приграничных территорий». Эти крепости стали для Османов и других тюрков базами для набегов на территорию Фракии. В 1359 г. (или 1361 г.) они захватили Дидимотихон, ключевой пункт на пути в Фессалонику, сделав из него свою европейскую столицу.

После того как предполагаемый наследник Сулейман-паша погиб в 1357 г., неудачно упав с лошади, Орхан назначил преемником другого своего сына Мурада. Чтобы взойти на трон, тому пришлось убить своих кровных братьев. По всей видимости, имела место непродолжительная гражданская война. Мурад I унаследовал государство, уже наделенное теми чертами, что будут характеризовать его на протяжении всей истории: владения Османов включали территории как в Азии (Анатолия), так и в Европе (Румелия), а все исторические события были связаны с передвижением в обе стороны между этими регионами. В Анатолии при поддержке европейцев он присоединил бейлики Гермиян и Хамид в 1375 г. (или 1381–1382 гг.) Также ему пришлось столкнуться с контратакой своего зятя, бея Карамана, которого удалось подчинить в 1386 г. Вскоре он захватил бейлик Теке, которому принадлежал портовый город Анталья. В Европе, несмотря на потерю Галлиполи, военные успехи Османов не могли не произвести впечатление: в 1369 г. (?), вероятно, с помощью правителей приграничных территорий, таких как анатолийские христиане Эвренос и Михал или серб Малкоч, вскоре принявших ислам, был взят Адрианополь (Эдирне), что открывало дорогу в сторону Болгарии на севере и Сербии на западе. После этого сербы и болгары осознали серьезность османской угрозы: в 1371 г. они потерпели поражение в битве на реке Марица и стали вассалами Мурада I. Устранив все преграды, Османы быстро покорили Македонию. В 1372 г. они впервые подошли к Фессалонике. В 1383 г. османская армия под командованием Чандарлы Кара Халил Хайреддина захватила Серры и приступила к осаде Фессалоники, где укрылся Мануил Палеолог, недовольный тем, что его отец Иоанн V принял вассальные обязательства. Город капитулировал в 1387 г. За время осады в 1385 г. сдалась София, а в 1386 г. за ней последовал Ниш — дорога на Белград была открыта. Тем не менее в 1388 г. османский отряд потерпел поражение от боснийских князей. В следующем году Мурад возглавил карательную экспедицию, желая для начала разгромить сербов. Войска встретились 15 июня 1389 г. на Косовом поле («Поле Дроздов»): сербы и их боснийские союзники были разгромлены, однако Мурад пал от рук сербского военачальника, а князь Лазарь был обезглавлен.

Мурад I, после смерти прозванный Гази, втрое увеличил территорию Османского эмирата, уподобив его империи, и принял титул султана. Он стремился создать централизованное государство, в чем ему помогал Чандарлы Кара Халил Хайреддин, войсковой судья[149] и глава правительства, великий визирь и первый бейлербей (генерал-губернатор) Румелии. Их политика заключалась в том, что мусульмане постепенно заселяли Румелию, развивалась система тимаров (тип налогового лена)[150], была введена практика девширме (принудительного набора христианских мальчиков для последующего воспитания и несения службы, из расчета один мальчик с каждых 40 дворов), чтобы превращать исламизированных и тюркизированных рабов в янычаров (элитная пехота) или чиновников. Своей столицей Мурад сделал Адрианополь (Эдирне), где построил дворец.

Хрупкость молодой империи

Баязид I принял бразды правления прямо на поле сражения, тут же приказав убить своего брата Якуба[151]. Тринадцать лет правления он провел в сражениях, разбивая врагов молниеносными ударами, за что и получил свое прозвище[152]. Уверившись в покорности европейских вассалов, Баязид переправился в Анатолию, где в 1390 г. покорил бейлики Сарухан, Айдын и Ментеше. Он выступил против своего зятя бея Карамана, а в 1392 г. взял Кастамону. Тем временем в Румелии начались волнения на приграничных территориях. Новый соперник султана, король Венгрии Сигизмунд, намеревался создать буферные государства, однако Баязид I в 1393 г. захватил Болгарию, а в следующем году осадил Константинополь. Через три года Сигизмунд получил подкрепление от стран Запада и ордена госпитальеров. Христианское войско было уничтожено при Никополе в 1396 г.[153] Появление Тамерлана приободрило лишенных владений анатолийских беев, примкнувших к новому тюрко-монгольскому завоевателю. Войска Баязида и Тамерлана встретились 28 июля 1402 г. при Анкаре: османское войско было разбито, а султан Баязид попал в плен, где 9 марта 1403 г. скончался.

Развитие бюрократического аппарата при Баязиде сопровождалось ростом коррупции, поэтому судьи стали получать фиксированное вознаграждение. В Анатолии и Руме также появились должности бейлербеев, а возвращенный в 1376 г. Галлиполи превратился в военно-морскую базу для контроля над проливами. Несмотря на это, пленение Баязида стало страшным ударом для Османской империи. Султана уличили в мягкотелости и пристрастии к пьянству, посыпались обвинения в адрес его визиря Али Чандарлы, управлявшего государством, хотя тот настаивал на мире еще до начала войны.

Баязид I не выбрал наследника среди своих сыновей, поэтому после его смерти вспыхнула гражданская война, начался период междуцарствия (1402–1413), во время которого Османская империя оказалась на краю гибели. Султан оставил после себя шестерых сыновей. В 1402 г. четверо из них заявили о своих правах на престол: Сулейман во Фракии, Иса в Брусе, Мехмед в Амасье, Муса в Кютахье. Вначале фаворитом был Сулейман, но в 1413 г. победу одержал Мехмед, четвертый сын, рожденный от рабыни. За время своего недолгого правления Мехмеду I удалось воссоединить раздробленную империю. В 1414–1417 гг. он заставил подчиниться своих противников в Анатолии. Караман стал вассальным государством. Сепаратизм в Европе был подавлен в 1417–1421 гг., в том числе подчинилась Валахия, а в Албании турки достигли берегов Адриатического моря. В пределах своего государства Мехмед столкнулся с восстанием суфийского шейха Беддредина, учение которого заключалось в разрушении границ между религиями. В 1416 г. он перебрался из Анатолии на Балканы, где получил поддержку правителей приграничных территорий. Шейх был повешен в том же году, однако его идеи получили распространение среди членов суфийского ордена Бекташи, пользующегося популярностью у янычаров. Мехмед I не отличался крепким здоровьем, поэтому он назначил своего сына Мурада правителем Амасьи еще в 1418 г.

Становление империи

Мехмед I скончался в Эдирне в 1421 г., его визири Баязид-паша и Ибрагим Чандарлы скрыли известие о смерти султана, чтобы дать время 17-летнему Мураду II беспрепятственно взойти на престол. Предполагалось, что его брат Мустафа станет правителем в Анатолии, а малолетние Юсуф и Махмуд отправятся ко двору Мануила II Палеолога. Однако события развернулись иным образом: Юсуф и Махмуд по византийской традиции были ослеплены, а Мануил II отпустил на свободу еще одного претендента на престол — Мустафу, брата покойного Мехмеда I. Он был признан султаном в Галлиполи и в Эдирне, однако в 1422 г. по приказу своего племянника Мурада II был казнен. Такая же судьба постигла Мустафу, брата Мурада. После этого новый султан смог спокойно отправиться на границы своего государства. В 1423 г. Мурад разрушил стену Гексамилион, перегораживавшую Коринфский перешеек, после чего разорил Морею (Пелопоннес). В Азии он снова завоевал эмираты Гермиян, Айдын, Ментеше, Теке и Хамид. В 1427 г. султан возвратился в Европу и выступил в сторону Белграда, ранее захваченного венгерским королем Сигизмундом. В 1430 г. он отвоевал Фессалонику, вернувшуюся в руки византийцев при Сулеймане в 1402 г. Смерть Сигизмунда в 1437 г. и его преемника Альбрехта в 1439 г. побудили Мурада вторгнуться в Венгрию, новым защитником которой стал трансильванский воевода Янош Хуньяди. Однако султану не удалось взять Белград. Затем в сентябре 1443 г.[154] воевода разбил Османов на реке Яломице. Мурад II, поддержанный великим визирем Чандарлы Халилом, 12 июня 1444 г. подписал мирный договор в Эдирне, что позволило ему отправиться на войну с беем Карамана. По-видимому, смерть двух старших сыновей в 1437 г. и в 1443 г. и усталость от 20 лет, проведенных в военных кампаниях, побудили султана отречься от престола в пользу своего единственного наследника, 12-летнего Мехмеда, которого он оставил под опекой Чандарлы Халила.

За несколько лет до этого, в 1439 г., после подписания унии между греческой и римской церквами во Флоренции папа римский провозгласил Крестовый поход против турок, а его легат в Венгрии денонсировал ранее заключенный королем Владиславом мирный договор. Осенью мощная армия крестоносцев спустилась по Дунаю, однако 10 ноября 1444 г. Мурад, вынужденный возвратиться к власти, разбил венгерскую армию под Варной, после чего вновь отправился на покой в Анатолию. Мехмед II, подстрекаемый своим наставником Заганосом, противился покровительству визиря Халил Чандарлы, не дававшего ему осадить Константинополь. В 1446 г. визирь спровоцировал мятеж янычаров, вследствие которого к власти вернулся Мурад II. До своей смерти в 1451 г. султан руководил военными кампаниями на европейской стороне: в Морее, в Албании против Скандербега и Валахии. В 1448 г. он одолел Яноша Хуньяди в трехдневной битве на Косовом поле.

Правители приграничных территорий всегда были в авангарде военных кампаний, однако их политическое влияние постепенно уменьшалось, так как центральная власть (Порта) наращивала бюрократический аппарат и военную мощь, все сильнее контролируя войска и артиллерию. В то же время продолжалось распространение мистических братств, но, несмотря на это, Мурад II в своем завещании призвал придерживаться истинной веры. В Бруссе он возвел мечеть Мурадие, которая должна была стать некрополем для его семьи. Много сил султан вложил в благоустройство и развитие Эдирне, где построил мост, новый дворец, мечеть Юч Шерефели с тремя галереями, четырьмя минаретами и куполом, а также высшие и начальные исламские школы, где изучали хадисы.

Мехмед II повторно взошел на престол в 1451 г. Вскоре его единственный оставшийся в живых маленький брат исчез. Султан начал осторожно готовиться к выполнению своей главной цели — взятию Константинополя. Несмотря на неприязнь, он оставил Чандарлы Халила на должности великого визиря. Мехмед заключил перемирие с сербами, венграми и венецианцами, заплатил византийцам за содержание Орхана, внука Баязида I, и напомнил правителю Карамана о его вассальном положении. Обезопасив тыл, он возвел на Босфоре к северу от Константинополя крепость Румелихисар напротив Анадолухисара, построенного Баязидом I в 1393–1394 гг. Перекрестный огонь из двух крепостей мог заблокировать пролив в самом узком месте посередине. В 1453 г., 6 апреля, Мехмед подвел свои войска и внушительный артиллерийский корпус, созданный усилиями европейских канониров, к стенам Константинополя. Часть турецкого флота смогла войти в залив Золотой Рог, обогнув генуэзскую колонию Пера и миновав по суше цепь, преграждавшую проход в пролив. Константинополь пал 29 мая, император Константин XI был убит (так же как и Орхан), город предан трехдневному разграблению, а собор Святой Софии превращен в мечеть. После этого арестовали и незамедлительно казнили Чандарлы Халила, а новым визирем стал Заганос. С тех пор большинство великих визирей назначались из числа людей, призванных по девширме.

Первейшей задачей Мехмеда II было заселить новую столицу[155] подданными империи: мусульманами, христианами и иудеями. В 1478 г. в Константинополе насчитывалось 9517 мусульманских дворов, 5162 христианских и 1647 иудейских. Он возвел мечеть Фатих («Завоеватель»), при которой образовали медресе, рынок и дворец в центре города, законченный к 1455 г. Однако Мехмед так и не поселился в нем, предпочтя обосноваться в дворце Топкапы на восточной окраине города, на возвышенности, нависшей над морем; его строительство началось в 1459 г. Чтобы сделать город неприступным, в дополнение к крепостям на Босфоре в 1462 г. султан построил укрепления на берегах Дарданелл.

Захватив Константинополь, Мехмед II совершил то, что не удавалось арабским завоевателям в 668–669 гг. и в 716–717 гг., Баязиду I в 1393–1402 гг. и Мураду II в 1422 г. Он претворил в жизнь апокрифический хадис «Блажен будет тот правитель, что завоюет Константинополь, прославлены будут те мусульманские воины, что возьмут его…». Мехмед был султаном гази в полном смысле этого слова, кроме того, он использовал древний тюркский титул каган («властитель мира»), что утверждало его превосходство над анатолийскими беями и даже над мамлюкским султаном Египта. Сохранив греческое название города, Мехмед заявил о себе как о наследнике Римской империи, кайсаре («цезаре») Востока и Запада (Рим был его следующей целью).

Султан Мехмед II Гази не останавливался на достигнутом. Генуэзская колония Пера сдалась вслед за Константинополем, крымская Каффа начала выплачивать дань в 1454 г. Для предотвращения нападений латинян начиная с 1455–1456 гг. Мехмед II один за другим захватывал острова в Эгейском море: Митилини (Лесбос), принадлежавший генуэзцам, пал в 1462 г., Негропонт (Эвбея) сдался в 1470 г. в ходе войны с венецианцами (1463–1479), в результате которой Республика обязалась выплачивать дань за то, чтобы иметь представителя (байло) в Константинополе. Вслед за взятием Константинополя турки активизировались на Балканах: в результате нескольких кампаний в состав империи в 1459 г. вошла Сербия, в 1463 г. — Босния и Герцеговина. Под Белградом в 1456 г. турки вновь потерпели поражение. В 1458–1460 гг. была завоевана Морея, а в 1466 г. состоялся новый поход против Скандербега в Албании. Тем временем на востоке Анатолии возникло туркоманское государство Ак-Коюнлу («белобаранные»), соперничавшие с Османами за Караман, часть населения которого Мехмед II перевез в Константинополь в 1468 г. Они заключили союз с Венецией и открыли восточный фронт. Противостояние началось, однако в 1473 г. войска правителя Ак-Коюнлу Узун Хасана были разбиты, что позволило Османам окончательно присоединить Караман и дойти до земель мамлюков. На побережье Черного моря в 1461 г. туркам удалось взять Синоп и покорить Трапезундскую империю, где правила династия Комнинов. В 1471 г. сдалась колония Тана в устье Дона, в 1475 г. — Каффа, а в 1478 г. крымский хан из рода Чингизидов признал себя турецким вассалом. Черное море стало «Османским озером», а Мехмед II — повелителем «двух земель (Румелии и Анатолии) и двух морей (Черного и Эгейского)».

В 1480 г. Мехмед предпринял два крупных похода: он намеревался захватить Родос и вторгнуться в Италию, конечной целью предприятия, по-видимому, был Рим. На Родосе, расположенном на морском пути из Константинополя в Александрию, обосновался орден госпитальеров, совершавший регулярные набеги на мусульман. Необходимо было уничтожить это препятствие. Османский флот причалил к острову 23 мая, город был подвергнут бомбардировке. 27 мая турки предприняли штурм, однако их ждала неудача и 17 августа осада была снята. В Италии Османы собирались высадиться в Бриндизи, но 28 июля переменившийся ветер отнес вышедший из Валоны турецкий флот к Отранто. Турки незамедлительно приступили к осаде, 11 августа они пошли на штурм, а на следующий день город был взят. Итальянцы медлили с контрнаступлением, лишь 10 сентября 1481 г. турки вышли из города. Мехмед II скончался 3 мая 1481 г., готовясь к отплытию в сторону Родоса или Египта. После себя он оставил могущественную, но истощенную и обескровленную 30 годами военных походов империю.

Вопрос престолонаследия

Структуры, сложившиеся в Османской империи к концу правления Мехмеда II, сохранялись на протяжении всей ее последующей истории. Империя была собственностью династии Османов, а султан — единственным главой семейства. В соответствии с исламским правом и ханафитским фикхом мужчина мог иметь четырех законных жен (это правило не распространялось на женщин иных вероисповеданий) и содержать столько наложниц, сколько ему хотелось, если позволяли средства. Дети от всех матерей имели законный статус. Мужчина мог даже признать своих детей, рожденных от рабынь, тогда их матери получали более высокий статус и становились свободными после смерти мужа. Со времен Мурада I в роду Османа официальные жены выполняли политическую функцию, а наложницы должны были родить султану наследника. До начала XVI в. султаны переставали делить ложе с женщинами, родившими им сыновей. Мальчик должен был воспитываться матерью отдельно от кровных братьев (будущих соперников за трон), а по достижении отроческого возраста султан передавал ему в управление провинцию, куда тот отправлялся вместе с матерью, не терявшей своего статуса. До середины XV в. Османы заключали династические браки как с представителями мусульманских, так и христианских родов, что уравнивало османского эмира с правителями из более могущественных и древних династий. Самый известный брак подобного рода был заключен в 1346 г. между Орханом и Феодорой, дочерью Иоанна VI Кантакузина. Планировалось также, что в 1359 г. состоится бракосочетание между Халилом, сыном Орхана, и Ириной, дочерью Иоанна V Палеолога. Баязид I по велению своего отца в 1370-е гг. взял в жены дочь бея Гермияна, что принесло ему часть этого бейлика. Династические браки использовались во взаимоотношениях с вассалами (так, Баязид I в 1392 г. женился на Оливере, сестре Стефана Лазаревича) или для того, чтобы обеспечить спокойствие на границах. Мурад II, например, в 1435 г. сочетался браком с Марой, дочерью сербского правителя Георгия Бранковича, что помогло в войне с венграми, а Мехмед II в 1450 г. — с Ситти Хатун, дочерью Сулейман-бея, правителя Дулкадира, бейлика на восточной границе. Это был последний альянс такого рода.

В первое время передача власти проходила мирным путем, даже если эмир не следовал тюрко-монгольскому обычаю, предполагавшему раздел территорий между сыновьями. Неизвестно, были ли у Османа братья. Еще при жизни он провозгласил Орхана своим соправителем, что объясняет признание последнего остальными сыновьями. Братья Орхана получили в управление провинции или стали военачальниками. Однако при его наследниках ситуация изменилась. Мурад I был вынужден начать гражданскую войну, в результате которой его братья были убиты. Получив одобрение военачальников, Баязид I убил своего брата Якуба на Косовом поле. Из-за того что султан попал в плен к Тамерлану в 1402 г., он не смог выбрать себе наследника (если и собирался это делать), что привело к 11-летней гражданской войне. Мехмед II не отступил от традиции, что подтверждает исчезновение его малолетнего брата в 1451 г. В конце XV в. братоубийство упоминается в правовом кодексе, приписываемом Мехмеду II: «Убийство братьев необходимо для сохранения целостности империи, оно позволительно с точки зрения исламского права, о чем говорит большинство улемов».

Дворец: средоточие власти

Султан был воплощением власти, поэтому власть концентрировалась там, где находился султан. Ибн Баттута писал, что в распоряжении Орхана имелось около сотни крепостей, между которыми он неустанно перемещался. Его отец Осман предпочитал останавливаться в Караджахисаре (Малагине), расположенном на холме в долине реки Сакарья, там также бывал его сын Орхан, а в 1387 г. некоторое время провел Мурад I. В 1326 г. османской столицей стала недавно покоренная Бруса, где Орхан построил себе новый дворец. Однако в 1402 г. она пала под ударами армии Тамерлана. Захватив Адрианополь, Мурад I построил там Старый дворец, а его внук Муса, один из претендентов на престол в годы Османского междуцарствия, расширил его и укрепил. Четырехугольная в основании крепость имела единственный вход с северной стороны и большой двор, а внутренние строения располагались по периметру стены. В 1451 г. Мурад II начал строительство Нового дворца за пределами города на берегу Тунджи; комплекс был закончен при его сыне Мехмеде II в 1454 г. Он состоял из двух дворов, вокруг которых располагались жилые помещения, а мост соединял дворец с островом посреди реки. Мехмед II бывал там только во время отдыха, а в центре новой столице он возвел новый дворец на месте византийского Бычьего форума (Forum Tauri). Комплекс четырехугольной формы включал в себя и гарем, «во дворе которого солнце не могло найти дорогу», а также жилые помещения для ближайшего окружения, родственников и прислуги и даже заповедник с дикими животными для охоты. Однако дворец не пришелся Мехмеду II по душе, сразу после завершения строительства в 1458 г. он приказал возвести новый на более защищенном и лучше проветриваемом месте[156]. Комплекс расположился на холме на восточной оконечности Константинополя, возвышавшемся над Босфором, откуда открывался вид на Азию, неподалеку от собора Святой Софии — символа Римской империи для Османов. Первый камень был заложен в 1459 г., а завершилось строительство в 1478 г. План дворца по устройству напоминал османский военный лагерь: в центре находилась резиденция султана, а по сторонам расположились различные постройки в соответствии с их функциями. Комплекс был отделен от города стеной, окружавшей, помимо дворца, обширные сады, а старые византийские укрепления защищали его со стороны залива Золотой Рог, Босфора и Мраморного моря (Мармара). Проходя через Императорские ворота возле собора Святой Софии, позднее получившие известность под именем Высокой Порты, посетитель попадал в шумный двор, где среди прочего располагался оружейный склад в церкви Святой Ирины, а вокруг находились различные служебные и складские помещения, а также общежития для мальчиков. За Средними воротами во втором дворе царила тишина. Лишь султан мог въезжать туда на лошади. Во второй двор допускались придворные, чиновники, а также подданные, пришедшие ходатайствовать на императорском совете, заседавшем в небольшом здании. Здесь же располагались кухни и конюшни. Ворота Блаженства вели в третий двор, где находились покои султана, куда изредка могли попасть некоторые члены правительства. Напротив ворот располагался приемный зал, где султан давал аудиенции и встречал иностранные посольства, а поодаль — сокровищница. Сады, окружавшие дворец, спускались до самого берега. Через покои султана можно было попасть в небольшой гарем Мехмеда II (часть женщин оставалась в старом дворце). Подобная планировка позволяла султану все больше удаляться от своих подданных, что, возможно, было отголоском традиций аббасидского двора в Багдаде. Со временем церемониальный протокол становился все строже. Все придворные слуги были рабами: многие мальчики попадали во дворец в качестве военных трофеев, но главным образом набирались по девширме. Они в строгости воспитывались при дворце, где принимали ислам и турецкий образ жизни. Повзрослев, получали должности в соответствии со своими способностями: при дворе (всадники, стражи, посланцы, сокольничие, интенданты, казначеи…), в корпусе янычаров или в бюрократическом аппарате. Наиболее одаренные могли однажды стать визирями. За ними присматривали «белые» евнухи, в то время как «черные» служили в гареме, а потому были приближены к султану.

Управление империей

Во главе имперской администрации стоял диван — совет под началом великого визиря. Первоначально в него входили сановники, дававшие эмиру советы в делах, касавшиеся военных действий и политики, а также помогавшие ему вершить правосудие. Политические решения принимались на полузакрытых заседаниях, в то время как суд был открытым для публики. Со временем административный аппарат трансформировался, и диван стал включать в себя визирей (министров, числом до трех), войскового судью, возглавлявшего судебный аппарат, бейлербеев Румелии и Анатолии, главу канцелярии и дефтердара (министра финансов и главного казначея). Они собиралась в совещательной палате в Константинопольском дворце, в одной из провинциальных резиденций или в походном шатре султана. Мехмед II был первым правителем, который не посещал заседания дивана, тем самым демонстрируя свои отстраненность и превосходство. В XIV–XV вв. одни и те же люди могли последовательно занимать различные должности, однако позже это запрещалось. До середины XV в. визири были выходцами из среды улемов. Будучи правоверными суннитами, высокообразованными знатоками права и вероучения, они являлись поборниками централизованного государства, противниками дервишей и правителей приграничных территорий. Должность визиря чаще всего передавалась по наследству в семье Чандарлы. Кара Халил Хайреддин был судьей в Биледжике, Изнике и Бруссе, в 1362 г. стал первым войсковым судьей, а к 1381 г. — визирем. Он скончался в городе Серры в 1387 г., а его старший сын Али вслед за ним занял должности войскового судьи и визиря. Он участвовал в битве на Косовом поле и сохранил свои полномочия при Баязиде I. В 1402 г. в сражении при Анкаре ему удалось спастись бегством, после чего он служил Сулейману. Али скончался в 1406 г., перейдя на службу к Мехмеду I. Его младший сын Ибрагим был судьей в Бруссе с 1405 г., по-видимому, он также служил Сулейману, затем перешел к Мусе и в конце концов к Мехмеду. В 1415 г. султан сделал его войсковым судьей, в 1420 г. — визирем, а после смерти албанца Баязид-паши в 1421 г., назначенного на эту должность семью годами ранее, он занял пост великого визиря. Ибрагим умер в 1429 г. на службе у Мурада II. Старший сын Ибрагима Халил стал войсковым судьей в 1426 г., а после смерти своего отца получил место великого визиря. Как уже было сказано, он выступил против Мехмеда II, что стало причиной его трагической смерти. Заганос, сменивший Ибрагима на должности великого визиря, изначально попал ко двору по девширме. Он занимал этот пост до своей смерти под Белградом в 1456 г. Следующим великим визирем стал Махмуд Ангелович, потомок правителей Фессалии, имевший владения в Сербии. Он оставался на этом посту рекордный срок: с 1456 по 1468 г., а затем с 1472 по 1474 г. После него визирями становились только те, кто попал во дворец по девширме. Делопроизводство велось на староосманском, арабском и персидском языках, на которых говорили в Анатолии (тюрки, арабы и армяне), но с покорением Румелии чиновники начали использовать рагузский, греческий, на котором, помимо покоренных византийцев, можно было вести переговоры с итальянцами, и сербский, необходимый для общения с венграми, валахами и молдаванами.

К концу XV в. Османская империя состояла из четырех крупных провинций (бейлербейликов, или эялетов): Румелии и Анатолии, образованных в конце XIV в., а также Рума и Карамана. Дань выплачивали Валахия, Молдавия и Крымское ханство. Провинциями руководили бейлербеи («беи всех беев») — генерал-губернаторы, наделенные, прежде всего, военными полномочиями. Те, кто показывал себя с лучшей стороны на этой должности, в будущем могли стать визирями. Провинции делились на санджаки, которые более или менее совпадали с предшествующим территориальным делением. Зачастую они сохраняли старое название и даже правящую династию, что было особенно характерно для регионов на восточной границе. По свидетельству некоего генуэзца, в 1475 г. Румелия состояла из 17 санджаков. Во главе каждой территориальной единицы такого типа стоял санджак-бей, наделенный военными, политическими, налоговыми и экономическими полномочиями — лишь судебная власть оставалась у кади[157].

Бóльшая часть земель принадлежала султану, частные собственники предпочитали передавать свои владения в своеобразные «фонды» (вакуф), чтобы избежать их передела между своими наследниками. В конце XV в. вотчины различали по годовому доходу: тимар приносил до 20 000 акче[158], а субашилик[159] — до 100 000 акче. Тимар представлял собой одну или несколько деревень, вверенных сипахам (всадникам), за что те должны поддерживать на подвластных территориях порядок, собирать налоги и нести военную службу. Тимариот не владел своей землей, потому что тимар был военным налоговым леном, но получал с него доход благодаря сбору налогов. Предоставление тимара было хорошим способом привлечь на свою сторону местную знать, к чему часто прибегали в Румелии в отношениях с христианами. Существовала опасность того, что тимариоты захотят присвоить себе земли, поэтому правительство проводило постоянные переписи и создавало фискальные регистры.

Армия и флот

Первоначально Османское войско состояло из конных лучников, тактика которых заключалась во внезапном нападении, за которым следовало отступление, а затем новая атака, что идеально подходило для стремительных набегов (razzias), но не для строевых сражений и длительных осад. Орхан брал города Вифинии измором, захватывая окрестные земли, но вскоре турки освоили осадную тактику. Осадив Константинополь в 1394 г., Баязид I построил крепость на противоположном берегу Босфора для того, чтобы блокировать подступы к византийской столице, а под стенами он установил метательные орудия (вероятно, требушеты). В 1398 г. в Ларинде на территории Карамана Баязид использовал две передвижные осадные башни. Артиллерийские орудия впервые упоминаются в 1422 г. в связи с осадой Константинополя Мурадом II. Без всякого сомнения, наиболее впечатляющим примером осадной тактики Османов стало взятие Константинополя в 1453 г.

Османская армия состояла преимущественно из кавалеристов — сипахов, получавших за службу тимары, а с конца XIV в. к ним добавились пехотинцы-янычары, охранявшие султана. В 1402 г. в битве при Анкаре янычары до последнего оставались с Баязидом I, в то время как кавалерия предпочла спасаться бегством. Число янычаров значительно возросло в XV в.: на момент вступления Мехмеда II на престол в армии было 5000 янычаров, а ко времени войны с Узун Хасаном в 1472–1473 гг. их число достигло 10 000. В распоряжении Мехмеда было также шесть отрядов дворцовой кавалерии (около 3500 всадников). Помимо регулярной армии, в Османском войске служили азапы, пехотинцы, рекрутированные из крестьян и ремесленников, сведения о которых не встречаются ранее 1389 г. В городах они набирались по кварталам, жители которых должны были обеспечивать солдат вооружением, экипировкой и денежным содержанием. К 1475 г. их число достигло 6000, однако оно было непостоянным и менялось в зависимости от количества военных кампаний, проводимых Османским государством. Легкую кавалерию составляли акынджи. Их отряды появились в Румелии до начала XV в., у них были собственные командиры и своеобразная организация — по духу они напоминали отряды гази. Акынджи нанимались во время военных походов для устрашения противника, а в мирное время они использовались на приграничных территориях, где источником их доходов была добыча от набегов. К 1475 г. численность акынджи достигла 8000, из которых 6000 были всегда в боевой готовности, а 2000 базировались на границах.

Лук был традиционным оружием тюркского всадника, пехотинцы использовали саблю, копье, булаву и щит, однако османы быстро переняли вооружение своих противников. Довольно рано они научились использовать арбалет, но важнейшим нововведением была артиллерия. Она появилась в 1340-х гг. на Западе, а во второй половине XIV в. распространилась по Центральной и Восточной Европе. Должно быть, османы познакомились с артиллерией в 1380-е гг. Первое документальное свидетельство восходит к осаде Константинополя в 1422 г.: некий очевидец-грек пишет о том, что турки использовали большие бомбарды, однако это не возымело никакого эффекта. Неудачи в борьбе с венграми в 1440-е гг. отчасти объясняются тем, что противник использовал вагенбурги (укрепления из повозок), но уже в битве на Косовом поле в 1448 г. турки-османы также стали их использовать. Османское огнестрельное оружие показало свою мощь во время последней осады Константинополя, когда огромные бомбарды обстреливали стены. Тогда же на полях сражений стали активно применять пушки и аркебузы. Османы признавали, что именно эти орудия принесли победу над Узун Хасаном в 1473 г.

Взяв Галлиполи в 1354 г., турки приступили к созданию военно-морского флота. Все указывает на то, что Мурад I (1362–1389) строил там корабли и галеры. В 1402 г. кастильский посланник при дворе Тамерлана писал, что гавань может вместить 40 галер. Покорив Константинополь в 1453 г., османы заполучили военный порт в заливе Золотой Рог, и Мехмед II приступил к созданию галерного флота. Гребцы набирались в континентальных районах Румелии и Анатолии, а капитаны и другие члены экипажа рекрутировались в прибрежных зонах. Военную службу на кораблях несли исключительно азапы, а главнокомандующим флота традиционно становился санджак-бей Галлиполи. Османский флот показал свою высокую боеспособность во время взятия Мителена в 1462 г. и Негропонта в 1470 г.

Юридические аспекты

Завоевывая новые территории, турки-османы не навязывали местному населению ислам. Согласно исламскому праву, христиане (православные греки и армяне) и иудеи получали статус зимми, то есть становились «защищенными» данниками[160]. В обмен на денежную выплату султан назначал или утверждал главу религиозной общины, в том числе константинопольского патриарха. Так, в 1453 г. Мехмед II назначил на это место Геннадия Схолария, противника унии с Римом. Общины сохраняли свое обычное право, однако должны были решать спорные вопросы при посредничестве мусульманских судей. Если спор возникал между «подзащитным» и мусульманином, вести дело мог только мусульманский судья. Официальной религией Османской империи был ислам суннитского толка ханафитского мазхаба. Султан имел в своем распоряжении муфтиев (юрисконсультов), которые могли давать ему советы с точки зрения исламского права. Также существовала должность войскового судьи, возглавлявшего систему правосудия во всей империи. Чтобы упрочить ислам, эмиры и султаны создавали медресе, где учили основам вероучения и праву: Орхан построил медресе в Изнике, а Мехмед II — восемь учебных заведений в Константинополе. Суфийские братства, объединяющиеся в текке (монастыри), находились на периферии суннизма, однако зачастую получали государственную поддержку, что подтверждает пример ордена Мевлеви в Конье, находящегося под покровительством султанов со времен свадьбы в 1378 г. Баязида I и правнучки великого Джалал ад-Дина Мухаммада Руми. В Анатолии также сохранялись шииты.

Султан не мог менять исламское право, однако он мог устанавливать светские законы, которые с конца XV в. объединялись в специальные сборники (Канун-наме), посвященные уголовному, земельному и налоговому праву. Общество было разделено на аскери (военные и чиновники, подотчетные войсковому судье) и райя (податное сословие граждан). Среди прочего светское право регулировало отношения между тимариотами и податным населением.

Менее чем за два столетия Османам, предки которых жили набегами на приграничные территории, удалось создать многонациональную, многоэтническую, многоконфессиональную и многокультурную империю на стыке Азии и Европы. Развитие Османского государства не было прямолинейным и равномерным, что хорошо видно на примере поражения Баязида I в битве при Анкаре или гражданской войны, вызванной несовершенной системой престолонаследия. Покорив Константинополь, Мехмед II создал альянс между Европой и Азией, придав Османской империи ее классические черты. В дальнейшем Османы распространили свою власть на Сирию, Мамлюкский Египет, которому принадлежали Мекка и Медина (1516 и 1517), Белград и Алжир (1521), Родос (1522), Венгрию (1526), Ирак (1534), Йемен (1538), Триполи (1551), Кипр (1571), Тунис (1574), Крит (1669). Дважды Османы терпели поражение от Габсбургов под Веной (1529 и 1683). В XVI в. на Востоке появился грозный враг в лице государства Сефеведов, а в XVII в. туркам пришлось вести целый ряд истощающих войн против русских на Севере. В эпоху Нового времени Османское государство контролировало разветвленную торговую сеть сухопутных и морских путей, проходящих через Азию, Европу и Африку, Средиземное и Красное моря, Персидский залив. В XV в. уровень экономической активности был еще довольно низким, а все дороги неизменно приводили в Константинополь, где концентрировалось все то, что было взыскано с провинций, будь то юноши, плоды натурального хозяйства или деньги. В столице пребывал султан — воплощение верховной власти, все дальше и дальше отстраняющийся от своих приближенных и подданных. Власть, в свою очередь, находилась в руках армии и чиновничества, верой и правдой служивших своему государю в силу рабского положения.

Избранная библиография

ÁGOSTON, Gábor, et MASTERS, Bruce (éd.), Encyclopedia of the Ottoman Empire, New York, Facts on File, 2009.

FINKEL, Caroline, Osman’s Dream. The Story of the Ottoman Empire 1300–1923, New York, Basic Books, 2005. (Финкель К. История Османской империи: Видение Османа. — М.: АСТ, 2010. 829 с.)

GEORGEON, François, VATIN, Nicolas, et VEINSTEIN, Gilles (dir.), avec la collaboration d’Elisabetta Borromeo, Dictionnaire de l’Empire ottoman, Paris, Fayard, 2015.

IMBER, Colin, The Ottoman Empire 1300–1650. The Structure of Power, Houndmills, Palgrave Macmillan, 2002.

MANTRAN, Robert (dir.), Histoire de l’Empire ottoman, Paris, Fayard, 1989[161].

6. Китай в конце VIII — начале XV в.: территориальная консолидация и выход в открытое море

(Паола Каланка)

После длительного периода раздробленности и невзгод, наступивших вслед за падением династии Хань (206 до н. э. — 220 н. э.), Китай вновь обрел единство и могущество под властью династий Тан (618–907) и Сун (960–1127, Южная Сун 1127–1279). В этот период во многом благодаря динамике, установившейся в промежуточную эпоху пяти династий на севере (907–960) и десяти царств на юге (902–979), в стране произошли важные изменения — политические, экономические, социальные и технологические, которые определили черты более поздних государственных режимов, а именно наличие всесильного правителя, правящей элиты, централизованной армии и т. д. Китайское государство во многом обязано своей славой этому периоду, когда, вопреки серьезной угрозе с Севера, сменявшие друг друга правительства делали ставку на инновации, чем вносили существенный вклад в развитие таких областей, как военное дело (технологии и тактика), производство (керамика, металлургия и т. д.), культура и искусство. Поскольку торговые маршруты через Центральную Азию (знаменитый Шелковый путь) оказались заблокированными, страна обратила свой взор в сторону моря. Такой разворот экономики создавал благоприятные условия для интеграции южных регионов и обеспечивал дальнейшее присутствие Китая на рынках Восточной и главным образом Юго-Восточной Азии, чему способствовали местные сообщества.

Как выбрать целостный хронологический отрезок из всей долгой истории Китая и последовательно описать его таким образом, чтобы он дал адекватное представление о конкретном периоде, а еще лучше — о конкретной направленности развития государства? Размышляя над существующими в историографии периодизациями[162] и предложением редактора данного сборника сосредоточить внимание на династиях Тан (618–907) и Сун (960–1127, 1127–1279), мы решили раздвинуть хронологические рамки до начала XV в., таким образом решив рассмотреть династию Юань (1271–1368) и начало правления Мин (1368–1644). В действительности именно в этот период последовательно проводимая политика централизации принесла свои плоды и утвердилась на всей территории, приблизительно соответствующей современному Китаю. Мы не предлагаем очередную условную хронологию, но лишь хотим отметить важность этого периода в становлении китайского государства, одновременно открытого и автократического, для чего понадобится по-новому оценить значение интеграции южных регионов и вовлеченности морского пространства в экономику и оборону империи. В этом свете выбранный период наилучшим образом может рассказать о политической эволюции государства.

Территориальная неустойчивость и угрозы на границах

В историографии правление династий Тан и Сун обычно предстает синонимом славного прошлого: эта эпоха действительно была важнейшим этапом развития Китая. Однако историки редко останавливаются на противоречивых аспектах этого периода. С одной стороны, это было время беспрецедентного экономического и культурного расцвета, а с другой — периодом крайней политической неустойчивости китайского государства. Китай потерял лидирующие позиции на своих северных границах. Эта эпоха была полна противоречий и характеризовалась не только институциональными, экономическими, научными и художественными достижениями, но также политической уязвимостью и военными неудачами (в особенности на севере). После восстания Ань Лушаня 安祿山 (755–763) правителям из династии Тан уже не удавалось контролировать страну в полной мере, а власть перешла в руки региональных наместников (цзедуши, 節度使), которые были простыми военачальниками или выходцами из вырождающейся аристократии. Основатель династии Сун вновь объединил империю, однако северные регионы — по большей части земли, расположенные между Шаньси (Датун) и Бохайским морем — не вошли в ее состав. Первые правители предприняли многочисленные попытки отвоевать утраченные территории, однако сделать это так и не удалось. Эти усилия прекратились после того, как в 1005 г. был подписан Шаньюаньский договор 澶淵, согласно которому танское правительство обязалось каждый год выплачивать империи Ляо 遼(907–1125) определенную сумму и отказалось от дальнейших военных вторжений в эту область.

Военные неудачи не были неизбежным следствием ослабления Сун, а, скорее, проистекали из динамично меняющейся международной обстановки, когда события зачастую принимали неожиданный оборот. На севере степные народы вступили в фазу милитаризации, что часто происходит, когда внутренние кризисы сотрясают основанные на относительном равноправии отношения, свойственные традиционным обществам, что в конце концов приводит к установлению власти харизматичного предводителя — хана, который стремился занять надплеменное положение[163]. Падение династии Тан привело к раздроблению северных территорий. С китайской стороны на смену друг другу приходили пять слабых династий[164], в то время как у них под боком кочевники образовывали могущественные государства: кидане создали династию Ляо в 907 г., тангуты — Си Ся в 1032 г., а чжурчжэни — Цзинь в 1115 г. Вследствие этого сухопутные маршруты через Таримскую впадину и Центральную Азию оказались закрыты для межконтинентальной торговли. В X–XII вв. эти государства аннексировали целые области в северных регионах Китая и контролировали их до тех пор, пока сами не пали под ударами монголов, вскоре после этого захвативших китайские земли и основавших династию Юань, которая просуществовала с 1279 по 1368 г. Правительство Сун потеряло контроль над регионами, где разводили лошадей, поэтому было вынуждено обменивать их на чай из западных предгорий, где располагались тибетские государственные объединения (порой их называют федерациями), которые было легче контролировать в силу их политической раздробленности, наступившей вслед за распадом единой империи в IX в. Масштабы «чайно-конной торговли» имели серьезные последствия для части Центрально-Азиатского рынка[165]. Положение на других континентальных границах также было нестабильным: например, появление царства Дали (937–1253) на месте государства Наньчжао (653–902) усложнило сообщение с Индией на пути через Бирму. На южной границе в 971 г. объявил о своей независимости Северный Вьетнам, а ослабленной в войне с кочевниками Суньской династии не оставалось ничего иного, кроме как признать новое государство, которое, несмотря на многочисленные попытки, так и не удалось вернуть в состав Китая. После двух вторжений, предпринятых правителями из династии Юань, и непродолжительного периода интеграции (1407–1427) с воцарением Мин китайское правительство было вынуждено остаться при территориях, которые находились под реальным контролем империи. Аннам[166] не был в их числе.

Ситуация на восточной границе также была неспокойной: во второй половине VII в. государство Силла объединило Корейский полуостров, а через три столетия это удалось сделать царству Корё (936–1392), несмотря на посягательства со стороны Ляо с севера. Становившаяся все более интенсивной торговля с Китаем шла двумя основными путями: от побережья Шаньдуна в направлении Восточной Кореи и Японии; или через Бохайское море, вдоль островной дуги неподалеку от Пэнлая на севере Шаньдуна, в направлении Ляодунского полуострова, а затем вдоль побережья в Корею. По крайней мере, до VIII в. теми же маршрутами пользовались японские экспедиции, однако затем политические волнения в Корее позволили китайцам и (или) японцам наладить прямое сообщение между Чжэцзяном, Фуцзяном и югом Японии, а также с островами Рюкю и портами Кюсю через Северный Тайвань. В это время, во многом благодаря распространению буддизма, усилились культурные и дипломатические обмены, так как связанные с ним культовые предметы составляли немалую часть в китайском экспорте и импорте. В первую очередь речь идет о священных текстах, церемониальных предметах, ароматических маслах, использовавшихся в религиозных церемониях и т. д., за которыми приезжали монахи и их ученики. Торговля литургическими предметами была одним из двигателей коммерческой деятельности в южных морях, в особенности между VI и VII вв.

Коммерческая экспансия

В первую очередь именно внешнеполитическая ситуация обусловила то, что в период X–XIV вв. морская торговля оказывала сильное влияние на экономическое и политическое развитие Китая, а также других азиатских регионов. В результате морских контактов началась поэтапная экономическая интеграция в рамках комплексной системы международной торговли. Новая реальность не была воплощением правительственного замысла, но скорее следствием самых разных факторов, и прежде всего была обусловлена экономической конъюнктурой. Развитие флота в империи Сун отвечало на конкретные вызовы своего времени: необходимо было обеспечить военную оборону и высвободить средства для дальнейшего существования династии. Нечто подобное происходило и в других регионах: небезопасность сухопутных маршрутов повысила привлекательность морского пути из Китая в Индию в VIII в., а государства на побережье Индийского океана, прежде всего Чола (III–XIII вв.), в период между второй половиной IX в. и началом XIII в. с готовностью участвовали в торговой деятельности. Новый этап азиатской морской торговли совпал с активным образованием тамильских и мусульманских диаспор в Юго-Восточной Азии и в Китае: в Кантоне[167] и Янчжоу, а позднее в Цюаньчжоу. Представители этих общин обосновались в столице Гуандуна и, возможно, в Янчжоу еще в VIII в., а в 750-е гг. пережили первые погромы. Согласно «Новой истории династии Тан», составленной около 1060 г. по приказанию императора из династии Сун, в ответ на несправедливое отношение они разграбили столицу Гуандуна. К концу IX в. численность мусульманских общин достигала порядка 120 000 человек. Логично предположить, что в эпоху Сун, и тем более в империи Юань, покровительствующей мусульманам, их число стало еще больше.

Стремительное развитие торговли в Индийском океане, по-видимому, было одним из следствий образования Омейядского (661–750) и Аббасидского (750–1258) халифатов[168]. На завоеванные ими территории направлялись купцы, игравшие ведущую роль в торговле между Китаем, Юго-Восточной Азией и Индийским океаном по крайней мере до XIV в. Контроль за этими путями перешел в руки мусульманских купцов, а торговля вошла в более активную фазу благодаря развитию промежуточных портов, где осуществлялись торгово-посреднические операции в Юго-Восточной Азии, среди которых важнейшую роль играли города Шривиджаи (Палембанг, остров Суматра), где обосновались ключевые участники этой торговой деятельности и появились динамичные сообщества, сформированные арабами, персами, китайцами и др. Во времена династии Тан торговля с Красным морем и Персидским заливом осуществлялась напрямую через Индийский океан, а в X–XI вв. в целях уменьшения расходов и снижения рисков в дальних плаваниях произошла реструктуризация торговых сетей за счет дробления протяженных маршрутов[169]. Разделение путей на части объяснялось тем, что движение кораблей было подчинено чередованию сезонных ветров — муссонов — и опиралось на сеть перевалочных портов, расположенных на юге Индии и в Юго-Восточной Азии, в которых образовались колонии иностранных купцов. Надо отметить, что первые попытки наладить заморскую торговлю предпринимались еще в VII в. в государствах Малайского архипелага и в Бирме. Китайские рынки и производство стимулировали рост числа сделок и объемов торговли, примерно до XIV в. контролируемой преимущественно арабскими и персидскими купцами, на смену которым позже пришли китайцы. В X–XI вв. тенденция обрела ясные очертания: рост экономического значения морской торговли продолжался вплоть до новых изменений в структуре торговли, произошедших с приходом к власти династии Мин.

Продвижение на юг

Переориентация коммерческой деятельности на морскую торговлю была бы невозможна без влияния еще одного фактора, появившегося в VIII–IX вв.: речь идет о перераспределении населения северных районов страны (в каком-то смысле сердца исторического Китая) по южным территориям. После падения империи Хань миграционные потоки устремлялись по тем же маршрутам, так что ничего существенно нового не произошло. Однако на этот раз перемещения были более значительными, а их движение — более организованным. Миграции стали двигателем революционных изменений в экономике (товарно-денежный обмен, развитие сельского хозяйства, инновации в ремесленном производстве и т. д.), политике (упадок аристократии и возвышение нового класса чиновников) и обществе (урбанизация, переселение части элит в провинции и т. д.), а также способствовали лучшей интеграции южных территорий страны. Еще во времена правления династии Суй (581–618) велись масштабные работы по строительству гидротехнических сооружений, таких как Великий канал, соединяющий реки Хуанхэ, Янцзы и Хуайхэ, что ясно свидетельствует о желании связать между собой удаленные друг от друга части империи. Несмотря на то что после крушения государства Тан страна распалась на части (это время называют эпохой пяти династий и десяти царств), именно тогда образовался фундамент, на который при восстановлении государственного единства опирался Тай-цзу, военачальник, узурпировавший трон Чжоу и основавший династию Сун (годы правления 960–976 гг.; настоящее имя Чжао Куанъинь 趙匡胤). Китайские территории вновь объединил выходец с севера, однако ряд административных инструментов и управленческих практик, а также прочная экономическая основа были сформированы под влиянием юга.

Пока на севере бывшие наместники и военачальники оспаривали территории друг друга в надежде создать династические государства, подобные империи Тан, которая пала не без их участия, на юге к власти пришли «новые люди». Опираясь на местные элиты и бежавших с севера интеллектуалов, искавших себе применение в «чужой» стране, правители юга, многие из которых происходили из низших слоев, сумели использовать свои военные таланты, чтобы обеспечить собственную политическую легитимность. Стабильность была достигнута, когда на границах воцарился мир, что стало возможно благодаря мудрому дипломатическому расчету. Также заработал административный аппарат со сложной налоговой системой, обеспечивавшей различные инфраструктурные проекты, необходимые для развития региональной экономики, среди которых особое место занимали гидротехнические сооружения. Южные государства представляли собой небольшие анклавы, поэтому для того, чтобы укрепить свою власть и обеспечить политическую независимость, им необходимо было принимать меры по развитию экономики. Они поощряли внутреннюю и внешнюю торговлю, которая велась как частными лицами, так и на уровне государства в ходе дипломатических миссий. Заботясь о благополучии владений и пытаясь не задеть обидчивых соседей, правители десяти царств, за исключением властителей Южной Тан (937–976), никогда не заявляли об имперских амбициях. Финансовые потребности в сочетании с динамизмом и относительной стабильностью привели к тому, что южные и юго-восточные китайские царства перешли к более активному взаимодействию на региональном уровне, обусловившему экономическую взаимозависимость. Многолетний мир в этих государствах способствовал интенсификации торговли между севером и югом, а также значительному развитию дельты Янцзы, бассейнов Миньцзян 閩江 и Чжуцзян (Жемчужная река 珠江). Таким образом, они вносили свой вклад в объединение китайских территорий.

Из-за труднодоступности внутренних районов страны, обусловленной политическими и природными причинами, государства юга обратились к морской торговле. Заморская коммерческая деятельность активизировалась всякий раз, когда прибрежные регионы на юге Китая были готовы стать хозяевами своей судьбы, а присутствие центральной власти там было настолько слабым, что местная инициатива имела возможность развиваться. Море и связанные с ним занятия играли довольно важную роль в южных регионах с древнейших времен. Китайские авторы нечасто писали о прибрежных районах, морских далях и прочем, что могло быть с ними связано. Редкие документальные свидетельства разного времени рассказывают о том, что они воспринимались не только как естественный барьер, но и как пристанище, дорога к изгнанию, путь к Землям бессмертных (острова Пэнлай, Фанчжан и Инчжоу) или к свободе. Кроме этого, они могли описываться как пространство, по которому можно перевозить войска, как естественный источник прибыли для государства и частных лиц и, наконец, как место сражений (если речь шла о зонах, не слишком удаленных от берега).

Море — иное пространство

Мы многого еще не знаем о Китае, его отношениях с морем и связанной с этим деятельности. Объемы торговли в VIII–IX вв. в империи, как и в других странах, увеличивались в геометрической прогрессии, что вынуждало государства принимать меры по регулированию растущих оборотов. В зависимости от внешних обстоятельств государство в большей или меньшей степени вмешивалось в торговые отношения и заявляло о своих исключительных правах. Оно более не могло игнорировать морскую стихию, откуда приходили предметы роскоши и товары повседневного спроса и чьи просторы неустанно бороздили военные суда. Четыре основные области в Китае были тесно связаны с заморскими плаваниями, как торговыми, так и дипломатическими, которые, впрочем, нельзя отделять друг от друга. Во-первых, северное побережье Шаньдуна, связанное поначалу с Кореей, а затем и с Японией, о чем сообщают ранние источники. Затем регион Цзянсу-Чжэцзян вокруг дельты Янцзы и бассейна реки Цяньтанцзян, включающий в себя города Янчжоу, где с VIII в. жили арабские и персидские купцы, и Минчжоу (современный Нинбо), один из самых динамичных портов, связанный с Восточной (например, с Японией) и Юго-Восточной Азией. В-третьих, провинция Фуцзянь, в которую входили два ключевых центра — столица Фучжоу на реке Миньцзян и Цюаньчжоу, расположенный чуть южнее. Оба города были также ориентированы на Восточную и Юго-Восточную Азию, а среди их жителей было много моряков, которые составляли важное подспорье для китайских заморских купеческих общин и морского флота. Наконец, Кантон, завязанный в первую очередь на Юго-Восточную Азию и Индийский океан, из всех китайских портов был наиболее вовлечен в торговый обмен с Красным морем и Персидским заливом[170].

О судоходстве до эпохи Сун известно очень мало, однако исследователи безоговорочно сходятся в том, что торговля в южных морях по большей части велась иностранцами на иностранных кораблях. Судя по археологическим находкам и редким письменным свидетельствам, иная ситуация сложилась в восточных морях (Восточно-Китайском, Желтом и Бохайском), где корейцы, китайцы, а затем и японцы, активно занимались мореплаванием. Конечно, цепочка островов, протянувшаяся от Пэнлая до Даляна на южной оконечности Ляодунского полуострова, с древнейших времен облегчала пересечение Бохайского моря. Из-за ухудшения отношений между Японией и государством Силла, после того как оно аннексировало Пэкче в 669 г. и Когурё в 668 г., государственные японские экспедиции с VIII в. стали пользоваться прямыми путями, останавливаясь, как правило, в чжэцзянских портах Юэчжоу (современный Шаосин) и Минчжоу, в то время как частные суда предпочитали порты Фуцзяня[171]. Экономическое развитие, завязанное на реализацию продукции в юго-восточных провинциях, свидетельствует о подъеме морской торговли. В Фуцзяне, например, некоторые большие семьи брали на себя изготовление печей для обжига керамики или разработку месторождений полезных ископаемых.

В период правления династии Тан постановления, регламентирующие морскую деятельность, еще не были слишком строгими, хотя коммерческие отношения уже регулировались законодательством, обеспечивающим монополию государства на торговлю некоторыми видами товаров. Торговля с южными морями, концентрировавшаяся в Кантоне, находилась в ведении местных властей (префекта и его подчиненных), которые, по данным разных источников, умели использовать свое положение в целях собственного обогащения. Правительство ограничивалось тем, что время от времени отправляло «уполномоченных по морской торговле» (шибо ши) в инспекционные поездки. Не исключено, что их основной задачей было раздобыть экзотические товары для падкого на роскошь императорского двора. Существовали три пути, по которым такие товары могли попасть в столицу: «сезонные подношения» (шицзинь 時進) — местная продукция, которая отправлялась региональными властями, иными словами, подарки провинциальных чиновников, в конце концов оказывавшиеся в императорской сокровищнице; «государственные закупки» (гунши 公市, или шоуши 收市) — привилегия представителей власти, дававшая им приоритетное право на приобретение иностранных товаров (эта прерогатива касалась в равной степени столичных и региональных рынков)[172]; «ежегодная дань» (чаогун 朝貢), заключающаяся в отправке каждой префектурой в столицу характерных для региона продуктов, в том числе иностранных товаров, среди которых были благовония, слоновая кость и т. д. Сообщения о беспорядках позволяют предположить, что чиновники на местах периодически могли грубо злоупотреблять своими полномочиями, что, в частности, привело к бойкоту иностранными купцами Кантона и вспышкам насилия (в 750 г. объединенные арабо-персидские силы атаковали город и т. д.).

По мере развития морской торговли и связанной с ней инфраструктуры стало возможным более четко определить государственную политику в отношении мореходства. Правительство стремилось получить монополию в морской торговле, по крайней мере на предметы роскоши. В различных вариациях так продолжалось до первых правителей династии Мин, которые дополнили правила, регламентирующие морскую торговлю, военными мерами по обеспечению безопасности побережья. Они не придавали значения коммерческим выгодам, которые можно извлечь из заморской торговли, тем самым радикально сократив государственные доходы. Правительство империи Сун, нуждавшееся в средствах, напротив, с самого начала приняло меры для контроля над морской торговлей, что принесло значительные выгоды. Приходящие и уходящие в заморские страны суда контролировались таможней, были учреждены специальные налоги и установлена монополия на некоторые товары, которые с тех пор можно было достать только на государственных складах. Поначалу государство получило реальный контроль над внешней торговлей. В 985 г. правительство даже запретило китайцам покидать континент, а для поддержания коммерческой деятельности в южные моря отправляли евнухов, которые должны были привлекать в Китай иностранные экспедиции. Эта политика оказалась неприбыльной, поэтому в 989 г. китайцам вновь было разрешено отправляться в заморские плавания, однако с соблюдением ряда условий: получение лицензии[173], регистрация в определенных ведомствах, прохождение обязательных контрольно-пропускных пунктов и т. д.

В XI — начале XII в. правительство отступило от политики централизации и учредило управления морской торговлей (шибо тицзюй сы 市舶提舉司). На них были возложены самые разные задачи: проверка прибывающих и отплывающих судов (на предмет запрещенных товаров), оценка грузов и определение пошлин, лицензирование китайских купцов и т. д. Эти ведомства порой подвергались критике, однако они могли служить противовесом злоупотреблениям местных чиновников, отвечающих за морскую торговлю. Другим нововведением была диверсификация таможенных налогов в соответствии с разделением товаров на «тонкие», то есть изысканные, и «грубые», то есть для обычного употребления. Налоговая дифференциация позволяла таможенным ведомствам производить обязательные закупки товаров, которые затем продавались на государственных рынках. Кроме того, она вела к специализации производства, сопряженного с торговлей, и торговых связей, пронизывавших всю Азию. Эта «либерализация» стимулировала развитие частной торговли, которая в конце концов вытеснила государственный сектор, а также привела к сокращению числа прибывающих иностранных экспедиций, вытесненных китайскими купцами[174].

Во время правления династии Юань (1279–1368 гг.) периоды либерализации морской торговли сменялись ограничениями и даже запретами. В начале XIV в. на несколько лет она была запрещена, а затем в 1322 г. вновь, и на этот раз окончательно, открыта для частных лиц. Эпоха династий Сун и Юань, а также нескольких царств переходного периода между Тан и Сун стали особенным временем для китайского судоходства: развитие, наметившееся в начале XI в., достигло значительного уровня к концу XII в. Торговля, наряду с техническими инновациями, была важным фактором стремительного развития мореходства. Положение купцов, напротив, было достаточно шатким, так как зависело от превратностей экономической и политической ситуации. Союз между двором империи Сун и представителями мира торговли по сути был альянсом интересов, однако способствовал беспрецедентному экономическому росту, причем не только в Китае. Этот же период был золотым веком торговли в Юго-Восточной Азии, а также в Корее, которая была глубоко интегрирована в торговую сеть, и в Японии, извлекавшей из нее свои выгоды[175].

Китай — военно-морская держава

Включение мореплавания в государственную повестку китайскими и иноземными правительствами (в том числе монгольской администрацией во времена династии Юань) имело не только экономические последствия. Система обеспечения безопасности империи постепенно охватывала прибрежные зоны, превращая таким образом Китай в морскую державу. Создание регулярного флота произошло во времена империи Сун, правители которой осознавали, что объединение государства невозможно без военно-морских сил. Первые правители из этой династии активно занимались созданием и боевой подготовкой военного флота, техническое развитие которого, по-видимому, было заслугой «южан» (на первых порах преимущественно выходцев из района Цзяннань). Созданные тогда формирования образовали ядро военно-морского флота Южной Сун, который постепенно разрастался в целях защиты определенных участков побережья и, что еще более важно, впадающих в моря рек[176]. В этой связи надо не забывать о том, что империя Сун просуществовала довольно долго — это стало возможным благодаря развитию торгового и военного флота, чья ударная мощь, попав в руки монголов, обернулась против нее. Во время правления Хубилая (1277–1295) флот продолжал увеличиваться для того, чтобы поддерживать заморские военные кампании и доставлять товары первой необходимости, прежде всего зерно из Цзяннаня в новую столицу Даду (современный Пекин). Боевые действия велись против Японии (1274 и 1281), Бирмы (1277, 1283 и 1287), Чампы (1283), Аннама (1285 и 1287), Рюкю (1291–1292) и Явы (1293). Империя Юань проводила политику поощрения морской торговли и развития военного флота, тем самым поддерживая судоходство в азиатских морях даже в большей степени, чем династия Сун. Циркуляция товаров и перемещение людей поощрялись в течение почти целого века именно благодаря династии Юань и формированию Pax Mongolica (1270/80–1360), когда вся Евразия оказалась под контролем четырех монгольских ханств.

Развитие военного флота, начавшееся во времена Сун и Юань, продолжилось в период правления династии Мин. В ответ на угрозу, исходящую от японских грабителей и остатков флотилий его могущественных соперников[177], основатель династии Чжу Юаньчжан (1328–1398, годы правления 1368–1398) начал проводить политику так называемой береговой обороны (хайфан, что буквально означает «морская оборона»). Она заключалась в комплексе мер по организации защиты побережий и прибрежных вод, подразумевавшего создание и поддержание флота, а также ограничение морской торговли в рамках даннической системы[178], регламентации деятельности населения, связанной с морем (хайцзинь), что должно было предотвратить возможность сговора с заморскими врагами и беспорядков на побережье. Однако при династии Мин правительство отказывалось от военных действий на заморских территориях, которые велись при монгольской династии, знаменитые экспедиции императорского флота (1405–1433) под командованием адмирала Чжэн Хэ (1371–1433) были скорее исключением[179]. На практике политика Мин воплощалась в создании военно-морских подразделений и контрольных постов вдоль береговой линии, а также в учреждении службы береговой охраны. Несмотря на то что подобные меры резко ограничивали свободу действий, в первое время они благоприятно сказывались на государственной торговле с заморскими территориями, с тех пор оформленной в рамках даннической системы. Количество экспедиций, прибывающих в Китай, свидетельствует об амбициозности дипломатии того времени, особенно в отношении стран Юго-Восточной Азии: кульминационный момент наступил в годы правления императора Юнлэ (1402–1424), когда флотилия под командованием Чжэн Хэ во время последних плаваний (1417–1419, 1421–1422, 1431–1433) достигла Джедды (порт Мекки), пройдя мимо Ормуза, Адена, а также восточных берегов Африки.

Итак, можно утверждать, что в описанный период Китай стал полноценной морской державой, по-видимому контролировавшей морские пути и торговлю в Азии. На эту роль он претендовал со времен династии Юань и не отказывался от нее вплоть до XV в. На закате династии Тан окончательная политическая и экономическая интеграция южных регионов, иными словами, установившаяся взаимозависимость между этими областями и остальной частью империи, привела к тому, что правительство на более или менее добровольной основе включило морское пространство в экономическую и оборонную политику (до эпохи Мин). Экономическое взаимодействие азиатских стран с остальным миром было устроено таким образом, что даже ограничительная политика династии Мин, сдерживавшая развитие южных и юго-восточных прибрежных регионов, оказывала косвенное воздействие на расширение китайской торговли в Азии. Во времена династий Сун и особенно Юань сложился благоприятный экономический и социальный климат для иностранных купцов, среди которых особое место занимали мусульмане, постепенно интегрировавшиеся в городские общины на морском побережье. С воцарением династии Мин ситуация изменилась, вследствие чего многие из них переселились в Юго-Восточную Азию. Вместе с другими беженцами, как правило, из юго-восточных провинций, они образовывали китайские диаспоры и постепенно получали контроль над торговлей в новом месте. Мы говорим о группах, которые Ван Гунву назвал «купцами без империи»[180], а Леонард Блюссе в недавней работе определил как подданных «теневой империи»[181]. Истина находится где-то посередине между этими двумя формулировками: в первом случае речь идет об общностях, предоставленных самим себе (что действительно было так), однако здесь не отражено их экономическое могущество; во втором случае содержится намек на косвенную вовлеченность в мировую торговую сеть, а также на связь нового места жительства с родными краями, тем не менее не учитывается неоднозначность социальной реальности. С одной стороны, китайские мигранты оказывались вне закона для своего государства, а с другой — свободная торговля могла навлечь гнев местных властей: ведь покинув Китай, китайские купцы попадали под контроль государств Юго-Восточной Азии.

В рассматриваемый в этой статье период в Китае произошла окончательная интеграция южных регионов, которые c тех пор управлялись по тем же принципам, что и другие провинции[182], а вместе с ними и прилегающих морских территорий. На короткое время Китай стал морской державой, под сенью которой процветали многочисленные диаспоры: китайские мусульмане, хокло[183] и др. Морская экспансия была обусловлена, прежде всего, беспрецедентным экономическим подъемом во времена правления Сун, который, в свою очередь, был следствием постоянной военной угрозы (на северных рубежах). Никогда прежде китайское государство не сталкивалось с противниками настолько могущественными, что вернуть утраченные территории не представлялось возможным, и не оказывалось настолько слабым, что было вынуждено ежегодно платить дань, в каком-то смысле покупая себе мир. Тем не менее Джон Чаффи вслед за Сиба Ёсинобу отмечает, что размер этих выплат был меньше доходов, которые приносила торговля с народами степи. Чаффи даже предполагает, что эти выплаты не имели негативных последствий для китайской экономики, а, напротив, косвенно стимулировали увеличение спроса на суньские товары в Ляо, а, возможно, также в Си Ся и Цзинь[184]. Таким образом, извечная гонка за прибылью, по всей видимости, порождала динамику, способствующую экономическому росту и техническому прогрессу, которые характеризовали Китай и смежные азиатские регионы в этот период.

Под влиянием ограничений, а также предшествующего экономического и культурного роста китайское производство (шелк, чай и т. д.) и потребление (специи, благовония и другие экзотические товары) стали движущей силой азиатской торговли и экономики. Угроза, исходившая от народов степи, стимулировала развитие морского и военного дела. Институты, связанные с управлением морской торговлей с другими странами, в том числе данническая система и морские ведомства, которые регулировали коммерческие операции, в конечном счете сформировали облик и характер торговой деятельности в Азиатском регионе в этот и последующие периоды. Создание даннической системы привело к установлению государственной монополии на торговую деятельность, что ограничивало как экономические контакты, так и товарооборот. Тем не менее сложившаяся ситуация лишь возбуждала воображение наиболее предприимчивых китайцев: частная торговля, изначально находившаяся под запретом, в XVI в. постепенно вытесняет государственный сектор.

Данническая торговля была устроена следующим образом: правительство устанавливало промежутки времени, которые должны были соблюдаться между экспедициями, и число посланников в зависимости от характера отношений императорского двора с теми или иными странами (разница могла быть очень значительной). Принимались постановления, регламентирующие объемы торговых операций по закупке товаров, подлежащих продаже при императорском дворе. Сохранился протокол XVI в.[185], предписывающий порядок действий для посольств из Рюкю: сразу по прибытии, еще до определения якорной стоянки, корабли переходили под контроль китайской армии. Затем чиновники в сопровождении переводчиков и ремесленников проверяли аккредитационные документы. По завершении осмотра товары запечатывались, а служащие сопровождали суда в Фучжоу, где посланников размещали во «дворце стран мирного зарубежья» — большом здании со множеством помещений, каждое из которых имело отдельную функцию: даннические залы и приемные, склады продовольственных товаров, жилые помещения, кухни и т. д. После тщательного досмотра и демонстрации подарков местные власти направляли отчет в центральные органы и начинали готовиться к перевозке иностранной делегации в столицу. По возвращении в порт, к которому было приписано судно, посланникам Рюкю разрешалось продавать привезенные товары избранным китайским купцам под присмотром чиновников из Управления морской торговли (шибо ши) и при посредничестве комиссионеров, контролировавших качество товаров и устанавливающих на них цены.

Отсутствие политической стабильности не давало возможности правителям империи Сун использовать данническую систему таким же образом, как это было во времена династии Мин, чья военная уязвимость на северных рубежах в итоге вынудила правителей обратиться в сторону моря и проявить снисходительность по отношению к южным соседям (например, во время становления государства Дайвьет на севере современного Вьетнама). Так как военная экономика открывала широкие возможности для торговли, политика «меркантилистской» открытости продолжилась в период правления династии Юань, однако эта тенденция была прервана в эпоху Мин. Тем не менее продвижение к морю так и не было полностью прекращено, так как побережья и прибрежные воды, где теоретически должны были постоянно передвигаться военно-морские суда, стали неотъемлемой частью оборонной системы империи. Помимо этого, китайцы заложили основы «теневой торговой империи», которая обрела ясные очертания в XV в. или даже в XVI в. и надолго стала двигателем азиатской торговли.

Избранная библиография

CHAFFEE, John W., et TWITCHETT, Denis, (éd.), The Cambridge History of China, Cambridge, Cambridge University Press, vol. 5, Part 2: Sung China, 960–1279 AD, 2015;

—, vol. 7, Part 1 and 2: The Ming Dynasty, 1368–1644, 1988 et 1998; —, vol. 3, Part 1: Sui and T’ang China, 589–906 AD, 2008.

FRANKE, Herbert, et TWITCHETT, Denis, (éd.), The Cambridge History of China, vol. 6: Alien Regimes and Border States, 907–1368, Cambridge, Cambridge University Press, 1994.

JAKOV SMITH, Paul, et TWITCHETT, Denis, (éd.), The Cambridge History of China, vol. 5, Part 1: The Sung Dynasty and its Precursors, 907–1279, Cambridge, Cambridge University Press, 2009.

JUNG-PANG, Lo, et ELLEMAN, Bruce A, (éd.), China as a Sea Power 1127–1368. A Preliminary Survey of the Maritime Expansion and Naval Exploits of the Chinese People During the Southern Song and Yuan Periods, Singapour, Hong Kong, Nus Press Singapore, Hong Kong University Press, 2012.

LAMOUROUX, Christian, «The Bureaucratization of the Military Organization in Song China, Tenth-Early Eleventh Centuries», in Serve the Power(s), Serve the State: America and Eurasia, Cambridge (UK), Cambridge Scholars Publishing, 2016, pp. 274–315.

—, «La légitimation des finances publiques dans la Chine des Xe—XIe siècles», in Légitimités, légitimations. La construction de l’autorité au Japon, Études japonaises — II, Anne Bouchy, Guillaume Carré, François Lachaud (éd.), volume thématique 16, Paris, EFEO, 2005.

—, «Rites, espaces et nances. La recomposition de la souveraineté dans la Chine du XXe siècle», Annales. Histoire, sciences sociales, 51–2, 1996, pp. 275–305.

—, «Organisation territoriale et monopole du thé dans la Chine des Song (960–1059)», Annales. Histoire, sciences sociales, 46–5, 1991, pp. 997–1007.

ЗАКРЫТЫЕ И ОГРАНИЧЕННЫЕ ИМПЕРИИ

7. Болгарская империя: историографический вымысел или историческая реальность?

(Вера Атанасова)

А была ли «империя»?

При переводе на германские и романские языки современные исследователи предпочитают заменять термин «царство» в отношении средневековой Болгарии словом «империя», а не «королевство»[186]. По большому счету эти понятия обозначают два разных типа государственности: в первом случае речь идет о протяженных территориях под управлением одного человека, населенных большим количеством различных народностей, а во втором — о государствах самого разного размера с монархическим типом правления, в которых наблюдается тенденция к объединению подданных под именем одного народа. Короли могут подчиняться императору — обратное невозможно. Болгарский царь был единственным властелином своего государства, а его власть по природе своей не предполагала чьего-либо контроля. Достаточно ли этого, чтобы передавать значение славянского термина «царство» словом «империя»? Можно ли сравнивать болгарского царя с византийским императором? Можем ли мы утверждать, что в Болгарии в Средние века существовала империя в полном смысле этого слова?

Византия признала за болгарскими правителями царский титул в 927 г., после чего балканское государство вплоть до своего падения под ударами турок-османов в 1396 г. официально называлось «царством»[187]. В конце VII в. протоболгары[188] под натиском хазар отошли со своих прежних территорий[189] к дельте Дуная, где часть из них вскоре и осела. Так началась история болгар, которую в силу разницы в политической организации и религиозной принадлежности принято делить на два периода. Первый длился с 681 по 864 г., когда болгары, которыми правили ханы[190], все еще были тесно привязаны к политеистическим традициям своих предков, а второй начался в IX в. с провозглашением христианства в качестве государственной религии. С того момента правитель Болгарии стал именоваться на славянский манер «князем», а несколько десятилетий спустя получил титул «царь». Несмотря на то что царский титул официально закрепился только в X в., политическое и военное могущество Болгарии было ощутимо еще в VIII–IX вв. На болгарских территориях проживали самые разные этнические группы, а статус хана был сопоставим с положением императора в Византии. Каковы были отношения между этими двумя правителями в политической системе того времени? Можно ли говорить о существовании Болгарской империи до времени христианизации и официального признания Византией царского титула за ее правителями? На эти вопросы мы попытаемся ответить, очертив основные вехи истории Болгарского царства, описав его логику, структуру и механизмы легитимации власти в той степени, в которой это позволяют сделать доступные нам источники: письменные, археологические и изобразительные.

Восхождение

В VII в. Византия подвергалась регулярным вторжениям арабов. Стремительное продвижение мусульманских войск ставило под угрозу безопасность Константинополя, захват которого был даже более желанной целью агрессоров, нежели падение всей христианской империи. В эти беспокойные годы северные территории Византии оставались незащищенными. В то же время далеко на востоке продвижение хазар привело к вынужденной миграции протоболгар, живших на «входе в Европу». Кубрат, правитель новообразованного государства, был дружен с императором Ираклием и даже получил от него титул патриция, что было высокой честью и говорило об уважении василевса. Три сына Кубрата со своими людьми направились на запад для того, чтобы избежать столкновения с хазарами. Аспарух остановился в землях к северу от дельты Дуная на территории современной Румынии. Воспользовавшись договором о дружественных отношениях между своим отцом и василевсом, он заручился византийским покровительством и согласием на то, чтобы обосноваться у границ империи. История приобрела новый оборот, когда убийство Ираклия дестабилизировало ситуацию в Византии. Хан сумел воспользоваться этим и вскоре реализовал свое желание создать независимое государство. Он двинулся на юг от Дуная по направлению к Фракии, покоряя все славянские племена, встречавшиеся на пути. Для того чтобы сдержать напор захватчиков, в 681 г. император Константин IV был вынужден подписать мирный договор, по которому за болгарами официально признавалась территория Добруджи. Договор обязал греков выплачивать ежегодную дань новому государству, что было абсолютно беспрецедентно и крайне унизительно для Византийской империи, о чем пишут хронисты того времени. С подписанием этого договора началась история средневековой Болгарии и Первого Болгарского царства[191].

Многие современники писали о поражении империи, до того дня считавшейся самым могущественным государством в регионе. Преемница великого Рима уступала свои позиции: язычникам-болгарам удалось не просто ухватить кусок греческой земли, но получить императорское признание для своего государства! Описанный поворот событий показал, что болгарские вожди были одновременно успешными военными стратегами и дальновидными политиками. Кроме того, им удалось инкорпорировать славянские племена в структуру своего государства, что говорит о способности управлять различными народами.

С этого момента между Болгарией и Византией установилась общая граница, а их отношения выстраивались по биполярной модели. Византия отказывалась признать окончательную потерю территорий, отошедших болгарам, что объясняет враждебный настрой и постоянные вторжения греков. Как ни парадоксально, порой враги становились союзниками: так, в 705 г. болгарский хан Тервель (700–721) помог императору Юстиниану II вернуть престол. В благодарность в ходе официальной церемонии в константинопольском дворце Тервель был провозглашен кесарем, а император Юстиниан II возложил на его голову венец, а на плечи — хламиду. Наречение хана высочайшим титулом сопровождалось традиционной церемониальной речью, произнесенной с балкона главного собора города. Среди прочих даров болгарский правитель получил ряд территорий к югу от Стара-Планины. После вторжения войск хана в 716 г. император Феодосий III подписал мирный договор, по которому признал новые территориальные приобретения и обязался платить ежегодную дань в виде окрашенных в пурпур шкур стоимостью 30 фунтов золота. Согласно традиции, в Византии дань преподносилась как щедрый дар василевса. В 718 г. во время очередной войны Византии с арабами Тервелю удалось снять осаду Константинополя. Поддержка болгар помогла грекам надолго приостановить вторжения арабов на внутренние территории империи. Оказанный отпор можно сравнить с событиями, произошедшими в 732 г. при Пуатье. Тервель, продолжавший одеваться в меха по болгарской моде, практически сравнялся с василевсом ослабевшей империи.

Вернемся к титулу, полученному Тервелем за оказанную помощь. В византийской иерархии кесари ближе всех остальных стояли к императорам. До реформы титулатуры Алексея I Комнина (1081–1118) кесарь был вторым человеком в государстве. Такой статус являлся прерогативой наследника престола, сына или брата правящего императора, он никогда не присваивался человеку, далекому от двора, тем более язычнику. Сохранилась свинцовая печать 705 г. со следующей надписью: «Богородице, храни кесаря Тервеля». На аверсе изображен хан во всем своем царственном величии — в военном шлеме, держащий в руках копье и щит с изображением всадника, устремляющегося к поверженному врагу. Таким образом, государь предстает в образе воителя и триумфатора. Помимо этого, печать представляет интерес как материальное свидетельство: будучи символом личной власти хана, она говорит о степени могущества болгарского правителя, не только одерживающего военные победы, но также управляющего территориями на перекрестке торговых путей между Востоком и Западом. Условия мира с Византией обязывали Тервеля обеспечивать бесперебойное функционирование и безопасность отрезков этих путей, проходящих через болгарские земли. С помощью печати с надписью, в которой упоминается его официальный титул «кесарь», и символами его военной мощи под покровительством Богородицы Тервель хотел наглядно продемонстрировать всему средневековому миру свое могущество.

Борьба за трон и постоянные столкновения с Византией дестабилизировали ситуацию в Болгарии. Затишье наступило ближе к концу века, в период правления хана Крума (802–814). Он начал консолидировать власть в своих руках: в ходе военных кампаний ему удалось покорить обширные территории, южная граница которых проходила неподалеку от Константинополя, и объединить под своей властью многочисленные племена, включая аваров и славян. Победы Крума во многом были следствием модернизации армии, проведенной после взятия Сердики в 809 г., которая благодаря своему центральному положению на пути в Македонию и Западную Европу («Военная дорога», лат. Via Militaris, или «Царский путь», греч. Vasiliki Odos) была ключевым пунктом для контроля над полуостровом. После этого один военачальник арабского происхождения, бежавший из Константинополя и укрывшийся при дворе хана, обучил болгар строить осадные машины, которые они до этого не использовали. Хан неоднократно пытался пойти на мир с Византией, но император отверг все его предложения. В 811 г. во время неожиданного набега болгарского войска Никифор I был пленен и обезглавлен. Смерть императора на поле брани была исключительным событием, что подчеркивали многие византийские и арабские хронисты. Византия даже обратилась за помощью к Карлу Великому, что еще раз говорит о ее уязвимости. В обмен на помощь в противостоянии триумфальному шествию болгар Карл получил признание своего императорского титула. Несмотря на отсутствие военного флота, Крум все же решил показать свою силу и приступил к осаде Константинополя. Однако в 814 г. победоносное движение болгарского войска было прервано безвременной кончиной хана у ворот имперской столицы.

Крум был первым болгарским правителем, создавшим письменное законодательство. Эти законы стали обязательными для всего населения, независимо от этнических различий. Хан хотел обеспечить внутреннюю стабильность и спокойную жизнь своим подданным, так как из-за постоянных военных конфликтов население страны обеднело, а число воров, нищих и бездомных выросло. Для выживания государства были необходимы перемены в социальной сфере. Так, князья (вожди славянских племен) лишились автономии, а их территории перераспределили между более крупными административными единицами, управление которыми поручалось одному человеку. Законы Крума являются свидетельством рождения централизованного монархического государства.

Омуртаг (814–831), сын и преемник Крума, также уделял много внимания упрочению внутренней стабильности. С этой целью в 816 г. он заключил 30-летний мирный договор с Византией. Одиннадцать пунктов этого документа затрагивали в числе прочего судьбу славянских племен, обмен пленными и установление точных границ. Во время подписания договора правители обоих государств обменялись ритуальными знаками уважения в соответствии с религиозными традициями своих обществ. Хроники донесли до нас каждую деталь этой встречи. Некоторые авторы были обеспокоены тем, что христианский император воспроизводил языческие жесты, но именно это свидетельствует о высоком положении болгарского правителя и значении его государства для дальнейшего сохранения империи. В дальнейшем на основании этого договора император Михаил II попросил помощи у Омуртага для подавления восстания Фомы Славянина. В связи с этими событиями одна из византийских хроник называет хана «василевсом» вместо более традиционных «архонта», «гегемона» и «государя» (κύριος). Таким образом, враг христианского мира и безжалостный гонитель православных помог спасти императорскую семью и сохранить Византию в один из самых сложных периодов ее истории. В определенном смысле болгарский правитель сравнялся с императором в своем могуществе.

По отношению к славянам Омуртаг продолжал политику своего отца. После того как вооруженные восстания были подавлены, славянские племена предприняли тщетную попытку обратиться за помощью к Людовику Благочестивому, императору франков, чья империя граничила с болгарскими землями. Болгария оказалась зажата между тремя великими державами своего времени: империей Каролингов, Хазарией и Византией. По примеру отца Омуртаг создал новый принцип административного устройства, поделив свои земли на комитаты. Направленная на централизацию политика приносила плоды: термин «славяне» встречается в источниках того времени все реже, ему на смену приходит слово «болгары». По текстам становится понятно, что идет формирование единого народа, объединенного фигурой авторитарного правителя. Таким образом, границы Болгарии были строго очерчены, а мир воцарился как вовне, так и внутри государства. А когда приходило время использовать военную силу, государь проявлял себя успешным военачальником.

Омуртаг занялся восстановлением и модернизацией сооружений, разрушенных во время войн с византийцами. Сильно пострадала болгарская столица Плиска. На месте старого дворца хана («аула») была воздвигнута городская цитадель, внутри которой разместились новая резиденция правителя и дома его ближайших придворных. Двенадцатиметровые стены окружили жилые кварталы, а также общественные и культовые сооружения. На колонне сохранилась памятная надпись о строительстве нового дворца: «Даже тот, кто живет счастливо, однажды умрет, а другой появится на свет. И пусть рожденный после нас, глядя на эту надпись, вспомнит о ее создателе. Имя его — архонт Омуртаг, канасубиги. Да благословит его Бог прожить сотню лет!». Высказывание сопоставимо с аналогичными посланиями римских императоров Траяна и Септимия Севера. Кроме того, на одной золотой медали хан изображен в одеждах византийских императоров: хламида скреплена фибулой на правом плече, небольшой венец покоится на голове, в правой руке он держит крест, а в левой — акакию[192]. Подпись, опоясывающая изображение, называет Омуртага «канасубиги», что следует переводить словосочетаниями «великий хан» или «хан милостью Божьей», и добавляет формулу «многих Болгар». Омуртаг действительно управлял огромными территориями на Балканском полуострове, населенными многочисленными этническими группами, которые постепенно сливались, образуя единый болгарский народ. Воплощением его могущества стали жесты, воспроизведенные Михаилом II во время подписания мирного договора в 816 г. Государство Омуртага еще не было христианским, но сложно отрицать его значение и могущество.

Вхождение в христианский мир

Период правления хана Бориса (852–889, 893) ознаменовали два важнейших события: в 864 г. христианство было провозглашено официальной религией, а в 893 г. старославянский стал официальным языком болгарского государства. Принятие монотеистической веры было дальновидным политическим решением. Очутившись между двумя великими христианскими империями, Византией на юге и государством Каролингов на севере, языческая Болгария оказалась в одиночестве. Постепенно единобожие достигло и двора правителя: среди приближенных хана было немало христиан, например родной сын Омуртага.

Выбор веры должен был сохранить существующий баланс сил. Несколько лет хан Борис размышлял над тем, какая религия будет наиболее благоприятна для автономного развития его государства. Он мечтал о независимой Болгарской церкви, которая служила бы его политическим интересам. В 864 г. Борис со своими ближайшими родственниками принял крещение. Он получил титул князя и взял имя крестного отца, византийского императора Михаила III. Тем не менее провозглашение христианства в качестве официальной религии не обошлось без кровопролития. Для того чтобы восстановить порядок, Борису-Михаилу пришлось жестоко убить 52 боляра с семьями. Важность этого события в том, что оно показало не только решительность новоявленного князя, но также соотношение сил в болгарском обществе.

Вопрос о Болгарской церкви активно обсуждался на Четвертом Константинопольском соборе в 870 г. Решено было подчинить ее столичному патриархату. В 879–880 гг. новый Собор уточнил, что болгарского архиепископа впредь должен выбирать не константинопольский патриарх, а местные иереи с согласия правителя. Поправки были приняты под давлением Папского Престола, желавшего ограничить византийское влияние на Болгарию. Болгарская церковь стала в определенном смысле автокефальной, что было большой редкостью на Востоке и говорило как о политической дальновидности болгарских правителей, так и о значимости их государства. Таким образом, под властью Болгарии оказалась большая часть Балкан, на которой проживали самые разные народы, связанные одним правителем и общей историей. Новые религиозные практики требовали скорейшего создания алфавита, отвечающего языковым потребностям.

Сначала службы проходили на греческом, однако славяне и болгары в быту говорили на другом языке, поэтому бóльшая часть верующих не имела возможности понять литургию. Создание понятного всем алфавита стало первостепенной задачей. Ее выполнение было возложено на двух братьев-миссионеров Кирилла (Константина) и Мефодия, которые вскоре создали первый алфавит, так называемую глаголицу. Некоторое количество литургических текстов было вскоре переписано с использованием новой азбуки. Вполне вероятно, что в 880 г. на пути в Константинополь Мефодий был принят при болгарском дворе и лично встретился с князем Борисом-Михаилом. Ученики братьев-миссионеров Климент, Наум, Савва, Ангеларий и Лаврентий способствовали быстрому распространению новой письменности по стране. Болгарский правитель осознавал важность глаголического письма, принимал миссионеров и покровительствовал их деятельности. Константин, епископ Плиски, внес некоторые изменения, после чего назвал новое письмо кириллическим в честь одного из его создателей. Появление болгарского алфавита и активное распространение христианской веры говорят о большом значении этого государства. Охватывающая огромные территории и многочисленные народы, стоящая на перепутье торговых путей, Болгария наконец заполучила собственную письменность, что несомненно способствовало внутреннему единению.

В 889 г. состарившийся Борис решил удалиться в монастырь, а правление передать старшему сыну — Владимиру. Тот не одобрял внешнюю политику отца и не был сторонником его решений в отношении новой религии, поэтому попытался восстановить прежние культы. Тогда Борис забрал у него власть и возвел на престол младшего сына — Симеона, которому была уготована судьба священнослужителя. На всеобщем Соборе в 893 г. Симеон дал клятвенное обещание не восстанавливать многобожие. Также Собор постановил перенести столицу из Плиски, где язычество не теряло своей роли, в Преслав. Наконец, славянский был провозглашен официальным языком как для богослужения, так и для повседневного использования. После принятия этих решений Симеон начал свое правление, продлившееся с 893 по 927 г.

В юности Симеон был отправлен в Константинополь, где обучался в Магнаврской школе. Византийцы прониклись к нему таким уважением, что считали наполовину греком. Многолетнее пребывание Симеона в столице империи говорит о тесных связях между болгарским и византийским дворами. За эти годы Симеон познакомился с византийскими традициями и привычками. Невзирая на добрые отношения, болгарский правитель руководил несколькими победоносными походами против греков, в результате которых вдвое расширил границы своего государства, обогнавшего по размеру византийские владения на континенте! Тогда Симеон решил, что титул «князь» больше не соответствует его реальному могуществу. В 913 г. он осадил Константинополь, требуя от императора официального признания за ним царского титула, славянского эквивалента греческому слову «василевс». Симеон также хотел, чтобы к его титулу добавилось окончание «всех ромеев» по византийскому образцу! Однако патриарх Николай, бывший регентом в то время, лишь облачил его в эпириптарий[193], что было высокой честью и в некотором смысле благословением, но вовсе не эквивалентом императорского венца. Тогда Симеон сам объявил себя царем. Лишь его сыну Петру удалось получить от Византии официальное признание императорского титула. Болгария сравнялась с Восточной Римской империей в момент, когда на Западе империя вовсе перестала существовать!

Образование, которое получил Симеон, помогало ему вести внешнюю политику. Для того чтобы создать коалицию против Византии, он рассылал посланников всюду, вплоть до Северной Африки. Он вошел в контакт с Западно-Франкским королевством и Германией, тем самым поддерживая торговлю и укрепляя свой образ в глазах европейских государей. Несмотря на многочисленные успехи на полях сражений и приобретение Симеоном императорского титула, его правление имело оборотную сторону. Войны ослабили экономику, а некоторые завоеванные территории на деле не подчинились болгарскому царю и его преемникам. Культурная политика Симеона, напротив, принесла много плодов. Показательно упоминание Симеона в «Шестодневе» Иоанна, экзарха Болгарского. Сочинения на тему Сотворения мира были распространенным жанром византийской литературы. В них смешивались идеи из религиозных и философских трактатов, а читателю предлагался образ гармоничного мира, устроенного согласно принципам Божественной иерархии и властвования. Подразумевалась не только власть правителей, но также власть человека над природой, мужчины — над женщиной, родителей — над детьми и т. д. Иоанн внес свои особенности, превознося Симеона и восхваляя его набожность и справедливое правление. «Шестоднев» должен был послужить распространению христианской религии среди людей, сохраняющих верность своим древним верованиям, упрочить положение новой веры, но также связать ее тесными узами с властью царя.

Свинцовые печати Симеона изображают правителя по образу василевса: на аверсе он держит в одной руке державу, увенчанную крестом, а в другой — скипетр. Сопутствующая легенда гласит: «Симеону, василевсу, долгие лета!» Надпись на реверсе указывает императорский титул и подчеркивает прямую связь с Богом: «Симеон во имя Христа, василевс ромеев». Нет более яркого примера чаяний болгарского суверена. Мечта Симеона отражала его реальное положение в средневековом мире. Он был правителем одного из самых больших государств в Европе, объединяющего многие народы и территории, имеющего дипломатические отношения с заморскими странами и включенного в важные торговые сети. Правление Симеона вошло в историю как период наибольшего расцвета средневековой Болгарии как в политическом, так и в культурном отношении.

Петр (927–969), сын Симеона, иначе смотрел на взаимоотношения Болгарии с Византией. В 927 г. подписан Вечный мир[194], а иностранному правителю впервые была обещана рука византийской принцессы. Болгарского царя обязали обвенчаться с Марией — дочерью Христофора, старшего сына, соправителя и потенциального преемника Романа I Лакапина. Соглашение было подписано во Влахернском дворце, а церемонией бракосочетания в храме Пресвятой Богородицы «Живоносный Источник» (Балыклы)[195] руководил патриарх Стефан II. Во время богослужения Мария приняла второе имя Ирина, что на греческом означает «мир». Архиепископ Болгарский получил патриарший сан. Впервые к числу пяти существовавших патриархатов (Рим, Константинополь, Александрия, Антиохия и Иерусалим) добавился новый. Болгарская церковь обрела независимость, а болгарские клирики получили право пополнять ряды по собственному усмотрению, проводить богослужение на своем языке и канонизировать святых. Подчинялись они одному лишь царю.

Император официально признал Петра василевсом. Обращения в письмах из византийской канцелярии красноречиво свидетельствуют о положении болгарского царя: «Нашему возлюбленному духовному сыну, правителю, поставленному Господом над христианским народом болгар». Признавая за болгарским правителем новый титул, император придавал законный характер его власти. Словосочетание «духовный сын» ставило его на вершину византийской иерархии в непосредственной близости от василевса, в один ряд с членами императорской фамилии. На аверсе свинцовой печати Петра изображен благословляющий Христос с Евангелием в руках, окруженный крестчатым нимбом, на реверсе — болгарский царь со своей супругой Ириной, держащие патриарший крест. Сопутствующие подписи сообщают о новом статусе болгарского правителя — титуле василевса. Печать отражает прямое византийское влияние и свидетельствует об установившейся связи между религией и властью.

Устройство Первого Болгарского царства

После того как Болгария была завоевана Василием II, ее государственное устройство изменилось по византийскому образцу. До этого момента в государственном правлении Болгарского царства сочетались традиции протоболгар, пришедших вместе с ханом Кубратом, и славян, живших на этих землях до 681 г. Род был главнейшей единицей общественного устройства. Государь являлся членом правящего рода, как и его преемники. До времен христианизации болгарский правитель был единственным главой своего государства, одновременно политическим и религиозным лидером. Важную роль с языческих времен играло народное собрание, состоящее из представителей каждого племени. Члены собрания принимали важные государственные решения, в том числе они имели право провозглашать и при необходимости ниспровергать хана.

С установлением новой религии возобладала доктрина, существовавшая еще в степной империи, согласно которой правитель получал верховную власть напрямую от Господа, вследствие чего имел привилегированный статус. Роль народного собрания сократилась, а правителю пришлось передать религиозную власть Церкви. Несмотря на это, патриарха назначал именно болгарский суверен, приравнивающий свое положение к статусу византийских императоров. Разумеется, всегда подчеркивалось превосходство Византии. Например, в договоре, заключенным Петром с Византией, в титуле болгарского царя не фигурировала формула «милостью Божьей поставленный», украшавшая официальную титулатуру василевса. Византийцы в очередной раз деликатно обозначили свое главенство: греки считали себя избранным народом, хранителями христианской империи на земле.

Царь должен был заботиться о своем народе и обеспечивать его благополучие, а также служить примером и гарантом Божественного покровительства. Плохой урожай, голод или военное поражение могли поколебать веру в прочность связи правителя с Богом и привести к государственному перевороту. Для того чтобы укрепить эту связь, правители нередко прибегали к образам святых, игравших роль посредников между Богом и народом.

Болгария после 1000 года

За смертью Петра последовала череда внутренних конфликтов и иностранных вторжений. В период 970–1018 гг. главной целью его преемников было сохранить независимость Болгарии от посягательств греков и русов. В 1014 г. войска Василия II разгромили армию царя Самуила (991–1014). В 1018 г. болгарское государство покорилось неприятелю и практически на два столетия перешло под власть византийцев. О независимости остались лишь воспоминания.

В 1041 и 1072 гг. болгары поднимали восстания против византийской власти. Предводители мятежников Делян и Константин Бодин принимали имя покойного царя Петра, желая заручиться покровительством ранее канонизированного монарха. В 1185 г. Феодор, старший брат боляр, стоящих во главе восстания, положившего конец византийскому владычеству, во время коронации также принял это имя. Оно сохранило в себе память о могущественном и набожном царе, сумевшем установить мир и сохранить независимость государства. Подобная преемственность придавала законные основания власти мятежников. Кроме того, повстанцев с покойным царем связывало кровное родство. Они вписали себя в длинную череду царей, управлявших болгарскими землями.

К концу XII в. из-за династического кризиса, отягощенного вторжениями морских республик (Венеции и Генуи), Византийская империя постепенно ослабевала, вследствие чего восстание братьев Ивана Асеня и Феодора-Петра увенчалось успехом. Историки считают дату начала их восстания (1185) точкой отсчета истории Второго Болгарского царства. Военные походы сыграли на руку болгарам. В 1189 г. Иван Асень и Петр обратились за помощью к германскому императору Фридриху I, пересекавшему их земли на пути в Константинополь. Они попросили у него греческую корону в обмен на 40-тысячную армию, которая могла бы помочь императору в борьбе с Византией. Однако Фридрих Барбаросса проигнорировал их предложение. Лишь младшему брату Петра и Асеня Калояну удастся позже получить долгожданное признание.

Иван Асень и Петр искали иные способы утвердить свою легитимность. Чудотворная икона святого Димитрия, покровителя города Фесалонники, захваченного нормандцами в 1185 г., была перевезена в Тырново, где началось восстание. Святой воитель пришел на помощь мятежным болгарам… Братья утверждали, что сам Господь ниспослал свободу болгарскому народу. В 1194 г. мощи Иоанна Рыльского, монаха-аскета IX в. и основателя монастыря, носящего его имя[196], были перенесены из Средца в новую столицу. Все возможные духовные ресурсы были привлечены в деле борьбы за независимость.

Младший брат Ивана Асеня и Петра Калоян (1197–1207) был искусным дипломатом. Глядя на победоносное движение крестоносцев на Константинополь, Калоян подписал в 1202 г. мирный договор с Византией, по которому византийский василевс признавал болгарские территориальные владения, но не императорский характер царской власти. Калояну пришлось искать признание своего титула в других местах. В 1199 г. он начал переговоры с Папским Престолом, а в 1204 г. подписал унию с Римской церковью. Никаких перемен в болгарском обществе не произошло, поступок Калояна имел исключительно политическое значение. Сложившаяся ситуация требовала решения такого рода, поскольку византийский император отказался признавать за болгарским государем царский титул, а также возвращать Болгарской церкви независимость и статус патриархата. В то же время продвижение латинян начинало настораживать и Калояну нужно было выбрать правильную сторону. В 1204 г. папские легаты возложили на его голову королевский венец и вручили скипетр. С того момента Болгарская церковь должна была управляться примасом, напрямую подчиненным римскому понтифику. Вскоре Калоян получил право чеканить собственную монету. На его печати изображена Богородица, а сопутствующая легенда гласит: «Калоян, царь болгар». В переписке с Римом он величал себя императором (imperator), в то время как папа называл его царем (rex).

Иван Асень II (1218–1241), как и Калоян, был искусным дипломатом. Для того чтобы упрочить свою власть, он проводил эффективную матримониальную политику. С целью вернуть часть прежних болгарских территорий, включая Белград и Браничево в Сербии, он женился на дочери венгерского короля. Собственную дочь царь выдал замуж за Мануила Комнина, брата Феодора, правителя Эпира и основного претендента на Византийский престол. Он также не забывал смотреть в сторону Латинской империи. Когда в 1228 г. скончался Робер де Куртене, его 11-летний сын Балдуин II не мог в полной мере осуществлять свою власть. Латинские бароны рассматривали нескольких представителей рода Асеней как возможного регента. Шли переговоры о браке между одной из дочерей Ивана II и Балдуином II. Болгарский царь был в то время самым могущественным правителем на Балканах. Пользуясь разобщенностью наследников Византийской империи, он сумел создать самое крупное государство в регионе и обеспечить мир на его границах. Бароны надеялись, что дипломатические качества болгарского царя помогут восстановить стабильность в государстве. Однако влияние Ивана II Асеня на ход дел в Константинополе и его растущее могущество наводили страх на латинян, догадывавшихся о скрытых намерениях царя. Быть может, Иван II действительно собирался стать новым императором Вечного города. В 1229 г. по секретному договору регентские полномочия перешли к королю Иерусалимскому Иоанну де Бриенну.

Правителю Эпира Феодору Комнину также пришлось признать могущество болгарского правителя. В 1230 г. он нарушил мирный договор и вторгся в Болгарию, но в скором времени потерпел сокрушительное поражение под городом Клокотница. Феодор вместе со всей семьей был пленен и доставлен в Тырново. Эпирский деспотат стал вассалом болгарского государства, а его правителем Иван II Асень сделал своего зятя Мануила. Средневековая Болгария достигла наибольшего размера: ее границы доходили до Адриатического, Черного и Эгейского морей. Для того чтобы увековечить победу, царь воздвиг колонну в церкви Сорока мучеников в Тырново. В одном источнике XIV в. Иван Асень назван «правителем болгаров, греков, франков, сербов и жителей Арберии [албанцев]».

Папа римский одобрил провозглашение Иоанна де Бриенна императором Константинополя в 1231 г., что побудило Ивана II разорвать союз с Латинской церковью. Сразу за этим он провозгласил независимость Болгарской церкви и вернул ей статус патриархии. Чтобы укрепить отношения с сербами, он выдал другую свою дочь замуж за их нового государя Владислава. Наконец, он обручил свою последнюю дочь с наследником престола Никейской империи Феодором II Ласкарисом. Поскольку Феодор был единственным претендентом на Византийский престол, первейшей целью Ивана II было получить гарантии независимости для Болгарской церкви. На Всеправославном соборе в Лампсаке (современный город Лапсеки в Турции) в 1235 г. с согласия трех восточных патриархов было принято решение об учреждении Тырновской патриархии. Иван II вновь получил царский титул. Тем временем столица Болгарской империи все больше и больше воплощала в себе образ царского града — важнейшего экономического, политического и религиозного центра.

В Болгарии, как и в Византии, власть опиралась на союз императора и патриарха со столицей. Тем не менее Тырново, в отличие от Константинополя, вряд ли могло претендовать на то, чтобы стать новым Римом… Но болгарская столица желала походить на Вечный город, стремилась стать Царьградом, городом императоров, образцовым городом. В Тырново концентрировалась светская власть императора и церковная — нового патриарха. Город пользовался Божественным покровительством: в нем хранились реликвии Страстей Господних и мощи христианских святых. Болгарская столица могла по праву считаться оплотом христианства.

После падения Византийской империи в 1204 г. в Тырново распространилась идея, которой суждено было окончательно оформиться в XIV в. под влиянием новых культурных тенденций и идей исихазма[197]. В некоторых источниках[198] болгарская столица предстает в качестве «нового Царьграда» и наследницы Константинополя. Идея о подобном трансфере неудивительна, учитывая тесные связи между двумя государствами. Политика Ивана II привела к тому, что в XIII в. город стал важным политическим, экономическим и культурным центром. В Тырново появились величественные дворцы, которые любили сравнивать со зданиями в Константинополе. Как и в византийской столице, городские районы были застроены соборами и домовыми церквями. Для того чтобы продемонстрировать благорасположение Господа, в некоторых храмах хранились мощи святых защитников, перенесенные туда правителями из новой династии. Памятная колонна Омуртага была установлена рядом со столпом, увековечившим битву при Клокотнице, в церкви Сорока мучеников. Таким образом царь хотел показать преемственность по отношению к великим болгарским государям прошлого. Он хотел подчеркнуть древность государства, чье прошлое было не менее славным, чем настоящее.

Значительный экономический рост хорошо заметен на примере монетного производства при Иване II. Впервые в болгарской истории чеканилась золотая монета. На аверсе изображался правитель, коронуемый святым Димитрием, а на реверсе — Христос Пантократор. Подобная репрезентация еще раз напоминает о связи между властью монарха и христианской религией. Болгарское присутствие на международном рынке становилось заметнее, а новая монета стала визитной карточкой царя и его государства.

Закат

После смерти Ивана II Асеня в 1241 г. Болгария постепенно начала ослабевать. Борьба за престол дестабилизировала власть, а некоторые региональные правители провозгласили независимость. Начался необратимый процесс раздробления государства на части, который не останавливался до самого последнего дня существования средневековой Болгарии. Возрождение Византийской империи в 1261 г. не стабилизировало ситуацию. Конфликты с византийцами, сербами и татарами не прекращались до 1300 г., когда в результате собрания боляр к власти пришла новая династия.

В XIV в. процесс раздробления захватил все страны Востока, что способствовало их постепенному переходу под османское господство. Мечте царей Болгарии о спокойном и стабильном будущем не суждено было сбыться. Правление Ивана Александра (1331–1371) и последние годы существования Болгарии характеризовались внешними и внутренними конфликтами, а также усилением сепаратизма. Иван Александр все еще называл себя императором, когда подписывал торговые договоры, но, по свидетельствам того времени, на тот момент существовали «три Болгарии»: Тырновское царство, Видинское царство и Добруджанский деспотат. Последним болгарским царям не удавалось установить реальную власть над подчиненными народами и объединиться для совместной борьбы с захватчиками. В то же время мусульманская армия продолжала продвигаться и постепенно поглощала болгарские территории: в 1393 г. пала столица Тырново, а в 1396 г. турки-османы захватили последнюю болгарскую крепость Видин. Болгарская империя перестала существовать.

Болгарская империя

Начиная с VII в. и на протяжении всей истории болгарского государства в Средние века его правители должны были доказывать свое право на власть и занимаемые территории. Они обращались ко всевозможным интеллектуальным и художественным конструкциям и никогда не забывали о важности признания их титула сильными мира сего: папой римским, патриархом Константинополя и императором Византии.

Политические и военные способности болгарских государей не уступали их амбициям: им удалось подчинить обширные территории и примирить проживающие на них народы. Приняв православие, они вошли в семью христианских народов и приблизились к своей заветной мечте. Создание алфавита, удовлетворявшего нужды властей, Церкви и обычных людей, было решающим в процессе политического объединения. Болгария восприняла византийские традиции, что сыграло важнейшую роль в дальнейшем развитии политических и религиозных понятий в рамках государственной идеологии.

Несмотря на внутренние конфликты, которые нередко вводили страну в неустойчивое состояние, удалось создать централизованное государство, населенное различными народами, объединившимися под названием «болгары», установить прочные отношения с соседями, создать сеть торговых отношений и регулярно чеканить собственную монету, создавшую образ новой власти.

Таким образом, оба Болгарских царства были важными игроками на общеевропейской политической арене. Все свидетельства сходятся в том, что болгарское государство по праву могло называться империей. Это подтверждают и иностранные хронисты. Несмотря на территориальные притязания византийских императоров, болгарский государь был неоспоримым хозяином своих территорий. Термин «королевство» не может адекватно описать политический режим и положение Болгарии. В то же время термин «империя» нужно применять с определенной осторожностью, хотя в случае средневековой Болгарии его использование при переводе славянского слова «царство» кажется вполне оправданным. Вопрос об уместности этого термина в отношении Болгарии до принятия христианства остается открытым. Необходимы дальнейшие исследования, которые позволят лучше понять характер власти болгарских правителей, ее логику и внешние проявления.

Избранная библиография

ANDREEV, J., Les Khans et les tsars bulgares, VIIe—XIVe siècle. Guide historique et chronologique, Sofia, 1992.

Андреев, Й., Българските ханове и царе VII–XIV век. Историко-хронологичен справочник, София, 1992.

BAKALOV, G. (dir.), Histoire des Bulgares, vol. 1, De l’Antiquité à la fin du XVIe siècle, Sofia, 2003.

Бакалов, Г. (съст.), История на Българите, т. 1. От древността до края на XVI век, София, 2003.

—, Sources sélectionnées de l’histoire bulgare, vol. 2, Les États bulgares et les Bulgares au Moyen Âge, Sofia, 2004.

Бакалов, Г. (ред.), Подбрани извори за българската история, т. 2. Българските държави и българите през Средновековието, София, 2004.

BILIARSKY, Iv., Protectors of the Empire: Saint Tsar Peter and Saint Paraskeva-Petka, Sofia, 2004.

Билярски, Ив., Покровители на Царството. Св. цар Петър и Св. Параскева-Петка, София, 2004.

BOZHILOV, Iv., et GYUZELEV, V., Histoire de la Bulgarie médiévale, VIIe—XIVe siècle, vol. 1, Sofia, 1999.

Божилов, Ив., В. Гюзелев, История на средновековна България VII–XIV век, т. 1, София, 1999.

DUVERGER, Maurice (dir.), Le Concept d’Empire, Paris, PUF, 1980.

STEPANOV, Ts., Pouvoir et autorité en Bulgarie du haut Moyen Âge (VIIe — milieu du IXe siècle), Sofia, 1999.

Степанов, Цв., Власт и авторитет в ранносредновековна България (VII — ср. IX в.), София, 1999.

—, Au monde des Bulgares du Moyen Âge: entre réel et imaginaire, Sofia, 2003.

Степанов, Цв., В света на средновековните българи: междуреалнотои въображаемото, София, 2003.

—, The Bulgars and the Steppe Empire in the Early Middle Ages: The Problem of the Others, Leyde, Brill, 2010.

Степанов, Цв., Българите и Степната империя през Ранното Средновековие: Проблемът за другите, София, 2005.

8. Взлет и падение Сербской империи

(Андрей Файгель)

Сербия достигла максимальных размеров и стала самым могущественным государством на Балканах при Стефане Душане (1308–1355). В 1345 г. Душан Сильный получил корону «императора сербов и греков», что было следствием его грандиозных походов в византийские земли. Стефан был первым, кто носил подобный титул, но действительно ли он надеялся однажды взойти на престол римских императоров в Константинополе? Невозможно ответить на этот вопрос с уверенностью, потому что безвременная кончина новоявленного императора положила конец его амбициям и привела к падению Сербский империи, столь же стремительному, как и ее восхождение. Веком позже турки-османы, к тому времени овладевшие Константинополем, завоевали последние обломки Византии, в том числе то, что осталось от Сербской, Болгарской и Латинской империй[199].

Мировой порядок под угрозой

Сегодня сложно поверить, что в течение нескольких столетий Европа знала лишь одну Церковь и одну империю. Ее столица находилась на восточной оконечности континента в Константинополе, «втором Риме», чье влияние простиралось на все страны Европы и Азии. За время своей тысячелетней истории византийцы сохраняли верность двум идеям — мировой империи и Вселенской церкви, — на которых основывалась основополагающая для их общества концепция порядка (taxis). Два универсализма воплощались, соответственно, в фигурах императора и патриарха, власть которых происходила от Бога и выражалась в «симфонии». Чтобы увязать представления об идеальном порядке с превратностями геополитической реальности, византийцы создали иерархическую систему миропорядка, в которой нашлось место каждому государству, а плюрализм был признан в качестве неотъемлемой части мироустройства. На вершине находился василевс (basileus). Даже если реальное соотношение сил противоречило установленной модели, его власть априори оставалась неоспоримой, так что даже заклятые враги и покорители империи (болгары, арабы, тюрки) признавали себя его подданными и соглашались получать дань под видом щедрых «даров».

Первая трещина в существующем миропорядке появилась, когда в 800 г. Карл Великий провозгласил себя «императором римлян». Вселенский характер Римской империи был поставлен под удар. С тех пор разлом, прошедший по древним границам между Востоком и Западом, только углублялся. Вскоре наступил черед и Церкви. Первый серьезный разрыв произошел во время схизмы (греч.: «раскол») 863–867 гг. В 863 г. папа Николай I низложил патриарха Фотия. Четыре года спустя константинопольский владыка изобличил заблуждения латинян в отношении обрядов и вероучения, после чего отлучил от церкви и низложил Николая I. В 869 г. новый папа Адриан II предал Фотия анафеме как «лжеца и извратителя веры». Византия отказалась подчиняться. Василевс выступал против папского универсализма, что вызвало дотоле невиданный кризис. За периодом показного примирения в 1054 г. последовал новый раскол. Великая схизма окончательно разделила Церкви Востока и Запада: папский легат Гумберт из Муайен-Мутье от имени понтифика отлучил патриарха Михаила Кирулария от церкви, попутно изобличив греков в ересях, в которых их несправедливо попрекали: арианстве, донатизме, манихействе и т. д. Пощадив римского папу, патриарх отлучил от церкви его легата. С того момента два престола пошли разными путями, хотя прихожане продолжали исповедовать веру в одну Церковь (Сredo in unam Еcclesiam).

Враждебность между Востоком и Западом достигла наивысшей точки в 1204 г., когда венецианцы поменяли конечную цель Четвертого крестового похода. Крестоносцы передумали освобождать Иерусалим от неверных и, вопреки всем ожиданиям, с молчаливого согласия папы разорили первый город христианского мира — Константинополь. Первоначальной причиной перемены маршрута был призыв претендента на Византийский престол Алексея Ангела вмешаться в династический конфликт. В результате вторжения город был самым жестоким образом разграблен. Крестоносцы не щадили даже христианских церквей. Константинополь находился под властью латинян вплоть до восстановления империи в 1261 г. Потрясения, вызванные взятием византийской столицы, с трудом поддаются осмыслению. Последовавшие за этим два бурных столетия лишь продлили агонию Византии. Когда «неверные» турки в 1453 г. захватили Константинополь, Запад остался равнодушным, что в последний раз проиллюстрировало непреодолимую пропасть, разделившую Европу. Даже само название «Византия» хранит память об этом непонимании. Позднейший экзоним никогда не использовался «византийцами», называвшими свое государство «Римской империей» (Imperium Romanum, Βασιλεία Ῥωμαίων), а себя «римлянами» (Romani, Ῥωμαίοι).

Династия Неманичей между Востоком и Западом

Стефан Душан принадлежал к роду Неманичей, стоящему у истоков сербской средневековой государственности. Правление этой семьи, продолжавшееся более двух столетий, пришлось на время тяжелейших испытаний для Византии и не может быть понято вне этого контекста. Династия возникла накануне захвата Константинополя крестоносцами (1204) и исчезла незадолго до его окончательного падения (1453). Царствование Душана, в свою очередь, совпадает с периодом опустошительной гражданской войны в Византии (1341–1347). Кроме того, земли Неманичей располагались на территориях, некогда разграничивавших западную и восточную части Римской империи, причем границы эти периодически пересматривались, например в борьбе за церковную юрисдикцию на эти земли между Римом и Константинополем. В таких условиях закладывались основы политических представлений Неманичей.

Утверждение суверенитета своего государства было основным направлением политической деятельности Неманичей, завещанным основателем рода Стефаном Неманей (1113–1199), подарившим ему свое имя. В хартии 1198 г., посвященной основанию монастыря Хиландар на горе Афон, он подчеркивал значимость византийского иерархического порядка: «Бог поставил греков в императоры, а венгров — в короли». А затем указывал на независимость своего государства: «Своей бесконечной благодатью и человеколюбием он поставил наших прадедов и дедов на правление в сербских землях […], а меня сделал великим жупаном [почетный титул князей и владетельных особ]». Таким образом, Неманя утверждал, что власть, доставшаяся ему по наследству, происходит от Бога.

По-видимому, Неманичи первыми утвердили двуглавого орла в качестве государственного символа, после того как василевс Исаак I Комнин (1007–1061) сделал его своей личной эмблемой. Подобный символический выбор соответствует положению Сербии между Востоком и Западом, из которого она пыталась извлекать выгоду, прибегая к самым разнообразным и весьма неоднозначным способам.

Выбирая между гибнущей Византией и хищнически настроенным Западом, Неманичи встали на сторону вероятных победителей. Территориальное расширение на юго-восток, в наибольшей степени реализованное при Стефане Душане, было направлено главным образом «против Византии». Нет сомнения в том, что освобождение византийского вассала могло совершиться только в противоборстве со своим сюзереном. Помимо этого, территории к юго-востоку были наиболее желанными и наименее защищенными. Следует отметить, что земли, населенные сербами, на которые, по идее, могли претендовать короли из рода Неманичей, находились также к северу и западу от существующих границ, но к ним сербские правители относились с бóльшим пиететом. На западе сербы предпочитали искать союзников, особенно близкие отношения связывали их с Венецией. Однажды Душан даже просил гражданства Светлейшей республики, рассчитывая найти в ней убежище в период невзгод. Стефан I Неманич[200] развелся со своей первой женой Евдокией, племянницей и дочерью византийских императоров, чтобы в скором времени повторно жениться на Анне, внучке дожа Энрико Дандоло, руководившего крестоносцами при взятии Константинополя. В 1217 г., в год своей женитьбы, Стефан, приняв корону от папы Иннокентия III, стал первым венценосным правителем в семействе Неманичей. Он сохранял корону вплоть до своей смерти в 1226 г.

В области духовной сербы сделали противоположный выбор. Спустя два года после свадьбы Стефана Неманича его брат Савва, «князь-монах», был рукоположен константинопольским патриархом, скрывающимся в Никее, в сан первого сербского архиепископа. Новое архиепископство получило автокефалию, то есть стало свободным в решениях и независимым в церковной юрисдикции. Получив корону из Рима и митру из Константинополя, сыновья Немани обеспечили свое молодое государство атрибутами королевской и духовной власти, сохранив при этом его независимость.

В эти годы их отец был канонизирован. Удалившись в основанные им монастыри — в Студеницу, а затем в Хиландар, — Неманя символически возвратил свою власть Господу, тем самым подтвердив ее Божественное происхождение. Таким образом, основоположник сербского государства завершил воздвигнутое им сооружение, позволившее его потомкам неоспоримо править на протяжении более чем двух столетий. Ореол святости придал власти Неманичей харизматический характер, не позволявший ее оспаривать. Савва, Стефан и многие другие члены их дома, за исключением Стефана Душана, также были канонизированы.

Несмотря на это, в первое время лояльность Неманичей Восточной церкви не была безусловной. Сам Неманя принимал крещение дважды: в католичестве и в православии. Бегство его младшего сына Растко на гору Афон, где он получил монашеское имя Савва и куда за ним последовал Неманя, стало переломным моментом. Был ли это политический ход? Возможно. Тем не менее такое действие говорит о переходе от власти, основанной на силе, к власти, основанной на авторитете правителя, что кардинально изменило баланс сил. Византия теряла свое политическое могущество, но сохраняла за собой духовный авторитет. Победы латинян, в том числе разграбление Константинополя в 1204 г., лишь укрепляли его. Был ли это политический план, призвание свыше или совокупность этих факторов, дерзкий прагматизм Неманичей в любом случае был уравновешен возрастающей приверженностью православной религии, которая воспринималась как «истинная вера». Парадоксально на первый взгляд то, что Сербия под управлением Неманичей вела войну с Византией, но одновременно с этим принадлежала к тому, что некоторые историки называют «Византийским содружеством»: кругом народов, перенявших религию, культуру и видение мира у Восточной Римской империи. Душан, несмотря на то что постоянно заключал союзы со странами Запада, безоговорочно осудил «латинскую ересь» в своем сборнике законов 1349 г.

Вельбуждская битва (июль 1330 г.) — решающее сражение

Стефан Душан принадлежал к шестому поколению рода Стефана Немани. Он родился около 1308 г. в браке Стефана Уроша III Дечанского и болгарской княжны Феодоры. В детстве Душан провел вместе со своими ссыльными родителями семь лет в Константинополе. Пребывание в Царьграде оставило неизгладимый след в его памяти. Стефан Дечанский был сослан и ослеплен по приказу своего отца Стефана Уроша II Милутина за участие в мятеже. После того как отец с сыном в 1320 г. примирились, юный Душан поселился при дворе Милутина, где оставался до самой смерти короля в следующем году. Из развернувшейся борьбы за престолонаследие победителем вышел чудесным образом прозревший, а в действительности не до конца ослепленный Стефан Дечанский. В 1322 г. он взошел на престол, а Душан был провозглашен соправителем и «молодым королем». Согласно традиции рода Неманичей, наследник престола получил в ленное владение родное Зетское княжество.

На момент первой коронации Душану было всего 14 лет. К 20 годам он уже имел опыт в государственных делах и успел отличиться своими воинскими способностями. Современники описывали его как высокого, здорового, сильного и красивого мужчину. Около 1350 г. французский рыцарь и писатель Филипп де Мезьер под впечатлением от встречи оставил следующие слова: «Среди всех людей своего времени не было никого, кто был бы выше короля ростом и более грозен лицом».

Поворотный момент в судьбе Душана и его королевства наступил после Вельбуждской битвы, состоявшейся в июле 1330 г. Молодой король показал себя хорошим воином и талантливым полководцем, а Сербия стала сильнейшей державой в Юго-Восточной Европе, оставив позади Болгарию и Византию.

Сражению предшествовала опустошительная гражданская война 1321–1328 гг., ослабившая Византийскую империю. Друг с другом столкнулись два претендента на престол: Андроник II Палеолог и его внук Андроник III. На последнем этапе противостояния сербы и болгары вступили в войну, поддержав противоборствующие стороны. Стефан Дечанский встал на сторону близкого к поражению Андроника II. Чтобы покарать его, новый василевс Андроник III и болгарский император Михаил Шишман образовали коалицию против Сербии.

В отличие от Андроника, Михаил собрал большую армию. Битва, развернувшаяся неподалеку от современного Кюстендила, привела к сокрушительному поражению болгарского войска, потерявшего в ней своего императора. Решающей атакой тяжелой кавалерии командовал Душан. Получив известия о победе сербов, Андроник отказался от дальнейших военных действий.

Некогда Михаил намеревался стать государем в Сербии, теперь такая возможность в Болгарии представилась Стефану Дечанскому. Однако он смотрел на сложившуюся ситуацию иным образом. Накануне битвы, согласно тексту жития, написанному Григорием Цамблаком, он предложил Михаилу покончить с враждой: «Довольствуйся тем, что тебе принадлежит, и будет тебе добро, но не возжелай того, что Бог другим даровал, потому что так ты рассоришься с Господом, подобно тем, кто не доволен и противится тому, что им дано, хотя Господь все справедливо распределил». После победы Дечанский остался верен словам, вложенным в его уста Цамблаком. Сербские территориальные приобретения были очень скромными, за битвой не последовало разграблений, а болгарские вельможи сохранили свои земли. Стефан Дечанский лишь повлиял на то, чтобы болгарский престол унаследовал Иван Стефан, несовершеннолетний сын Михаила от первой жены Анны, родной сестры сербского короля. Отвергнутая Михаилом царица вернулась к власти в качестве регента.

Два государственных переворота

Сербская знать осталась неудовлетворенной. Стефан Дечанский проявил милость к побежденным, но победители посчитали себя обделенными. Весной 1331 г. болгарские боляре свергли Анну и Ивана Стефана, что ожесточило сербских вельмож и снова вызвало вопросы о причитающемся вознаграждении. Если недовольная знать не осмеливалась ставить под сомнение правление самих Неманичей, то разжечь внутридинастическую рознь им удавалось не единожды. Раздор между Душаном и его отцом не заставил себя ждать.

Стефан Дечанский первым атаковал и разграбил Зету. Душан был вынужден искать убежище по другую сторону реки Бояны, как некогда приходилось делать самому Стефану Дечанскому, бежавшему от своего отца. По иронии судьбы история повторилась, но на сей раз роли поменялись. Когда-то Милутин пригласил Стефана Дечанского на переговоры, после чего взял в плен, на сей раз с инициативой переговоров выступил Стефан. Наученный горьким опытом, Душан воздержался от приглашения. После нескольких месяцев колебаний 21 августа 1331 г. он предпринял дерзкую и неожиданную атаку на королевский двор в Неродимле, в ходе которой захватил в плен своего отца. В замке Сврчин неподалеку от места событий 8 сентября состоялась коронация Душана[201].

Два месяца спустя Дечанский скончался в заточении. Большинство тех, кто писал о его смерти, были склонны видеть в случившемся убийство, которое могло быть совершенно как по приказу или с согласия Душана, так и без него. Как бы то ни было, таинственная смерть сербского монарха стала кульминационным моментом в междоусобной борьбе Неманичей, а ослепленный в войне со своим отцом и скончавшийся при невыясненных обстоятельствах в противоборстве с сыном Стефан III Дечанский (ок. 1284–1331) навсегда остался самой трагической фигурой этого противостояния. Сербская православная церковь почитает его в лике мучеников, а над Душаном продолжает нависать тень отцеубийства.

Трудно переоценить роль сербский знати в произошедших событиях. Стефан Дечанский, который провел ночь перед Вельбуждской битвой в молитве, не просто свято чтил установленный порядок. Он продолжал стратегию своей династии, смысл которой заключался в осторожном, но настойчивом и непрерывном территориальном расширении. Правление его отца Милутина было образцом подобной тактики. Душан отказался от политики своих предков, заручившись поддержкой воинственной знати, чьи амбиции входили в противоречие со словами Стефана Дечанского: «Довольствуйся тем, что тебе принадлежит, и будет тебе добро».

В 1332 г. Душан женился на Елене, сестре нового болгарского императора Ивана Александра. Ей суждено было пережить своего мужа и стать самой известной и могущественной женщиной в политической истории средневековой Сербии. Кроме того, брак с болгарской княжной скрепил союз между двумя странами, отношения между которыми резко испортились после битвы при Вельбужде. В конечном итоге оба государственных переворота не отразились на ключевых последствиях сражения. Политическая стратегия Дечанского была продолжена даже после спровоцированного ею мятежа. Сербия не стала покорять Болгарию, получив ряд гораздо более значимых стратегических преимуществ. Угроза греко-болгарской коалиции была устранена, и возник прочный сербско-болгарский союз. Помимо этого, сербы получили от болгар право на беспрепятственный проход по долинам рек Вардар и Стримон, открывавшим путь к продвижению на юго-восток. Руки у самой могущественной державы на Балканах были развязаны.

Время завоеваний

Первые военные походы Душана после его вступления на престол были направлены против восставших боляр в Зете. Продав Рагузе полуостров Стон на западной границе, он сосредоточился на южном направлении. Дальнейшие завоевания византийских территорий были стремительными, но осторожными. Первый значительный перелом произошел благодаря византийскому перебежчику Сиргианну. Когда коварные планы заговорщика в Константинополе провалились, он попросил убежища при дворе Душана, где в 1333 г. был принят с распростертыми объятиями. На следующий год с его помощью сербские войска вторглись в Македонию, завоевав в числе прочих городов Охрид, Прилеп и Касторию. Они остановились, лишь дойдя до стен второго по значению города византийского мира — Фессалоников. Стремительность завоевания была обусловлена не столько упорством в наступлении, сколько слабостью обороны противника. Чаще всего города открывали ворота и сдавались без боя, поскольку их лояльность центральной власти была подорвана гражданскими войнами и уровнем коррупции. Случай Сиргианна показателен как иллюстрация кризиса византийской администрации. Бывший наместник областей на западных границах империи, в чьи обязанности входила их защита от сербских вторжений, перешел на сторону противника и возглавил наступление войск Стефана Душана, предоставив тому опыт, авторитет и связи крупного византийского чиновника. Неизвестно, к чему в дальнейшем мог привести столь разрушительный союз, если бы не убийство Сиргианна византийскими заговорщиками под стенами его прежней резиденции — Фессалоников. Вскоре после этого Душан и Андроник III заключили мирное соглашение, по которому одна часть территорий возвращалась Византии, а другая оставалась во владении Сербии. Признание василевсом ряда завоеванных со временем Стефана Дечанского земель создало важный прецедент в сербско-византийских отношениях. Так, например, Милутин, дед Стефана Душана, получил ранее завоеванные земли в качестве приданого за свою будущую супругу, византийскую принцессу Симониду. Времена изменились.

Во второй половине десятилетия отношения между двумя державами нормализовались. В 1336 г. два государя повторно встретились в Радовиште, где провели вместе со своим окружением семь дней в дружеской беседе. Человек дела, Андроник III не без успеха взялся за восстановление Византийской империи. На западе он вернул власть в Эпире и Фессалии. Под конец ему даже удалось привлечь на свою сторону Хрельо — одного из важнейших феодалов Душана, управлявшего сербскими территориями на восточной границе в Македонии, что не может не напомнить историю византийского перебежчика Сиргианна.

Тем временем в жизни Душана наступил сложный период. В 1336 г. прежде счастливый брак с Еленой столкнулся с трудностями. Поскольку союз оставался бесплодным вот уже четыре года, Душан был готов заключить новый брак, но принцесса Елизавета Австрийская, чьей руки он просил, питала столь глубокое отвращение к варвару и раскольнику, нареченному ей в мужья, что вскоре заболела и умерла. Проблема устранилась сама собой, когда Елена наконец родила наследника престола Уроша. В 1334–1335 гг. и 1338 г. Душану пришлось отражать нападения венгров, преодолевших Саву и дошедших до Западной Моравы. В 1340 г. преданный своим вассалом и тяжело больной Душан попросил венецианское подданство для себя и своей семьи. По-видимому, он был очень обеспокоен дальнейшими перспективами. Предательство Хрельо убедило Душана в том, что чаша весов начала склоняться в сторону Византии, а знать ополчилась против него.

Однако в июне 1341 г. 45-летний василевс неожиданно скончался, а в сентябре в Византии вспыхнула гражданская война. Она продолжалась вплоть до 1347 г. и возобновилась в период с 1352 по 1354 г. Вторая гражданская война превосходила предыдущую по уровню кровопролития. Участник событий Иоанн Кантакузин писал, что «было разрушено почти все». Война сопровождалась династическим кризисом, богословскими спорами об исихазме, чередой переворотов против крупных землевладельцев, окончательным крахом государственной экономики, эпидемией чумы, мощным землетрясением и водворением турок в Европе! К великой радости знати, жадной до новых титулов и владений, крушение Византии привело к возвышению Сербской империи.

Война разразилась из-за регентства при несовершеннолетнем наследнике Иоанне V Палеологе, которому на момент смерти отца было всего девять лет. Казалось, что правителем должен стать Иоанн Кантакузин, ближайший друг и соратник Андроника III. Ранее он несколько раз отказывался принять титул соимператора, но теперь контролировал реальную власть в государстве. Однако против его кандидатуры выступили императрица Анна Савойская, итальянка по происхождению, патриарх Калека и великий дука Алексей Апокавк, выскочка незнатного происхождения и бывший ставленник Кантакузина. Как только Иоанн Кантакузин в сентябре покинул Константинополь, чтобы провести переговоры о возвращении Мореи в состав империи, Апокавк начал плести заговор против него. Кантакузин был отстранен от власти, его имущество конфисковано и разграблено, сторонники подверглись преследованию, а мать лишена свободы. Несправедливо униженный и обеспокоенный судьбой империи, Кантакузин не собирался смиряться с вынужденной отставкой и в октябре провозгласил себя императором. В истории он остался под именем Иоанна VI. В ноябре его противники короновали юного Иоанна V. Патриарх провозгласил себя регентом, а Апокавк стал главным действующим лицом новой войны. Помимо этого, великий дука провоцировал социальные волнения против высшей земельной аристократии, представителем которой был Иоанн Кантакузин. В последующие пять лет военные действия захлестнули Византию, а затем возобновились в 1352 г., когда Кантакузин выступил против династии, которой до сих пор преданно служил.

Война обещала быть сложной для Кантакузина. В 1342 г. ему пришлось обратиться за помощью к Стефану Душану, с которым он уже встречался на съезде в Радовиште. Два правителя заключили союз на условиях, несомненно более выгодных для Стефана, что позже Кантакузин отказывался признавать в своих воспоминаниях. Также вполне возможно, что обсуждался вопрос о той или иной форме совместного правления. Во всяком случае, после этого Душан вступил в войну за Византийское наследство, будучи игроком таким же могущественным, как и два противоборствующих императора. Если перебежчик вроде Сиргианна помог ему захватить столь важные территории, то возможности становились безграничными, когда сам византийский император укрылся при его дворе.

Обращение к иностранным государям являлось единственным выходом для отчаявшегося Кантакузина, однако решение было принято в ущерб византийским интересам. В том же году он призвал на помощь другого иноземного союзника в лице тюрков, и это оказалось роковым решением, поскольку они так и не ушли назад. Сельджуки, а затем Османы были главными союзниками Кантакузина после его разрыва с Душаном в 1343 г. Они приносили императору победы до тех пор, пока окончательно не закрепились на европейском берегу, сначала за крепостными стенами Цимпе, а затем в Галлиполи в 1354 г., что стало причиной отречения правителя от престола.

В 1343 г. Душан завоевал земли албанцев за исключением города Диррахия, продвинулся в Западную Македонию и вновь привлек на свою сторону Хрельо, прежде чем окончательно захватить принадлежащие последнему территории в Восточной Македонии после его кончины. В это время сербский правитель впервые включил византийские владения в свою подпись: «Король и автократор всех сербских и поморских земель и честник [„участвующий в управлении“] греческих территорий». В скором времени он провозгласил себя «наследником великих и благоверных греческих императоров». Когда Веррия, осажденная сербами, сдалась Кантакузину, союз с Душаном распался. Правители стали врагами, а Душан незамедлительно пошел на сближение с регентами Ионна V, согласившись создать с ними союз.

На новом этапе войны продвижение сербов стало еще более стремительным. К 1344 г. Душан овладел всей Македонией, за исключением Верии, остававшейся в руках Кантакузина, Фессалоников, которыми правили восставшие зелоты, и Серры, города на западе, сохранявшего верность регентству. Однако он потерпел поражение в первом сражении с турками, показавшими себя более проворными и хитроумными. При Стефаниане им удалось одержать верх над более многочисленным и лучше вооруженным отрядом сербских всадников под предводительством знаменитого Прелюба. Печальный инцидент повторился вновь в битве при Димотике и в сражении на реке Марице, где сербы снова не смогли воспользоваться своим преимуществом.

Коронация

Кульминационным моментом сербской экспансии на юго-восток стали походы 1345 г. Милутин однажды уже доходил до Эгейского моря, но не стал закрепляться на его побережье. Теперь сербы, преодолев долину реки Стримон, наконец-то покорили эгейский берег и Восточную Македонию вплоть до Христуполиса (современный город Кавала), завладев такими стратегически важными пунктами, как гора Афон и город Серры. Предположительно, именно в этот момент Веррия вернулась в руки Кантакузина.

Центр православной монашеской жизни — Афон обладал неоспоримым духовным авторитетом. Населенная исключительно монахами, «Святая гора» пользовалась многими привилегиями и имела автономное управление во главе с протом[202]. Душану удалось заключить с ним соглашение, а после ноябрьского хрисовула[203] получить признание монахов. Имя сербского правителя было включено в молитвы и должно было произноситься следом за императором Иоанном V. Это была весьма значительная уступка: впервые Афон признал чью-то власть, кроме византийской.

Город-крепость Серры, окруженная одной из самых плодородных равнин Македонии, сдалась Душану в сентябре после многолетней осады. Расположенный в стратегически важном месте, город был вторым по важности региональным центром после Фессалоников, а для Душана стал восточной резиденцией. Вместе с Еленой он остановился в нем на всю зиму. Именно в Серрах в письме венецианскому дожу Душан подписался как «государь почти всей Романии» (fere totius imperii Romaniae dominus). В этом же городе на Рождество 1345 г. он провозгласил себя императором.

С того момента Душану не хватало лишь одного, чтобы увенчать себя императорской короной. Согласно византийскому принципу «симфонии» светской и церковной властей, империя была немыслима без патриархии. В частности, византийский церемониал предполагал, что император может быть коронован лишь патриархом. Согласно традиции константинопольский патриарх сопровождал будущего императора в собор Святой Софии. В распоряжении Душана было всего лишь архиепископство, унаследованное от его предка — Святого Саввы, поэтому вскоре сербский архиепископ Иоанникий был провозглашен первым патриархом. На Пасху 16 апреля 1346 г. в Скопье состоялся Собор, на котором сербский и болгарский патриархи при участии архиепископа Охридского и афонского прота возложили на голову Душана императорский венец в присутствии епископов, игуменов и монахов.

О значении коронации свидетельствует красноречивое молчание византийских источников, Никифор Григора и сам Кантакузин упоминают лишь самопровозглашение («ἑαυτὸν ἀνεγόρευσε» — буквально означает «объявил себя»). Не менее важным отголоском было то, что Кантакузин, нарекший себя императором еще в 1341 г., неожиданно решил короноваться спустя несколько недель после Душана. Любой узурпатор мог провозгласить себя императором, но коронация, проведенная по византийскому церемониалу и одобренная Церковью, позволяла оградить себя от критики и нападок соперников.

Учреждение патриархии не могло не вызвать споров, однако оно имело свои прецеденты. В 926 г., после того как Симеон I стал императором, архиепископство Болгарское также получило статус патриархии. Болгарскому примеру последовали Грузия и Сербия. Прежняя пентархия (Рим, Константинополь, Александрия, Антиохия, Иерусалим) неминуемо пополнялась новыми членами. Интересно заметить, что Иоанникий в 1338 г. стал первым мирянином, возведенным в сан архиепископа Сербского в обход нескольких обязательных ступеней. До этого он занимал должность логофета (государственного секретаря) при дворе Душана. Несомненно, он был доверенным человеком сербского монарха, которому можно было поручить самые серьезные задачи.

Однако противоречия возникли из-за зоны церковной юрисдикции, а не из-за обрядовой стороны церемоний. Юрисдикция новой патриархии распространялась на прежние византийские кафедры, где греческие епископы вскоре были заменены на сербских. Несколько лет спустя, вероятнее всего в 1350 г., константинопольский патриарх Каллист резко отреагировал на произошедшую перестановку, предав анафеме Душана, Иоанникия и сербских епископов. Жесткое решение пришлось по душе Иоанну Кантакузину, который на тот момент был соимператором в Константинополе. Он вел приготовления к тому, чтобы силой (manu militari) выдворить сербов и расстроить их союз с Иоанном V, который в скором времени вновь станет его противником в гражданской войне. Несмотря на то что приговор Вселенского патриарха имел скорее политические причины, нежели церковные, для православной Сербии он стал тяжелым ударом. Заметим, что оба патриарха, Каллист и Иоанникий, впоследствии будут канонизированы.

Супруга Стефана Душана Елена была провозглашена императрицей, а их сын Урош стал королем Сербии. Таким образом, Душан обеспечил преемственность и сохранил традиционную систему управления на унаследованных землях. Став императором, Душан сразу же воспользовался правом жаловать византийские титулы своей знати. Он одарил членов своей семьи высочайшими титулами кесаря, севастократора и деспота. Сербский императорский двор воспринял византийскую культуру: в церемониале, титулах, манере одеваться — даже государственное делопроизводство стало двуязычным. По словам Никифора Григоры, сербский император «заменил варварский образ жизни римскими нравами».

Императорская титулатура сербского правителя на старославянском и греческом различалась в нескольких деталях: «Стефанъ въ Христа Бога благовърни царъ Србълмъ и Гръкомъ» («Стефан во Христе Боге благоверный царь сербов и греков»[204]) и «Στέφανος ἐν Χριστῷ τῷ θεῷ πιστὸς βασιλεὺς καὶ αὐτoκράτωρ Σερβίας καὶ Pωμανίας» («Стефан во Христе Боге правоверный император и автократор Сербии и Романии»). Последняя формула с небольшой разницей воспроизводила подпись византийского василевса. Однако тот был Вселенским императором ромеев (Ῥωμαίων), но ни в коем случае не Романии или какой-либо другой области с четко очерченными границами. Использование усложненной формулы с включением в нее геополитического аспекта должно было придавать законность правлению сербских монархов и подчеркивать принадлежность к определенной территориальной общности. Кроме того, оно иллюстрирует то, что Душан, копируя византийский образец, все же признавал верховенство греческого императора, и это хорошо видно на примере его отношений с Иоанном V.

Греческий василевс в свою очередь признал за Душаном титул «императора Сербии». Таким же образом поступили Афон и Болгарская империя. Рагуза, Венеция и Боснийское королевство использовали императорский титул в письменных обращениях к Стефану Душану, но избегали его в переписке с третьими лицами. Для Папского Престола, Венгерского королевства и Священной Римской империи сербский государь остался всего лишь королем.

Последние годы

После коронации Стефан Душан пребывал на вершине своего могущества. Несколько зимних месяцев 1347–1348 гг. он провел вместе с императрицей Еленой на Афоне, вопреки запрету на присутствие женщин на Святой горе. Предположительно, столь необычный семейный визит был вызван чумой, распространившейся из Константинополя по всей Европе. В 1348 г. черная смерть унесла жизнь правителя Эпира и Фессалии Иоанна Ангела. Не встретив серьезного сопротивления, Душан захватил его опустошенные владения. На этом он завершил свои походы в византийские земли.

Достигнув максимальной протяженности, империя Душана имела выход к трем морям, Адриатическому, Ионическому и Эгейскому, и простиралась от Дуная на севере до Коринфского залива на юге, от Цавтата на западе до Кавалы на востоке.

Правовой кодекс Стефана Душана[205], наиболее важный памятник средневекового сербского законодательства, был принят на Соборе в Скопье 21 мая 1349 г. Установление всеобщих законов было традиционной императорской привилегией, которой Душан в полной мере пользовался, вдохновляясь примером таких византийских императоров-законодателей, как Юстиниан I и Василий II. В преамбуле он подтверждал свои притязания на Византийское наследство: «Бог вложил все в мои руки, как и Константину Великому». А также указывал на вселенский характер своей власти: «И утвердил меня в качестве императора над всей верой православной». Абсолютное верховенство закона ограничивало даже императорскую власть: «Bсе судьи пусть судят по Законнику, со всей справедливостью, как в нем написано, и да не судят по страху моего царского величества» (статья 172). Но прежде всего новый закон легитимизировал и укреплял власть сербского императора, противостоя нарастающей центробежной динамике огромного государства.

Между 1347 и 1350 г. недалеко от города Призрен Душан возвел монастырь Святых Архангелов, который был признан современниками выдающимся архитектурным творением. К сожалению, до наших дней он не сохранился, так как был разрушен до основания после захвата города турками. В 1350 г. во время войны с баном Стефаном II Котроманичем Душан захватил бóльшую часть Боснии, но вынужден был оставить ее, чтобы защитить Фессалию, атакованную Кантакузином на другом конце империи.

Натиск Стефана Душана достиг предела, а силы постепенно истощались. Если он действительно все еще помышлял о завоевании Константинополя, то не смог бы себе этого позволить, не имея военного флота. В 1346 и 1350 гг. он тщетно просил помощи у венецианцев.

В 1354 г. Душан взялся за свой последний великий политический проект, попытавшись возглавить христиан в новом Крестовом походе против турок. Он начал переговоры с Иннокентием VI, новым папой в Авиньоне, предлагая за оказанную поддержку обратиться в католицизм. Душан пригласил патриарха Иоанникия обсудить свой замысел, однако случилось так, что тот заболел и умер. Папа в конце концов назначил Душана «предводителем против турок» (Capitaneus contra Turchos) и направил к нему нунция Петра Тома, будущего латинского патриарха Константинополя. Посольство прибыло в следующем году, однако переговоры проходили в атмосфере взаимного недоверия и не привели к конкретным результатам. Разумеется, сложно было поверить в искренность православного Неманича, особенно с учетом того, что Милутин однажды уже обманул Святой Престол, прикрыв свои политические интересы желанием перейти в католичество.

Душан стал первым европейским государем, осознавшим серьезность турецкой угрозы, но его замысел оказался нереалистичным. Новая опасность исходила с севера, где молодой венгерский завоеватель Людовик I Великий устремил свой взгляд в сторону Сербии. Вероятно, Душан также собирался реализовать свои амбиции в отношении Византии, представив себя спасителем Европы от посягательств турок. Однако после неудачного наступления на Сербию в 1353–1354 гг. Людовик I решил сосредоточиться на военных действиях против Венеции, в то время как отречение Кантакузина в декабре 1354 г. укрепило Византийский престол. В сложившейся ситуации Душан потерял интерес к сближению со Святым Престолом.

Падение

Почти ничего неизвестно об обстоятельствах смерти 48-летнего Стефана Душана 20 декабря 1355 г. Причина и место ее не установлены. Нет никакой уверенности в том, что смерть была естественной. Душан был похоронен в основанном им монастыре Святых Архангелов близ Призрена.

После кончины Душана сербские феодалы потребовали независимости для своих территорий от его наследника Уроша, прозванного Слабым за то, что ему не удалось сохранить завоевания своего отца. Единокровный брат Стефана Душана Симеон закрепился в Фессалии и объявил о своих правах на императорский титул. Братья Вукашин и Углеша Мрнявчевичи, управлявшие столицами империи Скопье и Серрами, приобрели такое влияние, что Вукашина даже короновали как соправителя Уроша. Так, власть Неманичей впервые была оспорена совсем недавно сформировавшейся имперской аристократией.

Тем не менее война за наследие Душана не состоялась. В сентябре 1371 г. братья Мрнявчевичи погибли в битве на реке Марица, обернувшейся катастрофой для христиан, превосходивших турецкую армию султана Мурада I числом, но не бдительностью. Не оставив наследника, Урош умер в декабре того же года, а Марко, вместо того чтобы объявить себя сербским императором, стал османским вассалом. В 1395 г. он погиб, сражаясь против христиан на стороне султана. Константин Костенецкий донес его последние слова: «Я молю Господа, чтобы он помог христианам и позволил мне быть первым, кто умрет в этой войне». Во времена турецкого владычества сербский народ отождествил свой путь с трагической судьбой Марко Кралевича, ставшего главным героем народных песен южных славян.

После битвы на Марице все территории, завоеванные сербами, перешли в руки османов. Четверть века понадобилась на то, чтобы их приобрести (Душан правил с 1331 по 1355 г.), и почти столько же, чтобы потерять (1355–1371). Однако важнее то, что стремительное падение, последовавшее за резким взлетом, не только обратило в прах завоевания Душана, но вскоре привело к потере всех исконных земель Неманичей. Династия пресеклась, а веками принадлежавшие ей территории были разделены на части. Лазарь Хребелянович, один из высокопоставленных чиновников Душана, сумел превзойти соперников, отвоевав самый большой надел и заручившись поддержкой Сербской церкви. В 1375 г. он организовал на могиле Душана примирение сербской кафедры с Константинопольской патриархией. Лазарь носил сербский титул «князь», а его наследник Стефан Лазаревич получил византийский титул деспота, передав свою власть под покровительство Константинополя.

Лазарь руководил сербским войском в битве против турок на Косовом поле 28 июня[206] 1389 г. Обе стороны понесли тяжелые потери, а князь Лазарь и султан Мурад остались лежать на поле боя. Единственный раз османские завоеватели потеряли султана в сражении, но взамен им досталось господство над подвластными Лазарю землями. Косовская битва стала поворотным моментом в истории Сербии. Лазарь и все павшие воины были воспеты в народном эпосе и прославлены Церковью в лике мучеников, а день битвы стал важным национальным праздником. В коллективной памяти это символ конца сербской государственности и начала «турецкого порабощения». Историческая реальность была несколько сложнее, так как процветающий сербский деспотат, основанный Стефаном Лазаревичем, был завоеван только в 1459 г. За ним пали Боснийское королевство в 1463 г. и княжество Зета в 1498 г. Тем не менее предание и история сходятся в том, что битва на Косовом поле стала решающим моментом, определившим дальнейший ход османского завоевания того, что осталось от империи Душана.

Потомки

Три преемника Душана носили императорский титул: его сын Урош, единокровный брат Симеон и сын последнего Йован. Смерть Уроша (1371) и отречение Йована (1373), ушедшего в монастырь Преображения Господня (известный также как Великий Метеор), означали прекращение рода Неманичей. Порой эпические сказания и агиографические сочинения наделяли императорским титулом царя Лазаря. Дальнейшие попытки восстановить сербскую империю были слабыми и безуспешными, как, например, героическое восстание самопровозглашенного императора Йована Ненада (1526–1527) или появление лжеимператора Стефана Малого (1767–1773)[207].

Последующие поколения критически относились к правлению Стефана Душана. Преображение королевства первых Неманичей в империю, а архиепископской кафедры — в патриарший престол было истолковано как проявление гордыни. Никифор Григора считал Душана «ненасытным», Мавро Орбини писал в 1601 г., что царь был «экзальтирован своими победами», Константин Костенецкий в 1439 г. говорил, что тот «нарушил заветы своих предков», а в Даниловом сборнике XIV в. сказано, что «Стефан затаил гордыню в своем сердце, оставив королевскую власть своих предков, он возжелал императорского достоинства и короновал себя императорским венцом»[208]. Автор этого сборника, один из последователей сербского епископа Даниила II, пошел еще дальше, утверждая, что Душан действовал силой, тем самым противореча собственным словам в Законнике: «Ничего из этого не произойдет ни по моей воле, ни чьей-то силой, но лишь по благословению Господа и других». Кроме того, само прозвище Сильный несет в себе негативные коннотации, указывая на жесткость и высокомерие.

Сербы начали критиковать Душана, что при жизни правителя позволяли себе только его противники, из-за последовавших за преждевременной кончиной царя трагических событий. Империя Душана оказалась эфемерной, а замысел — обреченным на провал. Наследником Душана Сильного стал его сын Стефан Урош Слабый, после чего династия угасла. Вскоре исчезло независимое сербское государство, а народ на долгие века покорился турецким захватчикам. Фаза стремительного роста привела к окончательному падению.

Символично, что спор между Стефаном Душаном и Стефаном Дечанским, с которого все начиналось, в итоге был разрешен в пользу сохранения порядка, как того хотел отец. Знать, подтолкнувшая Душана к захватническим походам, была обречена: «Главари, будь прокляты их души, на кусочки раздробили царство»[209], — сокрушается в строчках известной поэмы «Горный венец» (La Couronne des montagnes, 1847) национальный поэт Петр Негош. Ни в мирное время, ни во время войны аристократия никогда не могла удовлетворить свои аппетиты и подчиниться центральной власти. В национальной памяти опыт Сербской империи был вытеснен легендарным выбором царя Лазаря в битве на Косовом поле: Царство Небесное (Empire Céleste) он предпочел империи на земле.

В последующие века потомки все с бóльшим почтением относились к Стефану Душану, испытывая ностальгию по славным временам его правления. После освобождения из-под турецкого гнета и возрождения национального государства империя Душана стала идеалом, воспеваемым в поэзии, и политическим ориентиром. Вот как, например, пишет о ней Илия Гарашанин в национальной программе «Начертание» (Nacertanije, 1844): «Это основание царства Сербского надлежит теперь от развалин и наносов все больше очищать, освобождать и на общее обозрение выставлять. И таким образом, на столь прочном и неподвластном времени историческом фундаменте новое строительство опять предпринять и продолжить»[210].

Итак, кем же был и кем хотел стать Стефан Душан? Императором, соимператором, квазиимператором, контримператором, узурпатором или достойным наследником Византийской империи? На сегодняшний день историки не пришли к единому мнению. Существуют две диаметрально противоположные трактовки. Согласно господствующей по сей день историографической традиции Душан всегда намеревался завоевать Константинополь и занять Византийский престол. Представители второй традиции склоняются к тому, что поведение сербского правителя было, скорее, оппортунистским и зависело от обстоятельств, порой он даже проявлял нерешительность и шел на поводу у знати, лишь извлекая выгоду из развала Византии, что, возможно, и определяло экспансионистскую политику Душана.

Действительно, действия Душана были частью сложной имперской динамики. В некогда едином универсуме Римской империи на тот момент было шесть императоров: Иоанн V, законный василевс; Иоанн VI, его соперник и соимператор; Иван Александр, император болгар и греков, чье государство в тот момент шло своим путем и не противопоставляло себя Византии; Стефан Душан, новый император сербов и греков; Василий I, император Трапезунда на Востоке; Карл IV, римский император на Западе.

Наряду с Карлом IV и венгерским королем Людовиком I Стефан Душан был одним из самых могущественных монархов Европы XIV в., а по предположению английского историка Стивена Рансимена, даже самым могущественным. В тени завоеваний Душана остаются малоизвестные традиционалистский и легитимистский аспекты его правления. Душан всегда пытался придать законные основания своей власти, ища опору в религии и законодательстве. Сербский император созвал рекордное среди всех Неманичей количество Соборов и, несмотря ни на что, сохранил уважение к системе византийского миропорядка. В походах на Юго-Восток и в византинизации сербского двора он был продолжателем политики своих предков Немани и Милутина. Среди Неманичей он был не первым, кто проводил имперскую политику, но именно ему удалось реализовать ее до конца. Возможно, точнее всего Сербская империя может быть описана как пандан[211] Византии, а ее конечным состоянием должно было стать слияние с ней, которое становилось возможным из-за того, что Византийский центр ослабевал, притягивая к себе Сербию с ее растущей мощью. После болгар и сербов желание создать Византийское Славянское Содружество (Commonwealth byzantin slave) подхватил «третий Рим» — Москва. Однако на этот раз не предпринимались попытки влиять на Константинополь, так как он перешел в руки османов.

Не все, что построил Душан, кануло в небытие: «Законник» в последующие века стал основой сербского права; Сербская патриархия, чья зона юрисдикции простиралась на территории, превосходящие империю по размеру, существует и по сей день. Стефан Душан преподал потомкам урок, актуальность которого очевидна: залогом всех его побед был прочный союз Балканских государств.

Избранная библиография

AHRWEILER, Hélène, L’Idéologie politique de l’Empire byzantin, Paris, PUF, 1975.

DANILO II, Životi kraljeva i arhiepiskopa srpskih, Zagreb, 1866. (Алексеев С. В. Памятники сербской средневековой историографии XIII–XVII вв.: Переводы и исследование. Т. 1. Жития святых Симеона и Савы. Жития королей и архиепископов сербских. — СПб.: Петербургское востоковедение, 2016.)

MAKSIMOVIС́, Ljubomir, Vizantijski svet i Srbi, Belgrade, 2009.

MÉZIÈRES, Philippe de, The Life of Saint Peter Thomas, Rome, Institutum Carmelitanum, 1954.

NICOL, Donald, Les Derniers Siècles de Byzance, 1261–1453, Paris, Les Belles Lettres, 2005.

NOVAKOVIС́, Stojan, Zakonik Stefana Dušana cara srpskog 1349 i 1354, Belgrade, 1898. (Законник Стефана Душана / Пер. Ф. Ф. Зигеля. — СПб., 1872. 150 с.)

OBOLENSKY, Dimitri, The Byzantine Commonwealth, Londres, Weidenfeld Nicolson, 1971. (Оболенский Д. Византийское содружество наций. Шесть византийских портретов. — М.: ВРС, 2012. С. 16–25.)

OSTROGORSKY, George, «The Byzantine Emperor and the Hierarchical World Order», The Slavonic and East European Review, 35/84, 1956, pp. 1–14. (Острогорский Г. А. Византийский император и иерархическое мироустройство / Пер. А. Гладковой // Русско-Византийский вестник. № 1. 2018.)

RUNCIMAN, Steven, Byzantine Civilization, Londres, Methuen, 1975.

SOULIS, George, The Serbs and Byzantium During the Reign of Tsar Stephen Dušan (1331–1355) and His Successors, Washington, Dumbarton Oaks Library and Collection, 1984.

9. Император и модель имперской власти в древней и средневековой Японии

(Лоик Казо)

В то время как в монархической Франции со времен Каролингов империя была политическим ориентиром, к которому периодически обращалась королевская власть, в японской политической культуре сложились более сложные и сокровенные связи с имперским принципом власти — до такой степени, что правлением императоров отмеряли отрезки времени японской истории. Не обладая верховной властью, император должен был воплощать континуитет, так как династическая императорская линия не прерывалась со времен мифической древности до современности. Несмотря на то что в наши дни миф начинает таять под давлением реальной истории, император остается важным символом для Японии. Историю ее до сих пор делят на эры, соответствующие правлениям императоров. Когда в 1989 г. на престол взошел Акихито, Япония вступила в эпоху Хэйсэй («Установления мира»), которая стала 125-й эрой со времен легендарного императора Дзимму, правившего Японией в VII в. до н. э.[212] Считается, что первый император объединил архипелаг, основав Японскую империю на 11-й день второго месяца лунного календаря 660 г. до н. э. — эта дата при всей своей условности имеет ключевое значение для национальной идентичности, по сей день завязанной на личность императора. Одиннадцатое февраля — праздник, а император, у которого больше нет никакой реальной власти, продолжает олицетворять государство и народное единство. Неслучайно именно эта дата была выбрана императором Мэйдзи для провозглашения Первой Конституции Японской империи в 1889 г., которая символизировала восстановление императорской власти и конец власти сёгунов, а также утверждала агрессивную националистическую идеологию, согласно которой власть императора — основа «Великой Японской империи».

Таким образом, император играет ключевую роль в определении политической и национальной идентичности Японии, так как архипелаг сделал свои первые шаги в истории, используя имперскую модель в качестве инструмента установления централизованной власти, основанной на суверенных институтах и письменном праве. В VII в. империя возникает как политическое образование, способное стать основой для политического и территориального единства Японии. В первые века нашей эры, в период, который в истории Японии принято называть «доисторическим» (до VI в.), архипелаг находился во власти вождеств, среди которых выделилось государство Ямато, со временем утвердившее свою власть в центральных и западных частях Японии.

Имперская модель была импортирована и привита зарождающемуся централизованному государству, где совсем недавно распространилось китайское идеограмматическое письмо (V–VI вв.). Японская империя возникла во второй половине VII в. на базе королевства Ямато. Институциональная и правовая организация по большей части воспроизводила китайскую модель, которая была хорошо известна благодаря установившимся в последние века доисторической эпохи связям с Кореей и Китаем. Тем не менее китайская модель, заимствованная в империях Суй (581–618) и Тан (618–907), была быстро адаптирована к культурной и идеологической специфике архипелага. Подверженная в некоторой степени культурным веяниям с континента, которые всегда зачаровывали местную аристократию, эта модель трансформировалась в веру в собственную исключительность благодаря тому, что фигура императора хорошо увязывалась с традиционными японскими верованиями и обычаями, в том числе с синтоизмом. На заре письменной традиции империя стала средством выражения японского своеобразия, а также орудием политического, культурного и территориального принуждения, необходимым для объединения разрозненных владений и кланов под властью одного правителя.

Таким образом, рождение Древней Японии во многом было результатом политического новаторства и мифотворчества, так как официальное историописание мгновенно перенесло воцарение императоров в глубокую древность и связало его со временем легендарного основания государства и Божественным волеизъявлением. Этот миф имеет первостепенную важность для истории архипелага, на протяжении веков он служил политическим ориентиром и неисчерпаемым источником идеологических обоснований верховной власти. В Европе имперская модель, рухнувшая в эпоху поздней Античности, была укоренена в прошлом, однако в руках конкретного правителя, претендовавшего на мировое господство, могла быть восстановлена и вновь востребована. Япония, в свою очередь, с VII в. выстроила с имперской моделью сущностную, органическую связь, лежащую в основе государственной легитимности и обеспечивающую историческую преемственность. Во многом именно это объясняет несменяемость императорской династии, несмотря на бесконечное чередование действующих правительств. Для того чтобы понять, как императорская модель воплощалась в реальности, необходимо более пристально взглянуть на ее происхождение в древний период и ее место в политических механизмах средневековой Японии.

От доисторического королевства Ямато к Японской империи

Империя сформировалась в период, называемый Кодай («Древность»), который продолжался с конца VI в. по конец XII в. Начало этой эпохи было отмечено стремительным распространением сино-корейской культуры при дворе государства Ямато, расположенного в Кинай, в центральной части крупного острова Хонсю (современный регион Кансай), и стремившегося распространить свое влияние в южном направлении, в том числе и на остров Кюсю. Восприняв буддизм и письменность, Ямато открылось китайскому влиянию, что привело к скорой централизации власти. Состоялось первое политическое и культурное объединение архипелага, острова которого были поделены на провинции (куни).

Японская империя образовалась на основе государства Ямато в VII в. в результате реформ и завоевательных походов, предпринятых правителями (окими) центральной части Хонсю. Первой постоянной столицей японского государства была Нара, второй — Киото. Оба города были построены по китайской модели. Формирование империи стало возможным благодаря довольно быстрой культурной диффузии, которая создала благоприятные условия для освоения имперской модели, импортированной из Китая, и сплочения аристократии под знаменем общих сино-японских ориентиров. Новая идеология соединила местную монархическую традицию, тесно связанную с синтоизмом, и элементы китайской цивилизации, попавшие на архипелаг через Корейский полуостров: письменность, конфуцианскую мораль, буддийское учение, централизованный административный аппарат и правовую систему.

Было бы неверно считать, что Японская империя появилась ex nihilo лишь на основе китайских заимствований. История одного из авторов имперского преобразования Японии, принца Сётоку-Тайси (574–622), который, возможно, является вымышленной фигурой, показывает необходимость персонификации институционального развитии, чтобы продемонстрировать японские истоки произошедших изменений. Так же как и на Западе, рождение Японской империи было плодом глубоких трансформаций, основание для которых было заложено задолго до VII в. Эти процессы привели к постепенной смене институциональных и идеологических форм, в которые был облачен господствующий государственный строй, не допустив революционных изменений. Причинами адаптации авторитетной китайской модели японскими окими послужили не только конкуренция со Срединной империей и желание преобразовать политическую систему, в рамках которой Японский архипелаг находился в зависимости от державы Тан. Имперская модель отвечала устремлениям аристократических семейств, контролировавших Кинай, еще и потому, что им были не чужды мысли о суверенитете, который требовал соответствующего культурного оформления.

Императорская власть в Японии установилась в период с VII в. по конец VIII в. Двор и провинции подчинились чиновничеству и строгому этикету, который не перестанет играть важную роль в среде высшей знати даже в XIX в. Администрация, устроенная по иерархическому принципу, контролировала подвластные территории и транспортные сети, идущие от центральных регионов Кансай. Тем не менее клановая организация, которая характеризовала традиционные политические отношения, не была полностью искоренена. Институты регулировались сводами законов, среди которых следует отметить кодекс Тайхо 701 г., который был вдохновлен танским законодательством того же времени. Правовая система, рицурё, охватывала различные аспекты государственного и уголовного права. Налоговая система усложнилась, а земли перераспределялись государством таким образом, что часть переходила в частные руки, а часть оставалась в общественном пользовании. Экономический рост и введение в оборот новых пахотных земель способствовали политическому и институциональному развитию, а также создавали благоприятные условия для сокращения числа военных конфликтов (по крайней мере до X в.).

Эти реформы стали важной вехой в историческом развитии Японии, создав модель, которая через много столетий, в 1868 г., вдохновит Мэйдзи на «реставрацию империи». В 794 г. столицей государства стал Киото и оставался в этой роли вплоть до 1869 г., когда император решил перенести ее в центр сёгуната Эдо, переименовав город в Токио («Столица Востока»), продемонстрировав тем самым свою суверенную власть. По удивительному совпадению именно тогда, когда Карл Великий на заре IX в. перенес резиденцию в Аахен, а аббасидский халиф обосновался в Багдаде, японский император поселился в сердце Древнего Ямато. Название новой столицы империи само по себе уже задавало политическую программу. Киото, что в переводе означает «Город-Столица», изначально назывался Хэйан-кё — «Столица мира и спокойствия». Город был основан на новом месте в окружении гор и святилищ, которые обеспечивали новой столице Божественное покровительство. В соответствии с китайскими геомантическими представлениями[213] и в подражание планировке танской столицы Чанъань, по образу которой была построена предыдущая столица Японской империи Нара, Киото был построен в виде прямоугольника размером 5 на 4 км, разбитого на прямоугольные сектора (районы и кварталы). Рынки располагались по обеим сторонам города. Широкая центральная улица с монументальными воротами в начале и в конце пересекала город по центральной оси с юга на север. В северной части находился императорский дворец — сердце города, символический центр империи и всего мироздания. Дворцовый комплекс располагался в черте города и представлял собой геометрически упорядоченную сеть павильонов, связанных галереями, в которых располагались правительственные, административные и жилые постройки. В дайри, расположенном в центре дворца, протекала частная жизнь императора. С двух сторон от него располагались святилища. Первое из них, в центре дворцового комплекса, было посвящено синтоистскому культу, игравшему ключевую роль в определении императорской власти. Второй храм был буддийским. Между дайри и дворцовыми воротами располагались два больших вытянутых здания: дайгокуин, отведенный для публичной жизни императора, и буракуин, где проходили придворные торжества. Таким образом, частная и публичная жизнь императоров были связаны между собой, но при этом четко разделены. Со временем императоры действительно отдалились от реального управления Японией.

Основание Киото сопровождалось соперничеством за контроль над правительством в императорском окружении. В ходе противостояния к власти пришло могущественное семейство Фудзивара, представителям которого после 858 г. удалось монополизировать должность императорского регента. Переход власти из Нары в Киото в начале IX в. привел к столкновению между императором Хэйдзэем и его братом Сага. Эпоха, наступившая с основанием новой столицы, несла в себе множество парадоксов. С одной стороны, она сопровождалась культурным расцветом и продолжением административных реформ. С другой стороны, император все больше удалялся от управления государством, а контроль над его окружением стал уделом аристократических семейств.

Помимо этих разногласий, причиной переноса столицы могло быть желание занять более выгодное положение на перекрестке ключевых дорог, чтобы контролировать восточные и северные провинции, которые довольно поздно вошли в состав империи. В X–XI вв. серьезные восстания против власти Киото вспыхнули именно в провинциях Канто, где утвердились могущественные военные династии.

Для того чтобы придать законные основания новому государственному порядку, император и его окружение покровительствовали созданию историографических и мифологических сочинений. Китайская имперская модель была усвоена именно благодаря этим летописно-мифологическим сводам. Порожденное влиянием извне стало символом своеобразия японской системы власти. Первые тексты, записанные в VI в. с использованием иероглифического письма, завезенного из Китая и Кореи, стремились с помощью синтоистских мифов легитимизировать императорскую власть в Японии, представляя все так, словно боги, сотворившие архипелаг, поддерживали тех, кто им ныне правит. В VII–VIII вв., когда устанавливался новый имперский порядок, эти тексты активно переписывались. «Записи о деяниях древности» («Кодзики»), написанные в 712 г. для придворной аристократии, объединили некоторые из самых ранних сказаний. Так же как и в официальную историю Японии («Нихон сёки»), которая была написана вскоре после этого, в «Кодзики» вошли элементы, заимствованные из литературной и династической традиции китайской империи Тан. Тем не менее они были модифицированы таким образом, что слились в единое целое с традиционными элементами японской культуры. По всей видимости, имперская Япония копировала китайские институциональные и политические модели с целью дальнейшей адаптации к культурным принципам и мифологии архипелага.

С появлением империи возникает оригинальная историографическая традиция. Империя стала гарантом историчности мифа, а император — связующим элементом японской истории. Написанные в то время хроники были вдохновлены японскими легендами минувших столетий, преобразованными в инструмент утверждения власти новых суверенов. В 670-е гг. Тэмму (672–686), которого можно считать одним из первых в истории Японии императоров, «определил дальнейшую роль императоров» (Пьер-Франсуа Суири). Он стал создателем нового культа, необходимость которого, в частности, была обусловлена тем, что Тэмму пришел к власти в результате переворота, уничтожив своих соперников из правящего рода. Также Тэмму заказал первое официальное историческое сочинение о Японии — «Кокуси» (681). Благодаря этому источнику распространился термин для обозначения страны — «Ниппон», или «Нихон». Наименование, которое ждало большое будущее, было использовано в одном из самых ранних сохранившихся официальных исторических сочинений — «Японская летопись» (720) («Нихон сёки»). «Нихон» можно перевести как «источник солнца». Стремясь противопоставить себя китайской Срединной империи, Япония подчеркивала свое расположение на востоке, откуда исходит свет восходящего солнца, что отсылало к синтоистской богине солнца и света Аматэрасу, без которой на земле воцарялся хаос. Аматэрасу была дочерью Идзанами и Идзанаги, богов-основателей Японии, и именно к ней возводили свой род японские императоры.

Императорская титулатура, использующаяся по сей день, также восходит к Тэмму. Со времени его правления японцы называли правителей тэнно, что означает «император». Этот титул отводит императору ключевое место в мироздании, так как уподобляет его Полярной звезде в небе (тэнно буквально означает «Небесный государь»). Император также именовался видимым богом (акицу-ками). Таким образом, традиционная японская религия, синтоизм, представляется фундаментальным элементом идеологического обоснования имперского правления. В то же время империя оставалась открытой для распространения китайского буддизма. Одно не противоречило другому: синтоизм представлял собой самодостаточную традицию, которая естественным образом вписывалась в японскую имперскую модель. В Божественном толковании роли императора сочетаются китайские влияния буддийского, конфуцианского и даосского происхождения (император как хранитель нравственных добродетелей и социального порядка) и исконная японская религиозная традиция (императоры происходили от Аматэрасу, наделившей их правом бессменно царствовать в Японии, а также регулировать отношения между «чистым» и «нечистым» посредством совершения обрядов очищения).

Исключительное место японского императора в духовном устройстве мира, которое можно определить как связующее звено между людьми и богами, предполагало сложные взаимоотношения с осуществлением власти. Был ли тэнно, на месте которого в некоторых случаях могла оказаться женщина, ответствен за символическое регулирование порядка на земле, или простым правителем, подвластным превратностям судьбы?

Основа империи: императорский дом и аристократические кланы

Личная власть тэнно довольно быстро ослабевала, что не оказывало влияния на политическое и культурное развитие империи. Здесь важно провести грань между личностью императора и его окружением, контролировавшим ключевые должности и институты. В IX–X вв. имперское правительство в Киото состояло из чиновников, в ряды которых можно было попасть, сдав экзамены, касающиеся по большей части китайской литературы, истории и морали.

Синизация аристократии не препятствовала развитию самобытной японской культуры: так, например, появились слоговая азбука кана и буддийская школа Тэндай. Истоки японских течений буддизма также были китайскими по происхождению, однако на архипелаге они обретали особое своеобразие и оказывали влияние на амидаизм («школа Чистой земли», одна из ветвей буддизма) и дзэн. Главным образом культурный всплеск выразился в развитии придворной литературы, принявшей форму романов (моногатари). Двор и окружение императора, подчиненные строгому этикету и сложной титулатуре, служили наивысшим социокультурным ориентиром для японской знати. В качестве яркого примера можно привести «Повесть о Гэндзи», написанную в начале XI в. придворной дамой Мурасаки Сикибу. Роман показывает особое место женщин в аристократической культуре и по праву считается шедевром японской литературы благодаря своему психологизму. Авторы также могли с ностальгией рассказывать о минувших днях, что, например, делает составитель «Собрания стародавних повестей», написанного в 1120 г., когда раздирающие императорское окружение распри в конце века привели к войнам, ознаменовавшим наступление Средневековья.

Конкурсная система и то значение, которое придавалось словесности, открывали доступ в центральную администрацию чиновникам средней руки, тем самым обеспечивая определенную социальную мобильность. Тем не менее в период, который историки называют «эпохой придворной аристократии», контроль над императорским домом и правительством перешел в руки влиятельных семейств кинайской знати. Приблизительно 20 семейств окружали императора, заключали браки с членами его рода и селились вокруг императорского дворца. Императоры пытались найти для своих сыновей и принцев место в правительстве вопреки влиятельным аристократическим фракциям, однако эти усилия редко оканчивались успехом. В конце концов род Фудзивара вытеснил все остальные знатные семейства и получил контроль над двором и домом императора с IX по конец XI в. Влиятельные и образованные аристократы монополизировали основные должности в империи и получили возможность влиять на престолонаследие.

Судьба дома Фудзивара проливает свет на логику межличностных связей и аристократических фракций в империи. Их власть опиралась не только на политическое превосходство, но также на территории и налоговые поступления. Эти механизмы играли первостепенную роль еще во времена государства Ямато в V–VI вв. Рождение «правового государства» и Японской империи в следующем столетии обеспечили стране централизованную институциональную базу и инструмент легитимации суверенной власти, не нарушая коренным образом фракционную логику, свойственную аристократическому миру. Семейство Фудзивара, получив контроль над императорским домом, продолжило кодификацию права, которое по-прежнему в значительной степени отражало характер публичной власти. В начале X в. они взяли на себя разработку последнего важного законодательного кодекса древней эпохи, который назывался «Установления годов Энги». Он должен был показать способность знатного рода утверждать закон вместо императора, оказавшегося на периферии управления государством.

В связи с этим в XI–XII вв. встал вопрос о соотношении сил в формировании клиентских сетей, организующих императорское окружение. Происхождение и родственные связи были важными критериями в получении значимых придворных должностей, что препятствовало созданию настоящей имперской бюрократии по китайскому образцу. Нельзя не вспомнить в этой связи о политических механизмах при каролингском дворе, где доступ к власти зависел от места человека в системе отношений, построенных на верности. Личные связи определяли структуру правительства, именно на них полагались имперские сановники при назначении более мелких чиновников. Последние вносились в подворные реестры сановников или назывались «домашними людьми» (кенин). Таким образом, они попадали в зависимость и участвовали в дарообмене, который формировал придворную аристократическую иерархию. Они также могли получать доходы от крупных земельных участков в провинциях (сёэн).

На этом этапе имперская система правления задала законодательные, правовые и протокольные рамки, необходимые для функционирования государственной власти, а также механизмы социального воспроизводства, позволившие влиятельным аристократическим родам монополизировать центральную власть и быть движущей силой культурной, экономической и религиозной жизни страны. Тем не менее вся система замыкалась на фигуре императора. Не участвуя в управлении государством, он олицетворял верховную власть, гарантирующую порядок в светской и духовной сферах.

Император никогда не становился второстепенным лицом. В конце XI в. семейство Фудзивара перестает влиять на передачу императорской власти посредством браков с правителями. Поскольку ни один другой аристократический род не был способен занять решающее положение при дворе, фигура императора, олицетворяющая преемственность высшей власти, вновь выдвигается на первый план. Во второй половине XII в. наступила «эпоха правления отрекшихся императоров» (инсэй). Правителям было сложно осуществлять свою власть в открытую, поэтому «отрекшиеся императоры» предпочитали роль «серых кардиналов», живя в затворничестве или уединившись в собственном дворце. Таким образом формировалось параллельное «домашнее» правительство, тесно связанное с императорской семьей, которое постепенно лишало государственную администрацию прежних полномочий. Имперская модель создавала необходимые правовые и законные рамки. В ее арсенале были механизмы управления, в равной степени применимые как к семейной и частной сфере, так и к официальной администрации. Тем не менее такой баланс сил не смог долго служить эффективной моделью управления. Вскоре власть отрекшихся императоров была подорвана появлением новой политической системы — сёгуната.

Император против воинов: наступление Средневековья

Прежде чем перейти к рассказу о сёгунате, ознаменовавшем начало средневекового периода в истории Японии, нужно отметить, что личная роль японских императоров сократилась до составления правовых кодексов и проведения ритуалов, в то время как реальная власть над государством и императорским окружением находилась в руках знатных родов: в древний период — в руках аристократии, а в Средневековье — в руках воинов. Этот фактор имеет ключевое значение для понимания эволюции японской имперской модели и перехода от Древности к Средневековью.

Политическая стабильность империи зависела от способности того или иного аристократического семейства контролировать двор и императорский род, а также все провинции империи и их наместников. Тем не менее в XII в. баланс сил в провинциях начал меняться. В первую очередь это касалось северо-восточных районов, которые к тому времени оказались полностью интегрированы в японскую культуру и систему имперского правления. Эти земли были покорены в древний период. Они не стали «варварской» периферией, которую Киото считал бы буферной зоной, необходимой для защиты центра от внешней агрессии. В отличие от Римской империи, которой пришлось столкнуться с нашествием «диких» германских народов, в Японии не было укрепленных рубежей (лимеса) и не появились государства федератов. Канто, находившийся в нескольких сотнях километров к востоку от Кинай, был включен в торгово-транспортную сеть и политическую географию острова Хонсю. Императорский двор не стремился подчеркнуть свое превосходство, но, напротив, предпринимал попытки связать правящие на северо-востоке семейства со столицей, признавая за ними особое положение.

В X–XII вв. усиливается своеобразная социальная группа аристократического происхождения, которой удалось приблизиться к императорской власти, получив государственные должности в Киото и в провинциях. Благодаря приобретенным должностям значение профессиональных воинов (буси), составлявших эту группу, неуклонно росло. Искусные наездники и лучники, также называемые самураями, по сути стали новой социальной группой, которую характеризовала военная культура и укорененность в провинциях. Эти воины осознавали свою идентичность и свое место в японской элите, которую все больше затрагивали военные столкновения, и их значение росло благодаря приобретению крупных наделов и родовой организации. Кроме того, они были хорошо знакомы с аристократической жизнью в столице.

Для древней аристократии буси являлось важным инструментом контроля своих владений и провинций, с чем не могла справиться слабо развитая бюрократия, связанная узами верности с местной знатью. Как в Киото, так и в периферийных регионах самые могущественные династии буси были вовлечены в клиентские отношения, лежавшие в основе мира аристократии и чиновничества. Буси стали новой силой, однако их появление не было внезапным — они начали играть важную роль еще в древний период. Кланы Тайра и Минамото, происходившие из Канто и боровшиеся за господствующее положение при дворе подле императора во второй половине XII в., долгое время занимали выгодные должности как в центральной, так и в провинциальной администрациях. Развал системы воинской повинности также способствовал их возвышению. Негосударственные войсковые формирования (бусидан) под управлением местной знати, представителей аристократических родов центра и членов императорской семьи обеспечивали соблюдение общественного порядка. Произошедшие изменения свидетельствовали о милитаризации японской аристократии, которая в XII в. затронула как центр, так и провинции. В 1192 г. власть оказалась в руках семейства Минамото и переместилась в Канто.

Произошедшие трансформации произвели коренной перелом, вызвавший переход Японии к Средневековью в конце XII в. Таким образом, японское Средневековье (конец XII — конец XVI в.) было следствием не крушения древних имперских структур, как это произошло на Западе, а их реконфигурации. Новая политическая система бакуфу, в которой главенствующую роль играли воины, оформилась в 1185 г. в городе Камакура, неподалеку от современного Токио, в нескольких сотнях километров от Киото. Новая расстановка сил не предполагала свержение императора и его семьи, которые остались в Киото и проживали там вплоть до конца XIX в. Двор и император продолжали существовать в период японского Средневековья, потому что не так просто было найти им замену. Как и в Древние времена, они являлись гарантами политического спокойствия и хранителями японского благоденствия, отвечая за выполнение обрядов.

Тем не менее применительно к средневековому периоду уже нельзя говорить об императорской форме правления. Японские историки начала ХХ в., например Хара Кацуро, считали установление режима бакуфу в Камакуре переходным этапом на пути к Новому времени, который характеризовался дроблением государственной власти. Вдохновляясь европейской историографией, в поисках собственной исторической идентичности японские историки воспользовались западным термином «Средние века» (тюсэй), чтобы подчеркнуть «переходный» характер процессов в XII–XVII вв. Как это ни парадоксально, но именно в этот «переходный» период в историографии сформировались представления о своеобразии Японии и ее месте на карте Азии. Они отличались от тех моделей, что предлагала древнекитайская историография, констатируя решительные отличия японской культуры от континентальной.

Таким образом, Средние века воспринимаются как разрыв со старым укладом. Однако надо понимать, что речь не идет об отказе от древних или имперских идеалов. Это, скорее, новая актуализация древних ориентиров в изменившихся социополитических условиях, в которых ключевую роль играло военное сословие. Современники, такие как Дзиэн, настоятель тэндайского монастыря в XIII в., называли Средние века «эпохой воинов» (муса-но ё), наступившей вслед за потерей императорским домом контроля над верховной властью в стране. После основания второй столицы в Камакуре победоносным семейством Минамото (1185–1333) суверенная власть перешла в новые руки. У древней императорской столицы Киото появился конкурент на востоке. Она не переставала развиваться, однако была вынуждена соперничать в политическом и культурном отношениях с новой столицей сёгунов. Императорское окружение потеряло контроль над администрацией и больше не могло применять вооруженную силу, вершить правосудие, назначать чиновников и передавать права на государственные ресурсы. Распределение благ впредь подчинялось феодальной логике, основанной на механизмах личной преданности. В 1192 г. военный предводитель Минамото-но Ёритомо получил от императорских придворных титул сэйи-тайсёгуна («военачальник, уполномоченный усмирять варваров»), так что власть с тех пор означала способность сохранять общественный порядок и поддерживать мир. Эта должность традиционно даровалась императорским окружением военачальникам, отвечающим за умиротворение северо-восточных провинций.

Дуалистическая природа государства сёгунов: империя и бакуфу

Приход к власти сёгунов означал милитаризацию политического порядка в Японии. В 1191 г. по решению императора Го-Сиракава было закреплено право наследования титула сёгун. Центр власти сёгунов из клана Минамото, а затем их преемников из рода Ходзё располагался в городе Камакура. Эффективное управление государством осуществлялось с помощью «шатрового правительства» (бакуфу). В основе этого термина лежит противопоставление устройства военного лагеря структуре императорского дворца. Император продолжал жить в Киото, оставаясь символической фигурой, отстраненной от политической жизни архипелага. Отныне правительство бакуфу должно было управлять страной, следить за вассалами и вершить правосудие.

Императорская власть не могла исчезнуть, так как придавала законные основания власти и хранила традицию. Примечательно, что возрастала роль аристократов и даже императоров в написании сочинений о придворном этикете (так, император Дзюнтоку был автором «Cокровенных заметок о дворцовых обычаях»). После IX в. и в Средние века двор в Киото стал центром создания сочинений, посвященных обычаям и церемониям. Они имели первостепенное значение для социальных отношений и определяли жизнь аристократов не только в Киото, но также при дворах буси в провинциях. Тем не менее правила приличия по силе воздействия не могли сравниться с законами и применением силы.

Должность сёгуна, имевшего полномочия военачальника, в теории существовала по воле императора. Сёгуны второй половины XIII в. выбирались из принцев императорской фамилии. В свою очередь, сёгунат мог оказывать влияние на выбор наследника престола. Связь между двумя столицами, Киото и Камакурой, обеспечивалась присутствием военного наместника в императорском городе. В Киото сохранялось придворное правительство, однако его реальная политическая роль была в значительной степени утеряна и сведена к церемониальным функциям, что не мешало ему принимать активное участие в государственных делах. Имперское законодательство, проистекавшее из кодексов времен «правового государства», в XIII в. сменилось законами, основанными на военных правовых обычаях, которые в 1232 г. были объединены в законодательный сборник «Госэйбай сикимоку» («Список наказаний»).

В чем была причина того, что императорское окружение после 1185 г. уступило всю власть военным династиям из Восточной Японии? Фронтальная оппозиция и растущее значение родов буси из Канто сыграли важную роль в ослаблении императора и его дома, несмотря на появление системы «отрекшихся императоров». Не могло идти и речи о том, что император не передаст буси из Камакуры желанные государственные полномочия. Тем не менее такая институциональная трансформация была следствием компромисса между императорским семейством, не способным больше поддерживать порядок на востоке страны, и сёгунами Камакуры. Первоначально предполагалось, что имперская аристократия из Киото сохраняла свободу действий в центре и на западе Хонсю, куда не распространялось влияние восточных династий Минамото и Ходзё. В действительности после неудачного выступления сторонников императорской власти в 1221 г. (смута годов Дзёкю) новый порядок был более выгоден сёгунату. Тем не менее тэнно продолжал существовать, а в среде придворной аристократии зрело желание возродить самостоятельное правление императоров. Таким образом, несмотря на свою удаленность от реальной власти, имперская модель начиная с VII в. неизменно участвовала в развитии Японии на протяжении всей ее истории и была совершенно неотделима от природы суверенного государства. Неудивительно, что в редкие периоды ослабления власти сёгунов императоры заявляли о своих правах на реальную власть.

Ярким примером этого служит кратковременная реставрация Кэмму в 1333–1336 гг. Императорский дом тогда был разделен на две враждующие ветви, обстоятельства складывались в пользу императора Го-Дайго. Рассмотрим сложившуюся тогда ситуацию, чтобы понять, как Го-Дайго в 1333 г. удалось осуществить реставрацию империи. Сёгунат Камакура ослабевал с конца XIII в. Правительство бакуфу было занято поддержанием хрупкой политической стабильности внутри государства и удержанием власти над своими вассалами, поэтому сёгуны не планировали переходить к заморской экспансии. Более того, им пришлось оказать отпор монголам, напавшим на юг Хонсю. Поэтому, в отличие от Каролингов, они не могли опираться на имперский принцип и динамику завоеваний для укрепления центральной власти в Японии. Насколько целесообразно было правителям бакуфу, стремившимся держать императоров на расстоянии, адаптировать имперскую модель для сёгуната? Япония не ориентировалась на внешний мир, чему способствовало как географическое положение архипелага, так и его история, характеризовавшаяся процессами территориальной унификации. Мечта о Вселенском Риме была чужда японскому государству, сосредоточенному вокруг Киото, а затем Камакуры — периферии, ставшей центром. После VII в. заимствованная китайская модель была отвергнута, потому что стала частью японского своеобразия. Помнит ли кто-то о неудачных попытках правителей Ямато вмешаться в политическую жизнь трех корейских государств в VI в.?

Вместо того чтобы предпринимать неосуществимые попытки навязать свою власть вне архипелага, японцы сосредоточились на обороне прибрежных территорий от нападений из-за моря. На юго-западном берегу острова Кюсю с Древних времен находились береговые укрепления, построенные в VII в. для защиты от нападений со стороны империи Тан и корейского царства Силла. Спустя шесть столетий над Японией нависла новая угроза в лице монголов, захвативших Корею. Став частью континентальной Монгольской империи, Япония вошла бы в европейскую историю еще в XIII в. В то время Марко Поло, прибывший ко двору великого хана, впервые услышал об окраинной стране на Дальнем Востоке, изобилующей золотом и всевозможными богатствами. Быть может, за ними монголы отправляли свои флотилии на юго-запад Японии, в «Чипанго», как ее окрестил Марко Поло (от кит. «Жибэньго», «Страна восходящего солнца»; япон. «Нихон-коку»)? Торговые связи с архипелагом активизировались, принося все большую выгоду японским морякам и пиратам. Дважды монголы с помощью корейских и китайских кораблей пытались высадиться на Кюсю — в 1274 и 1281 гг. Оба вторжения обернулись провалом, унесшим жизни нескольких тысяч человек. Поражение монголов имело очень большое значение для японцев. Оно свидетельствовало не только о качестве береговых укреплений, поддерживаемых в должном состоянии правительством бакуфу и не позволивших врагу вторгнуться во внутренние районы страны, но также о способности сёгуната к сопротивлению. По-видимому, войско Кюсю оказалось более боеспособным, нежели неоднородная армия монголов, которым не удалось мобилизовать корейские силы. Режим бакуфу представил победу над монголами как знак Божественного покровительства и свидетельство своих успехов в западных провинциях, достаточно поздно признавших власть Камакуры. Тайфуны 1274 и 1281 гг. породили миф о «Божественном ветре» (камикадзе), охранявшем Японию. Этот образ был повторно использован во время Второй мировой войны, когда после крушения чаяний о «Великой Восточной Азии», воплощавших японские националистические устремления, империя пыталась разыграть последние карты в борьбе с США.

В итоге победа над монголами не оказала особого влияния на развитие Камакурского сёгуната и его отношения с императором в Киото. Перед правительством бакуфу стояли внутренние политические и территориальные задачи. Сёгунат должен был справляться с ростом центробежных сил. В первой трети XIV в. к требованиям непокорных вассалов добавилось недовольство императорского двора, вдохновленного устремлениями Го-Дайго. Харизматичный и амбициозный правитель считал, что император, будучи держателем Божественного мандата Аматэрасу и посредником между людьми и богами, должен вернуть свое законное место во главе административного аппарата. Го-Дайго удалось собрать коалицию из недовольных воинов, служителей культа и представителей аристократических семейств, испытывающих ностальгию по Древней Японии. В ходе военного переворота он одержал победу над сёгуном. Власть Камакуры пала — на три года сёгунат сменило имперское правительство. Однако Го-Дайго не сумел установить политическое равновесие, которое отвечало бы интересам как различных фракций воинов, так и придворной аристократии, поэтому вскоре имперская реставрация вылилась в гражданскую войну. Показательно, что средневековое общество уже не могло удовлетвориться возвращением к прошлому. Нужно было принимать в расчет силы на местах, которые не удавалось сдержать даже Камакурскому сёгунату.

Сёгунат не был уничтожен: дуалистическая власть, созданная в Камакуре, была восстановлена родом Асикага (1378–1573 гг.). На этот раз новая династия обосновалась неподалеку от императорского дворца в Киото. Сёгун Асикага Ёсимицу, в начале XIV в. нареченный китайцами «королем Японии», построил там знаменитый Золотой павильон. Хотели ли сёгуны затмить «отрекшихся» императоров? Как бы то ни было, несмотря на экономическое и культурное развитие Японии в позднее Средневековье, сёгунат Асикага был вовлечен в постоянные вооруженные конфликты. Наступила «Эпоха воюющих провинций» (Сэнгоку Дзидай), отмеченная обострением соперничества между местными правителями, которым в конце концов удалось одержать победу на сёгунатом. К власти пришел род Токугава, в начале XVII в. воссоединивший Японию под эгидой сильной и централизованной власти. Токугава удерживали власть в течение трех столетий, поддерживая мир в строго иерархизированном обществе. Япония вступила в Новое время, сохранив систему бакуфу и имперские рамки, в которые она была встроена. Во второй половине XIX в. император Мэйдзи восстановил империю, что на этот раз привело к долгосрочным и существенным переменам. В эпоху Мэйдзи, а затем во времена Сёва (Хирохито) в XX в. институт императорской власти служил источником идеологии и исторической традиции, которые легли в основу переустройства японского государства. Мифология и история империи вновь стали залогом государственной легитимности.

Итак, с VII по XIX в. император играл и продолжает играть по сей день роль общего знаменателя политической жизни Японии. Однако японский император не должен восприниматься как носитель суверенной власти. В отличие от западных императоров, он не был держателем imperium, власть которого была бы основана на сочетании auctoritas и potestas. Император был распорядителем политической жизни и гарантом гармонии, объединяющим судьбы людей с волей богов и ответственным за чистоту общества. Он также мог играть роль полноправного правителя и осуществлять суверенную власть. Ультранационалистические веяния 1930-х гг. обернулись тем, что Хирохито поставил японскую имперскую модель на службу своим империалистическим чаяниям. Императоры упорно пытались стать полноправными участниками политической жизни страны, однако это не было заложено в природу имперского правления, что, собственно, и объясняет долговечность данного института. Японская империя просуществовала с Древних времен до Средневековья и Нового времени. По сути она стала символом мифологического происхождения государства.

Средневековые императоры Запада, будь то Каролинги или короли Германии, были ограничены всевозможными законами и модальностями имперской власти. Япония, в свою очередь, более свободно использовала имперскую модель. Она образовывала единое целое с правительством, которое сначала подчинялось императорскому окружению, а потом перешло в руки бакуфу. Независимо от степени вовлеченности во власть, император был основой культуры, религии и мифологии, а также гарантом связи времен, что придавало законные основания действующему политическому режиму. Имперский институт не исчез в эпоху средневекового сёгуната, потому что лежал в основе японского суверенитета. Он продолжал существовать, даже когда стал инструментом в руках сёгунов из Камакуры, Киото и Эдо (Токио). На Западе в Средние века империя была синонимом верховенства политического действия, а в Японии имперская модель являлась источником государственной легитимности. Средневековое японское государство имело двойственную природу: балансирование между силами центра сочеталось с необходимостью контролировать региональные вассальные сети.

В выигрыше оставалось сёгунское правительство — бакуфу, пока в позднее Средневековье рост центробежных сил и отсутствие социальной стабильности не подорвали его могущество. С формированием сёгуната Токугава со столицей в Эдо, существовавшей одновременно с древней имперской столицей в Киото, в начале XVII в. началась новая эпоха, которую от Средних веков отличала способность центральной власти поддерживать мир и решать социальные противоречия путем установления иерархий. Пьер-Франсуа Суири в прекрасной книге «Новая история Японии» (Nouvelle histoire du Japon) сравнил этот период со Старым режимом. Монархическое правительство было восстановлено, однако его суверенитет был ограничен. Государство продолжило существовать в рамках имперской модели, но бразды правления находились в руках сёгунов.

Избранная библиография

BOUCHY, Anne, CARRÉ, Guillaume, et LACHAUD, François (éd.), Légitimités, légitimation. La construction de l’autorité au Japon, Paris, Presses de l’École française d’Extrême-Orient, 2006.

The Cambridge History of Japan, Cambridge, Cambridge University Press, vol. 1–3, 1988–1993.

Dictionnaire historique du Japon, Paris-Tokyo, Maison franco-japonaise / Maisonneuve & Larose, 2002.

HÉRAIL, Francine, Histoire du Japon, des origines à la n de Meiji, Paris, Publications orientalistes de France, 1986.

—, La Cour du Japon à l’époque de Heian, Paris, Hachette, 1995.

SOUYRI, Pierre-François, Histoire du Japon. Le monde à l’envers: la dynamique de la société médiévale, Paris, Maisonneuve & Larose, 1998; réédité et augmenté, Paris, Perrin, 2013.

—, Nouvelle histoire du Japon, Paris, Perrin, 2010.

—, Les Guerriers dans la rizière. La grande épopée des samouraïs, Paris, Flammarion, 2017.

VARLEY, Paul H., Imperial Restoration in Medieval Japan, New York-Londres, Columbia University Press, 1971.

VIÉ, Michel, Histoire du Japon, des origines à Meiji, Paris, PUF, coll. «Que saisje?», 1969; réédit. 2014.

10. Солнечные империи Америки

(Кармен Бернан)

Классическим примером имперской экспансии на территории обеих Америк считаются государства, созданные мешика (ацтеками) и инками. Обе империи были образованы около XI в. и пали в XVI в. под напором испанцев. Таким образом, их активность приходится на период, который мы называем Средними веками, следуя делению европейской истории на три эпохи, предложенному немецкими гуманистами в конце XV в. Тем не менее нельзя не учитывать сущностные отличия американских империй от государств Старого Света. В Америке освоение земель, строительство дорог, мостов, ирригационных каналов и зданий (пирамиды, площади, храмы, укрепления) осуществлялось с помощью человеческой силы, в то время как вьючные животные (волы, коровы, лошади, ослы), различные повозки и другие средства передвижения, а также железные орудия труда (стальные ножи, рычаги и ножницы) появились с приходом испанцев и португальцев в конце XV в. Несмотря на это, для древних государств, занимавших территории даже большие по площади, чем современные Мексика и Перу, были характерны определенные политические, экономические и идеологические критерии, вполне подходящие под классическое определение империи: контроль высшей власти над необъятными территориями, пересеченными дорогами и трактами, подчинение своей власти различных народов, которые вынуждены были платить дань, военная экспансия, а также установление порядка, основанного на монопольном праве власти на ведение войн.

В работах по археологии любое политическое объединение, доминирующее на обширных территориях, принято называть империей, поэтому стоит добавить к двум вышеупомянутым активно расширяющееся государство Чимор на северном побережье Перу, существовавшее параллельно с инками и в конце концов поглощенное ими в 1470 г., и Государство тарасков на территории современного штата Мичоакан (Западная Мексика), которое так никогда и не было покорено Империей мешика. Исследования, проведенные с применением лазерных технологий в 2017 г., позволили обнаружить в тропических лесах Петена в Гватемале скрытые на протяжении веков многочисленные постройки народа майя, который благодаря своей письменности и определенным успехам в математике может считаться наиболее развитым среди всех цивилизаций Американского континента. Около 60 000 строений, среди которых были 30-метровая пирамида, храмы, дворцы, гробницы, укрепления и дороги, говорят о том, что там могли проживать около 10 млн человек. Однако огромные города-государства майя, раздираемые междоусобными войнами, насколько позволяют судить современные научные исследования, не подчинялись центральной власти.

В этой статье мы сосредоточимся на экспансионистской динамике, приведшей к созданию Империй инков и мешика, апогей развития которых пришелся на XV в. По большей части мы имеем археологические свидетельства, порой дополняемые хрониками, написанными испанцами, метисами и индейцами уже после завоевания испанцами и португальцами. Тексты, созданные в XVI в., необходимо рассматривать с двух точек зрения. С одной стороны, испанцы зачастую использовали собственные политические понятия для описания местных реалий. С другой стороны, перуанцы и мексиканцы в зависимости от своей родовой принадлежности, социального статуса и происхождения предлагали самые разные версии произошедших событий. История, таким образом, могла представлять собой смесь различных мнений людей, с которыми удалось поговорить историографам. Размышления Марии Ростворовски де Диес Кансеко на эту тему относится к инкам, однако их можно распространить и на мешика, и на европейских хронистов[214].

Можно подумать, что инки — это народ, однако на самом деле это племя, представители которого считали, что ведут свое происхождение от Солнца. Вероятно, они были родом из других регионов. Некоторые специалисты считают, что инки пришли в долину Куско примерно в X в. из тропических низменностей или бассейна озера Титикака. Силой оружия и убеждения они постепенно захватили тысячи крестьянских общин Тауантинсуйу — «Империи Четырех Четвертей». Центром новой империи стал город Куско, название которого в древнейших источниках путают с родовым именем правящей династии. К 1520 г. земли Тауантинсуйу простирались от Пасто (современная Колумбия) на севере до центральной части Чили и северо-западной Аргентины; на востоке войска инков доходили до реки Маморе (Бразилия), однако в удаленных от столицы тропических регионах основать стабильные колонии не удавалось.

В Мезоамерике проживали науа («говорящие ясно») — носители языка науатль. В их число входило множество племен, пришедших с севера Мексики, в том числе ацтеки. В мифах, повествующих об исключительности этого народа, рассказывается, что они были родом с легендарного острова Ацтлан, откуда отправились в дальнее странствие под покровительством солнечного бога Уицилопочтли. В ходе долгой миграции, изображенной в иллюстрированных кодексах, которая привела ацтеков под стены Тулы, столицы тольтеков, они стали называться мешитинами, а затем мешика. Наконец они обосновались на острове на озере Тескоко и заложили город Теночтитлан (Мехико). Несколько десятилетий спустя небольшой поселок превратился в самый могущественный центр на континенте и в один из самых густонаселенных городов мира[215]. Покорив своих соседей, правители Мехико-Теночтитлана собирались захватить долину Анагуак, то есть весь обитаемый мир, ограниченный Атлантическим и Тихим океанами. Тем не менее к приходу испанцев некоторые города все еще сохраняли независимость.

Горизонты нового тысячелетия

Что может рассказать археология о появлении инков и ацтеков приблизительно в 1000 г.? На протяжении всей истории Андских цивилизаций можно выделить несколько постоянных аспектов. Прежде всего, каждое могущественное государство стремилось получить контроль над тремя экологическими зонами, характерными для Перу: засушливым Тихоокеанским побережьем, высокогорными областями и предгорьями Анд, примыкающими к равнинам Амазонии. Первые города появились на побережье, простиравшемся до современных границ Эквадора и Чили. Эти области с рассеянными по ним небольшими оазисами осваивались людьми примерно с 1600 г. до н. э. Чтобы сделать их пригодными для жизни, они создали ирригационные каналы, обеспечивавшие эти засушливые территории водой из горных рек. Второй зоной были труднодоступные высокогорные районы Анд и затерянные в горных кряжах долины. Тропические предгорья, уходящие в дали Амазонии, где росли различные растения, имевшие ритуальное значение, например кока, аяуаска и табак, а также такие ценные товары, как перья, золото и древесина. Торговля между тремя зонами имела ключевое значение. Подтверждающие ее находки обнаруживаются в слоях, относящихся ко времени существования древнейшей археологической культуры региона — Вальдивии[216].

История Андских цивилизаций до Испанского завоевания представляет собой чередование периодов социальной раздробленности и междоусобных войн между городами с периодами политической и идеологической интеграции. Чавин-де-Уантар, построенный высоко в горах неподалеку от бассейна реки Мараньон и Тихоокеанского побережья (Куписнике), считается самым ранним храмовым комплексом на территории Перу. Несмотря на создание колоний на побережье, распространение своих верований на обширных территориях и попытки установить контроль над торговлей между северным побережьем и тропическими низменностями, Чавин не был империей в строгом смысле слова. Тем не менее чавинская культура (900–200 гг. до н. э.) служит для нас самым ранним примером тенденции к объединению городов под властью одного центра в Андах. В культуре Тиуанако-Уари (ок. 300–1000 гг. н. э.), которую можно считать протоимперией, власть была разделена между священнослужителями и военно-политическими структурами. Наконец, инкам из долины Куско в начале XV в. удалось построить настоящую империю, которая просуществует до 1533 г.

После 1000 г. в самом сердце Андской горной цепи, в бассейне озера Титикака, угасал священный город Тиуанако, просуществовавший почти 1000 лет. В упадок начал приходить и Уари, политический и культурный центр которого располагался в районе Айякучо в Перу. Военная экспансия, создание «колоний» и распространение культа «бога с жезлами» позволяет считать империю Тиуанако-Уари предшественницей Государства инков. Впервые верховная власть переместилась в горные районы Перу. Именно на высокогорных равнинах Анд были одомашнены животные из семейства верблюдовых (4000 г. до н. э.). Этот уникальный факт для истории Американского континента проводит разделительную черту между Андскими цивилизациями и Мезоамерикой. Ламы и альпаки употреблялись в пищу, а также были источником шерсти превосходного качества, которая обрабатывалась всевозможными способами, так что Перу, помимо всего прочего, можно считать одной из величайших текстильных цивилизаций. Животные также использовались в качестве даров при заключении матримониальных и политических альянсов. Также они зачастую сопровождали или заменяли человеческие жертвоприношения.

Металлургическая промышленность (добыча и производство мышьяковой меди и серебра) возникла около 1800 г. до н. э. в высокогорных районах, богатых рудными залежами. Позднее добыча меди и олова в Боливии и на севере Чили позволила получать бронзу и производить предметы из нее. В Сикане, на северном побережье, в качестве стандарта в ограниченной торговле использовались тончайшие пластины, так называемые игральные карты (найпеш), которые изготавливались из руд, добываемых в окрестностях озера Титикака. На рубеже XII–XIII в. н. э. медные топоры, изготовленные в Сикане, активно экспортировались в Западную Мексику морским путем из района Манта (Эквадор)[217]. Наконец, введение в культуру картофеля обеспечило надежную продовольственную базу для обществ Тиуанако-Уари. Засушенные клубни в холодном климате на высоте 4000 м могли храниться долгое время, избегая нежелательных климатических воздействий.

Влияние Тиуанако-Уари ощущалось также на северо-западе Аргентины и в предгорьях Амазонской низменности: торговые сети соединяли бассейн Титикака с землями Мохос в тропических низменностях Боливии, которые, в свою очередь, были связаны с народами, живущими в бассейнах Амазонки и Ориноко. Когда социальное равновесие, поддерживаемое Тиуанако-Уари, начало разрушаться, колонии в долине Куско обрели независимость. В период между падением Уари и возвышением инков бушевали внутренние войны: на смену многочисленным придорожным деревням пришли высокие укрепления (пукара). Чанка, проживавшие в бассейне реки Апуримак и некогда входившие в имперское объединение Тиуанако-Уари, расселились между долиной Куско и Тихоокеанским побережьем, тем самым осложняя сообщение между ними.

В Мезоамерике начало ослабевать влияние великолепного Теотиуакана (250–650), построенного неподалеку от озера Тескоко, что нарушило баланс сил во всем регионе. В этот мегаполис с 200-тысячным населением, площадь которого достигала 24 кв. км, стекались все богатства известного мира. План города, здания, их математические пропорции, а также ориентация по звездам и видневшимся на горизонте горным вершинам говорят о желании градостроителей создать подобие макрокосма.

Теотиуакан был полиэтничным городом. Там были кварталы, в которых жили сапотеки, тараски, уастеки, а также кварталы торговцев с побережья Мексиканского залива и шлифовщиков, размещавшихся в отдельных мастерских и занимавшихся, в частности, производством масок из серпентина. Фрески и глифы майя украшали стены дворцов Тепантитла и Тетитла, а дары, оставленные в погребениях и храмах, происходили из разных концов Мезоамерики, в том числе с территорий, на которых располагалась цивилизация ольмеков.

Действительно ли Теотиуакан не вел войн, как писали некоторые ученые?[218] Город подчинил поселение Монте-Альбан в Оахаке, где, предположительно, зародились письменность и математика, и распространил свое влияние на регион Веракрус. Отряды из Теотиуакана доходили до низменностей Гватемалы, а военачальники обосновались в Тикале. Сохранилось множество изображений воинов, облаченных в великолепные венцы из перьев и держащих в руках атлатли — устройства для метания дротиков, а также свидетельства человеческих жертвоприношений[219]. Тем не менее складывается впечатление, что великий город не стремился присоединять отдаленные территории, а его главной целью, по крайней мере со времен ольмеков, был контроль над торговыми путями, проходящими через Мезоамерику и Панамский перешеек. Таким образом, как и в Перу, за политической экспансией можно увидеть стремление контролировать торговлю драгоценными металлами и предметами роскоши.

Именно в Теотиуакане возник ряд символов, которые в дальнейшем стали использоваться мешика: пернатый змей и Тлалок, божество дождя и плодородия, священные раковины как метафора сердца, циновка как символ власти (аналог трона в Старом Свете), короны из перьев ара, венчающие головы воинов, а также змеи, непременные символы священного пространства. Мешика считали давно разрушенный Теотиуакан местом Творения. Согласно мифам, в Теотиуакане боги принесли себя в жертву, бросившись в пламя, чтобы отдать Пятому Солнцу свою созидательную энергию. Однако первой жертвы оказалось недостаточно, чтобы обеспечить ему жизнь, поэтому, дабы отдалить его неизбежное угасание, необходимо было кормить Солнце человеческими сердцами. Не исключено, что миф о Творении появился еще в Теотиуакане, о чем могут свидетельствовать древние изображения[220].

Упадок и последующая гибель величайшего города американской древности связаны с несколькими волнами нашествий в VII–IX вв. в центральные районы Мексики народов из засушливых северных районов — чичимеков. По мере своего продвижения северные племена науа проникали на территории Мезоамерики и расселялись там. Среди этих народов были ацтеки, превратившиеся в процессе своих странствий в мешика и создавшие сильнейшую державу Мезоамерики[221].

Имперские стратегии мешика

Возвышение мешика началось в XIV в. В период 1325–1430 гг. они жили на небольшом острове и были данниками тепанеков, народа науа с центром в городе Аскапоцалько на берегу озера Тескоко, которые пришли в эти районы задолго до ацтеков. Тепанеки враждовали с народом акольуа, населявшим город Тескоко. С помощью мешика тепанекам удалось покорить акольуа, однако вскоре в союзе с другими озерными городами ацтеки выступили против бывших господ. Аскапоцалько отказался сдаваться, поэтому спустя 114 дней противостояния город был разрушен. В 1428 г. появилась новая военная сила — Тройственный союз городов Мехико, Тескоко и Тлакопана. Первостепенной задачей было установить контроль над берегами озера, чего удалось достичь довольно быстро, хотя Чалко на южной оконечности озера сопротивлялся почти десять лет. Как правило, каждый город конфедерации управлял своей территорией, однако через несколько десятилетий Мехико-Теночтитлан начал играть ведущую роль, став столицей империи.

Мешика не изобретали новых стратегий в навязывании собственного господства, однако изменился масштаб вмешательства. Войска ацтеков не остановились на городах долины Мехико, которые обязались платить дань завоевателям, но вознамерились захватить отдаленные области долины Анауак. Расширение сферы влияния усложнило управление данническими городами и потребовало привлечения дополнительных военных сил. Ни одному мезоамериканскому государству, за исключением Теотиуакана, не удавалось объединить долину Мехико. Падение Аскапоцалько сыграло решающую роль для империи мешика, на создание которой понадобилось меньше столетия[222].

Мезоамериканские города управлялись тлатоани («тот, кто вселяет страх и говорит ясно»), которые избирались на совете старейшин и воинов. Если верить источникам, первого тлатоани мешика звали Ицкоатль (1427–1440). Он был признан правителем за свою воинскую отвагу и мудрость. В годы его правления усиливаются статусные различия между знатью и простолюдинами, а власть все больше сакрализируется. Для формирования военного этоса в обществе мешика Ицкоатль создал школы, в которых мальчиков обучали военному делу. Звания, девизы, военные подразделения и иные знаки отличия должны были поднимать боевой дух солдат и вознаграждать тех, кто взял больше всего пленных. Основную часть населения составляли масеуалли — крестьяне, которые платили дань и обрабатывали земли, переданные им местными властями. Они также могли поступить в специальные военные школы и принимать участие в кампаниях. Отдельными статусными группами были купцы и ремесленники. Купцы, называвшиеся почтека, славились своим богатством. Почтека занимались торговлей с дальними странами, отправляясь в путь за предметами роскоши: перьями, драгоценными камнями, ожерельями, перламутром и, конечно, людьми, которых они перепродавали в качестве рабов. Во время военных походов почтека играли роль разведчиков, так как имели представление о далеких народах, что тем не менее не мешало им извлекать собственную выгоду. Они могли заниматься торговлей только в 12 городах долины, включая Теночтитлан, Тлателолько и Тескоко. Ремесленники, среди которых особое место занимали ювелиры, гранильщики драгоценных камней и мастера, создававшие изделия из перьев, пользовались большим авторитетом как в Теотиуакане, так и в Империи мешика. Они делились на гильдии, а лучшие мастерские находились в Мехико и Тлателолько. Величие столицы заключалось не только в военной мощи, но также в богатствах, которые стекались в город.

На нижней ступени социальной иерархии находились майеки — работники, трудившиеся на землях знати, которые были освобождены от дани, но должны были всю жизнь заниматься тяжелым сельскохозяйственным трудом и следовать за армией, чтобы организовывать тыл и снабжать войско всем необходимым. Еще ниже находились рабы, они могли заводить семью и даже владеть участком земли, однако были обязаны служить своему хозяину, который распоряжался их жизнью и при желании мог принести их в жертву.

Чтобы понять характер экспансии мешика, следует рассмотреть политическое и социальное устройство альтепетля — общины, ее округа и населения. Местные правители контролировали материальные ресурсы и рабочую силу. За исключением тех случаев, когда мешика сталкивались со строптивыми народами, они сохраняли местную политическую структуру, используя ее для поддержания порядка и обеспечения сбора дани. Некоторые города состояли из нескольких альтепетлей, что было характерно для обществ науа, например тепанеков, теночка (еще одно название мешика) и чалка. Тескоко был региональным государством, контролировавшим 14 самостоятельных городов. Такой конгломерат из городов и политических иерархий — примечательная черта империи мешика[223].

За имперской экспансией мешика стояли экономические задачи. Приобретение богатств было возможно тремя путями: дань, торговые связи почтека и рынки. Пиктографический «Кодекс Мендосы» XVI в. рассказывает о даннических обязательствах центральных провинций. Дань представляла собой подношение, регулярно отправляемое в Теночтитлан, и находилась в ведении чиновников-кальпишке, подчинявшихся центральной администрации. Тлателолько, Петлакалько, Акольуакан, Куаутитлан, Уэйпочтлан, Чалько были важными центрами сбора дани в долине Мехико. Некоторые города и селения обязали обеспечивать воинов одеждой и щитами, и главным образом продуктами питания и прочей продукцией (например, определенным количеством тканей, циновок или мангового меда). Тлателолько был единственным городом, поставлявшим какао-бобы — основу для изготовления шоколада. Также их использовали в качестве денежной единицы в торговле.

Данническая система появилась в долине Мехико при Ицкоатле, а затем распространилась на остальные провинции. Правители Мехико в покоренных районах предпочитали оставлять у власти местных вождей и с их помощью получать доступ к богатствам региона[224]. Если установленная дань не могла быть выплачена из местных ресурсов, городам приходилось находить необходимые продукты с помощью торговли через почтека или через рынки. Корзины с маисом поставлялись из соседних с Мехико городов, в то время как экзотические товары завозились из дальних краев. Некоторые специалисты склонны считать, что подобное распределение было продуманным экономическим решением, нацеленным на минимизацию транспортных расходов. Стоит также отметить связь между дальностью перевозки, редкостью товара и его стоимостью, которая лежит в основе торговли с отдаленными местами[225]. Военная экспансия за пределы долины Центральной Мексики началась при Ашаякатле (1468–1481). Тлатоани хотел получить контроль над перешейком Теуантепек, который открывал путь в Гватемалу. Тем не менее, несмотря на 40-тысячное войско, он не смог разгромить тарасков из Мичоакана и подчинить тлашкальтеков. Для установления власти использовались и другие стратегии: матримониальные союзы между дочерьми тлатоани и местными правителями, а также пожалование земель представителям знати.

В 1486 г. Ауисотль был избран великим тлатоани Мехико. Согласно традиции, новый государь отправлялся в завоевательный поход, чтобы обеспечить себя пленными, которые предназначались для принесения в жертву во время его коронации. В первую очередь для того, чтобы произвести впечатление на непокорных правителей, в процессе церемонии в главном храме Мехико (Темпло Майор) в жертву были принесены 80 400 человек из окрестных городов. Даже если цифра завышена, она свидетельствует о том, что в последние годы XV в. человеческие жертвоприношения вышли за рамки «цветочных войн». Этот военный ритуал, появившийся при Тлакаелеле, племяннике Ицкоатля, должен был обеспечивать постоянный запас сердец для солнечного бога Уицилопочтли. Тлакаелель предпочитал отдаленным городам, где жили «варварские люди», чья плоть не нравилась солнечному богу, поселения неподалеку от Мехико, такие как Тласкала, Уэхоцинго и Чолула. «Цветочные войны» велись нечасто, потому что сокращение населения неизбежно приводило к истощению человеческих ресурсов. Тлакаелель уничтожил древние книги, потому что в них не говорилось о новоприбывших мешика и об их боге Уицилопочтли. С тех пор существовала только история народа мешика.

В 1502 г. Монтесума Шокойоцин упрочил достижения своих предшественников. В его правление Мехико достиг апогея красоты и величия, став одним из самых густонаселенных городов на планете: в нем проживало около 300 000 человек. Город был соединен с материком тремя дамбами, а по озеру Тескоко ко времени Испанского вторжения курсировало множество каноэ, которые снабжали город необходимыми товарами. Грандиозные размеры Мексики воспроизводили в более крупных масштабах Теотиуакан.

Стратегии Куско

Традиция, воспринятая испанскими хронистами, рассказывает о четырех Инка (или трех в других версиях), вышедших со своими женами-сестрами из пещеры в местности Пакаритамбо (или с острова на озере Титикака). Пройдя под покровительством своего Отца-Солнца полный испытаний путь, в ходе которого часть братьев обратилась в камень или в соль, Инка во главе с Манко Капаком дошли до долины Куско, где к тому времени уже жили другие народы. Инка покорили их и взяли в жены дочерей местной знати. Первые пять правителей были родом из той половины, что называлась Хурин Куско, или Нижний Куско. Шестым государем был Ханан Куско — «родом из верхней половины», что может говорить о его социальном восхождении[226]. Поворотный момент настал во время правления Юпанки Пачакутека, девятого Инка, «великого реформатора», прославившего долину Куско после своей победы над чанка, которые препятствовали свободному проходу через долину реки Апуримак. Путь для дальнейшей военной экспансии был свободен. Отметим, что большая часть источников называет Пачакутека узурпатором, занявшим трон своего отца Виракоча Инки, истинного основателя империи. Однако Виракоча был важным божеством, которого инки идентифицировали с солярным богом, изображенным на солнечных вратах Тиуанако — «богом с жезлами».

Источники колониального периода сообщают, что Инка Пачакутек пришел к власти около 1438 г. Перед смертью в 1471 г. он передал командование войском своему сыну Тупаку Инке Юпанки, который показал себя превосходным военачальником. Во главе инкского войска он дошел до амазонских предгорий и реки Мадейры на территории современной Бразилии. Устная традиция подтверждает, что Инка Тупак бороздил на плотах воды Тихого океана. Независимо от того, насколько правдивы эти рассказы, их пафос передает восхищение, которое вызывали его завоевания среди вассалов империи Четырех Четвертей. После смерти Инки Тупака в 1493 г. во главе государства встал его сын Уайна Капак, продолживший политику своего отца и преобразовавший империю, которая простиралась от Пасто на юге Колумбии до центральной части Чили. Его смерть в 1526 г. привела к междоусобной войне между его сыновьями Уаскаром, остававшемся в Куско, и Атауальпой, правителем Кито. Уаскар был убит Атауальпой, однако в 1533 г. последнего также постигла смерть от рук конкистадоров Писсаро.

Политическое возвышение Империи инков было результатом медленного, но непрерывного завоевательного процесса в XI–XV вв. н. э., нацеленного на контроль над долиной Куско. Одноименный город, который описывался в мифических сказаниях как жалкое селение, окруженное болотами, активно развивался в эти четыре столетия. К концу XV в. площадь города достигла 50 га, что немало для Андской горной гряды[227]. Верховная власть инков основывалась на военной организации и брачных союзах с другими группами. Известно, что у Уайны Капака на пике его могущества помимо основной жены, которая была его сестрой, было еще множество жен, связывавших местных правителей с правящей династией[228]. Инки были организованы в соответствии с иерархической родовой структурой: потомки государей из рода Инка назывались панака, а аристократы из других регионов, связанные узами родства с правящей династией, — айлью. Как и в Империи мешика, знать, которая состояла из групп, выстроенных в определенном иерархическом порядке, была освобождена от податей. В середине XV в. произошло обожествление государя Инка, а сложная система ритуалов отделила его от окружения[229].

Инки делили земли завоеванных народов на три части: первая часть предназначалась для поддержания местной общины и ее властей, вторая обеспечивала поддержание и процветание государства, третья служила культу Солнца и мумиям правителей. Сельскохозяйственными работами и производством дополнительного продукта занимались данники, называвшиеся митайос. Мита была формой обязательных регулярных работ на землях общины, Инки и храмов, а также при строительстве городов, святилищ, дорог, перевозке грузов и в почтовой службе. Вопреки представлению о «социалистической» утопии, придуманной Гарсиласо де ла Вега в начале XVII в.[230], которое широко распространилось в Новое время, сохранились свидетельства того, что у инков существовала частная собственность на землю, как в эпоху правления Тупака Инки, так и в правление Уайны Капака. Термин «Капак», часто сопутствующий титулу Инка, служил для обозначения власти того, кто своей военной доблестью и шаманскими знаниями увеличивал материальное благосостояние[231].

Простые люди, митайос, были привязаны к своей общине, которая предоставляла им участки, необходимые для удовлетворения личных потребностей, и организовывала выплату дани. Некоторые социальные категории были отделены от общинных связей, например аклья — женщины, обязанные служить в императорском гареме, изготавливать тончайшие ткани и маисовое пиво и игравшее важную роль в солярных ритуалах. Кроме того, существовали янакона, которые по большей части были служителями храмов, однако порой становились слугами правителей. Инки могли отправлять преданных слуг в деревни, расположенные на периферии империи, чтобы наблюдать за тем, как использовались местные ресурсы, как одевались люди и соблюдались обычаи. Наконец, митимаэс, или митмак, были людьми, переселившимися по воле Инки на новые территории. Они имели стратегическое значение для поддержания имперского порядка. Это обозначение в первую очередь относится к «людям, переселившимся на земли, отличные от их собственных», в целях обеспечения безопасности отдаленных от центра территорий. Оказавшись вдали от своего дома, они становились посредниками в передаче покоренному населению кусканских обычаев, в особенности тех, что касались дани и обязательств[232]. Многие выполняли функцию шпионов, собирающих слухи, о которых они сообщали тем, кто стоял над ними.

Иные митмак отправлялись в приграничные зоны на окраинах Тавантинсуйу, страдавшие от постоянных налетов варварских племен из предгорных районов Амазонии, Кито и Чили. Они селились в укрепленных гарнизонах, получая женщин, шерстяные ткани, перья, золотые и серебряные браслеты. Другой причиной перемещения населения была колонизация. Митмак-колонизаторы освобождались от выплаты дани, также получали женщин и листья коки. Если верить источникам XVI в., митмак появились в правление Пачакутека Инки Юпанки. Таким образом, эта система была связана с политической экспансией Куско.

Институт митмак породил теорию о вертикальной организации общества: земли занимались людьми из разных общин с разных территорий, расположенных в разных климатических условиях. Колонизируемые земли могли находиться в нескольких днях ходьбы от центра, как было в случае поселений в районе Лупакас и озера Титикака, до других надо было добираться полтора месяца, как, например, до Мокегуа и Ларекаха в низинных лесах[233]. «Вертикальная» система, состоящая из семей, оторванных от своих общин, была воплощением идеала автаркической экономики, полностью или частично свободной от меновой торговли. Конечно, существовали исключения, важнейшим из которых была область Чинча в южной части Тихоокеанского побережья, известная своим флотом бамбуковых плотов.

Целый ряд факторов сделал возможным контроль над огромными территориями Тавантинсуйу, чье население оценивалось в 12 млн дворов: военная сила, идеология, предполагающая «щедрости» наряду с устрашениями, бюрократический аппарат, принудительные перемещения населения, переписывание истории и космологической картины мира, а также дорожная сеть. Строительство мощеных дорог, зернохранилищ и террасирование горных склонов Анд для сельскохозяйственных нужд были наследием Уари. Поддержание, расширение и прокладка второстепенных мощеных дорог в правление Пачакутека обеспечивали передвижение войск и циркулирование дани; каждый Великий Инка должен был заложить новую дорогу, сеть которых обеспечивала имперскую экспансию. Четыре дороги вели в четыре провинции империи — Чинчасуйу, Кольясуйу, Антисуйу и Кунтинсуйу, — беря начало в Куско и соединяясь продольными осями.

Данническая система была главным двигателем завоевательных походов, а дороги создавали возможность для прямого контроля Великого Инки за общинами, который осуществлялся при помощи специальных надзирателей. Завоевательная политика основывалась, прежде всего, на устрашении. Под угрозой вторжения общины соглашались принять покровительство Куско. «Щедрость» инков выражалась в перераспределении благ, помощи в случае непредвиденных погодных условий и защите от внешних вторжений. Последствия засухи, голода и наводнений можно было компенсировать за счет системы государственных складов и зернохранилищ. Правители завоеванных территорий интегрировались в государство с помощью брачных союзов и системы «даров». Они были опорой непрямого управления, даже несмотря на то, что их полномочия дублировались государственными чиновниками из Куско. Народы, которые отказывались платить дань Куско, уничтожались, а их божества (уака) предавались забвению. Притеснение местного населения было особенно сильным в северной провинции Кито.

Инкам удалось создать эффективную бюрократическую систему, которая классифицировала данников на основе десятичной административно-иерархической системы, подразделяя их на единицы от 10 до 10 000 домохозяйств[234]. В идеале каждая провинция должна была состоять из 30 000 дворов под управлением кусканского наместника, который возглавлял иерархию курака, стоявших во главе даннических единиц. Пирамидальная структура власти обеспечивала передачу приказов из центра. Стандартизированная форма языка кечуа облегчала контроль. Обязанности каждой общины указывались с помощью системы кипу — связок разноцветных шнурков с узелками. В них фиксировались виды и количество товаров, которые должна была поставлять каждая данническая единица: кока, соль, маис, ткани, сандалии, руды и т. д. Кодовое письмо, в котором комбинировались переплетение нитей, тип узла, цвет и число, могло также являться мнемоническим подспорьем для запоминания важных исторических событий.

Две крупные переписи, организованные в колониальный период в регионах Уануко (1562) в зоне расселения индейцев чупачу и в Чукуито (1564), где проживали лупака, скотоводы с озера Титикака, проливают свет на то, как функционировала политическая система. В землях чупачу из Уануко митмак из Куско жили в крепостях или вблизи предгорий Анд, примыкающих к равнинам Амазонии. Наместник, назначавшийся в Куско, ежегодно контролировал проделанную работу и жестоко наказывал «праздных». Как правило, дань состояла из местной продукции. Тем не менее поставки соли и воска требовали длительных перевозок и сложных переговоров с местным населением. В землях лупака Мартин Кари, правитель общины Анансайя, имел под своим началом деревню, где работали золотых дел мастера, и деревню гончаров. Он также управлял индейцами в далекой провинции Мокегуа и семьями в жарких землях, где выращивалась кока. Кроме изготовления шерстяной ткани, которая составляла основную часть дани, у местного населения был ряд других повинностей. Мартин Кари требовал от подчиненных вождей отправлять 40–50 индейцев в качестве поселенцев в Мокегуа, на плантации коки в Саму или Ларекаху или сопровождать стада в Куско, чтобы обменять там скот на маис. Он снабжал их сушеным картофелем, вяленым мясом и шерстью, которые они могли обменять на продовольствие. Подчиненные ему вожди предоставляли Мартину Кари 60 индейцев, которые должны были следить за его стадами (у него было несколько сотен голов), работать в его доме и возделывать его собственные земли в Мокегуа. Мартин Кари говорил, что все эти привилегии достались ему в наследство от предков.

В провинции Чукуито Инка рекрутировал 6000 воинов из лупака, которые отправились наводить порядок в Тумебамба. По-видимому, эти войска потерпели поражение. Лупака также предоставляли инкам людей для работы на золотых и серебряных приисках в Чукиабо и Порко и митайос для строительства домов в Куско. Курака, ответственные за исполнение приказов, получали высококачественные ткани и сорочки. Надо отметить, что, согласно этим источникам, с митайос хорошо обращались: они ели мясо и маис, а пили чичу.

Власть Инков легитимизировала себя через культ своего родоначальника — Солнца. Храм Кориканча, покрытый золотыми пластинами, был местом средоточия различных андских божеств под властью Солнца. Внедрение нового культа не уничтожало старых верований уака — священными местами, связанными с происхождением рода (зачастую это были горы), их святилищами и соответствующими обрядами. Образы уака, побежденных инками народов: статуэтки, отрезки ткани, вазы, перья и т. д. — перевозили в Кориканча и хранили внутри здания. Таким образом, власть в символической форме присваивала истоки завоеванных общин. В храме Солнца также сохранялись и почитались как божества мумии покойных Инков. Мумификация покойников была очень древней традицией, восходящей к рубежу 5–6-го тысячелетия до н. э. Инки восприняли эту практику, сделав своих предков хранителями империи. Мумии, их символы и копии владели землями и слугами, которые должны были кормить их и одевать.

Кориканча был религиозным центром империи. Невидимые линии секе, расходившиеся подобно солнечным лучам, связывали различные святилища и уака с храмом Солнца и определяли, какие общины ответственны за их содержание. Эта идеальная модель мира показывает желание Инков объединить народы, провинции и культы в целостную иерархическую систему с центром в Куско.

Две империи под покровительством солярных божеств казались непобедимыми. Тем не менее в 1521 г. мешика пали под натиском малочисленных отрядов конкистадоров[235]. В 1533 г. Инка Атауальпа, одного из сыновей Уайны Капаки испанцы казнили в Кахамарке. Причин падения было множество. Одна из них: внутренние разногласия, ослаблявшие эти имперские объединения. Как в Мексике, так и в Перу испанцы не смогли бы разгромить противника без помощи недовольных городов и народов. Эпидемии, страх перед мечами и огнестрельным оружием, а также фундаментальная разница между ритуализированной тактикой ведения войны, характерной для обитателей Мексики и Перу, и методами конкистадоров с Запада нанесли империям смертельный удар.

Избранная библиография

BAUER, Brian, et COVEY, Alan, «Processes of State Formation in the Inca Heartland (Cuzco, Peru)», American Anthropologist, New Series, vol. 104, no. 3, septembre 2002, pp. 846–864.

BERNAND, Carmen, Un Inca platonicien. Garcilaso de la Vega, 1539–1616, Paris, Fayard, 2006.

BERNAND, Carmen, et GRUZINSKI, Serge, Histoire du Nouveau Monde, t. 1, Paris, Fayard, 1991.

BLANTON, Richard, «The Basin of Mexico Market System and the Growth of Empire», dans Frances F. Berdan et alii, Aztec Imperial Strategies, Washington, Dumbarton Oaks Research Library and Collection, 1996, pp. 47–84.

CARRASCO, David, et JONES, Lindsay, Mesoamerica’s Classic Heritage from Teotihuacan to the Aztecs, Boulder, University Press of Colorado, 2000.

CIEZA DE LEÓN, Pedro, Obras Completas. Crónica del Perú, 2 (CR), pp. 149–224, Madrid, CSIC, 1984.

DUVERGER, Christian, L’Origine des Aztèques, Paris, Seuil, 1983[236].

— HASSIG, Ross, Aztec Warfare. Imperial Expansion and Political Control, Norman, University of Oklahoma Press, 1995.

HODGE, Mary, «Political Organization of the Central Provinces», dans Frances F. Berdan et alii, Aztec Imperial Strategies, Washington, Dumbarton Oaks Research Library and Collection, 1996, pp. 17–45.

HOSLER, Dorothy, «Ancient West Mexican Metallurgy: South and Central American Origins and West Mexican Transformations», American Anthropologist, New Series, vol. 90, no. 4, décembre 1988, pp. 832–855.

LÓPEZ AUSTIN, Alfredo, et LÓPEZ LUJÁN, Leonardo, El pasado indígena, Mexico, FCE, 1996.

—, «The Myth and Reality of Zuyuá: The Feathered Serpent and Mesoamerican Transformations from the Classic to the Postclassic», dans David Carrasco et Lindsay Jones, Mesoamerica’s Classic Heritage from Teotihuacan to the Aztecs, Boulder, University Press of Colorado, 2000, pp. 21–86.

MURRA, John, «El „control vertical“ de un máximo de pisos ecológicos en la economía de las sociedades andina», dans Visita de la Provincia de León de Huánuco en 1562, Huánuco, Universidad Nacional Hermilio Valdizán, 1972, pp. 426–476.

ROSTWOROWSKI DE DIEZ CANSECO, María, History of the Inca Realm, Cambridge, Cambridge University Press, 1999.

TAUBE, Karl, «The Turquoise Hearth: Fire, Self-Sacri ce and the Central Mexican Cult of War», dans David Carrasco et Lindsay Jones, Mesoamerica’s Classic Heritage from Teotihuacan to the Aztecs, Boulder, University Press of Colorado, 2000, p. 269–340.

TAYLOR, Gerald, Ritos y tradiciones de Huarochiri del siglo XVII, Lima, IEP et IFEA, 1987.

11. Латинская империя Константинополя (1204–1261): тень Византии

(Флоранс Сансони)

Франкские рыцари, участвовавшие в Четвертом крестовом походе, никогда не использовали словосочетание «Латинская империя» для описания результата своих завоеваний в византийских землях, последовавших за взятием Константинополя в 1204 г. Историки используют этот термин, появившийся в XVI в., для того, чтобы отличать это политическое образование от Византийской и Римской империй. Западные правители Константинополя называли себя «императорами Романии» (Imperium Romaniae), то есть Римской империи. «Романией» называли Восточную Римскую империю под управлением василевса. Итальянцы использовали этот термин с конца XI в., чтобы обозначить Византию, а в особенности ее западные территории. Греки, будучи законными наследниками своих прославленных предшественников, называли государство «Империей Ромеев». Франки[237], таким образом, не создавали нового государства, но настаивали на своем праве стать преемниками разрушенной ими империи…

В 1204 г. бразды правления империей препоручили графу Балдуину Фландрскому. Он умер в плену после битвы при Адрианополе в 1205 г., и трон перешел к его брату Генриху, который и считается истинным основателем Латинской империи. Политические успехи и расширение владений по обе стороны Босфора позволили ему утвердить свою власть и играть заметную роль в Восточном Средиземноморье. Его правление характеризовалось наибольшим подъемом империи, за которым в результате византийских отвоеваний последовал период постепенного упадка. В 1216 г. его зять Пьер, сеньор де Куртене, был выбран новым императором, но умер, даже не добравшись до Константинополя. Регентом при втором сыне Роберте вплоть до 1219 г. стала вдова Генриха Иоланда. Роберт правил до 1228 г., после чего трон перешел к его малолетнему брату Балдуину II, а реальная власть — к Жану де Бриенну, прежнему королю Иерусалима. Он получил императорский титул и право управлять империей до своей смерти. С 1237 г. Балдуин II руководил государством, сжавшимся до размеров столицы и ее окрестностей, тщетно пытаясь найти поддержку на Западе. В 1261 г. он окончательно покинул столицу, отвоеванную византийским императором Михаилом VIII Палеологом.

Эфемерная природа новообразованного государства противоречила его амбициям. Как империя, претендовавшая на вселенский характер, почитавшая себя за равную Германской империи, могла быть настолько безразлична Западу, что просуществовала лишь 57 лет? Только в XIX в. историки вывели ее из забвения. Среди них стоит отметить хвалебное повествование Ж.-А. Бюшона, написанное во времена Июльской монархии, когда Франция вступила в колониальную гонку и старалась вспомнить о былом величии. Сегодня история Латинской империи и ее своеобразие вновь стали предметом научных исследований и дискуссий, опирающихся на разрозненные латинские и греческие источники. Изучение столь различных документов, которые, с одной стороны, оправдывают, а с другой — порицают Латинскую империю, позволяет прояснить ее реальную природу. Была ли она наследницей Византии, на чем настаивали местные правители, или государством, возникшем на незаконных основаниях, как считали греки? Была ли она империей в полном смысле этого слова?

Империя, которую захватили и преобразили

Латинская империя, как и многие другие образования подобного типа, появилась в результате завоевания, однако не вполне традиционного. Обычно имперского статуса удостаивается государство, сложившееся в результате поэтапных приобретений, а в случае Латинский империи мы наблюдаем обратный феномен: франки захватили уже существующую империю. Латинская империя появилась вследствие Четвертого крестового похода, начавшегося в 1202 г. Крестоносцы отклонились от своей изначальной цели в Святой земле и направились в сторону Константинополя. Будучи в долгах у Венеции, предоставившей им корабли, они согласились помочь взойти на Византийский престол Алексею IV Ангелу, сыну василевса Исаака II, свергнутого и плененного его братом Алексеем III. В обмен на их услуги франки получили обещание финансовой и военной поддержки Крестового похода. Первая осада города в июле 1203 г. возвела Алексея IV и его отца на трон. Оказавшись перед опустошенной казной империи, новые соимператоры задержали выплату крестоносцам, а вскоре пали жертвами государственного переворота под руководством Алексея Дуки по прозвищу Мурзуфл («Насупленный»). Член прославленного семейства Дук, возможно кузен Алексея IV Ангела и глава партии недовольных латинянами, он убил императора Алексея, а 28 января 1204 г. сам стал василевсом. Тогда франки решили захватить Константинополь и, ко всеобщему удивлению, повторно взяли город в апреле 1204 г. Карта Средиземноморья изменилась. Если высадка участников Крестового похода в Константинополе не была спланированной акцией, то завоевание всех византийских территорий ожидалось с марта 1204 г. Перед тем как отправиться в путь, крестоносцы подписали договор, в котором были определены их военные задачи. В нем они недвусмысленно заявляли, что должны «завладеть всеми почестями и владениями империи», а также описывали будущий раздел завоеванных территорий между собой, латинским императором и венецианцами.

Завоевание Константинополя, которое по дерзости можно сравнить с покорением Трои, не было концом авантюры крестоносцев на греческих землях, но, напротив, началом завоевания территорий всей империи. Франки хотели заполучить и разделить на части всю Византию. Когда столица попала им в руки, они поручили комиссии из шестерых венецианцев и шестерых крестоносцев выбрать императора. Балдуина графа Фландрского предпочли другому лидеру крестоносцев, маркизу Бонифацию Монферратскому, как из-за значительной военной силы графа, так и потому, что венецианцы не испытывали доверия к его сопернику. Шестнадцатого мая Балдуин был коронован в соборе Святой Софии. Затем латиняне решили разделить византийские земли по установленному плану, известному под названием «Раздел земель империи Романии» (Partitio terrarum imperii Romaniae). Перед тем как покорить империю, включавшую в себя континентальную Грецию и Фракию, острова Эгейского моря, западное побережье Малой Азии и Южное Причерноморье, они поделили ее на восемь частей: две отошли императору, три — венецианцам и столько же — остальным крестоносцам. Этот договор, составленный в октябре 1204 г., несомненно, задал направленность дальнейших завоеваний, определив цели для рыцарей, желавших разбогатеть в этих землях.

Однако завоевать поделенные земли оказалось не так-то просто, выполнить намеченный план в полной мере так и не удалось. Новый император ринулся на штурм причитавшихся ему греческих территорий. На протяжении двух лет он руководил победоносными походами в Малой Азии и Фессалии против византийцев, укрывшихся на окраинах империи. В апреле 1205 г. император потерпел поражение от болгар в битве при Адрианополе, а на следующий год скончался в заточении. Регентом стал Генрих де Эно, а в августе 1206 г. он был избран новым императором. Продолжив завоевания старшего брата, де Эно смог поправить сложное положение, в котором оказалась империя. К концу жизни он контролировал Фракию, окрестности Константинополя, проливы и часть Западной Малой Азии до Никомедии.

Крестоносцы, в свою очередь, начали завоевание причитающихся им частей, образовывая вассальные государства Латинской империи. Бонифаций Монферратский основал королевство в районе Фессалоников, в то время как шампанцы Гильом де Шамплитт и Жоффруа де Виллардуэн практически полностью захватили Пелопоннес, образовав Морейское княжество. Венецианцы выкупили у Бонифация Монферратского Крит и установили контроль на всех форпостах. Большинство островов Эгейского моря было завоевано латинянами, в частности часть Киклад захватил венецианец Марко Санудо и создал Наксосское герцогство (или герцогство Архипелага). Таким образом, даже в период наибольшего расцвета Латинская империя представляла собой лишь сокращенную версию Византии.

Новая империя образовывала однородную общность, в теории подчиненную власти императора, но на деле была раздроблена по феодальному принципу. При том что императору удалось вернуть упомянутые выше земли, его реальная власть простиралась лишь на четверть принадлежащих ему территорий. Договор, подписанный в марте 1204 г., был «зародышем настоящей конституции»[238]. Он определил пределы власти императора и различных государственных органов, а также характер их взаимоотношений с подданными. Официально речь не шла о создании нового государства, латинский император называл себя преемником византийского василевса, но в реальности имперское устройство было видоизменено и стало по большей части феодальным. На вершине новой иерархии находился император, которому все крупные вассалы приносили клятву верности. Если первый был выбран, то его наследники вступали на престол по династическому принципу. Все они принадлежали к Фландрскому дому: Балдуин I, его брат Генрих, их сестра Иоланда, ее муж Пьер де Куртене, граф Осера и Тоннера, маркиз Намюрский, а затем их сыновья Роберт и Балдуин II. Лишь Иоанн де Бриенн в 1231 г. стал императором-регентом при Балдуине II и правил до своей смерти в 1237 г.

Документ «О разделе империи» (Partitio) был разработан на основе обстоятельного анализа византийского земельного кадастра и базы налогообложения, на которые наложилось западное понятие о ленном землевладении. Рыцарский фьеф должен был обеспечивать доход в 300 ливров и покрывать расходы на военную службу. Крестоносцы получали наделы в соответствии со значимостью своих отрядов. Наиболее влиятельные военачальники получали до 200 земельных единиц и высокие титулы. Новоиспеченные короли, князья и герцоги в свою очередь раздавали фьефы своим баронам, а те передавали их вассалам (рыцарям или простым воинам). Некоторые крестоносцы оказывались в двойном или даже тройном феодальном подчинении: они должны были повиноваться своему сюзерену на родине и в то же время латинскому императору, а порой еще какому-нибудь крупному сеньору империи. Феодальную иерархию перенесли на старинные византийские фемы (провинции, управляемые стратегами). Византия всегда была централизованным государством, хотя в конце XI в. появились первые признаки феодализации. Латинская империя, напротив, изначально строилась по феодальной модели, подразумевающей децентрализацию.

Император управлял государством из Константинополя при поддержке своего двора, гораздо более скромного по сравнению с византийским. Он раздавал звания и посты латинянам, вводил должности по западному образцу. Вскоре в Латинской империи появились коннетабль, казначей, великий кравчий и маршал (им стал хронист Жоффруа де Виллардуэн, маршал Шампани). Чиновники, бароны и подеста[239] (представитель Венеции) входили в совет, но последнее слово всегда оставалось за императором. Вводились феодальные обычаи, а с 1217 г. закладывались основы общего права. Вместе с этим с Запада на Восток передавались практики придворной жизни: появились церемонии посвящения в рыцари, турниры, поединки, развивалась куртуазная литература. Папа даже сравнивал Морею с Францией (quasi nova Francia).

Церковные институты в Латинской империи были также созданы по западному образцу. Для папы взятие Константинополя было удобным поводом к объединению Восточной и Западной церквей. В 1204 г. был избран венецианский патриарх-католик, а остальные епископские кафедры переданы латинянам. Религиозные братства заняли византийские монастыри, так, например, цистерцианцы расположились в Дафни, неподалеку от Афин. Кроме того, императоры закладывали новые обители, такие как цистерцианское аббатство Сент-Мари-де-Перхейо в Константинополе. Военно-монашеским орденам дали земли на греческих территориях, а нищенствующие ордена смогли открыть на них новые монастыри. Тем не менее византийские структуры не могли полностью раствориться. Некоторые византийские епископы, как, например, епископ Эвбеи или Негропонта, принесли клятву верности латинскому императору. На местном уровне оставалось немало греческих прелатов, в особенности в сельской местности, а в некоторых церквах, в том числе в соборе Святой Софии, служило латино-греческое духовенство. Монахов Афона подчинили напрямую папе, сохранившему за ними особые привилегии. Однако греки были очень привязаны к своей Церкви, и взятие Константинополя лишь обострило разрыв между Востоком и Западом. Византийский клир, к разочарованию папы Иннокентия III, отказывался признать верховенство римского понтифика. Таким образом, в Латинской империи сосуществовали Западная церковь, на которую была возложена забота о латинянах, живших в основном в городах, и Греческая церковь, которой оставались верны подавляющее большинство византийцев.

Устанавливая новые правила, франки должны были считаться с местными реалиями и поддерживать многие византийские институты. Давид Якоби показал, что существовала очевидная преемственность между Византией и Латинской империей в административном, фискальном и юридическом отношениях[240]. Службы, отвечающие за составление фискальных кадастров, остались на своих местах, так что сеньоры вскоре начали получать земельный налог. Городские привилегии, социальное устройство и правовые практики были по большей части сохранены. Уничтожив эти институты, императоры отвратили бы от себя население; напротив, опершись на них, они получали доступ к многочисленным ресурсам. Таким образом, Латинская империя оказалась на стыке греческого и латинского миров.

Основным камнем преткновения для историков всегда был вопрос о роли византийской составляющей в Латинской империи. Он актуален хотя бы потому, что крестоносцы называли себя продолжателями Византии. Латинские императоры считали себя законными преемниками василевсов, по крайней мере пытались убедить в этом покоренных греков. Они сохранили прежнюю императорскую титулатуру: Генрих называл себя «христианнейшим императором милостью Божьей, августейшим правителем римлян». Латиняне восприняли множество греческих символов и ритуалов. Коронация императоров происходила по традиционному византийскому церемониалу, греческое население встречало нового правителя ритуальными возгласами с пожеланиями многолетия (polychronion) и склонялось перед императором в проскинезе[241]. Император вновь облачился в пурпур, а на полях сражений использовал византийский штандарт. Чтобы заявить о преемственности власти, латинские императоры заверяли свои грамоты золотыми или свинцовыми печатями и подписывались большими греческими буквами красного цвета. Монеты имитировали византийские образцы XII в. Некоторые византийские титулы присваивались франкским чиновникам, так, например, Конон де Бетюн был назначен протовестиарием[242], хотя его функции не соответствовали византийскому значению этой должности.

Заимствование византийских символов утверждало законность власти латинских императоров над греками. Однако основания их правления оставались западными: имперские хартии писались на латыни и следовали западноевропейским традициям. Тем не менее изучение императорских печатей свидетельствует о стремлении к освоению византийского наследия. Если Балдуин I изображался по канонам обеих традиций (византийские атрибуты власти и подпись на греческом сочетались с западным костюмом и репрезентацией в образе всадника, подчеркивающего рыцарские ценности Фландрского дома), то при Балдуине II происходит заметное усвоение византийских обычаев. В 1247 г., опираясь на факт своего рождения в Константинополе в 1217 г., император заявил о своем порфирородстве[243]. Обе стороны его печатей были выполнены в греческой манере: на одной стороне он был изображен восседающим на троне, а на другой — триумфально въезжающим в город согласно римской традиции. Неужели латинские правители осознали себя византийскими императорами, когда дни империи были уже сочтены?

Освоение византийского символизма как части имперского дискурса натолкнули Филипа ван Трихта на мысль о том, что ключом к пониманию своеобразия Латинского государства может быть концепция восстановления империи (renovatio imperii). Франки захватили Византию будто бы для того, чтобы придать ей былое величие. Однако если им удалось свергнуть василевса и осуществить государственный переворот, подобный тем, которыми изобилует византийская история, то заложить фундамент возрождения империи (renovatio), находившейся с конца XII в. в политическом и военном упадке, по мнению ван Трихта, им не удалось. Объявление себя законными наследниками Византии не означало подлинной преемственности. Латиняне обращались к атрибутам византийской власти главным образом для того, чтобы заручиться доверием греческого населения.

Могло ли истинное обновление (renovatio) привлечь византийские элиты на долгое время? На протяжении всей истории Латинской империи интеграция греков была точечной и непостоянной. Нескольким византийцам доверили управление рядом территорий: так, например, Феодор Вранас получил Апрос, Дидимотихон и Адрианополь во Фракии. Защита восточных территорий империи в 1212–1213 гг. была поручена греческим войскам под командованием Георгия Теофилопулоса. Тем не менее греки на службе у латинян были крайне малочисленны. Император не доверял византийцам, считая их скорее приспособленцами, нежели искренними сторонниками новой власти. Активнее всего вовлечением византийских элит занимался Генрих, желавший опереться на греческое население. Интеграция на местном уровне происходила, прежде всего, из-за нехватки латинян. Греки по-прежнему вели сбор налогов просто потому, что знали язык и разбирались в земельных кадастрах. Архонты[244] вошли в феодальную иерархию, но в качестве простых вассалов, не имевших особого веса при княжеских дворах.

Таким образом, принятие византийских титулов и ритуалов, а также вовлечение ряда высокопоставленных греков служили латинянам инструментами для установления контроля над местным населением и укрепления авторитета императорской власти среди собственных вассалов. Латинская империя не была новой главой византийской истории, написанной франками. Мы имеем дело с западным государством феодального типа, перенесенным на греческую почву и воспринявшим некоторые черты своей жертвы.

Иллюзорная империя

Имперская природа новообразованного государства не вполне очевидна. Латинская империя не заменяла Священную Римскую и не заявляла о своих правах на все то, что когда-то принадлежало Вечному городу. Территории, утраченные греками, не фигурировали в документе «О разделе империи» (Partitio). Кроме всего прочего, взятие Константинополя привело к перемене понятий. До начала XIII в. наибольшим влиянием пользовалась концепция translatio imperii (переход имперской власти), согласно которой в 800 г. папа забрал название Imperium Romanum у Византии и передал Карлу Великому, а затем в X в. — немецким императорам. После 1204 г. папе Иннокентию III приходится на время отказаться от этой концепции, чтобы поддержать латинских императоров. Было одинаково невозможно поставить под сомнение имперские притязания как немецкого кайзера, так и новоиспеченного императора в Константинополе. Святому Престолу пришлось прибегнуть к понятию divisio imperii (разделение имперской власти), признающему существование обоих государств. Также задним числом Рим придумал оправдание захвату Константинополя, сводившееся к тому, что Господь передал имперское достоинство латинянам за то, что раскольники-греки отказывались признать главенство папы.

Однако все это еще не решало вопрос о природе государства: имперская составляющая государственной идентичности, провозглашаемая в западных источниках, отнюдь не была самоочевидной. Так, например, она не носила вселенского характера, на который империя должна была бы притязать. Первые правители хотели распространить свою власть на все бывшие византийские территории. Они считали себя единственными законными императорами в Восточном Средиземноморье, поэтому не признавали ни болгарского царя Борила, ни никейского василевса Феодора Ласкариса. Генрих раздвинул границы своей империи по обе стороны от проливов и даже на какое-то время получил клятву верности от эпирских царей. В его дальнейшие цели входило покорение Болгарской империи и Сербии. Притязания латинского императора распространялись на государства крестоносцев на Востоке: Боэмунд Антиохийский объявил себя вассалом латинского императора в 1213 г. В XII в. византийские василевсы действительно были номинальными сюзеренами князей Антиохии. Нет сомнения в том, что Генрих хотел играть решающую роль на Святой земле, в 1212–1216 гг. он даже собирался участвовать в Пятом крестовом походе. Таким образом, первые латинские императоры, вдохновляясь византийским примером, претендовали на господство во всем Восточном Средиземноморье. Порой они переходили к действиям: в приданое своей дочери, выходившей замуж за Слава, болгарского повелителя Цепины, Генрих отдал Болгарскую империю… В то же время в жизни все шло несколько иначе: Болгарская империя, так же как и Сербия, оставалась независимой. Латинская империя не оказывала никакого политического влияния на Антиохийское княжество. Начиная с 1220-х гг. империя постепенно отказывается от универсалистских притязаний.

Можно было бы назвать это политическое образование империей в том смысле, что на его территории проживали самые разные народы. Однако после 1225 г. число народностей, подвластных императору, начало сокращаться. Конечно, многие сообщества продолжали соприкасаться. Так, в Константинополе бок о бок жили франки, греки, армяне, евреи, какое-то количество мусульман и довольно много итальянцев, среди которых были как венецианцы, так и пизанцы и генуэзцы. Многие газмулы, потомки франков и гречанок, позже, при Михаиле VIII Палеологе (1261–1282), станут наемниками. И все же франки оставались в меньшинстве, а большую часть населения империи составляли греки. Число покоренных народов ничего не говорило об имперской природе государства франков. Для того чтобы глубже понять концепцию власти латинских императоров, стоит взглянуть на их официальную титулатуру. Византийские василевсы были «императорами ромеев» — такая формулировка делала акцент на имперском универсализме и притязаниях на власть над каждым индивидом, называющим себя римлянином. Франки, в свою очередь, называли себя «императорами Романии»[245], имея в виду управление определенными землями, некогда принадлежавшими грекам. Таким образом, они свели понятие империи к простому территориальному господству, причем в действительности подконтрольные земли не составляли всей Романии. Универсализм, о котором грезили латинские правители, споткнулся о суровую реальность — весьма ограниченную территорию и крайне упрощенную имперскую идеологию.

Власть латинских правителей не носила истинно имперский характер. Конечно, ее престиж оставался огромным: императорский титул старательно сохранялся, передавался и отстаивался, в особенности после того, как империя перестала существовать. Однако высокие притязания не соответствовали реальным возможностям. На императоре лежала ответственность за защиту и сохранение империи, но его власть была ограничена мартовскими соглашениями 1204 г. По сути, он управлял только тем, что принадлежало ему на правах собственности, то есть далеко не всей империей. Некоторые вассалы были гораздо более могущественны. Так, в 1236 и 1238 гг. императору приходилось призывать на помощь войска князя Мореи, чтобы спасти Константинополь от греческих атак.

Феодальный характер империи, наравне с обстоятельствами восшествия на престол, ограничивали императорскую власть. Если на Западе папа римский фактически подтверждал власть императора во время коронации, то события Четвертого крестового похода сложились таким образом, что Римская курия оказалась вычеркнутой из этого процесса. Крестоносцы ограничились тем, что постфактум попросили Иннокентия III признать законным документ «О разделе империи» (Partitio). Балдуин был коронован присутствующими епископами, а в будущем эта миссия перешла к новому латинскому патриарху Константинополя. Лишь Пьер де Куртене хотел, чтобы перед восшествием на престол его короновал папа римский. Все остальные правители отдавали предпочтение византийской традиции, согласно которой патриарх короновал василевса в соборе Святой Софии. Эта практика, направленная на то, чтобы заручиться поддержкой греческого населения, в то же время укрепляла положение императора среди латинян. Однако коронация все же не придавала императору тот статус, которым обладал василевс, потому что идеология, лежавшая в ее основе, была совершенно иной.

Власть византийских императоров имела религиозное измерение, которое франкам было неподвластно. Василевсы были наместниками Бога на земле, они обладали важными религиозными полномочиями, их считали равными апостолам и выражали им глубочайшее почтение. В городском пространстве всюду присутствовали портреты императора, его персона удостаивалась настоящего поклонения, что выражалось, например, во время проскинезы. Латиняне не воспринимали сакральный аспект императорской власти. Церковь не подчинялась императору, несмотря на то что он был ее верховным защитником. Порой латинские правители пытались подчинить себе Церковь, но исключительно в материальных, а не идеологических целях.

Единственным императором, пытавшемся воплотить византийские образцы императорской власти, был Генрих. Чтобы укрепить свое положение, он использовал византийский титул автократора (autocrator) в значении «неограниченный монарх». Византийские ритуалы он использовал для того, чтобы поднять авторитет своей власти. Однако если это и могло тронуть сердца некоторых греков, то латиняне отказывались простираться в проскинезе. Таким образом, в новом государстве вокруг имперской власти не наблюдалось идейной сплоченности, потому что и греки, и латиняне воспринимали ее по-своему. Императору нужно было поддерживать шаткое равновесие между своими западными вассалами и греческими подданными. Он не мог как полностью «византинизировать» свою власть, не рискуя потерять поддержку франков, так и «латинизировать» ее, не разрушая иллюзии об имперском континуитете. Отсутствие идеологического единства отчасти объясняет столь краткую жизнь Латинской империи. Даже когда императорский двор воспринял византийский характер власти, франкские бароны, привыкшие к автономии, никогда не заговаривали о римской природе новообразованного государства.

Со своей стороны, европейские элиты не воспринимали всерьез латинского императора. Лишь Святой Престол и те, кто надеялся извлечь из императорского титула свою выгоду (например, Анжуйская династия в Неаполе и французский королевский дом), не оспаривали его прав. В этой связи показательно отсутствие признания со стороны немецкого императора. Когда Генрих, считая себя равным императору Филиппу Швабскому, предлагал в 1207–1208 гг. ему в жены свою дочь, тот, по-видимому, счел его выскочкой и отказался от этого брака. Немецкие императоры считали себя единственными продолжателями римской государственности (Imperium Romanum), а византийских правителей почитали за нижестоящих — новый владыка Константинополя не стал исключением.

Латинская империя не может называться таковой еще по одной существенной причине: власть императоров не была способна осуществить централизацию подчиненных территорий. Напротив, империя становилась все более подвержена центробежным силам. Гетерогенность новообразованного сообщества определила часть векторов дальнейшего развития. Крестоносцы, попавшие в Византию на волне Четвертого крестового похода, не являлись гомогенной группой, что вскоре вызвало раздоры среди новообразованной аристократии. Пришельцы с Запада образовали «плавильный котел» из самых разных жизненных укладов. Большинство были выходцами из Северной Франции, королевского домена и многочисленных графств (Шампань, Фландрия, Эно, Бургундия, Форес, Бурбон), а также из Прованса и Северной Италии. Все они разделяли основы феодальной культуры, но их практики очень разнились. Противоборство между ними обострилось в самые первые годы завоевания. Документ «О разделе империи» (Partitio) должен был снять эти противоречия, но не смог учесть территориальные аппетиты западных рыцарей, бывших зачастую младшими отпрысками знатных фамилий, желавшими заполучить отменные владения в этом походе.

Несмотря на то что раздел 1204 г. предполагал сбалансированное распределение территорий, борьба за власть порождала крайнюю напряженность. Глубокие разногласия обнаружились между фламандцами и итальянцами, французским и венецианским духовенством. Первым императорам неоднократно приходилось призывать к порядку своих вассалов. Отношения между Бонифацием Монферратским и императором Балдуином I также не были гладкими; в 1208–1209 гг. Генрих сражался против ломбардских сеньоров из королевства Фессалоники, а Роберт пал жертвой заговора своих баронов, недовольных его провизантийской политикой.

Политическая раздробленность Латинской империи приводила к децентрализации. Крупные сеньоры чеканили собственную монету, содержали собственную армию и порой вели самостоятельную политику. Отсутствие однородности проявлялось на разных уровнях: так, столица империи по договору 1204 г. оказалась разделенной на две части, потому что одну ее половину контролировали венецианцы.

Однако сохранялись и определенные признаки единства: императорское правительство продолжало функционировать, вассалы приносили клятву верности своему сюзерену, общие правовые обычаи распространялись на все территории, в какой-то степени подчиненные императору, вплоть до падения империи в 1261 г. Для того чтобы обеспечить лояльность и укрепить у подданных чувство принадлежности к единому государству, некоторым вассалам могли пожаловать почетные административные должности. Например, в 1209 г. князь Мореи был произведен в великие сенешали Романии. Однако императорам не удавалось руководить всеми подчиненными территориями из столицы, вскоре им пришлось оставить контроль над частью коммерческой деятельности и ремесленного производства, который удавалось сохранять василевсам. По выражению Жана Лоньона, «феодальная иерархия заменила имперскую администрацию»[246].

Латинская империя была государством с урезанными территориями и ограниченной властью. Ее обнищание в первую очередь связано со взятием Константинополя, за которым последовало беспрецедентное разграбление, настолько же жестокое, насколько было непреодолимо влечение франкских рыцарей к византийской столице. Робер де Клари пишет, что на протяжении трех дней франки совершали «страшные грехи»: грабили, насиловали, убивали, оскверняли святые для византийцев места. В собор Святой Софии завели мулов, чтобы вывезти добычу, в то время как проститутка танцевала перед патриаршим престолом. Императорские дворцы и жилища византийских аристократов были разделены между крестоносцами, а гробницы императоров вскрыты для того, чтобы вытащить из них золото и драгоценности. В результате многие произведения искусства, подобные знаменитой бронзовой квадриге, украшающей базилику Сан-Марко в Венеции, вывезли на Запад, хотя, возможно, не стоит преувеличивать значение таких краж[247]. Однако самому значительному разграблению подверглись многочисленные христианские святыни, хранившиеся в Константинополе. Грабеж оправдывался предательством греков, а перевозка реликвий на Запад легитимизировала сам факт Крестового похода. Плоды «благочестивого воровства», как его назвал монах Гюнтер Парижский, в некоторых случаях снабженные свидетельством о подлинности, а в других — явно сомнительного происхождения, хлынули в Европу. Людовик IX приобрел наиболее известную реликвию — терновый венец, для которого построил часовню-реликварий Сен-Шапель (Святую капеллу).

Разграбления первых лет существования Латинской империи оказались разрушительными для нее. Кроме того, поскольку императоры не смогли отвоевать все территории Византии, они потеряли и значительную часть ее ресурсов. Вместе с потерей Фракии, Македонии и берегов Мраморного моря империя лишилась экономических ресурсов. Уменьшение территории лишило государство той ключевой роли в Средиземноморье, которую оно играло в византийские времена. Константинополь все еще очаровывал современников, но уже никогда не смог вернуть себе былого великолепия. Конечно, город продолжал быть столицей, его статус переживет поколения и династии, но после осад 1203–1204 гг. он пребывал в упадке. В 1204 г. население города составляло около 400 000 человек, в XIII в. число жителей резко сократилось. Внутри городских стен засеивали поля, а ремесленные производства высококачественных изделий затухали.

Тем не менее правители, называвшие себя «императорами Константинополя», понимали символическое и идеологическое значение столицы. Подобно предшественникам, они прилагали все усилия к тому, чтобы украсить ее. В первые годы своего господства франки активно действовали в этом направлении, в особенности это касалось облика религиозных сооружений, но из-за нехватки средств все попытки стали постепенно сходить на нет. Правители продолжали жить в императорских дворцах, в Буколеоне или во Влахернском дворце. Константинополь же оставался ареной, на которой происходили императорские коронации, свадьбы, религиозные процессии и триумфальные въезды правителей, но все это не могло скрыть очевидную слабость империи.

Изолированное государство

Несмотря на заверения своих правителей, Латинское государство не было ни законным преемником Византии, ни империей в полном смысле слова. Латинская империя была франкской колонией в средневековом понимании этого термина, феодальным государством, желавшим казаться независимым, но на деле подчинявшимся Западу, и в особенности Венеции. Слабости и недостатки административной культуры способствовали сокращению автономии империи. Как и в других латинских государствах Востока, ее население было слишком малочисленным. При том что боевой дух франков оставался на высоте, а командование было достаточно эффективным, они находились в меньшинстве. Для того чтобы продлить жизнь своему государству и повысить его боевую готовность, закон предписывал франкам не покидать империю больше чем на один год и один день под угрозой лишения земельных наделов. Латинянам нужно было вкладывать все силы в защиту имперских границ, но возможностей было слишком мало. При Генрихе имперская армия насчитывала не более 600 рыцарей и 10 000 пехотинцев, включая арбалетчиков и лучников, а также вспомогательные отряды из местных наемников, так называемых туркополов. Защита Латинской империи не вдохновляла западных рыцарей, желавших в первую очередь поучаствовать в Крестовых походах. Некоторые обосновывались на новых территориях, но большинство сразу покидали завоеванные земли. Всего 3000 латинян бежали, когда Михаил VIII вошел в Константинополь. Смешанные браки, существовавшие на всех уровнях, не смогли решить проблему нехватки населения, которая не позволяла франкам уверенно управлять своими землями и защищать их от внешней угрозы.

Латинские правители находились в постоянном, но безрезультатном поиске помощи со стороны, на что беспрестанно сетовал император Генрих. Его желание участвовать в Крестовом походе отвечало простой стратегической задаче: он хотел показать Западу сияющую мощь Латинской империи в надежде привлечь часть рыцарей на свою сторону. Один за другим императоры были вынуждены искать помощи в родных краях. Пьер де Куртене получил крупную сумму, заложив графство Тоннер своему зятю, для того чтобы собрать армию из 160 рыцарей и 5500 пехотинцев. В 1236 г. Балдуин II отправился в четырехлетнее странствие в Западную Европу в поисках новых людей и ссуд. Ему пришлось заложить прославленную реликвию — терновый венец — венецианскому купцу, а тот перепродал его Людовику IX. Балдуин был вынужден продавать даже свинец и медь, снятые с крыш столичных церквей и дворцов, а в конце концов отдать в залог венецианцам своего сына Филиппа.

На местном уровне дефицит людей вынудил франкских сеньоров сменить многие военные и политические практики. Несмотря на строгие феодальные принципы, им пришлось приспосабливаться к реальности: женщины получили право наследовать земли, греческие аристократы интегрировались в феодальную иерархию, а приобщение к греческой культуре требовало изучения языка. Для того чтобы удержаться в некоторых частях империи, им приходилось прибегать к помощи греческих формирований и тюркских наемников. Тем не менее латиняне, оказавшись в геополитической изоляции, были сильно зависимы от военной и финансовой помощи со стороны западноевропейских стран. Реакции западных правителей не оправдали надежд Папского Престола, от случая к случаю оказывавшего финансовую поддержку империи и призывавшего к спасительному Крестовому походу. Людовик VIII обещал отправить отряд рыцарей, но не сдержал слова, Людовика IX больше волновала судьба Святой земли, а Фридрих II предпочитал поддерживать хорошие отношения с Никейской империей. Империя представлялась скорее перевалочным пунктом на пути ко Гробу Господню, нежели самоцелью, о чем свидетельствуют стихи французского трувера Рютбёфа, написанные после того, как франки потеряли Константинополь в 1261 г.[248]

Венеция была единственной страной, которая в силу своего особого статуса на протяжении долгого времени инвестировала средства в Латинскую империю. Дож, «владетель четверти с половиной империи Романии», получил высший византийский титул деспота. При том что венецианцы должны были приносить присягу и нести военную службу, подеста, представитель венецианского дожа в Константинополе, был практически в равном положении с императором. Октябрьский договор 1205 г. закрепил за Венецией автономное положении в империи: венецианцы имели право на свободное перемещение, могли иметь собственные суды и церкви. Светлейшая Республика Венеция имела исключительное положение в Латинском государстве, с чем должны были считаться новые императоры.

Превосходство Венеции касалось, прежде всего, военного аспекта: император не мог отправиться в поход без одобрения подесты и его совета. Венецианский флот, однажды позволивший завоевать империю, теперь поддерживал ее существование. Венеция, благодаря своим кораблям, была единственной реальной силой (не считая войск князя Мореи), способной оказать поддержку императорской армии и защитить империю. Именно венецианский флот оборонял Константинополь во время болгаро-византийской осады в 1235 г. Однако не стоит переоценивать поддержку венецианцев. Латинская империя находилась на периферии зоны венецианского влияния, а кроме того, республика вела войну с Генуей.

Таким образом, Латинская империя была скорее венецианской периферией, опорной точкой в торговой сети, нежели средоточием власти франков. Республика контролировала основные пути от Адриатики до Константинополя, по которым можно было попасть в империю: прибрежные зоны Балкан, юго-западную оконечность Пелопоннеса (полосу между Короном и Модоном (современные Корони и Метони), прозванными «глазами Светлейшей Республики»), и Крит. Множество венецианских купцов и банкиров обосновались в Константинополе и других городах империи, например в Негропонте на Эвбее. Император был относительно беден, но далеко не все латиняне страдали от нищеты при франкском господстве. Давид Якоби показал, какие преимущества могли получить после 1204 г. западные купцы, в особенности из Венеции. Появление Латинской империи привело к открытию черноморских рынков иностранцам и установлению новых торговых связей. Либерализация торговли имела некоторые позитивные последствия даже для самих византийцев. Чтобы подчеркнуть свой статус и свои притязания, венецианцы вели в Константинополе активную градостроительную деятельность, превратив район вдоль залива Золотой Рог в деловой квартал, что не могло не контрастировать с запустением остальных общественных построек. Успех венецианских купцов никак не сказывался на благосостоянии Франкского государства.

Несмотря на помощь венецианцев, Латинская империя оказалась бессильной перед лицом начавшейся византийской реконкисты. Давление, оказываемое соседними государствами, ослабило позиции империи в Восточном Средиземноморье. После захвата Константинополя три греческих государства объявили себя законными наследниками Византии, а своей целью провозгласили уничтожение Латинской империи. Два из них находились под властью членов предыдущей императорской фамилии: Трапезундская империя, образованная двумя внуками Андроника I Комнина на побережье Черного моря, и Эпирский деспотат на северо-западе Греции, основанный двоюродным братом императоров Исаака II и Алексея III Михаилом Комниным Дукой. Однако самая сильная угроза исходила от Никейской империи на северо-западе Малой Азии, основанной в 1208 г. Феодором Ласкарисом, зятем Алексея III, коронованным новым православным патриархом в качестве императора и автократора ромеев. Спустя несколько десятилетий это государство осталось единственным, которое было способно отвоевать византийские земли.

Перед лицом этой опасности, хотя их противники и были разобщены, латинским императорам не удавалось сформировать сколь-либо прочных альянсов с врагами греков — болгарами и турками-сельджуками. Договоренности заключались лишь на короткие сроки. Император Генрих вел активную дипломатическую деятельность, направленную на то, чтобы защитить северные рубежи и закрепить присутствие латинян на Балканах. В конце 1209 г. он подписал пакт о дружбе (amicitia) с Конийским султанатом, подразумевавший взаимную поддержку действий против Никейской империи сроком до 1211 г. В 1213–1214 гг. он вел переговоры о мире с болгарами, опустошившими несколькими годами ранее значительную часть Фракии и Македонии. Соглашение, скрепленное браком Генриха с дочерью болгарского царя Борила, обеспечило стабильность на северной границе. Царь предоставил военную поддержку императору, желавшему подчинить Сербию. В 1214 г. Генрих заключил союз с венграми, выдав свою племянницу за короля Андраша II.

Преемники Генриха пытались продолжать политику альянсов. Иоланда выдала свою дочь Марию замуж за никейского императора Феодора I Ласкариса. Балдуин II должен был сочетаться браком с дочерью болгарского царя Ивана Асеня II, но франки упустили этого драгоценного союзника. В 1231 г. франкские бароны предпочли Иоанна де Бриенна болгарскому царю в качества регента, а болгары тем временем уладили свои отношения с Никейской империей. В 1235–1236 гг. они даже совместно атаковали Константинополь. Балдуин II пытался изолировать Никейскую державу: в 1239 г. он заключил союз с язычниками-половцами, в 1243–1244 гг. вел переговоры с Римом, чтобы примирить папу с Фридрихом II, союзником византийцев, а около 1252 г. предпринял попытки сближения с монголами. Однако союз с монголами, а также с турками-сельджуками заключает Никейская империя. Латинские государи, включая Генриха, пренебрегали созданием прочных союзов с государствами Западной Европы, которые могли бы больше беспокоиться о судьбе империи. В конце концов Латинское государство перестало играть важную геополитическую роль в своем регионе. Череда перемирий с Никейской империей лишь отодвигала неминуемый конец.

Отсутствие военных ресурсов и эффективной дипломатии вкупе с усилением никейских греков приближали падение Латинской империи. Преемников Генриха I ждали нескончаемые неудачи. После 1224 г., когда правитель Эпирского царства Феодор Ангел Комнин Дука захватил Фесалонники, Латинская империя начала постепенно разрушаться. С 1226 г. Иоанн III Ватац (1221–1254), зять Феодора Ласкариса, начал теснить франков в Малой Азии и на многочисленных Эгейских островах, в 1235 г. он захватил Фракию и часть Македонии. К моменту смерти императора Роберта в 1228 г. империя сжалась до пределов Константинополя и его окрестностей. Помимо столицы и территорий, занятых венецианцами, латиняне контролировали лишь Морейское княжество и Наксосское герцогство. Несмотря на то что попытки никейцев взять город в 1235–1236 гг. и в 1238 г. оказались безуспешными, дни империи были сочтены. Ее последним усилием стала «антиникейская» коалиция, образованная в 1258 г. деспотом Эпира, сицилийским королем Манфредом и правителем Морейского княжества Гильомом де Виллардуэном. Однако они были разбиты в 1259 г. в битве при Пелагонии в Македонии войсками Михаила VIII Палеолога, ставшего никейским соимператором в январе того же года. В 1260 г. Михаил предпринял неудачную попытку подвергнуть столицу осаде, зато от пленного морейского князя он получил три крепости на Пелопоннесе, послужившие опорными пунктами при дальнейшем отвоевании полуострова. Поглощенная войной с Генуей, Венеция более не могла оказывать поддержку Латинской империи. В марте 1261 г. Михаил VIII заключил с генуэзцами Нимфейский договор, по которому республика предоставляла византийцам флот в обмен на многочисленные экономические привилегии, включая право на вход в Черное море.

Воспользовавшись временным отсутствием венецианского флота, вышедшего в Черное море, 25 июля 1261 г. военачальник Алексей Стратигопул вошел в Константинополь. Не пришлось даже ждать генуэзские корабли, жители сами отворили ворота столицы. Михаил VIII повторно короновался в соборе Святой Софии и тем самым восстановил Византийскую империю. Латиняне спаслись бегством, а Балдуин II даже забыл прихватить с собой знаки своей власти.

«Мало просто завоевать, если некому сберечь», — писал Генрих папе римскому в 1212 г. Латинская империя погибла от недостатка людей и финансов. Франки неоднократно пытались объявить Михаила VIII узурпатором и мечтали о том, чтобы вернуть себе Константинопольский престол, но этому не суждено было случиться. Прежние вассальные государства Латинской империи, Морейское княжество и герцогство Архипелага (Наксос), благодаря своей автономии продолжили существовать. Обосновавшимся на византийских землях франкам удалось создать подобие единого экономического пространства, выгоды из которого извлекали итальянские города, но они не смогли восстановить территориальную целостность и добиться союза церквей, о котором мечтал Святой Престол. Напротив, 1204 г. стал переломным в отношениях между католиками и православными. Империя-призрак, как ее называет Мишель Каплан, перестала играть ведущую роль в Средиземноморье и воплощать подлинно имперскую идеологию. Латинская империя, по сути, была лишь тенью.

Избранная библиография

BALARD, Michel, Les Latins en Orient, XIe—XVe siècle, Paris, PUF, 2006.

CARILE, Antonio, «Partitio terrarum imperii Romanie», dans Studi Veneziani, VII, 1965, pp. 125–305.

HENDRICKX, Benjamin, «Régestes des empereurs latins de Constantinople (1204–1261/72)», dans Byzantina, 14, 1988, pp. 7–221.

LAIOU, Angeliki E. (éd.), Urbs capta. La IVe croisade et ses conséquences, Paris, Lethielleux, 2005.

LONGNON, Jean, L’Empire latin de Constantinople et la principauté de Morée, Paris, Payot, 1949.

VAN TRICHT, Filip, The Latin Renovatio of Byzantium. The Empire of Constantinople (1204–1228), Leyde-Boston, Brill, 2011.

РАСКОЛОТЫЕ ИМПЕРИИ НА РАССЕЯННЫХ ТЕРРИТОРИЯХ

12. Недостроенная империя: Германская империя от Оттона Великого до Максимилиана

(Сильвен Гугенхейм)

После Господа ты — царь и император […], милостью Божьей, Цезарь, ты держишь меч воздаяния […]. Наместник Творца, Бог возвысил тебя и поставил над всеми державами и законами всех королевств.

Бенцо, епископ Альбы, Генриху IV[249]

Германская империя[250] существовала более пяти веков, однако из-за присущей ее истории многофакторности последовательный рассказ о ней возможен только ценой упрощений. Идея империи должна быть понята в контексте своего времени. У читателя, привыкшего к истории Франции, пронизанной рассказами о королях, которые строили государство и устанавливали границы, может сложиться неправильное представление. В Германском королевстве государи были скорее арбитрами, нежели полновластными правителями. Они не обладали реальной независимостью. Лишь изредка упорство и талант таких решительных правителей, как Оттон Великий или Фридрих Барбаросса, могли восполнить этот недостаток. Историю Германской империи нельзя свести к деятельности ее императоров: разнообразие форм правления в Северной Италии, значение князей в Германии, стремление городов к автономии составляли стремительно меняющийся исторический калейдоскоп.

«Германская» империя?

Империя, которую мы будем называть «Германской», так как ее территория отчасти совпадает с границами современной Германии, для своих правителей и подданных называлась «Римской». Много времени должно было пройти, прежде чем название было германизировано, что говорит о многовековом превосходстве имперской идеи над национальной. Германии удалось поднять с земли скипетр Римской державы.

Французский язык различает слова «королевство» (royaume) и «империя» (empire) (лат.: regnum и imperium), в то время как в немецком существует лишь одно понятие — «рейх» (Reich), которое восходит к древневерхненемецкому Rîche[251]. При этом немцы четко различают короля (Kuning) и императора (Keyser). Таким образом, предметом размышлений стали человек и его роль, но не территории и тем более само понятие. А существовала ли в таком случае империя?

Отсюда проистекает неизбежная путаница в употреблении термина «рейх», характерная как для современников, так и для историков. За этим словом скрываются три различные сущности: идеальная универсальная империя, реальная империя из трех частей и Германское королевство.

Более того, никогда не существовало единой концепции или хотя бы единодушного определения того, что же такое «империя». Мнения варьировались от автора к автору, который мог быть как поборником, так и противником имперской власти. Неопределенность лексики отражает незавершенность осмысления. Инсигнии лишь усиливали путаницу: корона и скипетр были одновременно знаками власти как короля, так и императора.

Во времена Оттонов Германское государство, возникшее в результате Верденского договора 843 г., называлось «Восточно-Франкским королевством» (Regnum Francorum orientalium) или попросту «королевством Франков» (Regnum Francorum). В 1070-е гг. появились словосочетания «Германское королевство» и «королевство Германцев» (Regnum teutonicum/teutonicorum).

Когда Оттон восстановил империю в 962 г., он вновь обратился к термину imperium. Со времен Конрада II и присоединения Бургундского королевства в употребление вошло словосочетание Imperium Romanorum. Обращение к «Империи римлян» было обусловлено двумя основными причинами: императорская коронация происходила в Риме, для чего была необходима поддержка его жителей, но важнее то, что императоры мыслили себя продолжателями Античности, а значит, держателями Вселенской власти. В хартиях Императорской канцелярии зачастую использовалось одно лишь слово imperium.

Эпитет «священный», который на французском причудливым образом передается словом «святой», не сразу стал определять Германскую империю[252]. Он распространился в правление Фридриха Барбароссы. Первое документальное свидетельство термина Sacrum Imperium датируется 1157 г. Империя, таким образом, существовала по воле Божьей, что обеспечивало легитимность и обосновывало правомерность притязаний на верховенство над Папским Престолом.

Титулатура правителей развивалась аналогичным образом. Короля Германии никогда не называли Rex Alemanie, а просто Rex. Во времена Оттонов и первых правителей из Салической династии Германия не существовала ни на деле, ни в сознании людей. В то же время подразумевалось, что германский правитель был также королем Северной Италии. После присоединения Бургундского королевства в 1033 г. упоминание Германии в официальной титулатуре стало еще более неуместным, а избрание на Германский престол было лишь первым шагом к императорскому венцу. Став германским королем, Генрих III принял титул Rex Romanorum, нацеливаясь тем самым на императорский венец. В дальнейшем это стало обычной практикой.

Во время борьбы за инвеституру римские понтифики ввели в употребление титул Rex Teutonicus, чтобы подчеркнуть, что полномочия императоров были ограничены территориями Германии и не распространялись на Арелат[253] и Итальянское королевство.

Вполне логично, что германские императоры называли себя «императорами римлян». Желая предстать продолжателями Рима, они добавляли к своему титулу различные определения на античный манер: «августейший», «непобедимый» и т. д. Фридрих II в своде законов для Сицилийского королевства присвоил себе целый ряд громких титулов: Imperator Fridericus secundus Romanorum Caesar semper Augustus Italicus Siculus Hierosolymitanus Arelatensis Pius Victor et Triumphator[254].

Сложившиеся условия не способствовали германизации наименований. Словосочетание Imperium Teutonicorum впервые встречается в письме Фридриха Барбароссы от 1167 г.[255] Первые документы на немецком языке начали составляться во времена Генриха VII, который называл себя Romisch Kuning[256]. Первое упоминание понятия natio относится к 1409 г. — в то время королевская власть слабо контролировала германские территории. После 1441 г. термины sacrum imperium и germanica natio начинают сближаться. В указе Фридриха III о «всеобщем мире» 1486 г. возникает название Sacrum Imperium Romanum Nationis Germanicae[257]. Вслед за германизацией содержания последовали перемены в языке: в 1474 г. появилась формула «Heilig römisches Reich der deutschen Nation», которая при Максимилиане в 1512 г. трансформировалась в «Heiliges Römisches Reich deutscher Nation».

Христианская империя

Римские понтифики во время коронации наделяли императоров священной властью. Борьба за инвеституру повлекла за собой десакрализацию («Каносское унижение» и низложение Генриха IV), завершившуюся в эпоху Штауфенов. Барбаросса считал себя опорой Царства Небесного и даже сравнивал себя с Христом![258] В начале «Мельфийских конституций» Фридрих II заявил, что Господь поручил королям править миром. Сакральный характер власти постепенно разрушался. С 1250 по 1312 г. императорский престол пустовал, а появление светских концепций власти и нежелание исполнять волю Папского Престола довершили этот процесс. Священный характер остался за империей, но более не распространялся на императора.

Во время коронации император облачался в особые одеяния пурпурного цвета и получал материальные символы власти: корону, скипетр, копье, два меча, державу[259], перстень и крест (сейчас они хранятся в венском Хофбурге). Корона олицетворяла основы христианского вероучения: Рим и Иерусалим, Ветхий и Новый Заветы, власть земную и власть небесную. Она была украшена 144 драгоценными камнями и жемчужинами, что напоминало о Небесном Иерусалиме, описанном в Откровении Иоанна Богослова. На одной из пластин был изображен Иисус Христос, провозглашающий: «От Моего имени правят цари». На ножнах одного из мечей, который связывали со святым Маврикием, были выгравированы фигуры 14 государей от Карла Великого до Генриха III. На гарде эфеса было написано: «Christus vincit, Christus regnat, Christus imperat»[260] — император считался защитником христианской веры. «Священное копье», созданное в VIII в., почиталось с XIII в. как орудие, пронзившее грудь Христа, — в него даже вставили гвоздь Креста Господня. Копье символизировало непобедимость германских императоров и гарантировало Божественное покровительство: Оттон I брал его на войну против венгров в 955 г. Надпись на кресте, в который вставлен фрагмент Истинного Креста, провозглашает императора наместником Христа. Императорские инсигнии были не просто предметами, но воплощением императорской власти.

Они изображались на миниатюрах, где императоры представали во всем своем величии. На одной из них Оттон III принимает подношения от женщин, в аллегорической форме изображающих страны, подчиненные имперской власти: Германию, Галлию, Италию и славянские земли, т. е. приграничные области империи. Перед нами реалистичная репрезентация соотношения сил, далекая от теоретических претензий на всемирное господство. Изображения, выполненные по заказу правителей, должны были создавать впечатление порядка и рассказывать о могуществе империи. Гравюра Ханса Бургкмайра 1510 г. представляет империю в форме двуглавого орла с изображением распятого Христа на груди. На его распахнутых крыльях в иерархическом порядке представлены гербы примерно 60 князей, городов и бургов. Художник изображает единый и упорядоченный мир, как его представлял Максимилиан, последний из средневековых императоров.

Императорская власть в руках князей и папы?

Две ступени вели к верховной власти. Только германский король, избранный князьями[261], мог претендовать на императорскую власть, однако этого было недостаточно. Лишь возложение венца римским понтификом делало короля императором[262]. Таким образом, империя находилась во власти немецких князей и римского папы — именно им императоры были обязаны своим положением.

Выборность препятствовала передаче власти по наследству и попыткам императоров создать долговечные династии. Правители упорно боролись за династический принцип, порой им удавалось достичь успеха, однако императорская власть так и не стала наследственной. Имперские князья, в том числе светская знать, чья власть была наследственной (!), соглашались избрать сына императора в качестве наследника только в обмен на определенные привилегии. Неустойчивость королевской власти можно проиллюстрировать тем, насколько часто сменяли друг друга правящие династии: 17 королей, сменявшие друг друга в период 962–1250 г., принадлежали к трем родам (Оттоны, Салическая династия и Штауфены), а 14, правивших в последующий период, — к шести (три основные династии: Габсбурги, Виттельсбахи и Люксембурги). Тем не менее постоянство задач, стоящих перед императорами, обеспечивало преемственность их политики, чему не мог помешать принцип выборности. Придя к власти, императоры забывали о династических распрях и вставали под знамя империи.

Первоначально в выборах участвовали все светские и церковные князья. В 1257 г. их число сократилось до семи (архиепископы Кёльна, Майнца и Трира, король Богемии (Чехии), герцог Саксонский, маркграф Бранденбургский, пфальцграф Рейнский), а в 1298 г. была образована «коллегия выборщиков». В 1338 г. принцип большинства возобладал над принципом единогласия, а в 1356 г. Золотая булла Карла IV Люксембургского зафиксировала мельчайшие детали выборного процесса. На пике своего могущества князья считались «столпами империи», а действия против них приравнивались к государственному преступлению. Тем не менее они не имели права низлагать императоров: только дважды, в 1298 и 1400 гг., были предприняты попытки лишить власти Адольфа Нассауского и Вацлава Люксембургского.

Императоры не могли одержать верх над князьями и в то же время обойтись без их поддержки. Королевская власть в Германии не носила монархического характера. Вассалы короля могли быть его советниками, союзниками и врагами. Постепенно благодаря уступкам со стороны императора или собственными усилиями князья увеличивали свои территориальные владения. Они препятствовали установлению прямых связей между своими вассалами и императором, а также выступали в качестве незаменимых посредников в отношениях с властью, тем самым ограничивая возможности территориального расширения[263]. В 1232 г. Фридрих II даже утвердил неприкосновенность территорий, принадлежащих князьям империи, в пределах которых они пользовались полной свободой действий: могли созывать ярмарки, ограничивать могущество городов, строить крепости, чеканить собственную монету и т. д.

С точки зрения права все князья были равны между собой: ни один из них не мог стать вассалом другого. Однако на деле они занимали разное положение в обществе. Все зависело от соотношения сил между князьями и императором в конкретный момент. Князья объединялись в конкурирующие, а порой даже враждующие друг с другом группировки, тем самым делая политическую жизнь империи неспокойной, неопределенной и небезопасной. В период с XII по XV в. они превратили свои владения в княжества, а затем в квазигосударства, так что в итоге политическая карта Германии стала напоминать лоскутное одеяло.

Промежуток между вступлением на Германский престол и коронацией в Риме нередко мог затянуться на долгие годы: Генрих II прождал 12 лет, Фридрих II — пять, Сигизмунд — 22 и т. д. Подобное промедление объяснялось внутренними проблемами и сложностями в отношениях с Римом. Согласие понтифика не было самоочевидным, но зависело от характера взаимоотношений между конкретными правителями. Даже пойдя на серьезные уступки, некоторые короли так и не стали императорами (Рудольф и Альбрехт Габсбурги). Преграды, чинимые Папским Престолом, наряду с ожесточенными конфликтами во времена Генриха IV, Фридриха Барбароссы, Фридриха II и Людовика Баварского привели к тому, что в XIV в. с мнением понтифика перестали считаться.

Проблему можно сформулировать следующим образом: должен ли государь ждать коронации в Риме, чтобы пользоваться всей полнотой императорских прав, или достаточно быть избранным германским королем? Вопрос был не праздным, поскольку промежуток между избранием и коронацией мог длиться не один год, а пустующий императорский трон мог стать источником волнений европейского масштаба. Необходимо было определить, являлась ли римская коронация конститутивным актом или малозначимым ритуалом. Если допустить второе, то императорская власть целиком зависела от решения князей. В 1324 г. Людовик Баварский в Заксенхаузене объявил, что не нуждается в папском посредничестве[264]: с момента своего избрания король обладает всей полнотой императорской власти. В августе 1338 г. манифест Fidem catholicam провозгласил, что «власть императора подвластна одному лишь Богу», а декрет Licet Juris уточнил, что «истинный император» избирается князьями и не нуждается в папском одобрении.

Рим: недостижимый и неудобный миф

В 962 г. Оттон I вознамерился стать продолжателем империи цезарей. Германская империя задумывалась не как нечто новое, она должна была стать воскрешением старого (Renovatio imperii). Идея renovatio, восходящая к римской традиции, подразумевала возвращение к истокам и искоренение всех временны́х наслоений. Представления о вселенском господстве Рима подпитывались идеями христианского универсализма. На золотой печати Оттона III было выгравировано выражение aurea Roma («золотой Рим»), которое подхватили многие из его преемников. Императоры объявили себя соперниками Византии, которая действительно была преемницей Рима. Однако германские правители считали, что захват Вечного города делает их его законными правителями[265].

Как и в римские времена, императоры должны были демонстрировать военную доблесть. Лишь после победы над венграми на реке Лех в 955 г. Оттон смог заявить о своих притязаниях. Многие императоры были обязаны своей властью военным успехам: Фридрих II воспользовался победой Филиппа Августа над его соперником Оттоном IV при Бувине; Альбрехт Габсбург разбил Адольфа Нассауского в битве при Гёльхайме в 1298 г.; Людовик Баварский (Виттельсбах) одержал верх над Фридрихом Австрийским (Габсбург) в битве при Мюльдорфе в 1322 г.

Германская империя объявила себя наследницей Рима, однако на деле римляне восстали против Оттона III, а Барбаросса и Фридрих II не смогли найти поддержку у римской знати, которая проявляла теплые чувства к империи только в периоды ее упадка. В 1149 г. ее представители отправили письмо Конраду III: «Величайшему и прославленному повелителю Рима и всего мира, Конраду, милостью Божьей королю Римлян… Мы хотим способствовать процветанию и возвышению Римской империи, доверенной Вам Господом, восстановить ее такой, какой она была во времена Константина и Юстиниана». Сильное, но непродолжительное чувство…

В то же время немецкое государство воспринималось как продолжение начинаний Карла Великого, чья империя была образцом, овеянным библейской славой (Карл хотел представить себя новым Иосией и Давидом). Каролингское государство было новацией: империя перешла от римлян к франкам. Логично, что Саксонская династия Оттонов заявила о своих связях с франками. Культ Карла Великого на протяжении многих веков оказывал глубокое воздействие на германские народы и их правителей. В 1000 г. Оттон приказал открыть его гробницу. Имперский капеллан Випо в 1046 г. в жизнеописании своего господина Конрада II метко заметил, что «у седла Конрада стремена Карла»[266]. В 1165 г. Барбаросса канонизировал великого императора и учредил культ, который, впрочем, возвеличивал его самого. В XIV–XV вв. возникла идея, что имперскую власть передавал не папа, а Карл Великий. Тем временем Каролингов начали почитать за немцев… Подобное обращение к двум империям прошлого лежало в основе мощного чувства преемственности: «Императорская хроника» XII в. излагает непрерывную историю от Августа до Конрада III.

После 1250 г. римская идея уходит в прошлое. Империя постепенно отказывалась от античной модели, которая предполагала контроль над неподвластным городом и восстановление древних границ, то есть покорение всей Италии. Возвращение к Римской империи, никогда не задумывалось в полном объеме. Немецкие императоры считали, что восстановили Римскую империю, или империю Карла Великого — только без Галлии. Оттон I вмешивался в дела Западно-Франкского королевства в качестве арбитра, однако это следует рассматривать в рамках системы отношений, уходящей корнями в Каролингский мир. Ни один германский правитель не мог даже помыслить о присоединении Западно-Франкского королевства, превратившегося во Францию, английских королевств или Пиренейского полуострова! Примечательно, что некоторые правители (например, Генрих VI) лелеяли мечту однажды возглавить Византийскую империю, но в конце концов Германская империя повернулась в сторону Запада. Верденский раздел утвердил необратимый порядок.

Ловушка универсализма

По примеру Рима Германская империя заявляла о своих универсалистских притязаниях, что подчеркивала возложенная на нее миссия по защите Церкви. Однако универсализм оставался теоретическим горизонтом, речь никогда не заходила о его претворении в жизнь. Бывало, что короли склоняли голову перед императором. Так, в 1157 г. Генрих II Английский пишет Фридриху Барбароссе: «Мы передаем наше королевство в Ваше распоряжение; все, что принадлежит нам, мы передаем Вашей власти, дабы все происходило по Вашему указанию». Однако подобные намерения носили чисто декларативный характер. Вовлеченные в европейскую политику, императоры XIV–XV вв. были вынуждены заключать те или иные альянсы и не имели никакого превосходства над монархами укреплявшихся государств.

Тем не менее универсализм определял политику некоторых правителей. Фридрих II возложил на себя иерусалимскую корону. Притязания Людовика Баварского были просто поразительны. После того как 17 января 1328 г. на Капитолийском холме, оставленном римскими понтификами, Людовик был провозглашен императором, он заявил: «По воле Провидения и на законном основании мы приняли в этом городе императорский венец и скипетр римского народа. Теперь же с помощью божественного и нашего собственного могущества мы будем править этим городом и всем миром». Но вскоре он вынужден был покинуть Рим. Людовик управлял империей, находясь в Германии, что в конечном итоге, вопреки его изначальным амбициям, привело к германизации имперской идеи. Универсализм, присущий империи, порой возвышал германскую державу, а порой, наоборот, сдерживал ее развитие.

Имперское мессианство было заложено в природе Германского государства. Идея о том, что империя играет особую роль в истории спасения, восходит, с одной стороны, к библейскому тексту, а с другой — к оракулам Сивилл: в них говорится об императоре последних дней, который накануне Страшного cуда должен захватить Иерусалим и сложить там свой венец. Личные качества некоторых императоров, а также разнообразные политические контексты нередко скрывают в себе мессианские мотивы и настроения. Они были распространены в окружении Генриха IV, а затем при дворе Фридриха Барбароссы. «Действо об Антихристе», написанное в 1160–1162 гг., придает императору последних времен немецкие черты. Во времена Генриха VI грезили о государе, который объединил бы греков и римлян, уничтожил народы Гога и Магога, а затем обратил в христианство иудеев. Множество пророчеств связывали с фигурой Фридриха II, называвшего свой родной Йези Вифлеемом. После Констанцского собора 1418 г. распространилось так называемое пророчество Гамалеона, в котором утверждалось, что император, избранный немцами, назначит в Майнце нового папу, а Римская империя станет Германской.

Дух мессианства витал в воздухе. В позднее Средневековье распространилась легенда о заснувшем под горой императоре. Его пробуждение должно было повлечь за собой установление царства справедливости и мира, что стало бы прелюдией конца времен. По легенде, государь (сначала речь шла о Фридрихе II, а потом его образ затмил Барбаросса) заснул где-то в горах Кифхойзера в Тюрингии. Об этой легенде вспомнят в начале XX в., а вторую жизнь она получит во времена Веймарской республики, когда униженная Германия вновь окунется в великодержавные грезы.

Неуправляемое пространство

Священная Римская империя состояла из трех королевств, которые скорее соседствовали друг с другом, нежели были частями одного целого. Довольно странная ситуация для государства, претендовавшего на римскую славу. Территории империи было сложно контролировать по причине их протяженности, физических ограничений (дорога из Любека в Рим занимала два месяца, а путь из Меца в Прагу мог растянуться на три или четыре недели) и фактического отсутствия административного аппарата. Империя Оттона ограничивалась Германским и Северо-Итальянским королевствами, которые достались в наследство от Каролингов. Арелатское королевство (современные Прованс, долина Роны и Франш-Конте) было присоединено при Конраде II. С той поры империя установила контроль над альпийскими перевалами и стала самым крупным политическим образованием Западного мира.

Королевства были очень разнородны в своем этническом составе, что находило выражение в непреодолимом языковом многообразии (германские, романские, славянские языки, вельше[267] и т. д.). Три королевства, по сути, так никогда не объединились, из чего вытекает вопрос об их взаимоположении в рамках имперского целого. Три венца находились на голове одного государя. Империя была личной унией, но не политическим союзом. Такой конгломерат народов не мог произвести на свет нацию.

Три части империи не были равнозначными. Германское королевство, сохраняя границы Восточно-Франкского королевства, всегда играло в империи ведущую роль. На западе по четырем рекам проходила граница с Французским королевством, установленная сначала Верденским (843), а затем Мерсенским договорами (870). На севере Германия граничила с Данией, а на юге доходила до Альпийских гор. На востоке она охватывала бескрайние просторы между Эльбой и Одером вплоть до границ с Польшей. Польское государство не входило в состав империи, однако связи были настолько тесными, что, по сути, оно было ее сателлитом. Конрад II, Генрих III и Фридрих Барбаросса окончательно превратили Польшу, Богемию и Венгрию в вассальные государства. В общей сложности империя простиралась на 470 000 кв. км, а население достигало 4–5 млн человек в X в. и 12 млн накануне Великой чумы. В Италии в состав империи входила Ломбардия. Императоры постоянно пытались захватить Тоскану, порой доходя до верхнего течения Тибра, где стоял Вечный Рим, резиденция папы… Уже во времена Оттонов было ясно, что императором мог стать тот, кто контролировал Ломбардию, мог добраться до Рима и, что не менее важно, вернуться из него в целости и сохранности. Путь к императорскому венцу зависел от контроля над альпийскими перевалами. Контроль над Ломбардией был возможен только при соблюдении двух условий. Во-первых, нужно было держать в узде свободолюбивые города Северной Италии, а во-вторых, подчинить Верхнюю (Трансюранскую) Бургундию, что хорошо понимал Конрад II. Контроль над пространством и подданными был пронизан логикой имперской власти.

Физическая география диктовала свои условия. Не в любое время года можно было перейти Альпы, что создавало естественный барьер и делило империю надвое. Рейн, Рона и Дунай текли в разных направлениях. Контроль над тремя королевствами, иными словами, реальное управление пространством всей империи, представлял собой бесконечную вереницу разногласий, сложностей и военных столкновений. Правители постоянно должны были отстаивать свою власть, прибегая то к дипломатии, то к насилию. В особенности это касалось Северной Италии, которую один или даже несколько раз приходилось посещать каждому правителю. Там они вели нескончаемые войны и порой терпели жестокие поражения. Походы на Апеннинский полуостров для германских императоров стали сизифовым трудом. Большинство крупных итальянских городов не хотели покоряться императорской власти, а войны против городов Ломбардской лиги, объединившихся во главе с Миланом при поддержке папы, омрачали правление Барбароссы и Фридриха II. После поражения Генриха VII его преемники отказались от дальнейших попыток покорить Италию. Карл IV пробыл в Риме несколько часов, а Максимилиан стал первым императором, принявшим императорский венец вне стен Вечного города. Империя отступила. Связь между тремя королевствами, которая никогда не была прочной, начала ослабевать, чтобы вскоре окончательно раствориться.

Постепенно правители начали терять контроль над Арелатским королевством, так что империя сократилась до границ Германского государства. С запада в Лотарингии давление начали оказывать французы. Капетинги добрались до долины Роны: в 1292 г. Лион принял протекцию французского короля. Вацлав Пьяница в конце XIV в. не смог остановить наступление бургундских герцогов во Фландрии и в Брабанте, а Сигизмунд, чьи способности не вызывают сомнения, не сумел предотвратить захват Люксембурга Филиппом Добрым. В 1378 г. древнее Арелатское королевство, отделенное от Бургундского графства, отошло к Франции. Союз трех королевств распался, каждое государство пошло собственным путем. При Карле IV империя сократилась до размеров Германии и Чехии. По мнению современников, в том числе Петрарки, «отец Богемии» был «отчимом для остальной империи». Во время правления Сигизмунда в состав империи вошла Венгрия. Вместе с изменениями в размере менялась сама суть имперского государства.

Политическая принадлежность к империи не давала никаких преимуществ. Если в Верхней Бургундии имперская идентичность была ощутима, то в Нижней она отсутствовала, а в итальянских городах была, скорее, «партийным слоганом», извечным источником войн и раздоров[268]. Лишь такие интеллектуалы, как Данте и Марсилий Падуанский, относились к ней серьезно.

В конце XV в. уже не могло идти и речи об амбициях времен Оттонов и Штауфенов. Империя превратилась в «массивное бескостное тело» и «обветшавшее здание» (Робер Фольц). Императорский титул сохранял остатки былой престижности, однако в реальности императоры редко могли тягаться с королями. Император и империя все дальше отступали друг от друга.

Необъятная империя

Огромные расстояния, невозможность быстрого сообщения между составными частями, многообразие политических сил, укорененных на местах, а также отсутствие эффективного административного аппарата делали управление имперским пространством непосильным. Полностью контролировать не удавалось даже Германию. Петер Морав предложил разделять территорию империи на три зоны в зависимости от уровня присутствия власти. Фамильная собственность (Hausmacht) и королевский домен в строгом смысле (Krongut) находились в руках правителя (Königsnah). Владения такого типа располагались в Эльзасе, Франконии, Швабии, в долине Среднего Рейна в районе Шпеера и Вормса, вдоль Майна, на территориях между Зале и Эльбой, в Нижней Саксонии (Гослар, Хальберштадт).

Вторую зону составляли территории, где императорская власть проявлялась эпизодически (Königsoffen). Они располагались в центральных и западных районах империи (Саксония, Тюрингия, земли Нижнего Рейна вплоть до Кёльна, с рядом оговорок Бавария). Восток и север Германии, в свою очередь, реально не подчинились императорской власти (Königsfern) и находились под контролем местных князей (Мекленбург, Бранденбург и т. д.).

Эту раздробленность лишь в незначительной степени удавалось преодолеть благодаря непрестанным перемещениям императора. В государстве не было ни императорской резиденции, ни столицы в полном смысле слова: король избирался во Франкфурте, короновался в Аахене, а место погребения вовсе не было привязано к конкретной точке. Короли все время разъезжали по своим владениям, так как для повиновения подданных требовалась постоянная демонстрация власти. Тем не менее императоры не могли побывать всюду — они редко ступали на земли Арелата. Правители часто останавливались во дворцах, расположенных в королевском домене или в своих наследственных владениях. Фридрих II отдавал предпочтение Хагенау[269], Людовик Баварский — Мюнхену, Карл IV — Праге, Фридрих III — Вене. В империи не было королевского некрополя, чье значение было бы сопоставимо с ролью Сен-Дени для Капетингов. Шпайер играл роль императорской усыпальницы только во времена Салической династии и Штауфенов, погребения сохранились в Мюнхене, Франкфурте, Бамберге, Магдебурге, Мерзебурге и в других городах. Порой постоянные разъезды монархов оборачивались длительным отсутствием: Фридрих II больше времени провел на Сицилии, чем в Германии, Фридрих III в период с 1444 по 1471 г. редко покидал пределы Австрии. Отсутствие монархов болезненно сказывалось на императорской власти, а двор переставал быть объединяющей силой.

Как правило, правители старались удержать свои родовые земли и королевский домен. Со временем их амбиции сократились до наследственных владений (Hausmacht). В отличие от королевского домена, который можно было с легкостью потерять при неблагоприятном исходе выборов, родовые земли были неотчуждаемыми и передавались по наследству. Рудольф Габсбург сделал блестящий ход, в 1278 г. после победы над королем Богемии пожаловав своим сыновьям земли Австрии и Штирии вместо того, чтобы сделать их частью королевского домена (Krongut). Включив новые территории в свой родовой удел, он предпочел семью государству. Так зарождалась держава Габсбургов.

Император мог преобразовывать административный аппарат только на землях, находящихся под его непосредственным контролем, то есть вне юрисдикции князей. Первые попытки предпринимались Штауфенами, однако реальный размах административная деятельность приобрела при Фридрихе II и Рудольфе Габсбурге. Они пытались сделать некоторые регионы (Швабия, Гарц, Эльзас) своими ленными владениями, но им никогда не удавалось распространить власть на всю Германию и тем более Северную Италию. Кроме того, земли королевского домена приходилось закладывать, чтобы пополнять казну и оплачивать верность слуг. Изменился правовой статус недвижимого имущества: то, что некогда было земельной собственностью, стало объектом налогообложения. Правители постепенно замыкались в своих наследственных землях. Императорская власть в 1273–1346 гг. была неустойчива, поэтому лучше было иметь богатые, обширные и надежные родовые земли (Hausmacht). Это объясняет как относительные успехи Карла IV и Сигизмунда, опиравшихся, соответственно, на Богемию и Венгрию, так и растущую изоляцию Фридриха III, обосновавшегося в австрийских землях.

Бессильный государь

Свобода действий императора была ограничена обещаниями, данными во время коронации: он обязывался быть гарантом правосудия, а также уважать кутюмы, обеспечивать мир и справедливость. Где бы он ни появлялся, люди выходили на улицу, чтобы увидеть в его руках пергаменный свиток, в котором указывались старые или учреждались новые привилегии. Кроме всего прочего, он был хранителем «имперской чести», что подразумевало защиту владений, прав и доходов короны.

Тем не менее императоры едва ли располагали необходимыми для этого инструментами. В отличие от государств современного типа, в империи не было «правительства»: император руководил государством при помощи служащих канцелярии, придворных, а для принятия ключевых решений необходимо было совещаться с наиболее влиятельными князьями. Отсутствовали министры и профильные ведомства — придворный совет (Hofrat) окончательно оформился только во время правления Максимилиана.

Империя не имела институциональной основы. Императорские сеймы собирались не постоянно и даже не регулярно. Управление королевством и империей осуществлялось по вотчинным принципам. Единственной надежной опорой была Имперская церковь, созданная во времена Оттонов. В основе этой системы лежали церковные структуры, во главе которых стояли епископы, наделенные огромной властью: княжескими полномочиями, иммунитетом и т. д. Имперская церковь пришла в упадок в результате борьбы за инвеституру и Вормсского конкордата (1122): Церковь перестала быть орудием в руках императоров, хотя епископы нередко оказывали им поддержку в обмен на расширение своих мирских полномочий.

Правовая система не была унифицирована, а королевское законодательство было разрозненным. Столетиями государи пытались запретить или хотя бы ограничить междоусобные войны (Fehden), которые истощали общество в отсутствие эффективных судебных механизмов. Козьма Пражский (XI в.) вложил в уста Генриха III следующие слова: «У закона нос из воску, а у короля железная длинная рука, так что он может дотянуться куда угодно», однако на практике власть государей была ограничена действиями князей. Не существовало единого королевского и тем более имперского законодательства, за исключением нескольких эдиктов о передачи ленных владений и документов, провозглашавших всеобщий мир (последняя попытка была предпринята в 1495 г.). Империя мало походила на государство Капетингов и Кастилию, где королевские ордонансы распространялись на всю подвластную территорию. Постепенная запись кутюмов в XIII в. (Саксонское зерцало, Швабское зерцало), которая так никогда и не была завершена, привела к созданию сводов феодального и регионального права, которые действовали только на определенных территориях. Императоры подчинялись обычному праву, а в их полномочиях оставалось лишь наделение привилегиями конкретных людей, города или определенных социальных групп, обеспечивая им особое положение. Королевское правосудие, выполнявшее функции апелляционного суда, со второй половины XIII в. становилось все менее востребованным. Надо заметить, что и до этого оно работало не слишком слаженно. Фридрих II попытался в 1235 г. создать королевский трибунал, однако его работе противодействовали князья, запрещавшие подавать апелляции на решения своих судов. Палата правосудия (Kammergericht), появившаяся в 1415 г., рассматривала только те дела, что касались непосредственных королевских подданных. Попытки Фридриха III и Сигизмунда реформировать систему правосудия терпели неудачи или ограничивались единичными перестановками, наталкиваясь на несходство интересов короля, князей и городов, которые было невозможно сплотить вокруг одной идеи.

Помимо всего прочего, в государстве не хватало денег. До Максимилиана не существовало всеобщего налога. Королевская казна состояла из личных средств правителя и доходов от королевского домена: податей, прибыли от рудников и монетных дворов, судебных издержек. Также существовали специальные налоги, распространявшиеся только на евреев, живших в городах империи. Императоры постоянно влезали в долги, опустошая государственную казну и прибегая к разорительным займам.

К политической слабости и регулярным финансовым затруднениям добавлялась военная немощь. Вооруженные силы и способность одерживать победы на поле брани лежали в основе имперской власти (imperium), тем заметнее сказывалась нехватка войск. Империя вела многочисленные войны: внутренние конфликты с соперниками-антикоролями, рыцарями-разбойниками, мятежными князьями и городами; заграничные военные кампании, по большей части проходившие на территории Италии. Не стоит забывать и о коротких, но необычайно жестоких столкновениях с гуситами и турками. В отличие от королей Англии и Франции, у императора не было регулярной армии. Войска набирались одними и теми же методами: короли могли использовать личную армию, отряды своих вассалов (знати, прелатов или городов), а со временем они все чаще стали прибегать к помощи наемников. Людей всегда не хватало. Не было уверенности в том, что на всех фронтах окажется необходимое число воинов или что солдаты захотят идти в бой. Судя по одному источнику 981 г., Оттон II отправился в Рим с 6000 всадников. В армию также входили войска, набранные в Италии из городской и провинциальной знати. Барбаросса командовал армией численностью 15 000–20 000 человек, а Фридрих II вдохновил на свой Крестовый поход не более 11 000–12 000.

Какими бы талантливыми полководцами и храбрыми воинами они ни были, императоры редко выходили победителями из военных столкновений. Даже Фридрих II, одержавший блестящую победу над миланцами и их союзниками в битве при Кортенуова, смирился с неизбежным: через несколько лет война возобновилась. Порой государи терпели сокрушительные поражения: Оттон II был разгромлен мусульманами в битве при Кротоне в 982 г.; Барбаросса, переодевшись в чужое платье, бежал из Рима в 1167 г. и был разбит при Леньяно в 1176 г.; Фридрих III ничего не мог поделать с «живодерами» («Écorcheurs»), нахлынувшими из Франции. Венгерский король Матьяш Корвин захватил Каринтию, Штирию, а в 1485 г. взял Вену, что стало горьким разочарованием для автора акронима «AEIOU»[270].

В позднее Средневековье империя представляла собой «организм, способный лишь на ответные действия» (Франсис Рапп). Слабость армии и могущество врагов — вот военная история Германского королевства в двух словах. Недостаток инструментов власти, которыми обладал император, ее рассредоточение и концентрация в руках князей империи объясняют, почему Германия не пошла по пути большинства европейских государств.

И все же, несмотря ни на что, империя продолжала существовать! Королевская власть в Германии, вопреки всем только что перечисленным факторам, на раннем этапе приняла «надличностный» характер, возвысившись над своими носителями. Конрад II блестяще выразил эту идею: «Когда король умирает, королевство продолжает жить, подобно тому как корабль продолжает свой путь, оставшись без рулевого». Удивительно современный образ…

Непреодолимое препятствие: Римская курия

Папский Престол считал себя хранителем империи, с тех пор как Лев III возложил венец на голову Карла Великого, а Стефан IV короновал Людовика Благочестивого. Римские понтифики полагали, что в этой игре карты раздают они. Таким образом, император, обязанный своей властью Святому Престолу, становился его поверенным, иными словами, должен был служить Церкви. Как писал Иннокентий III в начале XIII в.: «Империя и папство суть два светила, поставленные Господом, но империя обязана своим светом папству, подобно Луне, отражающей лучи Солнца».

Лишь растущие амбиции римского понтифика могли встать на пути у империи. Сколько императоров были отлучены от церкви (Фридрих Барбаросса, Людовик Баварский) и низложены (Генрих IV, Фридрих II), однако это не помешало им продолжить свое правление… Сколько из них ответили Святому Престолу вооруженными столкновениями, которые могли длиться десятилетиями и оборачиваться гражданскими войнами внутри самой Германии (при Генрихе IV и Фридрихе II) … Генрих IV и Фридрих Барбаросса даже осмеливались назначать антипап. Одним словом, противоречия между духовной властью и империей обессиливали императоров и ослабляли государство. В XIX в. именно они стали ключевой темой немецкой политики и историографии.

На некоторое время императоры взяли верх. Оттон Великий навязал свои правила выбора понтификов: папа не мог быть возведен в сан, не принеся присяги императору. В 1046 г. Генрих III, чтобы завершить церковную реформу, еще мог низложить трех пап и назначить на их место епископа из своего окружения. Однако такая расстановка сил была недолговечной.

Со временем папство становилось могущественнее, приобретая черты того, что можно называть римской теократией. Среди прочего оно опиралось на подложный Константинов дар, согласно которому римским понтификам переходили все «западные провинции», а также императорские инсигнии. В XIII в. преемники апостола Петра считали себя «наместниками Христа», Царя Вселенной, поручившего им править миром при помощи королей. Империя, таким образом, передавалась папой в качестве «бенефиция»[271]. Еще в 1075 г. Григорий VII в «Диктате папы» (Dictatus papae) провозгласил: «Лишь папа распоряжается императорскими инсигниями». Он присвоил себе право низлагать императоров и даже сумел воспользоваться им. Через некоторое время Иннокентий IV низложил Фридриха II. В 1298 году, принимая послов Альбрехта Габсбургского, Бонифаций VIII заявил: «Разве не я должен охранять права империи? Я — Цезарь, я — император!»

Римские понтифики не оспаривали процедуру избрания императоров князьями. Впрочем, если попытки вмешательства все же предпринимались, они встречали ожесточенное сопротивление. Выборность коррелировала с интересами папства, так как препятствовала созданию наследственной монархии, а значит, и наследственной империи. Иннокентий III красноречиво заявлял, что не может «короновать безумца или еретика». Коронация в Риме была своего рода подтверждением прав германского правителя, что согласовывалось с теорией перехода империи сначала от римлян к франкам, а затем к немцам при посредничестве папы римского.

Императоры устали от непрекращающихся конфликтов и были оскорблены тем, что их власть ограничивали священники, поэтому они окружили себя интеллектуалами, которые начали разрабатывать новые идеи. Во время борьбы за инвеституру они отошли от папской доктрины «двух мечей» и провозгласили превосходство светской власти над духовной. Окружение Генриха IV считало, что империя и королевская власть появились по воле Господа. Фридрих II в начале «Мельфийских конституций» (свода законов для Сицилийского королевства, обнародованного в 1231 г.) напоминает о том, что праотец Адам, поставленный над всеми тварями, которым он дал имена, был первым носителем королевской власти. Таким образом, власть короля предшествовала первородному греху, то есть по сути была непорочна! Власть, переданная Господом в руки человека во времена Творения, не могла быть подвластна папе римскому.

Великая схизма и последовавшее ослабление папства снизили напряженность. Тем не менее император сохранил за собой роль поверенного Церкви: так, Сигизмунд, который на тот момент был всего лишь королем Венгрии, председательствовал на первом заседании Констанцского собора в 1414 г. В 1452 г. Фридрих III стал последним из императоров, короновавшимся в Риме. По большому счету Папский Престол был основным препятствием роста имперского могущества, он ограничивал свободу действий и отвлекал императоров от более насущных проблем.

Империя или нация?

Империи по своей природе полиэтничны, что едва ли создает благоприятный климат для развития национальной идеи, в которой всенепременно таится семя грядущего распада. Немецкое национальное чувство зарождалось очень медленно. В X–XI вв. в стране царило этнолингвистическое многообразие. Баварцы, саксонцы, франконцы говорили на разных наречиях и не считали себя немцами. Тем не менее в глазах других они составляли один народ — их называли тедески (tedeschi) или тевтоны (teutonici). Со временем они почувствовали себя теми, кем их величали. Несмотря на это, они продолжили говорить о своих странах во множественном числе (Deutsche Länder)[272]. В начале XIII в. национальное чувство вырвалось наружу: составитель Саксонского зерцала Эйке фон Репков исключил из числа выборщиков короля Богемии под предлогом того, что он не был немцем. В то же время поэт Вальтер фон дер Фогельвейде прославил Германию в следующих словах: «Я объездил весь мир, но немецкие мужчины и женщины лучшие из всех, кого я встречал». В начале XVI в. автор «Книги ста глав и сорока статутов», прозванный «Верхнерейнским революционером», пошел еще дальше, заявив, что «первыми людьми были немцы, а Христос пришел на землю чтобы искупить грехи остальных людей»…

Процесс германизации, иными словами, монополизация империи немцами вопреки другим народам, по-видимому, начался в конце XIII в., что можно проиллюстрировать политическими сочинениями Александра из Рёса и распространением слова «Алемания» (Alemannia) в официальных текстах. В то же время люди все чаще декларировали свою преданность империи. Культивировалась память о былой славе, изображения императоров высекались в камне и изображались на витражах. Империя приобретала черты «общей родины», отличной от patria propria[273], в которой протекала повседневная жизнь (Франсис Рапп). Патриотическое чувство подпитывалось сокращением имперских территорий и «германизацией» ее географии. Нация стала выражением географических, правовых и политических рамок повседневности. В значительной степени она была плодом гордости за общее прошлое и стремлением защитить имперский авторитет, завязанный на ее особое место в истории спасения. Мистический аспект возобладал: «Империя стала уделом немецкого народа и немецкой гордости» (Петер Морав). Как это на первый взгляд ни парадоксально, но в конце концов империя произвела на свет нацию.

«Империя! Вы даже не можете себе представить, что это за чудовище!» — восклицал Карл IV в ответ на критику Петрарки. Он понимал, что империя как универсалистский проект была утопией, обреченной на погибель, ведь он вовлекал Германское государство в противоборство с папой, которое не могло окончиться ничем иным, как сокращением территорий. С другой стороны, он осознавал, что империя как союз трех королевств была источником неразрешимых противоречий. По сути, империя никогда не была государством. После 1350 г. от нее остались лишь идея и мессианские чаяния. Тем не менее желание воссоздать империю говорит о стремлении к единству, которое было заложено в природу монотеистических политических объединений. При Фридрихе III произошел очередной переход: сначала империя перешла от римлян к франкам, затем от франков к немцам, и наконец она стала собственностью семейства Габсбургов, будучи перенесенной из Германии в Австрию.

Столь печальный итог можно объяснить структурными проблемами. Потенциал империи был подорван центробежными силами и слабостью королевской власти, которая во многом зависела от князей. Форму правления в империи следует определить скорее как аристократическую, нежели монархическую. Король, по сути, играл роль «президента»[274], который был втянут в соперничество между князьями и не мог ничего сделать без согласия своих самых могущественных вассалов. Борьба за инвеституру стала переломным моментом. Победителем вышел не римский понтифик, а князья империи: они низложили Генриха IV и показали, что империя и император впредь не образуют единого целого. Несмотря на всю блистательность правлений Фридриха Барбароссы и Фридриха II, харизматическая природа власти императоров стремительно разрушалась.

Чтобы реализовать имперский потенциал, помимо желания, необходимы средства и войска. Воля у императоров была, а денег не хватало: империя располагала большими ресурсами, однако короли не имели к ним доступа. Вооруженных сил также не хватало. Наконец, империя пала жертвой недостатка политического мышления: никто не мог представить, какой она могла бы быть. Несостоятельность имперской политики объясняется могуществом противников и неподконтрольностью территории империи, что создает впечатление некой незавершенности. Эта политика стала утопичной в то время, когда другие европейские монархии приобретали черты централизованных и бюрократических государств. Смысл существования такого государства сводился к природе человека как политического животного и со временем отдалился от мечты о строительстве града Божьего.

Веками императоры блуждали между мечтой о возрождении Рима и жаждой универсализма, однако раздробленность Германского королевства мешала претворению далеко идущих планов в жизнь. Разобщенность территорий и запутанность политики, вызванная противодействием князей и имперских городов, противоречили идее универсализма. Империю парализовало стремление к идеалу. Универсализм был анахронизмом. К концу XIII в. он окончательно испарился. Не возникало даже мысли об объединении трех королевств. С тех пор немецкая нация раздиралась противоречиями: с одной стороны, немцы ощущали себя покинутыми империей, а с другой — стремились воплотить ее.

Специалисты по геополитике сказали бы, что империи недоставало «золотой силы», применение «жесткой силы» подвержено случаю, а «мягкая сила» была слабо развита. Имперский ореол, в существовании которого нельзя сомневаться, мог не только мобилизовывать подданных и внушать повиновение, но также вызывать сопротивление и безразличие. Эта средневековая империя оставила в наследство надежду, построенную на ностальгическом воспоминании о былом величии, которая легла в основу коллективной гордости и национальной идеи. В 1519 г. Карл V был избран императором, а не королем. Империя оказалась в руках немцев и вышла из Средневековья.

Избранная библиография

FOLZ, Robert, L’Idée d’empire en Occident, Paris, Aubier, 1953.

FRIED, Johannes, Der Weg in die Geschichte. Die Ursprünge Deutschlands bis 1024, Berlin, Propyläen, 1994; 2e éd., 1998.

KELLER, Hagen, Zwischen regionaler Begrenzung und universalem Horizont. Deutschland im Imperium der Salier und Staufer 1024–1250, Berlin, Propyläen, 1986.

MORAW, Peter, Vom offener Verfassung zur gestalteter Verdichtung. Das Reich im späten Mittelalter, 1250–1490, Berlin, Propyläen, 1985.

PARISSE, Michel, Allemagne et empire au Moyen Âge, Paris, Hachette, 2002.

PRIETZEL, Malte, Das heilige römische Reich im Spätmittelalter, Darmstadt, WBG, 2004.

RAPP, Francis, Le Saint Empire romain germanique, Paris, Tallandier, 2000. (Рапп Ф. Священная Римская империя германской нации / Пер. с фр. М. В. Ковальковой. — СПб.: Евразия, 2009. 427, [5] с.)

SCHNEIDMÜLLER, Bernd, et WEINFURTER, Stefan, Heilig, Römisch, Deutsch. Das Reich im mittelalterlichen Europa, Dresde, Michael Sandstein, 2006.

13. Нормандская империя, империя нормандцев

(Пьер Бодуан)

Нормандцы никогда не претендовали на то, чтобы называть свое государство империей, а своих правителей — императорами. Ни один правитель из нормандской династии не заявлял о своем праве на управление всеми выходцами из одноименного герцогства, осевшими в Европе, на Британских островах или в Средиземноморье. Термин «нормандская империя» появился относительно недавно: в работе «Нормандцы в европейской истории» (The Norman in European History) американского историка Чарльза Хомера Хаскинса в 1915 г. «Нормандской империи» посвящена всего одна глава, в которой автор вводит расширенное определение слова «империя» для того, чтобы охарактеризовать владения (dominions) Плантагенетов[275]. Хаскинс считает, что создание нормандцами империи было важнейшим событием их истории в XII в. Он обращает внимание на протяженность нормандских владений, региональные различия и в особенности на способность правителей, в частности Генриха II (1154–1189), создавать государства современного типа с эффективным правительством. Также он подчеркивает тесное взаимодействие между частями этих владений, главным образом между Нормандией и Англией, институциональное и судебное устройство которых существенно сблизились в это время. Несколько позже специалист по каноническому праву Пьер Андриё-Гитранкур в своем высокопарном сочинении использовал это словосочетание для того, чтобы описать территории, находившиеся под управлением нормандцев со времен викингов. То, как они руководили своими землями, казалось Андриё-Гитранкуру «чрезвычайно современным» для своего времени. «Скачкообразное» строительство империи, момент создания и дальнейшее развитие, по его мнению, были следствием опытности и здравомыслия: «Нормандцы использовали, совершенствовали, примиряли — ничего не разрушали и не поглощали до конца»[276].

Однако своим успехом в историографии «нормандская империя» обязана работам историка с острова Джерси Джона Ле Патуреля, чья книга, вышедшая под одноименным названием в 1976 г., вызвала ожесточенные споры[277]. В своей работе, написанной под влиянием актуальных размышлений об империализме и колониализме, Ле Патурель ставит во главу угла политическое единство государства, созданного Вильгельмом Завоевателем (1066–1087) и Генрихом I Боклерком (1100–1135). В сохранении целостности была заинтересована не только династия нормандских правителей, но также светские и церковные элиты. Единство обеспечивалось тем, что правительство постоянно перемещалось по территориям, принадлежащим одному королевскому дому и двору. Центростремительная динамика сближала Нормандию и Англию в институциональном и юридическом отношениях. Нормандское государство можно рассмотреть как «империю» в современном значении этого термина: у него была колонизированная территория (Англия), инструменты насаждения собственной власти (замки, крепости, монастыри), империалистические элиты, а его реальная власть простиралась за очерченные границы. В этом процессе особая роль принадлежала королевскому окружению и аристократии по обеим сторонам Ла-Манша. Они образовывали гомогенное сообщество, связанное общими политическими и территориальными интересами. Модель англо-нормандского государства (regnum), предложенная Чарльзом Уорреном Холлистером[278], дала толчок к «колониальному» прочтению нормандского присутствия в Англии, что привело к более внимательному изучению языка, законов и механизмов политического конструирования[279]. То, что обе страны принадлежали к одной культуре, выделялось как своеобразная черта колониальных взаимоотношений[280], а понятие «империя» позволяло анализировать последствия завоевания на всей территории Британских островов и в Северной Франции[281].

В конце 1980-х гг. Дэвид Бейтс и Джудит Грин усомнились в «имперской» версии Ле Патуреля[282]. Они указывали на необходимость анализа иных социальных групп (не только элит), подчеркивали существенную разницу между английскими и нормандскими институтами, противопоставляли региональные интересы действиям имперских элит, ориентированных на поддержание государственного единства. Со своей стороны, Фрэнсис Уэст показал рискованность колониальных или имперских аналогий при анализе нормандского правления в Англии[283]. Работа Марджори Чибнелл «Споры о нормандском завоевании» (The Debate on the Norman Conquest), вышедшая в 1999 г., и статьи, опубликованные по результатам коллоквиума «Нормандия и Англия в Средние века», прошедшего в Серизи-ла-Саль в 2001 г., дали достаточно точную оценку историографической ситуации по вопросу существования «нормандской империи» накануне нового витка споров по этому вопросу[284].

Мы не будем вдаваться в подробности нового поворота в историографии, с которыми можно познакомиться в недавних работах Дэвида Бейтса и Фанни Мадлен[285]. Одним словом, историки перестали бояться слова «империя» и освободили его от негативных коннотаций, отсылающих к империализму и колониализму. Они вложили в этот термин целый ряд характеристик: гибкость политической организации, повышенная склонность к мобилизации политического воображения, легитимирующая роль имперских форм государственного устройства, способность примирять разные группы населения и многообразие культурных традиций, изобретательность в управлении и администрировании… Новое имперское прочтение нормандской истории базируется на более комплексном подходе, выработанном под влиянием социальных и когнитивных наук, а также усовершенствованного понятийного аппарата, оперирующего такими понятиями, как «жесткая сила» (hard power) и «мягкая сила» (soft power). Примечательная особенность данного направления состоит в том, что многие историки, оставаясь на уровне анализа социальных групп, смогли обратиться к индивидуальным жизненным стратегиям, что позволило понять, чем была империя для простых людей. Устойчивость нормандского государства и имперской идентичности стала объясняться, прежде всего, прочными социальными связями, сохранявшимися даже в периоды политической нестабильности. Совсем недавно имперскую лексику начали использовать для того, чтобы описывать «приобретение неимперскими политическими образованиями имперских черт», как это произошло в случае англо-нормандского королевства и Сицилии[286].

Приведенный историографический экскурс призван напомнить нам, что не стоит воспринимать «нормандскую империю» как нечто само собой разумеющееся. Для начала стоит разобраться в терминологии, затем проследить ее историю и под конец затронуть то, как она была устроена, какие силы позволяли ей сохраняться и какими образами она вдохновлялась.

Определение империи

Как мы уже говорили выше, «нормандской империи» как таковой никогда не существовало, речь идет об историографическом построении начала XX в. Из этого не следует, что люди XI–XII вв. не обращались к словарю имперских символов и понятий, но использовали его, как правило, в политическом дискурсе. С этой точки зрения «нормандская империя» принадлежит к монархиям имперского типа, иными словами, выражаясь языком разработчиков проекта Imperialiter, к странам со «вторичной имперской природой».

Краткий историографический обзор, изложенный выше, должен был напомнить, какие попытки предпринимались и с какими трудностями сталкивались исследователи, пытавшиеся описать в имперских терминах территории под управлением англо-нормандских правителей, а затем королей из династии Плантагенетов[287]. Хаскинс нарек «нормандской империей» то, что отказывался называть «Анжуйской империей», имея в виду происхождение ее основателей. При этом большая часть одноименной главы посвящена правлению Плантагенетов. Джон Ле Патурель, в свою очередь, провел четкую грань между империей нормандцев и империей Плантагенетов. Лишь в самом конце своей книги он называет «совокупность территорий, завоеванных нормандцами» (the whole of the Norman lands and lordships) «империей». Столь громкое название логично завершало повествование о размерах этого государства и подводило черту под рассуждениями о том, что дух завоеваний, проявленный в том числе и нормандцами, лежал в основе империалистических идей всех времен[288]. Словосочетание «нормандская империя» никогда единодушно не принималось историками, ему противопоставляли самые разные термины, в частности «нормандский мир» или «нормандские миры», англо-нормандское «королевство» или regnum, и даже «содружество» (commonwealth)[289]. Большинство из этих определений очень близко к идее империи, но все же не охватывает весь диапазон ее значений.

В словосочетании «нормандская империя» обе части требуют дополнительного осмысления. Слово «империя» вызывает массу вопросов — определенная гибкость этого понятия обеспечила ему долгую жизнь[290]. Мы не будем здесь касаться теоретических споров об имперской идее, но очертим ряд характеристик, актуальных для «нормандского мира». Перечни критериев приводят, как правило, для того, чтобы тут же уточнить их и подчеркнуть, что «ни одна средневековая империя на Западе им не соответствовала»[291]. Имперское правление обычно предполагает насильственное господство одного народа или государства над другим, по крайней мере на начальном этапе. Империя, как правило, использует военную силу и культурное влияние на территориях под прямым или косвенным контролем. Какими бы ни были определения и критерии, исследователи сегодня сходятся в том, что важны скорее формальные и символические проявления имперского характера власти в практиках и репрезентациях, нежели конкретные слова[292].

Определение «нормандский» ставит иной ряд вопросов. Оно отсылает то ли к этносу, существование которого опровергается большинством исследователей, то ли к региону, из которого происходила правившая империей верхушка. Здесь имеет смысл упомянуть так называемый нормандский миф и споры о существовании «нормандского народа» (gens Normannorum), которым посвящена книга Ральфа Дэвиса, вышедшая одновременно с исследованием Ле Патуреля и вызвавшая не меньше споров[293]. Альтернативное определение «англо-нормандский» едва ли может что-то прояснить. Вне зависимости от споров по имперской тематике, использование этого термина для описания имперских элит стало предметом долгих дискуссий. В конце концов исследователи признали его упрощающим реальную ситуацию[294]. Так, Дэвид Бейтс предпочитает говорить об «империи нормандцев», что избавляет нас от ненужного соотнесения империи и этноса. Использованный им термин позволяет подчеркнуть связь государства и доминирующей группы (gens), а также особое место Нормандии в коллективной памяти. Однако еще чаще он прибегает к более нейтральной, избавленной от всяких этнических коннотаций формулировке «империя по обе стороны пролива» (cross-Channel empire), которая подчеркивает тот факт, что Ла-Манш никогда не разделял государство на части. Размышления о термине также наводят на мысли о месте Нормандии и выходцев из нее в политическом образовании, созданном Вильгельмом Завоевателем, а также правомерности концепции «Первой английской империи», предложенной Р. Дэвисом для описания «английского» господства на британских островах[295].

Рождение и смерть империи

Исследования по имперской тематике нередко обращаются к периоду зарождения и, особенно часто, затухания анализируемых государств. Цель нередко заключается в сравнении их сущности с политическими образованиями иного типа, например государствами-нациями. В то же время понятие «империя» зачастую связывается с длительными периодами политического господства, приобретающими еще большее значение в случае, если они могут быть актуализированы в коллективной памяти и использованы для легитимации позднейших политических притязаний, вдохновленных блистательным прошлым.

При разговоре о зарождении империи встает вопрос о континуитете между походами викингов, продолжавшимися в период VIII–X вв. вплоть до основания герцогства на севере Франции, и экспансионистской политикой нормандцев в XI в. Нередко в качестве символической даты окончания завоевательных походов викингов называют 1066 г. и к этой же дате привязывают завоевание Англии, что, с нашей точки зрения, довольно искусственно. Преемственность между завоеваниями скандинавов и нормандцев подчеркивалась много раз. Ч. Хаскинс возводил появление «нормандской империи» к эпохе викингов и считал его наиболее значительным событием XII в. в общеевропейской перспективе. Он превозносил предприимчивость викингов, их отвагу и лидерские качества (leadership), а также способность создавать государства как на родной земле, так и на чужбине (state-builder at home and abroad)[296]. В пользу преемственности еще более ясно высказался Фрэнк Стентон: «Нормандцы, получившие наследство англов, были людьми дикими и грубыми. Среди всех народов Запада они больше всех походили на варваров. Они практически не оставили после себя произведений искусства, литературы и иных памятников мысли, которые могли бы сравниться с произведениями англосаксонской эпохи. Однако в политическом отношении они были хозяевами мира»[297]. Джон Ле Патурель также настаивал на непрерывном характере завоеваний и колонизации с начала X в. до 1066 г. и в последующий период[298]. Он утверждал, что истоки государства Генриха I Боклерка в том, что касается территориального устройства и права, нужно искать в организации общества северян, обосновавшихся в долине Сены двумя веками ранее. Подобное суждение кажется довольно спорным, так как нормандцы середины 11-гого столетия были неотделимой частью франкского мира и имели мало общего со своими скандинавскими предками, а нормандское герцогство основывалось, прежде всего, на каролингской традиции. Другие историки считали империю плодом деятельности Вильгельма Завоевателя (Maker of Empire), которую нужно воспринимать в контексте глубоких трансформаций, произошедших в нормандском герцогстве со времен правления Ричарда II (996–1026)[299]. Если задаться целью найти более отдаленные истоки имперской природы правления как в Нормандии, так и в Англии, то по большей части их следует искать в наследии Каролингов. В этой связи не может не потрясать то, с какой стремительностью и энергичностью устанавливалась власть имперского типа[300]. Такую скорость можно объяснить продуманным использованием насилия и устрашения, балансирующими на грани допустимого даже для того времени, стремительным созданием разветвленных сетей, связавших территории по обе стороны пролива, лихорадочными попытками оправдать завоевание, а также строительством величественных сооружений, маркирующих захваченное пространство и утверждающих превосходство и могущество завоевателей.

О том, когда империи пришел конец, также нет единого мнения. Ле Патурель связывал его с Анжуйским завоеванием в 1144 г. По его словам, «так называемая Анжуйская империя не была продолжением государства нормандцев, но, скорее, новым образованием, в какой-то степени воздвигнутым на его обломках»[301]. Джерсийский историк считал, что, несмотря на прочность связей между Нормандией и Англией, из-за значительного расширения территорий центр отдалился от берегов Ла-Манша. Империя Плантагенетов, пришедшая на смену государству нормандцев, основывалась на других отношениях между составными частями. Если нормандские правители пытались унифицировать систему управления, то их анжуйские преемники, наоборот, снисходительно относились к своеобразию подконтрольных регионов. Процесс ассимиляции замедлился отчасти из-за того, что владения Плантагенетов были весьма обширными. Историки много спорили о взаимоотношениях Англии и Нормандии и том месте, которое они занимали в империи. Люсьен Мюссе считал, что социальное и политическое равновесие между этими двумя регионами было в конце концов нарушено в пользу Англии, а «англо-нормандский характер» герцогства постепенно сошел на нет[302]. Исследования, появившиеся на рубеже XX–XXI вв., подчеркивали необходимость разделения английской и нормандской истории. Их совместный путь можно разделить на три фазы: континентальное господство Нормандии над Англией примерно до 1090 г., промежуточная стадия, продолжавшаяся до 1125 г. и характеризующаяся усилением взаимовлияний, и, наконец, последовавшее за этим постепенное ослабление англо-нормандских связей[303]. Приход к власти Плантагенетов, по-видимому, ускорил их расхождение.

С точки зрения имперской матрицы это разделение, которое относят к 1144 г. или 1154 г., если отсчитывать от даты вступления Генриха II на Английский престол, кажется все менее убедительным. Мы не будем углубляться в споры, связанные с периодом Плантагенетов, которым будет посвящена отдельная глава этого сборника, но отметим, что недавние исследования делают акцент на преемственности между этими государствами, указывают на сохранение связей между Англией и Нормандией и устойчивость сетей, пронизывающих империю. Дэвид Бейтс резюмирует один из основных тезисов своей работы «Нормандцы и империя» следующим образом: «…последние результаты системного просопографического исследования приводят нас к выводу о том, что связи на территории империи по обе стороны пролива оставались устойчивыми до самого конца; наиболее серьезным изменением, произошедшим после 1154 г., была частичная потеря автономии имперскими элитами»[304]. Таким образом, падение империи не было неизбежным следствием нарастающего отчуждения между территориями, расположенными на противоположных берегах Ла-Манша, и развитием политического самосознания в Англии и Нормандии, но, скорее, явлением нежданным и удивительным, свершившимся вопреки многим устремлениям.

Функционирование империи и имперская динамика

Споры о природе империи нормандцев во многом основывались на представлении о ней в свете империалистических и колониальных проблем. Тем не менее в концепции империи содержится некоторое противоречие между способом установления господства, связанном с проявлением насилия, и теми выводами, которые можно сделать из описания ее исторически сложившейся институционально-административной структуры.

Однако отход от негативных коннотаций, связанных с понятиями «колониальный» и «империалистический», не смог создать почву для конструктивной дискуссии. Нормандское правление в Англии и на окраинах Уэльса устанавливалось с помощью небывалой жестокости и расценивалось современниками именно таким образом. Власть нормандцев проще всего описать с помощью понятия «жесткая сила» (hard power): они практически полностью истребили англосаксонский правящий класс и заменили его светскими и церковными элитами с континента. Применение насилия было не побочным эффектом завоевания, а продуманным политическим действием, о чем свидетельствует разорение окрестностей Гастингса в 1066 г. или запечатленное в коллективной памяти разграбление Севера в 1070 г. (Harrying of the North)[305]. Скорость, с которой нормандцы возводили первые замки для того, чтобы удерживать завоеванные территории, экспроприация владений у большинства англосаксонских землевладельцев, применение насилия и устрашение соседей из Шотландии и Уэльса в последующие годы ярко характеризуют «жесткую» природу нормандской власти. Тем не менее одновременно с различными формами насилия, доведенного в некоторых случаях до предела, нормандцы очень быстро научились использовать «мягкую силу» (soft power) для того, чтобы оправдать завоевание и придать законные основания своей власти. Они доказывали обоснованность своих притязаний, вписывая себя в предшествующую традицию и тем самым объявляя достойными преемниками английских королей[306]. Высока вероятность того, что значительная часть населения, стоящая ниже англосаксонской знати на социальной лестнице, принимала новую риторику или, по крайней мере, пользовалась ею для того, чтобы встроиться в навязанную завоевателями систему. Власть нормандцев можно описать, используя термин «гегемония», объединяющий в одно целое все многообразие проявлений и действий, порождаемых и поддерживаемых империей. Подобная система господства также предполагала сильное влияние на земли, напрямую не подчиненные нормандским властям, — Уэльс и Шотландию.

Попытка понять механизмы, лежащие в основе функционирования империи, неизбежно поднимает ряд вопросов, связанных с ее институциональными и административными структурами как элементов интеграции ее частей. Множество исследований посвящены этим аспектам, причем одни хотели подчеркнуть сближение Англии и Нормандии, другие, наоборот, настоять на необходимости разграничения этих образований. Так, Палата шахматной доски (Échiquier) впервые упоминается в Англии около 1110 г., немногим позже она появляется в нормандских источниках, однако никогда не существовало единого института для двух областей, каждая из которых имела свои «казначейские свитки» (pipe rolls) и главу ведомства[307]. Короткие письменные приказы и указания, называвшиеся в Англии «записями» (writs), распространились в Нормандии, но имели там свои особенности. Помимо того, что эти нововведения были элементом интеграции, обеспечивающим единство англо-нормандского государства, они в первую очередь свидетельствовали о стремлении улучшить функционирование и эффективность административной системы на всем политическом пространстве по обе стороны Ла-Манша. За ними стояло не желание унифицировать управление, а скорее объективные требования, обусловленные размерами нового государства. Империя поощряла изобретательность и способствовала распространению новых идей, не пытаясь стандартизировать административные практики и позволяя каждой из частей англо-нормандской империи сохранять свою специфику. Аналогичные выводы можно сделать и в отношении других аспектов. Так, сложно говорить о специфике англо-нормандского церковного документооборота, причем не столько из-за соперничества Нормандии и Англии, сколько из-за различий между епископскими кафедрами, в каждой из которых продолжали развиваться собственные традиции. Во многом под влиянием римских делопроизводственных практик в 1170–1180 гг. намечаются тенденции к сближению, однако нельзя говорить о полной унификации[308]. Недавнее исследование нормандских хартий XII в. также показало бесспорное сближение официального делопроизводства по обе стороны Ла-Манша. При этом в Нормандии не предпринимались попытки приблизить делопроизводственные практики герцогства к общим нормам, сохранившиеся документы, напротив, свидетельствуют о жизнеспособности и продуктивности местной администрации, не утратившей его своеобразия. Важно не забывать о значении региональных особенностей внутри каждого объединения, о чем не так давно напомнила Джудит Грин, сравнивая Англию с «лоскутным одеялом» (patchwork kingdom). Наконец, в сферах, не находящихся полностью в ведении правительства, тенденции к сближению следует объяснять не только последствиями завоевания и сосуществования в пределах одного политического пространства, но также общеевропейскими процессами[309].

Структура англо-нормандского государства выстраивалась вокруг фигуры короля. На уровне верховной власти мы можем говорить о централизации. Государь обязан был перемещаться с места на место для того, чтобы самолично демонстрировать свою власть. Когда король отсутствовал в Нормандии или Англии, он должен был делегировать свои полномочия чиновникам или влиятельным придворным, например Матильде Фландрской, супруге Вильгельма Завоевателя. При Генрихе I епископ Роджер Солсберийский, по сути, выполнял функцию вице-короля в Англии[310]. В то же время, как показали недавние работы Марка Хеггера, полномочия Иоанна, епископа Лизьё, в Нормандии были куда более скромными. Наиболее важные решения могли приниматься только королем-герцогом, что обязывало его подданных совершать длинные путешествия, чтобы узнать его волю[311].

Одна из особенностей англо-нормандского королевства заключалась в особом положении его правителей по отношению к французскому королю. Установление общей власти по обе стороны пролива не привело к созданию единого государства, континентальная часть которого была бы независима от французской короны. Несмотря на то что в некоторых нормандских хартиях Вильгельм и Генрих пользовались королевским титулом, в Нормандии они оставались лишь герцогами. Однако священный характер власти монарха не мог упоминаться в одной ситуации, но умалчиваться в другой, поэтому нормандских правителей правильнее назвать «герцогами-королями» (duc royal). Обладатель герцогского титула стоял в одном ряду с монархами, однако он не был королем и тем более императором в своих континентальных владениях, но вассалом французского государя. Естественно, герцоги пытались минимизировать свои обязанности перед сюзереном еще до покорения Англии, но о вассальной присяге не удалось забыть даже после 1066 г. Таким образом, Англия и Нормандия были независимы друг от друга, но связаны общим правителем, что создавало единый образ обеим частям и формировало имперское сознание, не противореча региональным особенностям.

Имперское правление не всегда требует тотальной унификации, но зачастую подразумевает определенное многообразие. Функционирование англо-нормандского государства строилось не только на распределении земель по обе стороны пролива между аристократами и членами королевской семьи. Другие группы населения также были вовлечены в имперскую динамику и умели извлекать из нее выгоду, для чего не требовалось даже пересекать Ла-Манш, как показывает пример добычи камня в Кане. Семейство Витули (Vituli или le Veel), тесно связанное с морскими перевозками между двумя берегами, сыграло важную роль в момент критического противостояния Стефана де Блуа с Жоффруа Плантагенетом и его супругой Матильдой. Витули удалось отговорить Роберта Глостера, единокровного брата и союзника Матильды, от вторжения в Саутгемптон в 1142 г.[312], так как это угрожало их семейным интересам по обе стороны Ла-Манша. Они были клиентами Роберта Глостера, и эта история показывает значение и разветвленность социальных связей, в том числе и между людьми незнатного происхождения, а также их устойчивость во времена кризисов.

Многие исследования пытаются доказать или опровергнуть тезис об особой роли элит, создававших однородное сообщество знати, владевших землями по обе стороны пролива и сплачивавших империю. Работы, написанные в таком ключе, уделяют особое внимание устройству и передаче государственных владений, а также общей заинтересованности владельцев этих территорий в сохранении союза между Англией и Нормандией. Обозначенный ряд вопросов не теряет актуальности, однако отражает лишь один аспект внутриимперской динамики, которую сейчас изучают как систему социальных связей. Сейчас исследователи обращают внимание, скорее, на совокупность отношений между людьми (брак, служба, присяга верности, роль двора и близости к королевской семье в продвижении по государственной и духовной службе, культурные и интеллектуальные связи) и коммеморативные практики, создающие основу функционирования многих из этих структур. Способность придавать этим сетям прочность, сочленять элементы разных уровней и распространять их за пределы территорий под прямым контролем нормандских королей объясняет устойчивость империи. Недавнее исследование трех семей нормандского происхождения, осевших на юге Шотландии, — Соулсов (Soules) из Суля в окрестностях Кутанса, Умфравилей (Umfraville) из-под Дьепа и Вьепонтов (Vieuxpont) из Вьё-Понт-ан-Ож неподалеку от Сен-Пьер-Сюр-Див — показало прочность и жизнеспособность отношений, связывающих переселенцев с родным герцогством, даже если они переезжали в самые отдаленные регионы империи. При этом с некоторыми провинциями, такими как графство Мэн, связи сознательно разрывались[313].

Имперское воображение и символы

Завоевания нормандцев потрясли умы современников. С конца XI в. многие авторы из самых разных слоев общества начинают осмыслять цепочку, казалось бы, не связанных между собой походов. Адам Бременский одним из первых связал приход викингов в Нормандию с вторжением их потомков в Южную Италию: «От нормандцев, проживающих по ту сторону Дании [норвежцев], произошли нормандцы, живущие во Франции, а от них появилась третья группа, недавно утвердившаяся в Апулии»[314]. Связь между нормандскими завоеваниями ярко описана в трактате конца XI в. «Установление монахов» (Introductio monachorum): «Вторая лугдунская провинция, ныне называющаяся Нормандия, по праву занимает первое место среди всех регионов Галлии… Множество замечательных людей и храбрых рыцарей рождались здесь в разные времена, о чем свидетельствуют завоевания Мэна, английского королевства, Кампании, Апулии, Калабрии, Сицилии и многих других регионов. Словом, никто не будет спорить с тем, что благодаря всему этому и многим другим преимуществам, делающим жизнь людей лучше, Нормандия возвышается над всеми соседними регионами»[315]. Приведенный фрагмент является отражением триумфализма или, по крайней мере, говорит об уверенности в превосходстве, подтвержденном военными завоеваниями, что могло бы стать основой имперского дискурса.

Нет сомнений в том, что нормандская и английская аристократия имела возможность познакомиться с имперскими традициями и идеями еще до завоеваний второй половины XI в. Бенджамин Пол считает концепцию «переноса и подражания империи» (translatio et imitatio imperii) одним из ключей к пониманию «Истории норманнов», написанной Дудо Сен-Кантенским при дворе Ричарда II около 1015 г.[316] «Подражание империи» (imitatio imperii) выражалось не только в исторической литературе, но также в дипломатических практиках и архитектуре. Использование этой концепции было продуманной стратегией по легитимизации герцогской власти, обращенной главным образом за пределы Нормандии. Ричард I и его преемники сознательно позиционировали себя в качестве наследников римской и каролингской традиций. В рамках этого дискурса Руан уподоблялся Риму, что отразилось на сочинениях более поздних нормандских авторов XII в.[317] Англосаксонские правители также зачастую обращались к имперской идеологии, используя соответствующую терминологию для того, чтобы подчеркнуть свои притязания на все Британские острова[318]. Если память о римской истории была не слишком актуальна в этот период, то влияние Священной Римской империи (гораздо более сильное, нежели нормандское) хорошо читается в архитектурных памятниках поздней англосаксонской архитектуры[319]. Тимоти Болтон предполагает, что начиная с 1026–1027 гг. в последние годы правления Кнута Великого (1016–1035) имперская идеология развивалась под влиянием прямых связей с Конрадом II и Римом. Эти идеи могли повлиять на завоевание Норвегии в 1028 г. и консолидацию власти в руках Кнута, а также на некоторые изображения, например на известные миниатюры в рукописи «Книга жизни» (Liber Vitae) из Ньюминстерского аббатства в г. Винчестер, где конунг Кнут изображен с королевой Эммой[320].

Нормандские короли не использовали императорский титул, разве что в исключительных случаях[321]. Однако имперская природа их правления находила иное выражение. Имперскими метафорами был преисполнен ритуал коронации Вильгельма Завоевателя в 1066 г. Вскоре после нее была изготовлена новая печать, на одной стороне которой Вильгельм был изображен в образе вооруженного рыцаря, а на другой — восседающим на троне в королевском облачении. Подпись, идущая по краю с обеих сторон, нарекает Вильгельма «защитником нормандцев» (Normannorum patronus) и королем англов (Anglorum rex). Иконография и художественное оформление, вдохновленные печатью Эдуарда Исповедника, послужившей образцом для изображения на одной из сторон, отсылают к римской и византийской традициям. В свою очередь, подпись, содержащая слова «rex» и «patronus» (т. е. защитник), свидетельствует о небывалых амбициях и высочайшей роли Вильгельма, на которые не могли претендовать его предшественники[322].

Один из текстов, сообщающих о смерти Вильгельма (De obitu Willelmi), изложен в духе биографий каролингских императоров, в первую очередь «Жизни Карла Великого» (Vita Karoli Nagni), написанной Эйнхардом. Позже Генрих Хантингдонский также сопоставлял Вильгельма с Карлом Великим для того, чтобы представить его величайшим из правителей[323]. Венди Мэри Хуфнэйгл предполагает, что образ Карла Великого был наиболее удобной моделью для англо-нормандских королей[324]. Нормандские авторы XII в. по-разному относились к понятию «империя», например к его реактуализации в 800 г. при Каролингах. Если для Гугона из Флёри и Ордерика Виталия восстановление империи на Западе никак не отражалось на легитимности Византии, то хронист Робер де Ториньи считал, что возвращение имперского достоинства на Запад низводило Константинополь до уровня других королевств[325]. Будущий аббат монастыря Сен-Мишель, по-видимому, был активным участником сбора текстов по истории Англии и Нормандии (включая походы в Апулию) в аббатстве Нотр-Дам дю Бек, которые могли бы стать базой для построения имперского дискурса[326].

Имперская идеология отчетливо проявлялась в архитектуре, как в размере сооружений англо-нормандского периода, так и в стилистических заимствованиях из других имперских архитектурных традиций (императорские соборы в городах Шпеер и Майнц), что хорошо видно на примере собора в Уинчестере, заложенного в 1079 г. Эрик Ферни предполагает, что с помощью подобных сооружений Вильгельм хотел выйти на один уровень с императором[327]. Поражает не только гигантомания, которая не была характерна для Нормандии, но также амбициозность архитектурных проектов и скорость, с которой они воплощались в жизнь. В течение 50 лет, последовавших за нормандским завоеванием, практически все соборы и монастыри были заново отстроены, а бесчисленные замки новых хозяев неузнаваемо изменили островной ландшафт. Масштабные стройки стали видимыми символами нормандского господства. Фанни Мадлин сочла это проявлением имперских устремлений, о чем говорят следующие признаки: «скорость исполнения, тяготение к гигантизму и монументальности, реконструкция культовых сооружений, импорт материалов, техник и форм, а также определенный синкретизм и повторное использование объектов, отсылающих к историческим имперским традициям — римской, ранневизантийской, каролингской т. д».[328]

Раз уж мы позволили себе отступление на тему архитектуры, в заключение обратимся к опыту Сицилийского королевства. Анлиз Неф, основываясь на арабских источниках и памятниках архитектуры, заказанных сицилийскими правителями, говорит об «имперском характере власти Отвилей»[329]. Сицилийские государи заявляли о способности распоряжаться природой и повелевать временем, а также о своих универсалистских притязаниях, которые должны были продемонстрировать их превосходство над византийскими императорами. Пример Сицилии показывает, как имперские образы могли быть адаптированы в зависимости от ситуации. Имперские амбиции, скорее всего, проистекали не столько из могущества дома Отвилей, сколько из специфики земель, где пересекались мусульманский мир, Византия и христианский Запад. Таким образом, использование арабского языка и исламских символов способствовало выражению универсалистских претензий в христианском мире, где уже существовало два государства имперского типа — Священная Римская империя и Византия. Стефан Буркхардт обратил внимание на способность нормандских правителей к повторному использованию и адаптации самых разных имперских традиций, а саму Сицилию определил как пространство, предопределенное к имперскому правлению.

Избранная библиография

AURELL, Martin, L’Empire des Plantagenêt, 1154–1224, Paris, Perrin, coll. «Tempus», 2004.

BATES, David, The Normans and Empire, Oxford, Oxford University Press, 2013.

—, William the Conqueror, New Haven-Londres, Yale University Press, 2016, trad. française Guillaume le Conquérant, Paris, Flammarion, 2019.

BATES, David, et BAUDUIN, Pierre (éd.), 911–2011. Penser les mondes normands médiévaux, Caen, Presses universitaires de Caen, 2016.

BOUET, Pierre, et GAZEAU, Véronique (éd.), La Normandie et l’Angleterre au Moyen Âge. Actes du colloque de Cerisy-la-Salle, 4–7 octobre 2001, Caen, Publications du CRAHM, 2003.

HAGGER, Mark, Norman Rule in Normandy, 911–1144, Woodbridge, The Boydell Press, 2017.

GREEN, Judith A., Forging the Kingdom. Power in English Society, 973–1189, Cambridge, Cambridge University Press, 2017.

RUSSO, Luigi, «The Norman Empire nella medievistica del XX secolo: una de — nizione problematica», Schede Medievali, 54, 2016, pp. 159–173.

14. Империя Плантагенетов (середина XII — начало XIII в.)

(Майте Биллоре)

Во второй половине XII в. верх одержали Плантагенеты, ведущие свой род от графов Анжу и Мэна. По наследству, в результате матримониальных союзов или в результате военных походов Генрих II и его сыновья получили контроль над значительными территориями от Ирландии до Пиренеев. К владениям англо-нормандского королевства добавились земли Анжуйского дома, огромное Аквитанское герцогство, а по другую сторону Ла-Манша — часть Шотландского королевства, Уэльс и Ирландия. Следуя римской традиции, подобно каролингским авторам восхвалявшим «расширение империи» (dilatatio imperii), епископ Лондонский и королевский казначей Ричард Фитц Найджел воспевал успехи своего господина: «Своими триумфальными победами он расширил границы империи и необычайно прославил свое имя решительными действиями»[330]. Свидетельства такого рода единичны: термин imperium для описания владений Плантагенетов использовался современниками крайне редко. Сами представители Анжуйского рода не решались вступить на этот путь. Несмотря на свое могущество, Генрих II не пытался воспользоваться тем, что был «сыном императрицы» (Fitz Empress)[331], а Ричард и подавно, хотя был коронован императорским венцом своей бабушки. Слово «император» не использовалось в официальной титулатуре, которая акцентировала внимание скорее на том, что подвластные территории состояли из разрозненных частей. Генрих II именовал себя «королем англов, герцогом нормандцев и аквитанцев, графом анжуйцев» (Rex Anglorum, Dux Normannorum et Aquitanorum et comes Andegavorum). Множество препятствий стояло на пути к императорскому титулу: идеологические причины, благоговейное отношение к исторической традиции, а также реалии политической обстановки. Несмотря на могущество Плантагенетов, добрая половина их владений находилась под сюзеренитетом французских королей, что сковывало их действия. По крайней мере, на континенте английский король не был полновластным хозяином своих территорий.

Перед историками встает вопрос, каким образом следует охарактеризовать то безымянное территориальное объединение, которое долгие годы играло ведущую роль в Западной Европе и, как мы увидим дальше, представляло собой нечто большее, чем временный союз автономных княжеств. Длинная дискуссия, развернувшаяся вокруг терминов «Анжуйская империя» и «империя Плантагенетов»[332], до сих пор не окончена[333]. В 1970–1980 гг. критике подверглись английские историки, которые с конца XIX в. под очевидным влиянием колониального контекста использовали эти словосочетания, чтобы возвеличивать славное английское прошлое. Исследователи нового поколения указали на анахроничность подобных формулировок и выразили сомнение в том, что совокупность разрозненных территорий можно с полным основанием именовать империей. Подчеркивая отсутствие административной централизации, колонизационных процессов или желания установить гегемонию над подвластными народами, они предлагали другие термины для описания владения Плантагенетов: например, «доминионы» (Дж. Холт, Дж. Ле Патурель), «федерация» (У. Уоррен) и «пространство» (Р.-А. Ботье)[334]. Тем не менее Джон Гиллингем не побоялся в 1984 г. вновь ввести в употребление слово «империя». Его примеру последовали Мартен Орель и Фанни Мадлин, расширяя исходное значение термина[335]. Спор между сторонниками более строгого и более широкого и гибкого определения пока далек от завершения. Историографические баталии так и не привели к консенсусу, однако они способствовали накоплению знаний об империи Плантагенетов, что стало возможным благодаря обращению к поистине исключительному корпусу источников, появившемуся благодаря стремлению правителей зафиксировать в письменном виде и увековечить принятые решения. Он также был результатом развития административного аппарата и плодом интеллектуальной жизни, кипевшей при дворе и в связанных с ним монастырях, которые стимулировали создание исторических, художественных и морально-политических текстов.

Экспансионистская политика графов Анжу и герцогов Нормандии

Вопрос об истоках империи Плантагенетов не может ограничиваться изучением политики и чаяний Генриха II. Его деятельность вписывается в завоевательную динамику, характеризующую правление его предшественников из Анжу и Нормандии.

Сен-Мексанская хроника рассказывает об экспансионистских потугах представителей Анжуйского дома, которые со времен Фулька III Нерра (ум. 1040) расширяли свои территории за счет Пуату и графства Блуа. Земли Сомюра были аннексированы в 1025 г., Турень — в 1044 г. С тех пор графство Анжу заняло важное место среди феодальных государств севера Франции, что провоцировало недоверие соседей и короля. Владения графов разрастались также за счет продуманной матримониальной политики: первый брак Фулька V (ум. 1143) позволил ему соединить Мэн и Анжу (1109), а второй — с дочерью короля Иерусалимского Балдуина II — принес королевский титул (1131). Таким образом, получив владения своего отца, Жоффруа встал во главе влиятельного рода.

В Нормандии Вильгельм Бастард в 1051–1052 гг. обуздал мятежную аристократию своего герцогства, в том числе благодаря тому, что при поддержке французского короля Генриха I разгромил коалицию нормандских баронов и виконтов при Валь-эс-Дюн в 1047 г. На южных рубежах его также ждали военные успехи: он присоединил земли Донфрона и Пассе. Вскоре победы Вильгельма пробудили давнюю вражду со стороны Анжуйского дома и стали причиной двух совместных походов графа Анжуйского Жоффруа Мартела и французского короля Генриха I против нормандцев. Тем не менее война лишь закалила нормандского герцога. Он стал достаточно могущественным, чтобы заинтересоваться другими регионами — выбор пал на Англию. Возможность представилась, когда король Эдуард Исповедник скончался, не оставив наследника. Победа при Гастингсе (28–29 сентября 1066 г.) позволила нормандцам надолго утвердиться по ту сторону Ла-Манша. Вильгельм распределил конфискованные у англосаксонской аристократии земли между своими вассалами, соединив таким образом судьбы Англии и Нормандии. Это положило начало активному взаимовлиянию в области управления, языка, религии и культуры.

После губительного разделения королевства между Робертом Куртгёзом (ум. 1106) и Вильгельмом Рыжим (ум. 1100) земли, покоренные Вильгельмом Завоевателем, в конце концов оказались в руках Генриха I Боклерка (ум. 1135), сыгравшего важнейшую роль в их объединении в одно территориальное целое, которое с этих пор можно называть «англо-нормандским королевством»[336]. В его правление наметилось сближение с Анжу: Генрих I женил своего сына Вильгельма Аделина на одной из дочерей Фулька V, а после гибели последнего во время крушения Белого корабля[337] выдал дочь Матильду, вдову императора Генриха V (ум. 1125), за Жоффруа Красивого. Этот брачный союз объединил англо-нормандское королевство с Анжуйским графством. Однако политическая обстановка не благоприятствовала совместному правлению супругов. Лишь после долгой гражданской войны Матильды со Стефаном Блуаским в Англии и Жоффруа с мятежной знатью в Нормандии их наследственные территории окончательно слились воедино. Лишив наследства своего брата Жоффруа[338], после кончины отца Генрих II стал графом Анжуйским (1151), а после смерти Стефана принял английскую корону (19 декабря 1154 г.).

Завоевания Плантагенетов

На момент коронации Генрих II уже был правителем Аквитании, права на которую получил благодаря своей супруге Алиеноре, с которой обручился 18 мая 1152 г., сразу после ее развода с королем Франции Людовиком VII. Аквитания была огромным территориальным образованием и состояла из Гасконского герцогства, графств Пуату и Овернь, виконтств Ангулем и Лимузен, а также Тулузского графства, которое герцоги с большим трудом смогли включить в свои владения.

Вскоре Генрих заполучил права на Бретонское герцогство[339]. Сначала Нантское графство по желанию жителей перешло под власть его брата Жоффруа, а после его смерти в 1158 г. Генрих присвоил земли графства себе. Затем в 1166 г. Конан IV в ходе очередного мятежа знати отрекся от престола в надежде получить военную помощь со стороны Плантагенетов. Ослабленный герцог был вынужден согласиться на помолвку своей четырехлетней дочери Констанции и семилетнего Жоффруа, одного из сыновей Генриха II. Констанция принесла в приданое Бретонское герцогство, а английский король принял на себя роль «опекуна» до момента достижения будущими супругами совершеннолетия.

По другую сторону Ла-Манша импульс к завоеваниям, заданный Вильгельмом Бастардом, побуждал нормандцев вторгаться в кельтские земли. Генрих II продолжал политику предшественников, стремясь установить свою власть в этих регионах[340]. Сначала он вторгся в Шотландию, которой удалось покинуть зону английского влияния в годы гражданской войны. Воспользовавшись слабостью Стефана Блуаского, король Давид I положил конец четырем десятилетиям феодальной зависимости и даже сумел захватить Нортумбрию и Камберленд (1135–1138). Генрих II ввел в Шотландию свои войска, так что в 1157 г. Малькольм IV (ум. 1165) был вынужден принести оммаж английскому королю. После неудачного восстания его преемник Вильгельм Лев (ум. 1214) повторно принес присягу в 1174 г. Несмотря на все попытки установить мир, спокойствие так и не воцарилось в Шотландской марке[341], которую контролировали англо-нормандские бароны и их вассалы. Особенно опасная обстановка сложилась в правление Иоанна Безземельного.

В Уэльсе ситуация складывалась не менее сложно. Генрих II был вынужден отправлять туда войска в 1157, 1164 и 1165 гг. После того как валлийские земли захватили в 1093 г., нормандским баронам приходилось неустанно отражать атаки местных сеньоров из северной части полуострова, чтобы защитить свои владения. Подобно Шотландии, страна была разделена надвое: побережье и низменности занимали нормандские лорды Марки (Marcher lords), а горные области остались в руках валлийцев. В отличие от шотландцев, у жителей Уэльса отсутствовала единая монархическая власть, что значительно усложняло общение с ними. Генрих II готов был мириться с местными князьями при условии, что они признают его верховную власть. Подписывались мирные договоры, раздражавшие лордов Марки, которые хотели действовать на границах по своему усмотрению. Порой это приводило к ощутимому напряжению в отношениях с анжуйской властью.

Наконец Генрих II вторгся в Ирландию, раздираемую клановыми войнами, а местные короли оказались слишком слабы, чтобы поддерживать мир[342]. Он воспользовался поддержкой папы (булла «Laudabiliter»). Военные действия были поручены влиятельным английским баронам, хорошо знакомым со спецификой приграничных территорий, так как по большей части они прибыли из Уэльса. Бароны завладели землями на юге и востоке региона и ввели там манориальную систему. Виндзорский договор сохранил в Ирландии королевскую власть (1177), однако монархи должны были подчиняться «повелителю Ирландии» (dominus Hiberniae). Они приняли феодальную зависимость, так как она не затрагивала их власть на местном уровне. Когда же Иоанн Безземельный в 1185 г. попробовал провозгласить себя королем Ирландии, всеобщее возмущение народа заставило его покинуть страну.

Империя Плантагенетов представляла собой мозаику из королевств и княжеств, которые в большей или меньшей степени были связаны с центральными элементами системы: Англией, Нормандией и Анжу — государство имело многосложную и многосоставную систему управления. Вероятно, Генрих II никогда не ставил перед собой задачу объединить все земли в одно целое или хотя бы придать им единообразие. Разрозненность территорий никак не противоречила феодальной концепции власти. Тем не менее распоряжения, которые король оставил в своем завещании, свидетельствуют о перемене его взглядов и осознании им важности сохранения имперской целостности. В начале 1160-х гг. Генрих собирался разделить свои владения между сыновьями: после рождения Иоанна Безземельного в 1167 г. завещание было пересмотрено, однако никаких решительных изменений не последовало. В 1183 г., после восстания своих сыновей, Генрих предпринял первые шаги во избежание распада империи. Он попробовал навязать сыновьям нормандский обычай передела наследства (parage)[343], согласно которому младшие держали свои земли в ленном владении старшего. Однако Ричард отказался присягнуть Генриху Молодому и пожелал остаться прямым вассалом французского короля в качестве аквитанского герцога. Перспектива подобного передела была отвергнута, хотя она могла бы принести стабильность, которая была столь необходима державе Плантагенетов, и предотвратить братоубийственные войны. Лишь безвременная кончина сыновей Генриха сохранила целостность империи после смерти короля в 1189 г. Сначала она перешла в руки Ричарда Львиное Сердце, а после его случайной гибели в 1199 г. к власти пришел Иоанн Безземельный.

Территориализация власти

Управление огромным гетерогенным пространством не было легкой задачей ни для одного из трех королей, сменявших друг друга на троне Анжуйской империи. Все время нужно было усмирять знать, жаждущую независимости и готовую в любой момент перейти к активным действиям, отражать нападения внешних врагов и охранять приграничные территории. Начиная с 1150–1160-х гг. Генрих II пытался открыто демонстрировать свою власть и быть в курсе происходящего в государстве. Неустанно перемещаясь по своим территориям, он проявлял исключительную способность к незамедлительным вмешательствам и символически обозначал свое присутствие новыми гражданскими и культовыми сооружениями.

Мобильность Плантагенетов

Генрих Плантагенет даже в мирное время всегда оставался в седле, «не нуждаясь в покое и передышках»[344], шествующая за ним кавалькада постоянно перемещалась из одного конца империи в другой. За время своего правления он 28 раз пересек Ла-Манш и два раза — Ирландское море[345]. Безрассудная страсть к перемещениям не находила отклика среди придворных, которые жаловались на то, что страдают от «изнурительного труда и усталости, нескончаемых бессонных ночей и опасностей, […] оказываясь на пороге смерти и доводя до изнеможения и истощения свое тело»[346]. Путешествия ассоциировались с такими памятными катастрофами, как крушение Белого корабля в 1120 г., и были источником постоянных страхов. По этим причинам авторы того времени уподобляли тягу к странствиям проклятию и сравнивали двор Генриха с легендарной свитой Эллекена[347], обреченной на вечные скитания[348]. Вот, что пишет Вальтер Мап: «Лишь наш двор может сравниться со свитой [короля Херлы], которая некогда часто наведывалась в наше королевство […], а теперь будто бы оставила нам страсть к блужданиям, чтоб самой обрести покой»[349].

По правде говоря, у Генриха II едва ли был выбор: контроль над бескрайними просторами, которые находились под его властью, предполагал постоянные перемещения. Править иным образом было попросту невозможно. Сохранившиеся счетные книги показывают, как тщательно продумывались эти путешествия (особенно в том, что касалось инфраструктуры и логистики), а остановки выбирались в соответствии с военными, стратегическими и политическими задачами. Постоянные странствия позволяли Генриху узнавать свои владения и подданных, а также помогали предотвратить робкие сепаратистские выступления: заговоры разоблачались, а знать чувствовала себя под надзором. Физическое присутствие сеньора укрепляло преданность вассалов путем установления личных связей. В кризисные моменты это позволяло скорее восстановить порядок, так как не многие бароны были готовы напрямую противостоять своему сюзерену. Наконец, оно сближало правителя с местными органами самоуправления, которым при случае можно было пожаловать определенные франшизы (экономические или юридические привилегии). Таким образом, постоянные перемещения были осознанным политическим выбором и незаменимым инструментом контроля над территориями.

Строительство замков и церковный патронаж

Связь Плантагенетов с подвластными землями осуществлялась с помощью постоянных перемещений. Занимая территории, они возводили на них сооружения самого разного свойства, которые затем становились структурирующими пространство элементами. В «казначейских свитках» (pipe rolls), создававшихся в английской и нормандской Палатах шахматной доски[350], зафиксированы расходы на обновление, улучшение и строительство замков, городских укреплений, церквей и аббатств. Расходные счета ясно показывают, что преимущество отдавалось крепостям, которые были необходимы для контроля над стратегическими точками (дорогами, мостами, портами) и уязвимыми территориями. Такая тенденция наблюдается на всей территории империи невзирая на то, что в регионах, где Плантагенеты вели наступательную политику (например, в Шотландии или в Ирландии), количество замков было более скромным.

Специалисты по средневековому зодчеству отмечали технические достоинства этих построек и их стратегические функции. Кроме того, они подчеркивали устрашающую и символическую роль зданий эпохи Плантагенетов[351]. Архитектурные инновации Анжуйского периода («шелл-кип», или «кольцеобразный донжон», который представлял собой систему укреплений круглой или овальной формы, расположенную на вершине холма, а также опорная башня — «тур-а-эперон» и «анжуйские талю»), скорее, служили демонстрации власти и не обеспечивали особых стратегических преимуществ во время вражеских атак. Архитектура становилась «языком власти и основой политической коммуникации»[352]. Фортификационные сооружения, доминирующие в пространстве, олицетворяли могущество правителей, а резиденции отражали их величие. Соперники Плантагенетов — французы называли замок в Лез-Андели поистине «королевским и достойным того, чтобы в нем поселились величайшие из государей»[353]. Роскошное убранство парадных залов в Руане, Кане, Оривале и Мулино прославило эти места и стало предметом восхищения. Здания строились напоказ и служили символами владычества анжуйских правителей. Под патронажем Генриха также возводились культовые сооружения, которые должны были повышать престиж королевства. На континенте Генрих финансировал строительство капеллы на могиле своего отца в Ле-Мане и перестройку церкви в аббатстве Ле-Бек, где была похоронена императрица Матильда. По словам аббата Робера де Ториньи, здание отличалось небывалой красотой[354]. Также под покровительством Генриха находились аббатства Мортемер в Нормандии, Гранмон в Лимузене и Фонтевро в Анжу. Сильным мира сего свойственно покровительствовать строительным проектам. Несложно догадаться, что Генрихом Плантагенетом также двигали не только благочестие и покаяние (после смерти Томаса Бекета). Построенные им церкви вызывали восхищение, тем самым приумножая его славу. По инициативе Алиеноры аббатство Фонтевро стало последнем пристанищем для Генриха II и Ричарда Львиное Сердце, а через некоторое время в нем упокоилась она сама. В 1249 г. там была захоронена Изабелла Ангулемская. Аббатство должно было стать некрополем Плантагенетов — подобно аббатству Сен-Дени, усыпальницы капетингских королей.

Управление империей

Контролю над территориями способствовали также административные инновации. Плантагенеты не собирались навязывать всем своим владениям единообразные институты, однако методы управления на всех территориях были схожими. В каждом регионе они покровительствовали развитию нормативной базы, считаясь с местными обычаями. В разные уголки империи они посылали своих чиновников, которые должны были стать проводниками их власти на местах.

Нормативная деятельность Анжуйской династии

Разнообразие обычаев и кутюмов создавало очевидные сложности, однако Генрих II принял решение сохранять особенности каждого региона, чтобы не провоцировать недовольство местного населения. В этом он был верен заветам своего отца Жоффруа, который, по словам Жана де Мармутье, запретил ему вводить нормандские или английские обычаи в Анжу и наоборот[355]. Мы можем назвать лишь два закона, которые носили «имперский» характер, то есть должны были действовать на всех подвластных территориях: Вернёйский эдикт 1177 г. и Ассиза о вооружении 1181 г.[356] В каждой конкретной области Генрих II и его сыновья установили законы, которые не применялись в их собственном домене, что было небывалым решением. Так, например, в 1195 г. в Бретани была утверждена ассиза графа Жоффруа, а в 1198 г. составлен документ о бордоском мире[357]. С течением времени стало понятно, что больше не получится закрывать глаза на распоряжения анжуйских государей, что побуждало людей делать встречные шаги и просить установления законов, которые гарантировали бы им сохранение норм обычного права. Они были не готовы позволить представителям Анжуйского дома вмешиваться в сферы, регулируемые кутюмами, однако соглашались позволить им во имя мира, справедливости и защиты слабых упразднять вредоносные или несправедливые обычаи. Как подчеркивает Джон Гиллингем, право правителей определять, что считать справедливым, а что нет, сглаживало противоречия между обычаями различных частей империи[358].

Важно отметить, что сохранение кутюмов, а также особых привилегий, которыми щедро одаривали Плантагенеты, укрепляли связи между властью и местными жителями. Города и небольшие общины, пользующиеся этими льготами, становились опорными пунктами Анжуйского завоевания (или отвоевания) и форпостами в противостоянии с местной знатью, которая зачастую была враждебно настроена по отношению к власти. Таким образом, Плантагенеты устанавливали особые отношения с местными сообществами, взамен получая их поддержку. Например, в 1175 г. жители города Дакса в Гаскони, выступившие против виконта Пьера II и графа Сантюля III Бигоррского, сдали город герцогу Ричарду. В качестве вознаграждения были подтверждены и расширены привилегии, дарованные им Генрихом II[359].

Во всех своих владениях правители из Анжуйского дома внимательно относились к ходатайствам своих подданных. Нормативная деятельность, как правило, носила ответный характер и предполагала предварительное расследование (enquête)[360]. Давая первые распоряжения о сборе необходимой информации в 1160-х гг., Генрих II следовал древней англо-нормандской традиции, ярким примером которой служит «Книга Страшного суда». Тем не менее довольно скоро этот метод зарекомендовал себя как «анжуйский». Эти расследования могли принимать форму генеральных инспекций (в Англии их называли eyes — «глаза») или преследовать более конкретные цели: описание ленных владений, манориальных хозяйств, военных ресурсов и т. д. Для власти они играли ключевую роль, заключавшуюся отнюдь не только в сборе информации. Как утверждает в своих работах Мари Дежу, они позволяли правителям продемонстрировать подданным свою заинтересованность и задействовать важный эмоциональный механизм, обеспечивающий их лояльность. Они также ободряли и успокаивали население, потому что, «проводя судебные разбирательства и принуждая возмещать материальный ущерб, государь показывал, что держит в узде [свою администрацию] и не допускает превышения должностных полномочий»[361]. Таким образом, расследования по тому или иному вопросу вносили свой вклад в укрепление владычества Плантагенетов, при этом сохраняя и более четко выстраивая местную власть и иерархии.

Повсеместное внедрение чиновников

Проведение Генрихом II судебных и налоговых реформ создавало необходимость в определенной инфраструктуре. Он был вынужден делегировать свои полномочия множеству чиновников. Юстициарии, наместники, сенешали, бальи и шерифы должны были на постоянной основе представлять короля на местном уровне. Эти должности не даровались им пожизненно, и в любой момент они могли быть уволены. Интеллектуалы того времени отмечали важную роль этих людей в эффективном судопроизводстве, управлении финансами, поддержании мира и порядка. Иоанн Солсберийский называл их «глазами, ушами и устами короля»[362].

Во главе местной иерархии как в Англии, так и в Нормандии стоял (главный) юстициарий. Он был уполномочен принимать решения в отсутствие суверена. Ричард де Люсе, затем Ранульф де Гленвиль в Англии, Ричард Илчестерский, затем Гийом Фис-Рауль в Нормандии, по сути, выполняли функции вице-короля и вице-герцога. В то же время сенешали, которые изначально пользовались ограниченной властью в домениальных владениях правителя, а в иных областях могли действовать только по специальному распоряжению, в 1170-х гг. стали постоянными представителями власти и получили расширенные полномочия. Это отчетливо видно на примере Анжу, где должность сенешаля, принадлежавшая анжуйским графам, постепенно получает региональное значение, о чем свидетельствует изменение в титулатуре: senescallus regis («королевский сенешаль») уступает место senescallus andegavensis («сенешаль анжуйцев»). Важные изменения при новых наместниках произошли и в младшем руководящем составе. Чиновники королевского домена (прево, вигье и т. д.) не исчезли, однако потеряли свою независимость. Укреплялись сети региональных чиновников, а сфера их полномочий расширялась на соответствующие территориальные единицы. Бальи, байли, вигье, войе, шерифы и др. обеспечивали в повседневной жизни безопасность (полиция, стража), правосудие, сбор штрафов и налогов.

Чиновники имели различное происхождение, хотя все же большинство из них были аристократами. Однако Ральф Тернер установил, что в административном аппарате и в личном окружении правителей присутствовали также интеллектуалы и новые люди, «поднятые из пыли»[363]. При подборе чиновников важную роль играла компетентность, однако Плантагенеты также покровительствовали сеньорам, которых они считали достаточно надежными, чтобы те могли стать проводниками их власти. Главным образом они опирались на представителей родов шателенов (владельцев замков), которые хорошо знали местность и могли использовать дружеские и соседские связи для проведения королевской политики. Стоит отметить два важных исключения из общей модели: английские шерифы редко назначались из местной знати, чтобы не провоцировать рост коррупции, а в уязвимые области (марки — традиционно мятежные земли) отправлялись те, кто пользовался личным доверием Плантагенетов, то есть англо-нормандцы, которые должны были создать противовес сеньорам, с давних пор считавшим себя наследственными обладателями государственных должностей.

Тщательно отобранные чиновники также находились под строгим контролем, в особенности в центральных регионах — Англии и Нормандии. В этих областях бальи были обязаны дважды в год отчитываться перед Палатой шахматной доски в Кане или Вестминстере и предъявлять доказательства того, что приказы Королевской канцелярии исправно исполнялись. Если в работе обнаруживались нарушения, чиновников судили прямо на месте, а отсутствующим выносили приговор заочно. В ходе следствия обвиняемые могли обратиться к свидетелям, которые дали бы показания, подтверждающие, что чиновники подчинялись приказам властей и все их траты были обоснованными (процедура per visum). В остальных регионах империи контроль над чиновниками осуществлялся на местах с помощью странствующих судей и регулярных проверок.

Такой порядок обеспечивал эффективность административной политики и способствовал усилению власти Плантагенетов на локальном уровне. Генрих II также осознавал необходимость поддержки со стороны своих вассалов. Однако не всегда было легко заручиться их преданностью и верностью.

Подчинение аристократии «кнутом и пряником»[364]

Вопреки феодальному праву, отношения знати со своим сеньором не всегда были безоблачными. Так, например, в Гаскони графы Бигоррский и Арманьякский, виконты Дакса, Байонны и Ломани периодически поднимали восстания, вынуждая Плантагенетов к военным вмешательствам. Даже в самых благонадежных и спокойных провинциях, таких как Нормандия, власть порой сталкивалась с робкими попытками восстановить автономию, а в приграничных районах нужно было быть готовым к предательству со стороны местных сеньоров, которые нередко вели двойную игру, преследуя свои наследственные интересы. По всей империи строптивая знать выжидала первого удобного момента, чтобы воспользоваться неустойчивостью власти. Слабым местом Плантагенетов были династические усобицы, которые разжигались младшими членами рода (juvenes), желавшими захватить бразды правления. Большая часть знати поддержала восстания Генриха Молодого и Ричарда, например во время тяжелейшего кризиса 1173–1174 гг. Петр Блуаский в «Диалоге между аббатом Бонваля и Генрихом II» (Dialogue entre l’abbé de Bonneval et le roi Henri II) вкладывает в уста короля горькое признание: «Я вырастил и воспитал своих сыновей, но они отвергли меня. Мои друзья и близкие восстали против меня. Те, кто служил мне и был вхож в мой дом, проявили жестокую враждебность и совершили кощунственное предательство». К «активному» неповиновению добавлялись такие «пассивные» формы, как нежелание сотрудничать с администрацией или отказ от передачи Генриху II опеки над несовершеннолетними сеньорами (случай Дениз, наследницы Деоля и Шатору, 1177, и виконта Адемара V Лиможского).

Автократические наклонности анжуйской власти

Чтобы объяснить действия Генриха II, нужно понимать, что его решительная политика с первых дней правления могла вызывать недовольство. Король отслеживал малейшие проявления неповиновения со стороны своих вассалов и организовывал карательные походы, которые оканчивались конфискацией ленных владений, сдачей или уничтожением замков, заключением «предателей» в темницу или ссылкой. Вильгельм Омальский, отказавшийся сдать замок Скарборо, Роджер Герефордский, не уступивший Глостер и Герефорд, и Гуго Мортимерский, не передавший Клиобери, Вигмор и Бридгнорт в руки короля, вызвали гнев Генриха II. Еще тяжелее было принять монополию Анжуйского дома на насилие, которая шла вразрез с устоями профессиональных рыцарей, привыкшими идти в бой по собственному желанию, исходя из личных интересов. Баронов также раздражало использование наемников фламандского, брабантского и валлийского происхождения. Помимо этого, знать болезненно реагировала на административные реформы, которые сопровождались усилением налогового бремени и конкуренцией в судебной сфере. Деятельность королевского правосудия, по сути, состояла в рассмотрении апелляций на решения сеньориальных судов. Также королевские суды брали на себя вынесение приговоров по некоторым особым делам («королевским», находившимся в ведении государственного правосудия, а не сеньориального, и не «судов меча», plaids de l’épée, то есть требовавших разбирательства в высших судебных инстанциях) и устанавливали следственную процедуру, лишая таким образом знать важного источника дохода. Недовольство аристократов вызывали также разнообразные формы «нерепрессивного» принуждения, которыми пользовалась анжуйская власть: право контроля за браками представителей ключевых родов, а также за матримониальными планами в отношении юных сирот, отданных под опеку[365], опекунство над могущественными вдовами, чье приданое представляло интерес для потенциальных женихов, увеличение рельефа[366], размеры которого, согласно казначейским свиткам (pipe rolls), достигали баснословных сумм (особенно в правление Иоанна Безземельного) и ввергали представителей знатных родов в долговую зависимость. Через несколько лет роптание поднялось по всему королевству.

Политика обольщения

Чтобы сгладить последствия своей деспотичной политики, Генрих II активно укреплял личные связи с вассалами. Он понимал, что управление государством означает не только умение подчинять и наказывать, но также принимать в свои ряды без какого-либо принуждения. Правители были склонны проявлять добрую волю и совершать символические действия, которые должны были «вселять в сердца людей мир и преданность»[367].

Генрих II щедро вознаграждал верных вассалов, даруя им земли, замки, доходы и титулы. Но и к предателям он мог проявить великодушие. В «Диалоге о Палате шахматной доски» это качество описывается как политическая стратегия: «Враги были прощены, и небывалая милость была дарована зачинщикам столь серьезного преступления, так что лишь немногие из них понесли имущественные потери и ни один не лишился своего положения и не пострадал физически»[368]. Милосердие использовалось в прагматических целях: оно должно было побуждать знать возвращаться на путь верности своему суверену.

Создавались инструменты политической коммуникации, которые должны были повысить уровень лояльности подданных, а также изменить восприятие личности и действий монарха и придать законные основания правлению Анжуйской династии. Большинство произведений, созданных во второй половине XII в. (истории, хроники, художественные произведения, нравоучительные и политические трактаты), по сути представляли собой государственную пропаганду. Плантагенеты не всегда становились непосредственными заказчиками этих сочинений, однако бесспорно являлись вдохновителями литературного творчества. Некоторые произведения предназначались для знати и должны были воздействовать на их поведение: нормандский «Роман о Роллоне» и «бретонский цикл» рассказывали о безусловной верности по отношению к правителю, а также о дисциплинированности и добродетельности[369]. Другие произведения больше сосредоточивались на изображении правителей и их рода. Так, исторические повествования прославляли анжуйских и нормандских предков Плантагенетов, например вымышленного легендарного короля Артура (альтер эго Карла Великого), а также рассказывали об их завоеваниях на античный манер, подчеркивая воинскую доблесть, в особенности Ричарда I. Юридические трактаты, такие как «Диалог о Палате шахматной доски» или «Трактат о законах и обычаях королевства Английского» (Tractatus de legibus et consuetudinibus regni Anglie qui Glanvilla vocatur), повествуют о законодательной деятельности Генриха II, которого они сравнивают с величайшими правителями прошлого. Одни эпистолярные сборники, например письма Петра Блуаского, который получил образование в области права и богословия в Париже и был учеником теолога и политического философа Иоанна Солсберийского, превозносили правление Генриха II, в то время как другие, в частности послания лондонского епископа Жильбера Фолио, поддерживали короля в споре с архиепископом Кентерберийским Томасом Бекетом (был убит четырьмя англо-нормандскими рыцарями, считавшими себя выразителями королевской воли).

«Идеология Плантагенетов»[370], распространившаяся по всем землям империи, была нацелена прежде всего на знать. Однако смысл этой политики заключался не только в укреплении лояльности и поиске опоры среди аристократов, но также в создании единого культурного сообщества внутри империи.

Заключение

Во второй половине XII в. империя Плантагенетов стала феодальным государством, чье культурное влияние и авторитет сложно недооценить. Уважая местные институты, правители из Анжуйского дома разработали «арсенал методов утверждения господства и дальнейшего существования собственной власти»[371]: эффективный административный аппарат, способный работать в отсутствие суверена, результативная территориализация власти и политическая коммуникация федеративного характера. Природа этого политического образования основывалась на личных связях правителя со своими подданными. Вассалы и чиновники не тратили усилий на укрепление абстрактного государственного образования — верой и правдой они служили конкретному человеку, не забывая о собственных интересах. В подобных личных связях заключалась сила империи, но в то же время крылась причина ее неустойчивости, что хорошо видно на примере царствования Иоанна Безземельного, отвергнутого подданными и не способного сохранить целостность своего наследства.

Избранная библиография

AURELL, Martin, L’Empire des Plantagenêt, 1154–1224, Paris, Perrin, 2003.

BATES, David, The Normans and Empire, Oxford, Oxford University Press, 2013.

GILLINGHAM, John, The Angevin Empire, Londres, Arnold, 2001 [1984].

HOLLISTER, C. Warren, et KEEFE, Thomas K., «Making the Angevin Empire», Journal of British Studies, vol. 12, no. 2, 1973, pp. 1–25.

HOLT, James Clarke, Colonial England, 1066–1215, Londres, Hambledon Press, 1997.

LE PATOUREL, John, Feudal Empire, Norman and Plantagenet, Londres, Hambledon Press, 1984.

MORTIMER, Richard, Angevin England, 1154–1258, Oxford, Blackwell, 1994.

NORGATE, Kate, England under the Angevin Kings, Londres, Macmillan, 1887.

TURNER, Ralph V., «The Problem of Survival for the Angevin Empire: Henri II’s and His Sons’ Vision versus Late Twelfth Century Realities», The American Historical Review, 100, février 1995, pp. 78–96.

15. Траектории империи в Адриатике: Венеция в Средние века (IX–XV вв.)

(Бернар Думерк)

Говоря о «Венецианской империи», историки придают этому словосочетанию самые разные оттенки. Недостаточно констатировать, что территориальные завоевания приобрели имперский размах, чтобы объяснить политическую философию и практическую деятельность в долгосрочной перспективе[372]. Венеция начала экспансионистскую политику, двинувшись в сторону Истрии в начале XI в. Тем не менее сменявшие друг друга правительства никогда ясно не выражали приверженность имперской идее, несмотря на отчетливое присутствие Римской империи в коллективной памяти. Французский путешественник Шарль Ириарте, тонкий знаток культуры и духа Венеции, в конце XIX в. отметил одну примечательную особенность: «Повсюду [в Адриатике] люди говорят на том же диалекте, что и в Венецианской лагуне. Например, в Себенико[373] все напоминает о Венеции, особенно манера речи, и так продолжается вплоть до Боккали [Которская бухта]. В Рагузе говорят на наречии под названием lingua raugia[374], романском языке со особыми славянскими вкраплениями»[375].

Клаудио Магрис, внимательно изучивший сущность этого явления, в ряде работ подчеркивает парадоксальную природу областей, находившихся под венецианским влиянием: «Славянский мир не может примириться с итальянизацией Далмации»[376]. Другой исследователь, чтобы подчеркнуть своеобразие этой местности, упоминает о «балканской манере говорить и мыслить (discours)»[377]. Французская историческая школа долгое время не уделяла Адриатическому миру должного внимания. Вспоминается лишь несколько удачных работ[378]. Особенность Венецианской империи состоит в том, что заморские владения не образовывали единого целого и находились на большом расстоянии от метрополии. Тем не менее подобная конфигурация не избавляла Республику от завистливых взглядов многочисленных врагов. Любопытная дискуссия развернулась вокруг самого понятия империи. Исследование Джейн Бурбанк и Фредерика Купера, с одной стороны, отсылает к работам Фернана Броделя, а с другой — вторит Николасу Перселлу и Перегрину Хордену[379]. Формы, в которые власть облекала свои действия в первое время, позволяют усомниться в существовании имперской идеологии. Республиканский дух, унаследованный от римлян, послужил основанием для своеобразного политического проекта, в рамках которого понятие natio[380] было избавлено от референций к имманентной власти сакрального или иного характера, иными словами, не предполагало чьего-то верховенства. Значение того, что стояло за термином imperium[381], не ставилось под сомнение, но и не слишком привлекало управлявшую городом аристократию, приверженную республиканским ценностям. Для них государственное правление было, прежде всего, ремеслом и искусством[382].

На протяжении той части своей истории, которая разворачивалась на территории Апеннинского полуострова, венецианцы называли свое государство герцогством, затем коммуной (1143), наконец синьорией (1423), однако после 1000 г. выход в открытое море по направлению к Балканам стал приоритетной задачей. К XIII в. Венеция значительно расширила свою политическую, экономическую и культурную сферу влияния, одновременно оказывая военное давление и преумножая число мирных и торговых договоров. Нельзя обобщить всю совокупность венецианских завоеваний под одним знаменателем, так как они являлись следствием сложных и разнообразных процессов, череды проб и ошибок и в их основе лежал чисто эмпирический подход. Не стоит также забывать о процессе постоянного дробления политической географии Венеции в сочетании с исключительной способностью оказывать культурное влияние на разбросанные по бескрайним просторам территории. Крылатые львы святого Марка (Hinc sunt leones…)[383], одновременно заступники и захватчики, определяли границы политического пространства от Паданской равнины до Эгейского моря. Образцовой иллюстрацией культурной политики Венеции служит работа Витторе Карпаччо 1516 г. Огромная картина, заказанная камерлингами — магистратами, отвечавшими за финансы, наглядно демонстрировала могущество крылатого льва, передними лапами стоящего на суше, а задними — на воде, что символизировало власть Республики над обеими стихиями.

Историческая наука привносит в эту дискуссию существенные дополнения[384]. Одни исследователи подчеркивают организаторские способности всесильной власти, базирующейся на централизованном административном аппарате, чьи усилия были направлены на построение гомогенной структуры управления, основанной на соревновательном принципе. Другие делают акцент на использовании человеческих и сырьевых ресурсов на благо метрополии, что предвосхитило модель Содружества (Commonwealth)[385]. Ясно одно: даже если империя обладала определенной степенью устойчивости как государство, она не могла существовать без внутренних трансформаций[386]. Так на чем же остановить свой выбор?

От господства на суше к владычеству на море

То, что принято называть Венецианской империей, включает в себя не только заморские территории, которыми управляли патрицианские семьи, определявшие идеологию Светлейшей Республики. Две составные части образовывали политическое целое, и было бы ошибкой рассматривать одно в ущерб другому. Венеция в первую очередь была материковым государством (stato da terra ferma)[387], в которое входили территории на севере Апеннинского полуострова и чья роль была не менее важна, чем морского государства (stato da mar), включавшего портовые города и острова в Адриатическом регионе, у побережья Пелопоннеса и в Эгейском море. Миф, сложившийся вокруг таких людей, как Марко Поло, бросающихся навстречу волнам и пересекающих полные опасностей пустыни, не должен затмевать утомительный труд погонщиков мулов и паромщиков, которые изо дня в день выгружали товары на склады Риальто, тем самым позволяя купцам-мореплавателям успешно совершать заморские экспедиции. Внимание также стоит обратить на то, как венецианские подеста внедрялись в местную администрацию. Жители городов, утопавшие в хаосе гражданских войн, призывали к себе правителей из Венецианской лагуны. В реальности приглашенные чиновники, которые сначала были выборными, а затем стали назначаться венецианским правительством, предлагали свои управленческие навыки, оставаясь верными слугами Республики и принося немалую выгоду предприимчивым аристократам.

Более того, в противоположность тиранической власти местных царьков венецианские подеста воплощали возможность обеспечить общественное умиротворение. Связи, выстраиваемые приглашенными чиновниками, постепенно усиливали зависимость от Венеции и в конце концов приводили к подписанию договоров о протекторате (pacte venete)[388], как это произошло с Фано в 1140 г., а затем с Анконой в 1261 г. Внедрение венецианских чиновников в администрацию городов Паданской равнины породило концепцию материкового государства (stato da terra ferma). В период 1200–1350 гг. в Падуе служили 44 подеста, в Тревизо — 23, в Вероне — 15. Некоторые из них осели на новом месте, а члены их семей оказались вовлечены в коммерческую деятельность и ремесленное производство. Перед нами картина поступательной и продуманной аннексии — результат экономической политики, парализующей местные возможности[389].

История всегда вносит свои коррективы. Задолго до победоносного шествия Черной смерти густонаселенные балканские регионы приобрели первостепенную важность для выживания итальянских городов. Постоянный приток мигрантов греческого, албанского, далматинского и славянского происхождения способствовал установлению венецианской гегемонии в Адриатическом море. С одной стороны, господство Венеции воспринималось как гарантия надежности и спокойствия (миф), а с другой — как тяжелое бремя (антимиф)[390]. Нельзя не упомянуть поучительные слова известного рагузского купца и автора практического руководства по торговле Бенко Котрульевича (Бенедетто Котрульи), с которыми он выступил против барселонских судей: «Мы считаем общеизвестным тот факт, что жители Рагузы не являются ни итальянцами, ни итальянскими подданными, но по своему языку и по месту своего рождения они называются далматами и являются подданными Далмации»[391]. Многочисленные исследования и научные дискуссии так и не смогли ответить на вопрос, почему венецианское влияние было столь ощутимым на протяжении столетий. Была ли венецианская модель принуждения проявлением империализма?

Решительная экспансия Венеции за границы узкого Лидо началась с установления контактов с византийским и мусульманским миром. Наиболее впечатляющая фаза наступила после подписания договоров с Лангобардами, Каролингами и Оттонами, которые благоприятствовали созданию транзитного пункта для товаров, курсирующих между Востоком и Западом. Трехсторонняя торговля между Венецией, Константинополем и Александрией активно развивалась после воцарения Фатимидов в дельте Нила в конце X в., задолго до прибытия крестоносцев в сирийский Левант[392]. Необходимо было обеспечить свободный проход через Адриатическое море. В 1000 г. дож Пьетро II Орсеоло провел успешную военную кампанию, в результате которой византийский император пожаловал ему титул герцога Венетийского и Далматского (dux veneticorum et dalmaticorum). Василевс поручил дожу возглавить поход против непокорных славян и воинственных арабов. В 1081 г., блокировав выход из Отрантского пролива, венецианское подкрепление разрушило планы нормандских правителей Сицилии укрепиться в византийских землях и захватить Константинополь. В награду император предоставил всем купцам из Венецианской лагуны налоговые и торговые привилегии. Четвертый крестовый поход (1204), значение которого порой преувеличивают, ознаменовал триумф венецианского дожа, воспользовавшегося трагическими событиями гражданской войны, чтобы лично повести флотилию на штурм Константинополя, а затем захватить ключевые торговые точки. Однако все эти события еще не имели никакого отношения к имперской эпопее, речь идет, скорее, о завершении первой фазы экспансии. Бóльшая часть островов Кикладского архипелага была передана в ленное владение: Наксос перешел семье Санудо, Андрос — Дандоло, Серифос и Иос — Гизи, Стампалия — Кверини, Чериго — Веньерам, Санторин — Бароцци. Кикладский передел дал существенный импульс дальнейшей колонизации. Тем не менее главной целью оставался контроль над Адриатическим морем, ставшим в то время Венецианским заливом, а также над ключевыми портами Пелопоннеса и Эгеиды, власть над которыми должна была создать уникальные условия для импорта и экспорта ремесленных изделий и сельскохозяйственной продукции. Вслед за своим избранием каждый новый дож провозглашал: «Мы обручаемся с тобой, море, в знак нашего вечного и истинного господства». На протяжении шести столетий, начиная с 1177 г., во время ритуальной процессии первый из магистратов бросал золотое кольцо в воду, что символизировало владычество Венеции над морем.

Перед аристократами, находившимися у власти, стояла задача сплотить и интегрировать оккупированные территории. Со временем статуты подчиненных городов стали составляться по венецианской модели на итальянском языке под влиянием апеннинских юридических школ: в 1322 г. они были приняты в Себенико (Шибенике) и в Трау (Трогире), в 1327 г. — в Спалато (Сплите), а затем в Ноне (Нине). Один современный путеводитель, ориентированный на широкую публику, решительно заявляет: «Под властью венецианцев Дубровник [Рагуза] переживал период стагнации»[393]. Иными словами, автор умалчивает о чрезвычайно эффективном правлении 67 венецианских ректоров[394], модернизировавших административные, социальные и экономические структуры города. В 1358 г. по Задарскому договору венецианцы, проигравшие войну венграм и генуэзцам, покинули Рагузу и предоставили ей долгожданную автономию.

Поворотный момент наступил в 1420-е гг., когда венецианское правительство вступило в ожесточенную борьбу с милано-флорентийским союзом. Движение миланских герцогов в сторону Центральной Италии и Адриатического побережья, по направлению к Марке и Пятиградию[395], угрожало существующему положению дел в регионе. Невозможно было допустить дальнейшее продвижение опасного врага.

Залив под угрозой

Тем временем усложнилась политическая обстановка в Адриатике. Между 1102 и 1105 гг. венгерский король Кальман начал угрожать спокойствию Далмации. На Балканах постепенно прояснялась политическая география: современники проводили четкую грань между материковой Византией и приморскими владениями Венеции в Адриатическом регионе[396]. В конце XIV — начале XV в. как в Италии, так и на Балканах наблюдался всплеск дипломатической активности. После 1291 г. для того, чтобы запечатлеть память о своем владычестве, по требованию Большого Совета «для пользы и вящей славы Венеции» начинается кодификация венетийских пактов (pacte venete). Это намерение получило развитие в «Памятных книгах» (Libri commemoriali), работа над которыми началась в XIV в., а цель заключалась в фиксации дипломатической переписки с иностранными державами. К сожалению, амбициозность замысла первой европейской экспансии, начертанного венецианцами, зачастую не оценивается современными историками по достоинству[397].

В самом сердце Балканского полуострова, на восточном берегу Адриатического моря, Республика оказала решительное сопротивление многочисленным врагам, воспользовавшись их структурной слабостью — клановой враждой и родовой разобщенностью. Неустойчивость местной экономики помогла венецианцам подчинить производство, зависевшее от каналов сбыта. Победное шествие началось с высадки к югу от Рагузы, потерянной в 1358 г. Изгнанные из центральной части Адриатического побережья, они воспользовались волнениями в Фессалии, Македонии и Эпире, чтобы укрепить свои позиции, приобретя остров Корфу в 1386 г., что ударило по интересам латинских баронов, удерживавших Морею, и болгар, в любой момент готовых вторгнуться в Византийскую империю. Большой остров в Ионическом море стал опорной точкой для дальнейшей военной экспансии. В 1388 г. Мария д'Энгиен (1367–1446), королева-консорт Неаполя и Венгрии, одолев соперников в кровавой войне за престолонаследие, продала венецианцам город Аргос. Через несколько лет албанский князь Георгий Топия уступил им Дураццо, а Георгий Балшич, правитель приграничных территорий между Албанией и Черногорией, передал Скутари, а затем Дривасто. Три города, расположенные на перекрестках торговых путей, стали плацдармом для вторжения вглубь страны. В 1409 г. венецианские представители торжественно вошли в Зару, покинутую венграми (Santa Intrada)[398]. Затем началось триумфальное продвижение на север: сначала сдался изолированный Себенико, а за ним Трау, Курцола, Бразза, Лезина и Паго. Обширные островные владения стали частью Венеции после того, как Владислав, король Неаполя и Венгрии, продал свои права на весь регион.

Три фактора определяли дальнейшие политические шаги. Во-первых, Венеция отказывалась от участия в военных походах на суше, если их результат не был предрешен, а коммерческая выгода сомнительна. Во-вторых, для того чтобы продолжить аннексию городов в итальянском Пьемонте, в 1426 г. было подписано перемирие с Венгрией, что позволило венецианцам переориентироваться на борьбу с Османами на восточном фронте. В-третьих, необходимо было смягчить последствия антиосманских восстаний в Далмации, Боснии и на Пелопоннесе, чтобы не вызывать гнев султанов, всегда готовых применить ограничительные меры к венецианской торговле. Суть необычной стратегии была в одновременном сохранении ключевой роли в торговле с балканскими подданными Османов и сильном давлении латинской культуры и католической веры на города Адриатического побережья. Поразительно также, что даже необходимость альянса перед лицом мусульманской угрозы не могла сплотить генуэзцев и венецианцев — наблюдался обратный эффект. Приведем несколько примеров, чтобы проиллюстрировать сложившуюся ситуацию. Георгий Балшич не желал подчиняться венецианской власти, но одновременно с этим отказывался принести вассальную присягу османскому султану. В 1385 г. он потерпел поражение под Скутари, испуганные жители которого воспользовались благоприятным стечением обстоятельств, чтобы покинуть регион. Перспектива быть убитыми или проданными в рабство мало прельщала горожан, поэтому они решили открыть новую страницу в своей истории. Изнуренные внутренними склоками, подданные мелких тиранов без колебаний переходили на сторону противника. Одновременно с этими событиям шло неторопливое восстановление венецианской экономики после Кьоджской войны, завершившейся подписанием Туринского мира в 1381 г. Республика постепенно возрождалась и набирала силу, источником которой были заморские территории. Суда, перевозившие мигрантов, заходили в венецианские порты, и в 1386 г. главам округов (capi di sestiere) кое-как удалось разместить новоприбывших в жилых кварталах. Переселенцы должны были заплатить шесть дукатов за взрослого и три дуката за ребенка. В случае если средств недоставало, переселиться можно было бесплатно в обмен на четыре года обязательных работ.

В том же году корфиоты, опасаясь стремительного продвижения Османов на Балканах, воспользовались сложной политической обстановкой в Неаполе, вызванной войной за престолонаследие, чтобы предложить Венеции добровольную капитуляцию. После присоединения Монемвасии (1384) и Нафплио (1388) необходимо было принять срочные меры, чтобы вернуть к жизни опустошенный регион Мистры, Коринфа и Патраса, откуда ранее вывезли около 7000 пленников. Клич был брошен в сторону соседней Албании. С другой стороны, герцеговинский князь Стефан, племянник турецкого паши, вознамерился захватить Дульчиньо, Будву и Антибари, небольшие портовые города, расположенные в конце старинного Зетского пути, которые беспрестанно подвергались нападениям черногорских правителей, желавших уничтожить монополию венецианцев на скромную солевую промышленность на реках Албании и Эпира[399]. После 1420 г. ярмарки, расположенные на монастырских островах Святого Николая и Святого Сергия в Которском заливе, стали приходить в упадок. В отличие от торговцев из Рагузы и их тосканских контрагентов, венецианские купцы предпочитали не идти на риски. Напрашивается вопрос о существовании венецианской Албании как политической единицы[400]. Можем ли мы говорить об империи после того, как Большой Совет отклонил предложение Чентурионе Дзаккариа, князя Ахейского, заключавшееся в передаче управления над подвластными ему землями в обмен на сохранение привилегий? Другие князья соглашались принять негласный протекторат республики. В 1392 г. Вук Бранкович, не сумев совладать с династическим кризисом, покинул Скопье, город на пересечении сухопутных путей в Боснию, Сенту и большую часть его албанских владений. Венецианцам представилась прекрасная возможность завладеть портовыми городами Валоной, Дураццо, а затем и Кроей. Жители лагуны заявили о своих правах на эти земли («Nostro colpho, nostri luoghi»)[401] и при помощи юристов, специалистов по налогообложению и военных ввели новое законодательство на всей «освоенной территории» (vecchio acquisto). Несомненно, дипломатия всегда брала верх над жестким подчинением, о чем свидетельствует содержание пактов, заключенных с Курцолой[402].

Переменчивые ветры балканской политики

В 1438 г. два посланника византийского императора Иоанна VIII обратились к Синьории Венеции с просьбой предоставить три вооруженные галеры для защиты Константинополя. Условия потрясали воображение: все расходы в равных долях брали на себя папство и Венгерское королевство, предводителями должны были стать венецианцы, а кораблям следовало поднять византийские флаги, чтобы не вызвать гнев турок. В 1454 г. деспот Мистры предложил свои земли Республике в обмен на военную помощь: посол Веттор Капелло не скрывал своего смущения, сообщая об отказе правительства! В свою очередь, Османы тут же пообещали жителям защищать православную веру, притесняемую Католической церковью, и разрешили восстановить церкви и монастыри, как они уже это делали в конце XIII в. Позже, завоевав Сербию, султан позволил строить церкви наравне с мечетями.

Отказавшись принять участие в Крестовом походе под руководством Яноша Хуньяди и Георгия Кастриота Скандербега, организованном по инициативе папы Евгения IV для освобождения Балкан, Георгий Бранкович получил право остаться в Смедереве, достаточно удаленном от войска крестоносцев, стоящего под Варной. Христианские войска потерпели поражение в 1444 г., а затем вновь в 1448 г. на Косовом поле. Не стоит забывать о том, что этот регион был поставщиком чрезвычайно востребованного ресурса: драгоценные металлы из Сербии и Боснии в значительной степени обеспечивали европейский рынок[403]. Конфликт между Сербией и Рагузой разразился в 1420-е гг., когда деспот Стефан Лазаревич (1389–1427) перехватил караван мулов, следовавший из Ново-Брдо. Сербский правитель нуждался в высоких доходах от горнодобывающего производства, чтобы содержать боеспособную армию. Издание закона о рудниках в 1412 г. не смогло воспрепятствовать свободной торговле драгоценными металлами, так как месторождения были разбросаны на обширной территории и находились фактически под открытым небом. В приходно-расходных книгах братьев Кабужичей (Кабога) описываются сделки, заключенные с венецианцами нередко при посредничестве каталонских моряков и купцов, предоставляющих информацию о каналах сбыта ценной руды. В 1430 г. правитель Боснии Твртко II отправил в Рагузу значительную партию металлических слитков на сумму, эквивалентную 30 000 золотых монет. Продажа груза в Венеции должна была покрыть выплату дани туркам. Рагуза стала транзитным пунктом в движении драгоценных металлов по направлению к Венецианской лагуне, несмотря на активную конкуренцию со стороны барселонцев, желавших продавать свою текстильную продукцию и претендовавших на часть поставляемых из Сербии металлов. Купцы из Рагузы зачастую оказывались вовлеченными в тайные сделки, организованные теневыми партнерами, с 32 наиболее богатыми рудниками из 50 существующих в Сербии и Боснии, в том числе находившимися в Сребренице и Ново-Брдо. Активная разработка месторождений приносила выгоду в основном Венеции, аккумулирующей все бóльшее число товаропотоков из Балканского региона. Во времена османского владычества в конце XV в. сербские рудные месторождения обеспечивали работу около 40 венецианских монетных дворов.

Став императором, король Венгрии Сигизмунд Люксембург в 1433 г. по примеру своих предшественников захотел подчинить Валахию, Боснию и Албанию. Чтобы получить контроль над рудниками, он готов был сыграть на ненависти местного населения к туркам. Сохранилось яркое свидетельство умонастроений, царящих тогда на Балканах: Бертрандон де ла Брокьер описывает в своих путевых заметках (1432–1433) не только стремление к свободе у балканских народов, но также призывы о помощи со стороны населения, живущего в постоянной опасности и страдающего от самоуправства местных князей. В 1435 г. Сигизмунд отправил болгарского князя Фружина к мятежным албанцам, укрывшимся в горах, а также попытался заручиться поддержкой Рагузы в борьбе с Венецией. Тем не менее глубокие экономические и феодальные разногласия помешали созданию союзов против Османов. Следуя инстинкту самосохранения, некоторые правители вставали на сторону венецианцев, чтобы подождать, пока их враги ослабят друг друга. Чтобы до конца осознать всю сложность политической ситуации, можно напомнить, что сербские князья Стефан Лазаревич и Вук Бранкович участвовали в битвах при Никополе (1396) и при Анкаре (1402) на стороне султана. Венецианский Сенат терпеливо ждал, пока зрелые плоды сами упадут в корзину… Ослабленная войнами Албания также была обречена на поражение в грядущей войне с турками. А в это время население городов и прибрежных земель мирным путем постепенно входило в венецианскую сферу влияния, становясь частью заморских владений Республики (stato da mar). Несмотря на то что урбанизация протекала медленно, история развития городских обществ Далматинского побережья в начале XV в. проливает свет на формы и механизмы венецианского господства.

В венецианской мифологии было заложено понимание того, что только мир ведет к процветанию («Pax tibi, Marce»)[404], а для его достижения можно было задействовать любые средства. Рассмотрим это на примере земель, окружающих Себенико: в 1409 г. по соглашению с венгерским королем за сумму в 100 000 дукатов Зара перешла в подданство к Республике Святого Марка, а вместе с ней Новиград, Врана, Паго, Арб и Оссеро. Через три года главы Себенико, Скрадина и Островицы также передали ключи от своих городов венецианским военачальникам. За ними тут же последовали обособленные Трау, Курцола, Бразза и Лезина. Территориальное расширение имело решающее значение для укрепления позиций заморского государства (stato da mar) на всем побережье Далмации: «Да распространится наша власть до берегов Скутари!». Первоочередная задача состояла в том, чтобы помешать продвижению Владислава Неаполитанского и Сигизмунда Венгерского к восточному побережью Адриатики. Венеция окончательно утвердила свое владычество над морем, после чего начала реализовывать программу колонизации. Некоторые высокопоставленные сановники итальянизировали свои имена, так, Кубрановичи стали Киприани; местные советы делали вклады в уважаемые монастыри, так, жители Виса поставляли очищенное масло и шкурки куницы в собор города Полы, а из Арба привозили шелк-сырец[405]. Во времена незабвенной «битвы народов»[406] Венецианская республика играла важнейшую роль, особенно в период завоеваний, последовавших за провалом крестоносцев под Варной в 1444 г. Всеобщая мобилизация не принесла желанных результатов в войне с разраставшейся Османской империей, потому что султаны умели играть на противоречиях между христианскими государями, тем самым подрывая единство коалиции католических сил. Все надежды тщетно возлагались на венецианцев, но условия, на которых Республика соглашалась вступить в войну, оказались непосильными. Как сообщает турецкая хроника газавата[407], Георгий Бранкович своими действиями изобличил пассивность и некомпетентность предводителей крестоносцев, а Стефан Черноевич, лидер черногорцев, с горечью осознал это еще раньше.

Ближе к югу Венеция удовлетворялась ключевыми точками для контроля над Балканами, расположенными на побережье, — Скутари, Модоном, Короном и Нафплио, — избегая продвижения вглубь враждебной территории. Таким же образом венецианцы наладили сухопутную связь между Призреном и Алессио (Лежей), находившимися на отдалении от венецианских портов Дульчиньо и Деньо, организовав специальные таможенные посты под защитой крепостей Берат, Эльбасан, Крояй и Скутари, расположенных на албанской границе. Документы сохранили важные сведения о движении торговых караванов после 1430-х гг.: более 1000 груженых мулов (более 170 кг на голову) отправились из Дураццо во внутренние районы страны. В XII в. население Пелопоннеса, на котором располагалось около полусотни городов, 16 из которых, по мнению географа аль-Идриси, имели ключевое значение, было очень многочисленным. Тем не менее затишье было недолгим. После того как Константинополь пал под ударами турок, население Пелопоннеса подняло восстание против деспотов Фомы и Димитрия Палеологов, заподозрив их в сговоре с султаном. С другой стороны, недавно обосновавшиеся на полуострове албанцы перешли на сторону Мануила Кантакузина, правителя области Мани, обратившегося за помощью к туркам в надежде уберечь свои владения. Он предпочел стать вассалом, нежели подчиниться одному из правителей Пелопоннеса. Турецкий наместник, мечтавший захватить город Патры, занимавший стратегическое положение над заливом, в обмен на капитуляцию согласился считаться с интересами местных жителей. Долгожданная подмога от Рима и Венеции не приходила, поэтому бегство стало единственным выходом. В 1460 г. сотни беженцев высадились на Корфу, перед тем как отправиться в Рим, чтобы возложить к ногам папы Пия II мощи апостола Андрея. За Республикой остались Корон, Модон, Пилос (Наварин) и Навпакт (Лепанто). В 1463 г. по итогам сомнительной сделки с Николаем Палеологом, разорвавшим соглашение с Римом, венецианцы получили Монемвасию.

Политическая, культурная, этническая и религиозная гетерогенность компенсировалась установлением законов и определением социальных структур для каждого из обществ. Кроме того, между разоренными и обезлюдевшими регионами усиливалась экономическая взаимозависимость. Венецианские или далматинские архитекторы создавали новые городские центры со стандартизованной планировкой: колокольня (campanile), купеческая лоджа и дворец администрации (palazzo dei rettori) на площади (campo), на которой в той или иной форме присутствовал крылатый лев. Патрицианские дома на узких улочках Трау, Себенико, Зары или Каттаро удивительно напоминают венецианские палаццо. Сложности в отношениях с местными властями уступили место продуктивному диалогу. Наконец удалось прийти к согласию в вопросе о спорном статусе некоторых городов, ранжировав «привилегии», «концессии», «пакты» и «сдачи» (privilegi, concessio, pacta, deditio). За образец были взяты города Истрии, где подеста не вмешивался в ограниченную автономию муниципальных советов. Венецианские чиновники нередко прислушивались к ходатайствам, поступавшим из местных органов власти. Одно из заявлений Сената, сделанное в 1394 г., иллюстрирует сложность задачи: «Нужно угождать своим подданным, чтобы прийти к взаимопониманию, ибо сложно управлять городами и менять их обычаи, в частности статуты; мы приказываем городским ректорам править, придерживаясь прежних законов»[408]. Через три года в новую редакцию городских статутов Дривасто вошли старинные кутюмы: «Будет справедливо и благоразумно, если жители осознают полезность нашего правления и избегнут всякой распри». С другой стороны, венецианцы проявляли твердость в отношении привилегий, дарованных венграми. Чтобы стереть память о венгерских нововведениях, действующих в том числе в Себенико, Трау и Спалато, закон поощрял возвращение к прежним традициям. Сенат провозгласил, что избирательная система, введенная венграми в Спалато, несовместима с венецианским законодательством.

Для того чтобы создать благоприятные условия для своего правления на Балканах, венецианцы готовы были идти на многочисленные уступки, деля власть с собраниями местной знати. Поддержание добрых отношений в сердце заморских владений оставалось приоритетной задачей. Законы о стандартизации системы мер и весов, налоговое регулирование и политика фиксированных цен, введенные венецианцами, не замедлили экономический рост городов и портов восточного побережья. Более того, источники свидетельствуют о несомненной динамике в производстве и торговле.

Не следует забывать, что за всем перечисленным стоит сложнейшая система управления обширной «империей», построенная на ловкой и противоречивой дипломатии. Это можно проиллюстрировать на примере миграционных потоков[409]. Переезд в метрополию обладал безусловной привлекательностью как для отдельных людей, так и в случае групповых миграций. Разумеется, эпидемия чумы (так называемая Черная смерть) в середине XIV в. спровоцировала отток приезжих, отправившихся на поиски мест более гостеприимных. В период резкого сокращения численности населения миграции активизировались по всей Италии, Далмации и на Пелопоннесе. Бесчисленные кровопролитные усобицы на Балканах усложняли ситуацию. Удаленность от властей, непокорность мятежников и отсутствие доминирующей политической силы в Албании и Эпире приводили к росту насилия со стороны всемогущих царьков. Число переселенцев, ищущих новую родину, возросло еще до начала завоевательных походов турок в 1380-е гг. Венецианцы с Крита приобретали пленных болгар, сербов, боснийцев, валахов и молдаван и доставляли их на остров. Записки западных и восточных путешественников подтверждают сведения о торговле такого рода, массовых депортациях на Восток и о вынужденной эмиграции перед лицом османского наступления. Те, кто предпочитал «жизнь среди диких зверей» турецкому гнету, уходили в скромные поселения в горных районах, ставшие очагами сопротивления. Так поступили повстанцы в Мани под предводительством семейства Кладас.

В конце 1480 г. Крокодилос Кладас, правитель негостеприимного полуострова Мани на южной оконечности Пелопоннеса, возглавил отряд мятежников. Кладиоты выступили против выжидательной политики венецианцев, требуя начать решительные военные действия, чтобы воспрепятствовать дальнейшему продвижению турок. Многие из восставших были греческими страдиотами, солдатами местных формирований, рекрутированными Республикой для защиты этих территорий. Необходимо описать сложившуюся ситуацию, чтобы понять двойственность венецианского присутствия в континентальной Греции.

В конце XV в. произошло событие, определившее будущее венецианской колониальной империи. В первую очередь речь пойдет о сотрудничестве с албанцем Георгием Кастриотом Скандербегом, а затем о поднятом им восстании (1463–1468). Скандербег в надежде удержать власть пытался устранить всех своих воинственных противников в Албании. Он обратился за помощью к римскому понтифику и королю Арагона. Воспользовавшись десятиной, собранной для Крестового похода, после своей победы над Мехмедом II при Крое предводитель албанцев отправился в Рим и Неаполь с целью собрать войска крестоносцев. Там он получил папскую буллу о начале Крестового похода. Амбициозный план не ускользнул от взгляда венецианских сенаторов: под видом Крестового похода албанцы под предводительством Кастриота, прозванного папой «воителем Христовым»[410], хотели освободиться от венецианского ига. Кроме того, враждующие католики и православные были всегда готовы разыграть османскую карту. Ситуация усложнилась, когда папа Павел II (1464–1471), заявил, что «венецианцы хотят показать себя христианами всему миру, но в действительности они никогда не думают о Господе, но только о своем государстве, возведенном в ранг божества. Для них нет ничего священного и святого. Венецианец считает праведным то, что может быть полезным для его государства и возвеличить его империю». В словах папы, венецианца по происхождению, есть доля истины: достаточно представить себе венецианцев, бросающихся в бой с боевым кличем «Марко, Марко!» под знаменем крылатого льва, а не Креста Господня!

Затем началась кровопролитная война (1463–1469), а за ней сражения в Морее и в Албании (1468–1479). Все эти события обернулись для Венеции поражением. Верные подданные, подавленные унизительным миром, предполагавшим отступление венецианцев, теряли надежду на спасение. Балканский полуостров был выжжен и опустошен. Отвергшая к тому времени власть франков и греков, семья Кладасов вновь отказалась подчиниться. Предполагалась, что они склонятся перед султаном, намеренным захватить весь Пелопоннес и раздробить Венецианскую империю. Клан разделился на тех, кто был готов пойти на переговоры, и тех, кто намеревался оказать сопротивление. В большинстве оказались те, кто еще надеялся на венецианское подкрепление, чтобы усилить слабеющие позиции христиан. Количество восстаний против Венеции, вызванных задержками жалований и нехваткой провизии, наглядно свидетельствует о степени отчаяния изолированных сообществ. Несмотря на значительное число тревожных сообщений, поступавших в Сенат, наемники, переходившие на службу к тому, кто больше предложит, вносили путаницу в существующий расклад. Ко всему прочему, албанцы воспользовались моментом, чтобы вторгнуться на просторы Пелопоннеса и Эпира. Все это спровоцировало политический кризис. Вскоре венецианский Сенат направил Веттора Каппелло заверить турок в своем нейтралитете. Восстание кладиотов дестабилизировало заморские владения империи, так как все дипломатические принципы были попраны. Потеряв контроль над своими «подданными», венецианское правительство развязало Османам руки. В те дни в Венеции «Христово воинство» называли уже мятежниками и разбойниками! Чтобы выиграть время, переговоры велись втайне с участием дипломатов и переводчиков. Турки настойчиво требовали благоприятного для восставших кладиотов решения, так как султан хотел в будущем располагать резервными войсками в этом регионе. После своего поражения Крокодилос Кладас с несколькими товарищами по оружию, «с которыми он проливал кровь и бросался в бой», нашел убежище в Италии при дворе неаполитанского короля. Судьба заморских территорий Венеции была предрешена — восстание кладиотов, продемонстрировавшее распад доверительных связей между периферией и правительственными органами, ознаменовало поворотный момент в военной и политической истории Веницианской империи.

Беспрецедентный проект по созданию государства имперского типа, который сложно было вообразить в период долгого Средневековья, закончил свое существование на заре XVI в. После периода завоеваний венецианцы были вынуждены начать отступление к нескольким портовым городам на Адриатическом побережье, убедившись, что турки не собираются вторгаться в этот морской регион.

Избранная библиография

CABANES, Pierre (dir.), Histoire de l’Adriatique, Paris, Seuil, 2001.

CHALINE, Olivier, La Mer vénitienne, Paris, Imprimerie nationale, 2010.

CROUZET-PAVAN, Élisabeth, Le Moyen Âge de Venise. Des eaux salées au miracle de pierres, Paris, Albin Michel, 2015.

DOUMERC, Bernard, Venise et son empire en Méditerranée, Paris, Ellipses, 2012.

DUCELLIER, Alain (dir.), Les Chemins de l’exil. Bouleversements de l’Est européen et migration vers l’ouest à la fin du Moyen Âge, Paris, Armand Colin, 1992.

—, La Façade maritime de l’Albanie au Moyen Âge: Durazzo et Valona du XIe au XVe siècle, Thessalonique, Institute for Balkan Studies, 1981.

DURSTELER, Eric (éd.), A Companion to Venetian History (1400–1797), Leyde-Boston, Brill, 2013.

MENISSIER, Thierry (dir.), L’Idée d’empire dans la pensée politique, historique, juridique et philosophique, Paris, L’Harmattan, 2006.

O’CONNELL, Monique, Men of Empire. Power and Negociation in Venice’s Maritime State, Baltimore, Johns Hopkins University Press, 2009.

ORTALLI, Gherardo, SCHMITT, Oliver J., et ERMANNO, Orlando (éd.), Il Commonwealth veneziano tra 1204 e la fine della Repubblica. Identità e peculiarità, Venise, Istituto Veneto di Scienze, Lettere e Arti, 2015.

16. Шривиджая: малайская талассократия

(Пьер-Ив Манген)

Историография Шривиджаи

История морского государства Шривиджая во многом остается непостижимой. Между VII и XIII вв. в ее орбиту входили три современных государства Юго-Восточной Азии: Индонезия, Малайзия и Таиланд. Шривиджая уже давно считается неотъемлемым элементом индонезийской истории, став частью дискурса идентичности националистического движения. Когда Индонезия получила независимость, малайское государство было упомянуто в вводной части Конституции наряду с яванской империей Маджапахит как одно из двух «национальных государств», стоящих у истоков современной республики. Тем не менее, опираясь на научные доводы, но чаще на откровенно националистические аргументы, ряд авторов утверждали, что Таиланд и Малайзия, делящие между собой Малаккский полуостров, также могли быть центром Шривиджаи. Несмотря на это, большинство историков и археологов Юго-Восточной Азии считают, что Шривиджая появилась в конце VII в. н. э. в районе Палембанга, центра современной провинции Южная Суматра, в 80 км вверх по течению от устья реки Муси, а ее политический центр оставался на юго-востоке Суматры до самого падения островного государства семь веков спустя. Сложные отношения с периферией, которую образовывали второразрядные портовые города тайско-малайского полуострова, островов Ява и Борнео, благодаря которым Шривиджаю можно считать талассократией, все еще недостаточно изучены: было ли это территориальное объединение федерацией городов-государств или отношения выстраивались по вертикальной модели?

Вместе с тем исследования, посвященные Шривиджае, оказались в центре научной дискуссии о происхождении, формировании и организации государств Юго-Восточной Азии. Долгий путь прошла историография от ориенталистских работ середины XX в., среди которых попадаются такие жемчужины, как последнее издание «Индуизированных государств Индокитая и Индонезии» Жоржа Седеса, до сих пор во многом остающаяся лучшим справочным изданием по данной теме[411]. Раньше было принято считать, что Шривиджая и другие «индианизированные» государства Юго-Восточной Азии возникли в IV–V вв. н. э. на месте доисторических примитивных и неизменных территориальных образований, соприкоснувшись с индийской цивилизацией, более развитой в культурном отношении. В недавнее время археологи открыли прибрежные населенные пункты в западной части Юго-Восточной Азии, которые на протяжении тысячелетия в период V в. до н. э. — V в. н. э. имели регулярные торговые и культурные контакты с Индией[412]. Теперь этим первым политическим образованиям, которые могли быть как вождествами, так и протогосударствами, а также связанным с ними поселениям, отводится важная роль в протоисторической фазе развития Индонезийского региона. Их открытие перевернуло наше восприятие ранней истории этих областей. Сегодня очевидно, что в ходе различных контактов они добровольно переняли у своего великого соседа с Запада некоторые черты модерности подобно тому, как некогда галлы восприняли элементы римской культуры. Таким образом, длительный процесс предшествовал тому, что принято называть «индианизацией». К середине первого тысячелетия нашей эры общества Юго-Восточной Азии переняли и адаптировали к местной специфике ряд культурных новшеств, в том числе индийские алфавиты, санскрит как язык власти, новаторские государственные и урбанистические концепции, а также две универсалистские религии, буддизм и брахманизм[413], с сопутствующими им художественными формами, храмовым зодчеством и скульптурой.

Археологические исследования трех последних десятилетий и новые прочтения редких письменных памятников того времени в свете описанных парадигм привели к новому витку споров о своеобразии первых политических образований региона в первом тысячелетии н. э. и их преемников «классической» эпохи, среди которых ключевую роль играла Шривиджая. Множество интерпретаций, появившихся в последние годы, скорее дополняют друг друга, нежели опровергают: мандалообразные концентрические государства, политические образования, расположенные вдоль разветвленных рек и функционирующие согласно логике речных систем, или аморфные сообщества с могущественными центрами, но чье влияние было ограничено в силу протяженности социальных пространств. Все эти модели нашли свое место в научной литературе и, без всякого сомнения, еще будут пересматриваться по мере того, как филологи и археологи будут делать новые открытия[414].

К истокам Шривиджаи

Обратимся вновь к землям Юго-Восточной Суматры, где расположилось государство Шривиджая. Давно известно о существовании богатой мегалитической культуры Пасемах на плато с таким же названием. Главным археологическим открытием последних лет стало обнаружение ряда поселений в заболоченных местностях, а также на берегах рек и морском побережье в нескольких десятках километров вниз по течению от Палембанга, современной столицы региона, где, как известно, зародилась Шривиджая. В ушедших под воду мангровых зарослях, долгое время считавшихся затопленными в более поздний период, индонезийские археологи недавно обнаружили впечатляющие свайные поселения Карангагунг и Аир Сугихан, которые по большей части можно датировать первыми веками нашей эры. Помимо большого количества местной гончарной продукции, археологи обнаружили хронологические и культурные свидетельства существования заморских торговых путей, связывавших побережье Юго-Восточной Азии с Южно-Китайским морем и Индийским океаном: керамику индийского производства, подвески и оловянные монеты, которые, по всей видимости, происходят из государства Фунань в дельте Меконга, бусины различного происхождения, сделанные из стекла, камня или золотой филиграни. Таким образом, эти поселения вписываются в более широкий контекст прибрежных населенных пунктов в Юго-Восточной Азии, самые древние из которых еще в IV в. до н. э. были активно вовлечены в торговые сети, связывавшие их как с внутренними районами соответствующих регионов, так и со всем Индонезийским регионом и многочисленными странами Азии. Размер и богатство поселений в дельте реки Муси показали, что процесс образования государства и появление городов на юго-востоке Суматры начался задолго до появления Шривиджаи, чему способствовала активная заморская торговля[415].

В V–VII вв. н. э. историческая ситуация в Азии сложилась таким образом, что морская торговля стала более выгодным предприятием, нежели сухопутные перевозки по Шелковому пути. Воссоединение Китая в эпоху династий Суй и Тан, а также спад интереса к заморской торговле со стороны Персии оказали сильнейшее влияние на развитие государств Юго-Восточной Азии. Огромный китайский рынок открылся товарам и купцам этого региона. Продукция из тропических лесов, в частности с острова Суматра и Малайского полуострова, заменила в буддийских ритуалах настоящий ладан, до тех пор по-прежнему поступавший из Йемена и с полуострова Сомали. Барусская камфора, бензойная смола и другие олеорезины суматранского происхождения в короткие сроки стали востребованными товарами. То же касалось ценнейшего сандалового дерева и пряностей с Молуккских островов, которые были единственными производителями мускатного ореха и гвоздики в Восточной Индонезии, хорошо известными как в Китае, так и в Средиземном море[416]. Последние достижения в морской археологии также показали, что индонезийские кораблестроители, наследники давней технической традиции, создавали для мореплавателей и правителей крупные суда, которые бороздили Южно-Китайское море и Индийский океан[417].

Именно в это время в китайских хрониках начинают упоминаться небольшие царства на Яве и Суматре, что говорит о том, что они отправляли посольства ко двору Срединной империи, которая, скорее всего, была главным торговым партнером для этих государств. В юго-восточной части Суматры появлялись небольшие политические образования, имевшие тенденцию со временем усложняться. Они вырастали вдоль неизбежного пути, который связывал Малаккский и Сингапурский проливы с Яванским морем через Бангкский пролив. Историк Оливер Уолтерс назвал этот район «благословенным побережьем» в своей пионерской работе об истоках государства Шривиджая, в которой он опирался, по сути, только на текстовые источники, однако сегодня его гипотезы подтверждаются археологическими данными. С тех пор правители этих объединений заимствовали индийские религии: вишнуизм (ответвление брахманизма, характеризующееся почитанием Вишну и его воплощений) процветал в Кота-Капур на острове Бангка напротив устья реки Муси. На Суматре некоторые правители приняли буддизм: среди них был правитель страны Гандуоли (как ее называют китайские источники), которая, по всей видимости, находилась в дельте Муси и была наследницей недавно открытых протоисторических поселений. Небольшое государство Малайю, расположенное недалеко от Джамби по берегам реки Батангхари, во второй половине VII в. стало центром, где изучали буддизм и санскрит и куда заезжали китайские монахи по пути в Индию в поисках канонических текстов, чтобы перевести их на китайский язык[418].

Появление Шривиджаи

Из сочинений китайского монаха-интеллектуала Ицзина, прожившего около десяти лет на юго-востоке Суматры, мы узнали, что вскоре после 670 г. город Малайю «стал Шилифоши», где «было более тысячи буддийских священников, посвящавших себя учению и благим делам; их устав и церемонии были такими же, как в Индии». С тех пор только это новое государство, устранившее своих предшественников, отправляло посольства в Китай. Вскоре в китайских текстах оно начало фигурировать как один из важнейших торговых партнеров в южных морях. В 1918 г. филолог Жорж Седес интуитивно связал китайские источники, упоминающие царство Шилифоши, и группу надписей на древнемалайском языке (предке современных малайского и индонезийского языков, который впервые появился именно в этих текстах), найденных на юго-востоке Суматры. Надписи на камнях, высеченные между 683 и 686 г., упоминают государство Шривиджая, что переводится с санскрита как «блистательная победа» (Шилифоши была традиционной китайской транскрипцией этого словосочетания). Сопоставив малайские надписи с данными из индийских и арабских источников, а также отметив присутствие на Суматре буддийских и индуистских статуй того периода, Седес заявил о существовании государства Шривиджая, название которого не сохранилось в более поздней устной и письменной малайской традиции. Он пришел к выводу, что местом зарождения, а в дальнейшем и политическим центром Шривиджаи должен был быть регион современного Палембанга, поскольку именно оттуда происходит большая часть древних надписей[419].

Тем не менее долгое время не было убедительных доказательств того, что Палембанг играл первостепенную роль в Юго-Восточной Азии. Это наталкивало на размышления о том, что столица Шривиджаи находилась на месте других поселений, где также сохранились следы того времени, в первую очередь на перешейке Кра на Малайском полуострове. Необходимо было абстрагироваться от одностороннего дискурса, которым десятилетиями пользовались историки, филологи, а вслед за ними и археологи, и отойти от фанатичного поиска на Суматре свидетельств существования великой державы, оставившей следы иерархического превосходства сильной политической и экономической власти. В силу этого досадного предубеждения от глаз археологов ускользнули городские агломерации. Малайские портовые города, даже самые богатые и могущественные, были построены на сваях из непрочных материалов на подвижных берегах рек, вследствие чего они практически не оставили явных следов, которые можно было бы обнаружить в регулярно затопляемых местностях[420].

Экологические исследования окрестностей Палембанга позволили понять причины основания крупного портового города в бассейне Муси на первых островках суши в месте слияния трех важнейших артерий обширной речной системы. Эти исследования также показали, что значительное население города, располагавшегося на этом месте, не должно было испытывать трудностей с пропитанием. В то время когда рис еще не был основным источником протеинов для малайцев, поблизости находились заболоченные земли, где в изобилии произрастали саговые пальмы. Мука, получаемая из их плодов, потреблялась в разном виде и была важным источником белка. Кроме того, затопляемые поймы Муси создавали благоприятные условия для заливного рисоводства, практикуемого там по сей день. Оно было подвержено климатическим колебаниям, однако приносило большой урожай. Бензойная смола, одна из основных статей экспорта Шривиджаи, также добывалась неподалеку от новой столицы[421].

В силу трудностей, присущих археологическим раскопкам в самом сердце стремительно растущего современного города, которые усугубляются хрупкостью и малой глубиной залегания ранних объектов, на данный момент имеются лишь разрозненные археологические свидетельства самой ранней фазы истории Шривиджаи. В ходе обследований и раскопок, проводившихся с 1990-х гг., были обнаружены новые надписи и статуи VII в. Картирование всех известных древних артефактов с помощью спутниковых данных позволило создать убедительную картину довольно сложного портового поселения, растянувшегося на десяток километров по левому берегу Муси, с политическим и религиозным центром на твердой почве, где можно было построить здания из кирпича, а также жилыми и торговыми районами, располагавшимися по берегам многочисленных протоков и основного русла реки, где стояли сооружения на сваях[422].

Тем временем в восточной части Палембанга была обнаружена важнейшая надпись на камне, известная под названием Сабокингкинг. Подобно остальным надписям на древнемалайском языке, она была высечена в 680-е гг. при правителе по имени Джаянаша. Она сразу же была переведена, но спустя 40 лет повторно изучена Херманном Кульке в свете новых теорий зарождения государственности в Юго-Восточной Азии[423]. По художественному исполнению и содержанию она превосходит пять известных надписей, обнаруженных в Палембанге, на южной оконечности Суматры, на острове Бангка и в верхнем течении реки Батангхари выше Джамби. Текст надписи Сабокингкинг, которая несомненно является ключевой, и нескольких менее важных текстов дают нам целостную картину молодого государства и принципов его устройства. Дворцовая зона и близлежащие городские постройки описаны как политический центр государства в малайских терминах. Слово «кадатуан», которым правитель (дату) называл молодое государство Шривиджая, раньше переводились историками как «царство» (Седес) или «империя» (Каспарис), однако сегодня стало понятно, что оно обозначает дворцовое пространство (буквально: «место дату»). Новый центр, где находилась резиденция дату, возвысился над поселениями «второго круга» на юго-востоке Суматры, расположенными в соседствующих бассейнах рек Муси и Батангхари и на южной оконечности острова (современная провинция Лампунг). В новое объединение вошли ранее независимые политические сообщества (мандала) со своими собственными дату, однако с тех пор они были подчинены власти центра, а их родовые полномочия ограничены. Для обозначения второго «круга», судя по данным эпиграфики, использовались концепты и термины индийского происхождения. Наконец, третий «круг» представлял собой протяженную периферию, в которую могли входить заморские территории, где встречаются упоминания купцов и капитанов из Шривиджаи и куда отправлялись военные корабли, если они не изъявляли покорности новому государству. Последний «круг», по сути, являлся обширным пространством социальных связей, где центр был сплетен с периферией с помощью сложной сети экономических, религиозных, дипломатических и, возможно, родственных факторов. Таким образом, раннее государство (early state в англоязычной историографии) имело мало общего с «имперским» характером власти, с которым ассоциировалась Шривиджая благодаря своему безусловному экономическому превосходству в регионе. Скорее всего, государство представляло собой небольшой политический центр, окруженный неустойчивой периферией без определенных границ, связь с которыми осуществлялась лишь по судоходным отрезкам рек и их притоков. Следующим уровнем удаленности от центра были заморские портовые города, которые могли входить и выходить из зоны влияния Шривиджаи в зависимости от внешних обстоятельств. Всевозможные сети, связывающие центр власти с периферией, были основой аморфной политической системы Шривиджаи. По этой же схеме будут устроены малайские государства Нового времени, например город-государство Малакка, о котором известно гораздо больше. Таким образом, лишь в отдельных аграрных и территориальных государственных образованиях Юго-Восточной Азии власть можно называть «имперской», среди них стоит отметить Ангкор в Камбодже и Маджапахит на Яве, которые контролировали строго очерченные территории с помощью развитого административного аппарата[424].

Выше по течению рек Муси и Батангхари в ходе археологических исследований в местах слияния основных водных потоков и соединений речных систем были обнаружены кирпичные основания храмов и буддийские статуи, датируемые VII–VIII вв. Эти находки подтверждают, что первое государство Шривиджаи с центральным дворцовым комплексом в Палембанге на раннем этапе своего существования стремилось захватить внутренние районы острова, чтобы получить контроль над потоками золота и лесной продукции из горных районов острова, которые составляли основу его могущества. Все это сопровождалось распространением на острове религии, что входило в обязанности буддийского правителя[425].

Направления морской торговли также выявляются по находкам из Палембанга и его окрестностей. Были обнаружены остатки крупных судов, которые можно отнести к раннему этапу существования Шривиджаи. Они были сделаны с использованием методов, которые сегодня считают характерными для кораблестроения на островах Юго-Восточной Азии: остовы и обшивка судов из тропических деревьев были связаны между собой тросами из волокон сахарной пальмы. Китайские источники описывают огромные корабли, на которых буддийские монахи отправлялись из Китая в азиатские порты[426].

Шривиджая под властью Шайлендров

Первая фаза существования Шривиджаи завершилась в 742 г., когда было направлено последнее посольство из Шилифоши в Китай. Название «Шривиджая» вновь появляется в санскритской надписи конца VIII в., найденной неподалеку от Чайя на территории Таиланда. Эта надпись сообщает о том, что несколько буддийских святилищ были построены по велению правителя Шривиджаи. Так начинается второй этап существования царства, в ходе которого правители подтверждали свое международное значение строительством культовых построек в отдаленных странах. В IX в. был возведен монастырь в знаменитом буддийском комплексе Наланда (на территории современной области Бихар в Индии), в начале XI в. — буддийский храм в Нагапаттинаме на юге Индии, а в конце XI в. — даосский храм в Кантоне.

Надпись из Чайя упоминает правителя Шривиджаи по имени Балапутра из рода Шайлендров, который сыграл важную роль в истории острова Ява и возведении буддийского комплекса в Боробудуре. В середине IX в. его имя вновь фигурирует в надписи из Наланды, в которой говорится, что он был потомком яванского царя и финансировал строительство монастыря в этом месте. Также в ней сообщается, что он правил в стране Суварнадвипа, что означает на санскрите «Золотой остров» — так в Индии издавна называли Суматру. Приход к власти Шайлендров на Яве, а затем на Суматре открывает двухвековую историю симбиотических отношений между этими островами.

Из-за сложности в интерпретации яванских надписей данного периода исследователи десятилетиями безуспешно пытаются понять, свидетельствует ли эта надпись о владычестве Суматры на Яве или о господстве Явы над Суматрой. На Суматре не сохранилось никаких письменных следов, оставленных правителями Шривиджаи того времени, что не позволяет нам проанализировать взгляд изнутри на государство и его устройство. Вероятно, причина их отсутствия в том, что, в отличие от Яванского царства, где ирригационное рисоводство требовало кадастрового и налогового учета, на юго-востоке Суматры сложилась совершенно иная ситуация: государство не вмешивалось в использование населением лесных ресурсов, а налогами облагались не территории, а произведенная на продажу продукция[427]. Никаких иных источников местного происхождения, будь то хроники или сочинения эпического характера, от Шривиджаи того времени не сохранилось (первые малайские тексты появляются в XIV в.). При изучении этого периода приходится довольствоваться иностранными свидетельствами и данными археологии.

Мало что известно о том, как функционировало государство на втором этапе своего существования, однако, несомненно, этот период стал временем наивысшего расцвета Шривиджаи. Слава и могущество его правителей достигло небывалых высот. Арабские купцы и географы описывали местных «махардж» как могущественных государей, контролировавших богатейший морской путь своего времени. Они утверждали, что их власть распространялась на портовый город Кедах (на западном побережье современной Малайзии), который был важнейшей пристанью для кораблей, пересекавших Бенгальский залив, а следовательно, и ключевым перевалочным пунктом для грузов, курсирующих по Индийскому океану. В Кедахе обнаружен ряд археологических памятников того времени, однако пока непонятно, где находился политический центр. Ряд других портовых поселений, расположенных севернее по обеим сторонам тайской части Малайского полуострова, были связаны с торговым бумом IX–X вв. и во многих отношениях были близки культуре Шривиджаи. Историки искусства до сих пор спорят о том, как следует описывать стиль буддийских статуй того времени: «искусство Шривиджаи», «искусство Явы» или даже «искусство Шайлендров»[428]. За неимением источников не представляется возможным понять, какие политические механизмы связывали портовые города периферии с Кедахом и Суматрой.

C 904 г. в Китай вновь регулярно приплывали посольства от правителей Шривиджаи. С этих пор китайские источники употребляли для обозначения малайского государства слово «Саньфоци». Первый слог экзонима фонетически не соотносится со словом «Шривиджая», поэтому новое название следует переводить как «три Виджая» («фоци» традиционно передает распространенный индийский топоним «виджайя»). Такое объяснение хорошо увязывается с федеральным характером нового государства, предполагавшим относительную автономию двух других портовых городов, которые, несмотря ни на что, были преемниками первой Шривиджаи[429].

Франко-индонезийская археологическая экспедиция, работавшая в 1990-е гг. в Палембанге, обнаружила следы интенсивной торговли в этом месте начиная с IX в. Работы с немалым трудом проводились в свободных от строений местах городского ландшафта стремительно растущего регионального центра. Тем не менее удалось подтвердить, что в портовом городе, основанном в VII в., продолжала развиваться коммерческая деятельность. Заморская торговля была сосредоточена на контактах с Китаем, объединенном сначала во время правления династии Тан, а потом — династии Сун. Срединная империя производила на экспорт огромное количество глазурованной керамики, которая наводнила рынки Юго-Восточной Азии в таком количестве, что привело к исчезновению многих видов местной продукции, и с тех пор там производилась в основном простая глиняная посуда. В местах археологических раскопок в Палембанге китайская керамика на настоящий момент составляет около 20 % всех находок рассматриваемого периода. Бóльшая часть продукции поступала из Южного Китая, производившего керамические изделия для повседневных нужд. Северный Китай также участвовал в экспорте керамики, однако продукция оттуда поступала в меньших объемах и ценилась выше. Вероятно, она предназначалась для двора и богатых купцов[430]. Сравнимое количество экспортной керамики из Китая обнаруживается археологами вдоль всех морских путей, пронизывающих Индийский океан (на Шри-Ланке, в Персидском заливе, в Красном море, на Африканском побережье), однако по мере удаления от Юго-Восточной Азии доля таких находок становится все меньше. Значительная часть продукции проходила через порты Шривиджаи или даже перевозилась на суматранских кораблях.

Благодаря развитию морской археологии в морях Юго-Восточной Азии в последние годы удалось обнаружить грузы, состоящие из сотен тысяч керамических изделий китайского происхождения, которые перевозились на больших кораблях, созданных в этом регионе или в портах Индийского океана. Китайские корабли не выходили в открытое море до воцарения династии Сун, и, как показывают результаты подводных археологических экспедиций, все они датируются периодом не раньше XIII в. По всей видимости, часть груза, поднятого на поверхность в Яванском море, перевозилась на судах, по крайней мере отчасти загруженных в Палембанге до своего отплытия по направлению к яванским портам[431].

Тем временем были открыты новые археологические памятники выше по течению рек Муси и Батангхари, которые свидетельствуют о сохранении речных коммуникаций, существовавших, как было установлено, еще на предыдущей стадии развития Шривиджаи. Они встречаются в большинстве речных бассейнов, преимущественно в месте слияния важных речных артерий. Их функция, несомненно, заключалась в контроле над внутренней торговлей Шривиджаи: золото и лесную продукцию перевозили вниз по течению, а затем грузили на суда, отправлявшиеся в заморские экспедиции; ремесленную продукцию (значительная часть которой поступала в этот период из Китая) и соль отправляли вверх по течению. Внушительные храмовые комплексы (в настоящее время по большей части восстановленные) строились в отдалении от крупных портовых городов: Палембанга и Джамби. По-видимому, правители второй Шривиджаи, подобно своим предшественникам, не удовлетворялись положением важного перевалочного пункта: они поставляли в торговые сети продукцию из внутренних районов Суматры и Малайского полуострова, а также совместно с яванскими портами контролировали торговлю пряностями и ценной древесиной из Восточной Индонезии.

В период наивысшего расцвета и в последующие века буддизм продолжал занимать господствующее положение в Шривиджае, как на Суматре, так и в периферийных областях. Суварнадвипа/Шривиджая пользовалась определенной известностью в буддийском мире. В VII–VIII вв. под покровительством местных государей в Палембанге, а затем в Джамби выросли известные центры изучения буддизма, которому вскоре суждено было завоевать всю Восточную Азию. Монахи из Индии и Китая встречались там, чтобы преподавать и изучать санскрит, а также переводить канонические тексты на китайский язык. Некоторые ключевые тексты были написаны местными учеными-монахами, такими как сын правителя Шривиджаи Дхармакирти, фигурирующий в тибетских источниках под именем Гуру Суварнадвипа. Его ученик Атиша Дипанкара, закончив учебу в Наланде, провел 12 лет подле суматранского учителя (1012–1024). После 20 лет обучения он перебрался в Тибет, где занялся переводами текстов своего наставника и сыграл ключевую роль в возрождении тибетского буддизма.

Несмотря на очевидное господство буддизма, правители Шривиджаи проводили политику открытости по отношению к другим религиям на протяжении всей истории этого государства. Там также практиковался брахманизм, о чем говорят статуи, найденные в разных местах (они составляют четверть находок такого типа на юго-востоке Суматры). Благодаря археологическим исследованиям и реставрационным проектам был открыт храмовый комплекс в Бумиаю (выше по течению от Палембанга, на берегу одного из притоков Муси), посвященный Шиве. Он был построен в IX в. и функционировал по меньшей мере до конца XI в. Вопрос о религиозной и этнической идентичностях, по-видимому, не имел особого значения для правителей Шривиджаи. Скорее всего, они пользовались ими в дипломатических целях для того, чтобы интегрировать своих купцов в торговые сети и могущественные космополитические сообщества портовых городов азиатских морей. Послы, отправлявшиеся ко двору правителей империи Сун, видимо, принадлежали к китайской диаспоре, поселившейся на Суматре. Некоторые из них были мусульманами. В XI в. правитель Шривиджаи воздвиг в Палембанге буддийский храм в честь китайского императора и восстановил даосское святилище в Гуандуне в 1079 г., которое затем поддерживалось в должном состоянии одним из его преемников, чтобы китайские купцы, курсирующие между Шривиджаей и Кантоном, могли помолиться там и испросить божественной защиты для своего плавания. Судя по всему, многие из них осели на Суматре, где образовалось космополитическое сообщество, характерное для всех портов на азиатских морских путях[432].

Последние века Шривиджаи

Экономическое процветание не могло не обращать на себя внимания могущественных индийских и китайских соседей. Дважды, в 1017 и 1025 гг., флотилии тамильского царства Чола, стремительно развивающегося государства имперского типа, нанесли удар по портовым городам в Малаккском проливе, находящемся под властью Шривиджаи: нападению подверглись Кедах и, возможно, Палембанг. Походы, которые, по всей видимости, больше походили на набеги, чем на завоевания, тем не менее привели к созданию сети индийских торговых представительств. Скорее всего, Чола играла важную роль в политике Шривиджаи на всем протяжении XI в. С другой стороны, Китай, воссоединенный под властью династии Сун, в XI–XII вв. направил свою экономическую мощь на коммерческую экспансию. Был создан первый торговый флот, после чего Китай начал принимать более активное участие в торговле в Южно-Китайском море и даже соперничать с Чола в Индийском океане[433].

Экономическое значение Шривиджаи было существенно ослаблено после ударов, нанесенных восточными и западными соседями, что с высокой долей вероятности привело к политическим изменениям. В последней четверти XI в. столица была перенесена из Палембанга в Джамби. Китайские авторы по-прежнему использовали название Саньфоци для описания третьего воплощения малайского государства. Видимо, новые правители, о которых почти ничего не известно, стремились подражать Шривиджае, чтобы укрепить свои связи с прежними торговыми партнерами. Они также отправляли посольства в Китай, что говорит о существовании заморской торговли, а следовательно, стабильной экономической деятельности на протяжении всего XII в. Храмы огромного буддийского комплекса Муара Джамби, расположенного ниже по течению от современного Джамби, в этот период были перестроены и расширены, что также свидетельствует о процветании государства. Нахождение в Муара Джамби великолепной статуи яванской работы, изображающей Праджняпарамиту, буддийское воплощение божественной мудрости, говорит о тесных политических и религиозных связях, поддерживаемых в XII в. с великими государствами Восточной Явы.

Тем не менее в начале XIII в. начинается ослабление великого государства. Из китайских источников мы узнаем, что правитель Шривиджаи был вынужден использовать боевой флот, чтобы вынудить проходящие суда заходить в его порты, что может говорить о снижении их привлекательности для купцов и развитии конкурирующих портов, в частности на полуострове Малакка. Город-государство Тамбралинга на Сиамском побережье (современный Накхонситхаммарат) стал настолько независимым, что дважды отправлял собственный флот в Бенгальский залив для захвата Шри-Ланки.

Как никогда раздробленные государства Юго-Восточной Азии вступили в долгий период сложных политических и экономических отношений с Индией, Шри-Ланкой и Китаем, в ходе которого баланс сил в регионе претерпел радикальные изменения. В XIII в., когда тайские царства установили свою власть на большей части полуострова, могущественные правители Восточной Явы воспользовались ослаблением Шривиджаи, чтобы закрепить свое политическое влияние на Суматре. В 1263 г. царь Сингасари Кертанегара отправил туда экспедицию. Большое количество надписей и статуй яванского происхождения, обнаруженных в различных местах в верхнем течении Батангхари, подтверждают наступление яванской культурной и политической гегемонии. Политический центр на этот раз переместился из Джамби в регион Минангкабау в верховьях Батангхари — там расцветало последнее буддийское царство на острове. Отступив от моря, государство разбогатело благодаря золотоносным жилам. От талассократии Шривиджаи осталось лишь название «Суварнадвипа» — «Золотой остров». Малайский правитель по имени Парамешвара тем временем покинул Палембанг, чтобы основать новый портовый город — Сингапур (возрожденный в 1819 г. во время британской оккупации). Однако вскоре он оставил и его, чтобы заложить чуть севернее поселение, в скором времени ставшее известным городом-государством Малакка, которое можно считать наследником суматранских государств. Доминирующее положение в портовых городах Суматры, полуострова Малакка, а вскоре и всего Индонезийского архипелага занял ислам. В XVI в., когда прибрежный султанат Демак одержал победу над тем, что осталось от империи Маджапахит, которая была последним крупным индианизированным государством в регионе, ислам возобладал на Восточной Яве.

Избранная библиография

BELLINA, Bérénice (éd.), Khao Sam Kaeo: An Early Port-City between the Indian Ocean and the South China Sea, Paris, École française d’Extrême-Orient, 2017.

BELLWOOD, Peter, et GLOVER, Ian C. (éd.), Southeast Asia: from Prehistory to History, Londres, Routledge-Curzon, 2004.

CASPARIS, Johannes G. de, India and Maritime South East Asia: A Lasting Relationship, Kuala Lumpur, University of Malaya, 1983.

CHARRAS, Muriel, «Feeding an Ancient Harbour-City: Sago and Rice in the Palembang Hinterland», Bulletin de l’École française d’Extrême-Orient, 102, 2016, pp. 97–124.

CŒDÈS, George, Les États hindouisés d’Indochine et d’Indonésie, Paris, de Boccard, 1964.

FLECKER, Michael, The Archaeological Excavation of the 10th Century Intan Shipwreck, Java Sea, Indonesia, Oxford, Archaeopress (British Archaeological Reports, International Series 1047), 2002.

—, «The Advent of Chinese Sea-Going Shipping: A Look at the Shipwreck Evidence», dans Zheng Peikai, Li Guo et Yin Chuiqi (éd.), Proceedings of the International Conference: Chinese Export Ceramics and Maritime Trade, 12th–15th Centuries, Hong Kong, Zhonghua shu ju, 2005, pp. 143–162.

GLOVER, Ian C., Early Trade between India and Southeast Asia: A Link in the Development of a World Trading System, Hull, University of Hull, Centre for Southeast Asian Studies, 1990.

GRIFFITHS, Arlo, «Inscriptions of Sumatra: Further Data on the Epigraphy of the Musi and Batang Hari Rivers Basins», Archipel, 81, 2011, pp. 139–175.

INDRADJAYA, Agustijanto, «The Pre-Srivijaya Period on the Eastern Coast of Sumatra: Preliminary Research at the Air Sugihan Site», dans Mai Lin Tjoa-Bonatz, Andreas Reinecke et Dominik Bonatz (éd.), Connecting Empires and States, Singapour, National University Press, 2012, pp. 32–42.

JACQ-HERGOUALC’H, Michel, The Malay Peninsula: Crossroads of the Maritime Silk Road (100 BC — 1300 AD), Leyde, Brill, 2002.

KOESTORO, Lucas P., MANGUIN, Pierre-Yves, et SOEROSO, «Kota Kapur (Bangka, Indonesia): A Pre-Sriwijayan Site Reascertained», dans Pierre-Yves Manguin (éd.), Southeast Asian Archaeology 1994, Hull, University of Hull, Centre of Southeast Asian Studies, vol. 2, 1998, pp. 61–81.

KRAHL, Regina et alii (éd.), Shipwrecked: Tang Treasures and Monsoon Winds, Washington, Singapour, Smithsonian Institution, National Heritage Board, 2010.

KULKE, Hermann, «„Kadatuan Srivijaya“ — Empire or Kraton of Srivijaya? A Reassessment of the Epigraphical Evidence», Bulletin de l’École française d’Extrême-Orient, 80 (1), 1993, pp. 159–180.

—, «The Naval Expeditions of the Cholas in the Context of Asian history», dans H. Kulke, K. Kesavapany et V. Sekhuja (éd.), Nagapattinam to Suvarnadwipa: Re ections on the Chola Naval Expeditions to Southeast Asia, Singapour, Institute of Southeast Asian Studies, 2009, pp. 1–19.

—, «The Concept of Cultural Convergence Revisited: Re ections on India’s Early In fuence in Southeast Asia», dans Upinder Singh et Parul Pandya Dhar (éd.), Asian Encounters: Exploring Connected Histories, New Delhi, Oxford University Press, 2014, pp. 1–19.

LIEBNER, Horst, The Siren of Cirebon: A Tenth-Century Trading Vessel Lost in the Java Sea, thèse de doctorat, The University of Leeds, 2014 (non publié).

MANGUIN, Pierre-Yves, «Palembang and Sriwijaya: An Early Malay Harbour — City Rediscovered», Journal of the Malayan Branch, Royal Asiatic Society, 66 (1), 1993, pp. 23–46.

—, «Southeast Asian Shipping in the Indian Ocean During the 1st Millennium AD», dans Himanshu Prabha Ray et Jean-François Salles (éd.), Tradition and Archaeology. Early Maritime Contacts in the Indian Ocean, Lyon, New Delhi, Maison de l’Orient méditerranéen, Manohar, 1996, pp. 181–198.

—, «Les cités-États de l’Asie du Sud-Est côtière: de l’ancienneté et de la permanence des formes urbaines», Bulletin de l’École française d’Extrême-Orient, 87 (1), 2000, pp. 151–182.

—, «De la „Grande Inde“ à l’Asie du Sud-Est: la contribution de l’archéologie», Comptes rendus des séances de l’Académie des inscriptions et belles-lettres, 144 (4), 2000, pp. 1485–1492.

—, «The Amorphous Nature of Coastal Polities in Insular Southeast Asia: Restricted Centres, Extended Peripheries», Moussons, 5, 2002, pp. 73–99.

—, «The Archaeology of the Early Maritime Polities of Southeast Asia», dans Peter Bellwood et Ian C. Glover (éd.), Southeast Asia: from Prehistory to History, London, Routledge-Curzon, 2004, pp. 282–313.

—, «Southeast Sumatra in Protohistoric and Srivijaya Times: Upstream-Downstream Relations and the Settlement of the Peneplain», dans Dominik Bonatz, John Miksic, J. David Neidel et alii (éd.), From Distant Tales: Archaeology and Ethnohistory in the Highlands of Sumatra, Cambridge, Cambridge Scholars Publishing, 2009, pp. 434–484.

—, «At the Origins of Sriwijaya: The Emergence of State and City in Southeast Sumatra», dans Karashima Noboru et Hirosue Masashi (éd.), State Formation and Social Integration in Pre-Modern South and Southeast Asia, Tokyo, Toyo Bunko, 2017, pp. 89–114.

SALMON, Claudine, «Srivijaya, la Chine et les marchands chinois (Xe—XIIe s.). Quelques ré exions sur la société de l’Empire sumatranais», Archipel, 63, 2002, pp. 57–78.

SRISUCHAT, Amara (éd.), Śrīvijaya in Suvaradvīpa, Bangkok, Department of Fine Arts, 2014.

TANSEN SEN, «Maritime Interactions Between China and India: Coastal India and the Ascendancy of Chinese Maritime Power in the Indian Ocean», Journal of Central Eurasian Studies, 2, 2011, pp. 41–82.

WADE, Geoff, «Early Muslim Expansion in Southeast Asia from 8th to 15th Centuries», dans David Morgan et Anthony Reid (éd.), New Cambridge History of Islam, vol. 3, The Eastern Islamic World 11th–18th Centuries, Cambridge, Cambridge University Press, 2010, pp. 366–408.

WOLTERS, Oliver W., Early Indonesian Commerce: A Study of the Origins of Sri Vijaya, Ithaca, Cornell University Press, 1967.

—, «Studying Srivijaya», Journal of the Malayan Branch, Royal Asiatic Society, 52 (2), 1979, pp. 1–32.

—, History, Culture, and Region in Southeast Asian Perspectives, Ithaca, Singapour, Cornell University, Institute of Southeast Asian Studies, 1999.

Информация об авторах

Вера Атанасова — автор диссертации о связях власти и искусства во Втором Болгарском царстве, магистр в области истории Средних веков Высшей нормальной школы в Лионе (2013), выпускница Школы Лувра (2016).

Пьер Бодуан — профессор истории Средних веков Университета Кан-Нормандия, сотрудник Центра Мишеля де Буара — CRAHAM (UMR 6273), почетный член IUF (Университетского института Франции), автор книг: «La Première Normandie (Xe—XIe siècles). Sur les frontières de la haute Normandie: identité et construction d’une principauté» (Caen, Presses universitaires de Caen, 2004) и «Le Monde franc et les Vikings, VIIIe—Xe siècle» (Paris, Albin Michel, 2009, эта книга в 2010 г. удостоена премии Тьера Французской академии) и многих других работ.

Симон Бержер — выпускник Высшей нормальной школы в Лионе, агреже в области истории, докторант Высшей школы социальных наук. Работает над диссертацией (под руководством Этьена де ла Весьера), посвященной военизированной политической и социальной организации средневековых кочевников Центральной Евразии на основе монгольского материала.

Паола Каланка — преподаватель Французского института Дальнего Востока. Многие годы занимается историей морского дела: военно-морская оборона, пиратство и контрабанда, влияние государственной морской политики на регионы и т. д. Кроме того, интересуется историей приграничных зон и навигации. В данный момент курирует международный проект «Знание о мореплавании в китайских морях» (ANR/MOST).

Кармен Бернан — заслуженный профессор нескольких университетов. Посвятила свою преподавательско-исследовательскую карьеру изучению автохтонных обществ Америк и метисации в антропологической перспективе на основе материала, полученного в ходе полевых исследований в Перу в 1960-е гг., а также в Аргентине и в Эквадоре в 1972–1987 гг. Будучи ученицей Клода Леви-Стросса, изучала исторические контексты и их влияние на автохтонные общества на базе испанских, римских и латиноамериканских архивов. Автор 23 книг и многочисленных статей; недавно опубликовала работу «La Montagne et son cœur. Itinéraires historiques et symboliques des peuples originels des Amériques (Paris, Fayard, 2019)». Среди остальных ее исследований в связи с публикуемой статьей можно отметить: «Un Inca platonicien. Garcilaso de la Vega, 1539–1616» (Paris, Fayard, 2006); «Quetzalcoatl, le serpent à plumes» (Paris, Larousse 2010); «Les Incas, peuple du Soleil» (Paris, Découvertes Gallimard, 1988). Совместно с Сержем Грузински «Histoire du Nouveau Monde, t. 1» (Paris, Fayard, 1991).

Майте Биллоре — преподаватель истории Средних веков Университета Лиона и сотрудник CIHAM (UMR 5648). Ее работы посвящены англо-нормандскому миру (XII–XIV), в особенности отношениям правителей и аристократии (De gré ou de force. L’aristocratie normande et ses ducs, 1150–1259, Rennes, Presses universitaires de Rennes, 2014), различным формам протеста против власти и расправам с политическими противниками.

Лоик Казо — профессор истории Средних веков в подготовительных классах Национальной школы хартий (Страсбург). Доктор исторических наук, специализирующийся в области истории Средних веков в Университете Париж I Пантеон-Сорбонна, агреже в области истории и лиценциат по японскому языку в Национальном институте восточных языков и цивилизаций. Занимается историей власти, армии и правосудия в позднем Средневековье на основе французского материала. Также он занимался компаративной историей военных конфликтов в Европе и средневековой Японии.

Бернар Думерк — профессор истории Средних веков в Университете Тулузы им. Жана Жореса. Его работы посвящены влиянию Венеции в Средиземноморье в позднее Средневековье. Опубликовал множество работ по теме публикуемой статьи, в том числе «Venise et son empire en Méditerranée, IXe—XVe siècle» (Paris, Ellipses, 2012) и вместе с рядом других специалистов «Les Mondes méditerranéens au Moyen Âge, VIIe—XVIe siècle» (Paris, Armand Colin, 2018).

Николя Дрокур — агреже в области истории, доктор исторических наук в Университете Тулуза-ле-Мирай, преподаватель истории Средних веков в Университете Нанта и сотрудник лаборатории CRHIA. Его работы преимущественно посвящены истории дипломатии средневизантийского периода (VII–XII). Среди прочего является автором «Diplomatie sur le Bosphore. Les ambassadeurs étrangers dans l’Empire byzantin des années 640 à 1204» (2 vol., Louvain, Peeters, 2015). Редактор и соредактор многих сборников; автор около 40 статей по этой теме.

Андрей Файгель — профессор Крагуевацкого университета и ассоциированный исследователь лаборатории CRISES в Университете Монпелье 3, в котором защитил докторскую диссертацию по теме «Phraséologie et idéologie comparées dans l’art de l’épopée: Homère, chansons de geste, gouslé».

Сильвен Гугенхейм — агреже в области истории, профессор истории Средних веков в Высшей нормальной школе в Лионе. Специалист по истории германских миров; автор книги «Frédéric II, un empereur de légendes» (Paris, Perrin, 2015), а также ряда работ о тевтонских рыцарях («Tannenberg», Paris, Tallandier, 2012) и культурных связях византийского мира со средневековой Европой («La Gloire des Grecs», Paris, Cerf, 2017).

Мари-Селин Исайя — выпускница Высшей нормальной школы (Париж-Ульм), агреже в области истории, преподаватель Университета Лион-3 им. Жана Мулена, руководитель исследований и сотрудник CIHAM (UMR 5648). Ее работы посвящены раннему Средневековью и, в частности, интеллектуальной истории.

Пьер-Ив Манген — заслуженный руководитель исследований во Французском институте Дальнего Востока. Его работы посвящены истории и археологии прибережных государств, торговых связей и судоходства в Юго-Восточной Азии. Руководил археологическими экспедициями в Индонезии и Вьетнаме, а также опубликовал ряд работ по морской истории и археологии Юго-Восточной Азии, Индийского океана и Южно-Китайского моря.

Жак Павио — профессор истории Средних веков в Университете Париж-Эст Кретей. Ведет курсы, посвященные истории Востока и Запада, а также отношениям между ними. Занимается исследованиями Крестовых походов, западной экспансии и аристократии того периода. Автор статьи «Le rêve inachevé des empires arabes, VIIe—XVe siècle» в сборнике «La Fin des Empires» (dir. Patrice Gueniffey et Thierry Lentz, Paris, Perrin-Le Figaro Histoire, 2016) и соорганизатор конференций «Sociétés multiconfessionnelles à travers l’histoire du Proche-Orient» (Byblos, 2016), «Patrimoine partagé et patrimoine identitaire» (Byblos-Beyrouth, 2017), «Une „noblesse de frontière“ en péninsule Ibérique, XIVe—XVe siècles» (Créteil, 2017). Недавно онопубликовал книгу «Le Rouleau d’Arenberg. Une histoire généalogique de la première croisade et des États latins d’Orient» (Enghien-Paris, Fondation d’Arenberg, 2016).

Флоранс Сансони — агреже в области истории, доктор исторических наук (Средневековая история), преподаватель Парижского католического института. Специалист по латинскому присутствию на Востоке, в частности в Морейском княжестве, а также по взаимодействиям между франкским и византийским мирами.

Мари-Терез Урвуа — заслуженный профессор нескольких университетов, преподаватель истории Средних веков, арабской философии, исламоведения и классического арабского языка в Университете Бордо-Монтень. Последние работы: «Islamologie et monde islamique» (Paris, Cerf, 2016) и «Enquête sur le miracle coranique» (совместно с Домиником Урвуа, Paris, Cerf, 2018).

Примечания

1

Albert Camus, La Chute, Paris, Gallimard, 1956; rééd., coll. «Folio», 2014, p. 133. Камю А. Избранное / Пер. Н. Немчиновой. — М.: Радуга, 1988. С. 277–334.

2

Mme de Rémusat, Mémoires, t. I, Paris, Calmann-Lévy, 1880, pp. 391–392.

3

Разделение на «древность» или «Античность», «среднее время» или «Средневековье» и «Новое время» впервые встречается во французском трактате «Спор оружейных герольдов Англии и Франции» (1453–1461).

4

Историки спорят о границах этого хронологического отрезка, что может отражаться на интерпретациях некоторых феноменов, однако не ставит под сомнение убедительность принятого деления.

5

Hervé Inglebert, Le Monde. L’Histoire, Paris, PUF, 2014, p. 1126. О «мировых хрониках», см. pp. 1181–1189.

6

Ibid., p. 61: «Проблема глобальной периодизации не решена. Системы периодизации, как правило, представляют собой автопериодизацию, завязанную на ту или иную культуру. Их можно применять по отношению к другим народам как систему точек отсчета, но не как адекватную хронологию».

7

Jane Burbank et Frederick Cooper (Empires. De la Chine ancienne à nos jours, Paris, Payot, 2011). Авторы предприняли подобную попытку, однако они не ставили вопрос о периодизации мировой истории и не подвергали сомнению традиционную четырехчастную периодизацию, которая грешит евроцентризмом.

8

Keith Windshuttle, The Killing of History. How Literay Critics and Social Theorists Are Murdering our Past, Paddington (Australia), Macleay Press, 1996.

9

Gabriel Martinez-Gros, Brève histoire des empires. Comment ils surgissent, comment ils s’effondrent, Paris, Seuil, 2014. Привлекательная схема Ибн Халдуна, которой пользуется Мартинес-Гро, слишком бинарна. Она не применима к Европе, Византии, Японии и степным империям, что становится ясно из статьи С. Бержера о монгольской империи.

10

Edward Luttwak, La Grande Stratégie de l’Empire byzantin, Paris, Odile Jacob, 2010.

11

J. Burbank et F. Cooper, Empires, op. cit. Политика различий не исключала иерархии: народы не были равны в рамках одной империи. Аббасидский мир навязал христианам и евреям статус зимми, который защищал их, но в то же время ущемлял в правах; в Каролингской империи франки находились на вершине общества; подобным же образом сицилийские нормандцы вытеснили итальянское, греческое и арабское население.

12

Выражение «неслышная сила» (pouvoir feutré) было придумано геополитиком Жераром Шалияном; оно прекрасно заменяет американский термин soft power («мягкая сила») и имеет более широкие оттенки смысла.

13

Alain Ducellier, «Les fantômes des empires. La longue durée politique dans les Balkans», Le Débat, no. 107, novembre-décembre 1999, pp. 69–96.

14

Мы сожалеем, что не смогли заручиться помощью редких франкоязычных специалистов по ряду империй, плохо известных или даже вовсе не известных широкой общественности. В сборнике не представлена Африка к югу от Сахары, в то время как империи на этом континенте могли бы создать почву для множества сравнений (ср.: Michael Gomez, African Dominion. A New History of Empire in Early and Medieval West Africa, Princeton, Princeton University Press, 2018). Хазарская и Кхмерская империи также не упомянуты в настоящем издании.

15

Fichtenau von H. Das karolingische Imperium. Soziale und geistige Problematik eines Grossreiches. Zurich, 1949. 336 s.

16

Mabillon J. Vetera analecta, nova editio cum itinere Germanico. Paris, 1723, pp. 413–414.

17

Florus Lugdunensis. Carmina // MGH. Poetae Aevi Carolini. Bd. 2, Hannover, 1884, pp. 560–561.

18

Halphen L. Charlemagne et l’Empire carolingien, Paris, 1947. 532 p.

19

Jong de M. The Empire that was Always Decaying: The Carolingians (800–888) // Empires. Elements of Cohesion and Signs of Decay. Vienne, 2015, pp. 6–25.

20

Саймон МакЛин проблематизировал историографию этого вопроса в работе: MacLean S. Kingship and Politics in the Late Ninth Century. Charles the Fat and the End of the Carolingian Empire. Cambridge, 2003, pp. 1–22. О болезни и одержимости Карла см. также: MacLean S. Ritual, Misunderstanding and the Contest for Meaning. Representations of the Disrupted Royal Assembly at Frankfurt (873) // Representations of Power in Medieval Germany, 800–1500. Turnhout, 2006, pp. 97–118.

21

Martinez-Gros G. Brève histoire des empires. Comment ils surgissent, comment ils s’effondrent. Paris, 2014, p. 23.

22

Reuter T. Plunder and tribute in the Carolingian Empire // Transactions of the Royal Historical Society. Vol. 35. 1985, pp. 75–94.

23

Élisabeth Magnou-Nortier, Aux origines de la scalité moderne. Le système scal et sa gestion dans le royaume des Francs à l’épreuve des sources, Ve—XIe s., Genève, Droz, 2012. Некоторые переводы в этой публикации вызывают вопросы.

24

Francesco Borri, «„Neighbors and Relatives“. The Plea of Rižana as a Source for Northern Adriatic Elites», Mediterranean Studies, 17, 2008, pp. 1–26.

25

Marie-Céline Isaïa, Histoire des Carolingiens (VIIIe—Xe siècle), Paris, Seuil, coll. «Points Histoire», 2014, pp. 194–196. Иную интерпретацию см. в: Jean Durliat, Les Finances publiques de Dioclétien aux Carolingiens, 284–889, Sigmaringen, Thorbecke, 1990 (Beihefte der Francia, 21), p. 327. Для Дюрлиа «мужчина» («homme») обозначает «императорского вассала» и «свободного человека», не занятого иными делами по поручению своего сеньора, так как манс был базовой фискальной единицей, а не наделом, который мог полностью удовлетворить потребности той или иной семьи.

26

Пересмотр историографии нормандского завоевания см.: Pierre Bauduin, Le Monde franc et les Vikings, VIIIe—Xe siècle, Paris, Albin Michel, 2009. А также работу того же автора: «Chefs normands et élites franques, fin IXe — début Xe siècle», dans Pierre Bauduin (dir.), Les Fondations scandinaves en Occident et les débuts du duché de Normandie, Caen, Publications du CRAHM, 2005, pp. 181–194.

27

Darryl Campbell, «The Capitulare de Villis, the Brevium exempla and the Carolingian Court at Aachen», Early Medieval Europe, 18–3, 2010, pp. 243–264.

28

Michel Sot, «Le palais d’Aix, lieu de pouvoir et de culture», dans Wojciech Fałkowski et Yves Sassier (éd.), Le Monde carolingien, Turnhout, Brepols, 2010, pp. 243–261.

29

Nelson J., «Why are there so Many Different Accounts of Charlemagne’s Imperial Coronation?» // Ead. Courts, Elites and Gendered Power in the Early Middle Ages: Charlemagne and Others. Aldershot, 2007.

30

Alcuin, Epist. 202, éd. Ernst Dümmler, MGH, Epp., IV: Epist. Karolini aevi, 2, Berlin, 1895, pp. 335–336. Письмо написано во второй половине 800 г. Здесь и далее переводы сделаны с французского языка, если не указано иное. — Прим. пер.

31

О сближении терминов «Римская империя» и «Христианская империя» см.: Laury Sarti, «Frankish Romanness and Charlemagne’s Empire», Speculum, 91–4, 2016, pp. 1040–1058.

32

Das Constitutum Constantini, éd. Horst Fuhrmann, MGH, Fontes iuris, 10, Hanovre, Hahn, 1968, pp. 55–98, p. 95.

33

«Лжеисидоровы (или Псевдоисидоровы) декреталии» — сборник церковных документов (декреты и послания пап, постановления соборов и др.), главным образом подложных, появившийся в середине IX в. в Каролингской империи для обоснования теократических притязаний римских пап. Его составитель скрылся под псевдонимом Исидор Меркатор. В теологической литературе составление сборника приписывалось епископу Исидору Севильскому (VI–VII вв.). Документы, вошедшие в «Лжеисидоровы декреталии», утверждали верховную власть папы во Вселенской церкви и его независимость от светской власти, проводили идею «непогрешимости» папы (БСЭ. — М.: Советская энциклопедия, 1969–1978). — Прим. ред.

34

Jérôme de Bethléem, Chronicon, éd. Rudolf Helm, Berlin, Akademie-Verlag, 1956, p. 234.

35

Élipand, Epistola ad Albinum, éd. Ernst Dümmler citée, p. 303; sur l’utilisation de Constantin, Rutger Kramer, «Adopt, Adapt and Improve: Dealing with the Adoptianist Controversy at the Court of Charlemagne», dans Rob Meens, Dorine van Espelo, Bram van den Hoven van Genderen, Janneke Raaijmakers, Irene van Renswoude, Carine van Rhijn (éd.), Religious Franks. Religion and Power in the Frankish Kingdoms. Studies in Honour of Mayke de Jong, Manchester, Manchester University Press, 2016, pp. 32–50. Об историческом контексте см.: Florence Close, Uniformiser la foi pour unifier l’Empire. Contribution à l’histoire de la pensée politico-théologique de Charlemagne, Bruxelles, Académie royale de Belgique, 2011.

36

Rufin d’Aquilée, traduction de l’Histoire ecclésiastique d’Eusèbe de Césarée, X, 4, 1, éd. Theodor Mommsen, Berlin, 1903–1908, p. 863.

37

Liber pontificalis, éd. Theodor Mommsen, Hanovre, Hahn, 1898, p. 47.

38

Mayke de Jong, The Penitential State, Cambridge, Cambridge University Press, 2009, puis Graeme Ward, «Lessons in leadership: Constantine and Theodosius in Frechulf of Lisieux’s Histories», в сборнике: Clemens Gantner, Rosamond McKitterick, Sven Meeder (éd.), The Resources of the Past in Early Medieval Europe, Cambridge, Cambridge University Press, 2015, pp. 68–83.

39

Bède le Vénérable, Liber de ratione temporum, cap. 66, éd. Charles W. Jones, Turnhout, Brepols, 1977, p. 526.

40

Rosamond McKitterick «Political ideology in carolingian historiography», в сборнике: Yitzhak Hen et Matthew Innes (dir.), The Uses of the Past in the Early Middle Ages, Cambridge, Cambridge University Press, 2000, pp. 162–173.

41

Helmut Reimitz, History, Frankish Identity and the Framing of Western Ethnicity, 550–850, Cambridge, Cambridge University Press, 2015.

42

Henry Mayr-Harting, «Charlemagne, the Saxons, and the Imperial Coronation of 800», The English Historical Review, vol. 111, no. 444, 1996, pp. 1113–1133.

43

Roger Collins, «Charlemagne’s Imperial Coronation and the Annals of Lorsch», в сборнике: Joanna Story (dir.), Charlemagne. Empire and Society, Manchester / New York, Manchester University Press, 2005, pp. 52–69.

44

Rosamond McKitterick, Charlemagne. The Formation of a European Identity, Cambridge, Cambridge University Press, 2008.

45

Eginhard, Vie de Charlemagne, trad. Michel Sot, Paris, Les Belles Lettres, 2014, pp. 69–71. Русский перевод: Эйнхард. Жизнь Карла Великого / Вступительная статья, перевод, примечания, указатели М. С. Петровой. — М.: Институт философии, теологии и истории Св. Фомы, 2005. 304 с.

46

«Нам показалось правильным… что Лотарь, коронованный нами… императорским венцом, станет нашим соправителем и наследником империи…», Louis le Pieux, Ordinatio imperii (817), p. 271.

47

Walter Pohl, «Creating Cultural Resources for Carolingian Rule: Historians of the Christian Empire», dans C. Gantner, R. McKitterick, S. Meeder (éd.), The Resources of the Past in Early Medieval Europe, op. cit., pp. 15–33.

48

Отчет Георгия Остийского, издано в переписке Алкуина, см.: Ernst Dümmler, MGH, Epp. IV: Epist. Karolini aevi, 2, Berlin, 1895, no. 3, p. 20.

49

По свидетельству Алкуина, см.: éd. Ernst Dümmler citée, no. 101, p. 147.

50

Codex carolinus, éd. Wilhelm Gundlach, MGH, Epist. III: Epistolae Merowingici et Karolini aevi, 1, Hanovre, Hahn, 1892, pp. 476–657. En dernier lieu, Dorine van Espelo, «A Testimony of Carolingian Rule? The Codex epistolaris carolinus, its Historical Context and the Meaning of imperium», Early Medieval Europe, 21–3, 2013, pp. 254–282.

51

Codex carolinus, lettre no. 10, pp. 501–502, rédigée sous le ponti cat d’Étienne II (756), traduction et commentaire de François Bougard, «La prosopopée au service de la politique ponti cale», Revue d’Histoire de l’Église de France, t. 98, no. 241, 2012, pp. 249–284.

52

Brève synthèse géopolitique dans Marie-Céline Isaïa, «Charlemagne, l’empire et le monde (800)», dans Patrick Boucheron (dir.), Histoire mondiale de la France, Paris, Seuil, 2017, pp. 96–99.

53

Восклицание: «Это восхитительно!» или «Живут же люди!» (Французско-русский универсальный словарь). — Прим. ред.

54

Название «Византийская» Восточная Римская империя получила в трудах западноевропейских историков уже после своего падения, оно происходит от первоначального названия Константинополя — Визáнтий (греч.: Βυζάντιον, лат.: Byzantium). — Прим. ред.

55

Delouis O. Byzance sur la scène littéraire française (1870–1920) // Byzance en Europe / Marie-France Auzépy (dir.), Saint-Denis, 2003, p. 120.

56

Dagron G. Idées byzantines. Paris, 2012, p. 391.

57

См. анализ социальных, экономических и др. аспектов: Kaplan M. Pourquoi Byzance? Un empire de onze siècles. Paris, 2016. 496 p. На русском см. другую общую работу того же автора: Каплан М. Византия. — М.: Вече, 2011. 416 с.

58

«Empire byzantin» // Désencyclopédie (пародийная «Википедия»). Режим доступа: http://desencyclopedie.wikia.com/wiki/Empire_byzantin (дата обращения: 17/12/2018). В настоящее время сайт недоступен (03/02/2020).

59

Kaplan M. Op. cit., p. 134.

60

Ibid., pp. 230–231. См. здесь ссылки на различные работы и издания по теме.

61

Реальная политика (нем. Realpolitik) — вид политического курса, при котором идеологические, моральные и правовые соображения отступают на второй план перед практическими задачами: выиграть выборы, удержать власть, добиться превосходства во внешней политике. — Прим. ред.

62

Raul Estangüi Gómez, Byzance face aux Ottomans. Exercice du pouvoir et contrôle du territoire sous les derniers Paléologues (milieu XIVe — milieu XVe siècle), Paris, Publications de la Sorbonne, 2014.

63

Ibid., pp. 108 и далее, а также выводы, p. 534.

64

Выражение одобрения возгласами. — Прим. пер.

65

Traité des offices, cité par Cécile Morrisson et Angeliki Laiou (dir.), Le Monde byzantin, t. 3: L’Empire grec et ses voisins, XIIIe—XVe siècle, Paris, PUF, 2011, p. 145. Этот текст, описывающий придворный церемониал, получил небывалое распространение в европейских библиотеках позднего Средневековья и Нового времени. Так, например, мы находим его среди книг королей Франции и Испании. Об этом см.: Marie-France Auzépy, «La fascination de l’Empire», dans M.-F. Auzépy (dir.), Byzance en Europe, op. cit., p. 12.

66

Gilbert Dagron, Empereur et prêtre. Recherches sur le «césaropapisme» byzantin, Paris, Gallimard, 1996. (Дагрон Ж. Император и священник. Этюд о византийском «цезарепапизме». — СПб.: Филологический факультет СПбГУ, Нестор-История, 2010. 480 с.)

67

Élisabeth Malamut, Alexis Ier Comnène, Paris, Ellipses, 2007.

68

Jean-Claude Cheynet, Pouvoir et contestation à Byzance, 963–1210, Paris, Publications de la Sorbonne, 1990.

69

G. Dagron, Empereur et prêtre. Recherches sur le «césaropapisme» byzantin, op. cit., p. 34. (Дагрон Ж. Император и священник. Этюд о византийском «цезарепапизме». — СПб.: Филологический факультет СПбГУ, Нестор-История, 2010. С. 27.)

70

Hélène Ahrweiler, Byzance et la mer. La marine de guerre, la politique et les institutions maritimes de Byzance aux VIIe—XVe siècles, Paris, PUF, 1966.

71

Nicolas Drocourt, Diplomatie sur le Bosphore. Les ambassadeurs étrangers dans l’Empire byzantin des années 640 à 1204, Louvain, Peeters, 2015, pp. 532 et suivantes.

72

C. Morrisson et A. Laiou (dir.), Le Monde byzantin, t. 3: L’Empire grec et ses voisins, XIIIe—XVe siècle, op. cit., pp. 56–58 et 176–179 pour la diplomatie des derniers temps.

73

G. Dagron, Empereur et prêtre. Recherches sur le «césaropapisme» byzantin, op. cit., pp. 281–284.

74

G. Dagron, Idées byzantines, op. cit., pp. 390, 397–400.

75

Comme le démontrent les pages lumineuses, quoique difficiles, de G. Dagron, Idées byzantines, op. cit., pp. 392–395 et 405–414.

76

Sylvain Gouguenheim, La Gloire des Grecs. Sur certains apports culturels de Byzance à l’Europe romane (Xe — début du XIIIe siècle), Paris, Cerf, 2017.

77

Olivier Delouis, Anne Couderc et Petre Gouran (éd.), Héritages de Byzance en Europe du Sud-Est aux époques modernes et contemporaines, Athènes, École française d’Athènes, 2013.

78

Gilbert Dagron, «Oublier Byzance. Éclipses et retours de Byzance dans la conscience européenne», dans Praktika tès Akademias Athènôn, 82, 2007, p. 158.

79

Alain Ducellier, Chrétiens d’Orient et Islam au Moyen Âge (VIIe—XVe siècle), Paris, Armand Colin, 1996.

80

Alain Ducellier, «Le fantôme des empires. La longue durée politique dans les Balkans», Le Débat, 107, 1999, p. 89.

81

Цит. по: Шекспир В. Король Ричард Второй. Драматическая хроника в пяти действиях / Пер. Д. Михаловского // Полн. собр. соч. В. Шекспира в переводе русских писателей: в 3 т. / Под ред. Д. Михаловского. — СПб.: Изд. Н. В. Гербель, 1899. Т. 2. С. 109.

82

Ibn al-Muqaffa, mort vers 140/757, «conseilleur» du calife, éd. et trad. Charles Pellat, Paris, Maisonneuve et Larose, 1976.

83

Махди, или имам аль-Махди, — в исламе последний из потомков пророка Мухаммеда, который явится в мир перед Судным днем. — Прим. ред.

84

На русский язык переведены другие книги этого автора: Кеннеди Х. Великие арабские завоевания. — М.: АСТ, 2010 (2007, The Great Arab Conquests. How the Spread of Islam Changed the World We Live In. London, Weidenfeld and Nicolson); Кеннеди Х. Двор халифов. — М.: АСТ, 2007 (2004, The Court of the Caliphs. London, Weidenfeld and Nicolson). — Прим. пер.

85

На русский язык переведены следующие книги этих авторов: Сурдель Д. Ислам. — М.: АСТ, 2004 (L'Islam (1949), PUF, Que sais-je? no. 355, 2002, 21a ed. aggiornata); Сурдель Д., Сурдель Ж. Цивилизация классического ислама. — Екатеринбург: У-Фактория, 2006 (La civilisation de l’islam classique, Arthaud «Les Grandes Civilisations», I ediz. 1968, con Janine Sourdel). — Прим. пер.

86

Также можно перевести как «Повелитель бескрайнего» в смысле бескрайнего как море. — Прим. пер.

87

В русской традиции Монгольское государство также называют «империей», однако Чингисхана почти никогда не именуют «императором», его политику — «имперской» и т. д. Я сознательно пренебрегаю этой традицией, чтобы соблюсти акценты, сделанные автором статьи в соответствии с замыслом этого сборника. — Прим. пер.

88

Об этих и других империях см.: Peter B. Golden, An Introduction to the History of the Turkic Peoples, Wiesbaden, Otto Harrassowitz, 1992, pp. 57–188.

89

Peter Jackson, The Mongols and the Islamic World, New Haven et Londres, Yale Universiry Press, 2017, p. 81.

90

David Sneath, The Headless State, New York, Columbia University Press, 2007, pp. 159–163, 185–204.

91

Christopher P. Atwood, «The Administrative Origins of Mongolia’s „Tribal“ Vocabulary», Eurasia: Statum et Legem, I, no. 4, 2015, pp. 10–28.

92

Histoire secrète, § 139; trad. Igor de Rachewiltz, The Secret History of the Mongols: A Mongolian Epic Chronicle of the Thirteenth Century, 3 vol., Leyde, Brill, 2006–2013, vol. I, p. 61, modifiée. На русский язык «Сокровенное сказание» переводилось несколько раз, однако русские варианты очень далеки от тех отрывков, что использует автор, поэтому я вынужден переводить необходимые места с французского языка, которые, в свою очередь, были переведены с английского. Русский перевод см.: Сокровенное сказание. Монгольская хроника 1240 г. под названием Mongrol-un Niruca tobciyan. Юань Чао Би Ши. Монгольский обыденный изборник / Пер. С. А. Козина. — М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1941; или: Старинное монгольское сказание о Чингисхане / Пер. П. И. Кафарова // Труды членов российской духовной миссии в Пекине. Т. 4. 1866. С. 70. — Прим. пер.

93

Jean-Paul Roux, La Religion des Turcs et des Mongols, Paris, Payot, 1984, pp. 110–121.

94

Автор называет его «Синим Волком». — Прим. пер.

95

Histoire secrète, § 1–21, The Secret History of the Mongols, op. cit., vol. I, pp. 1–5.

96

J.-P. Roux, La Religion des Turcs et des Mongols, op. cit., pp. 188–195.

97

Grigor Aknerci, «History of the Nation of the Archers (The Mongols), by Grigor of Akanc», trad. R. P. Blake et R. N. Frye, Harvard Journal of Asiatic Studies, XII, no. 3–4, 1949, p. 301. Сочинение Григора Акнерци переведено на русский язык, однако также довольно далеко отстоит от перевода, которым пользуется автор статьи. Я даю модифицированную относительно французского перевода версию на основе перевода К. П. Патканова, см.: История монголов инока Магакии, XIII века / Пер. К. П. Патканова. — СПб.: Тип. Имп. Акад. наук, 1871. С. 12. — Прим. пер.

98

J.-P. Roux, La Religion des Turcs et des Mongols, op. cit., pp. 116–117; P. B. Golden, An Introduction to the History of the Turkic Peoples, op. cit., pp. 146–147, 165.

99

Fadl Allāh Rashīd ad-Dīn, Jāmi‘at-tavārīkh; trad. W. M. Thackston, Classical Writings of the Medieval Islamic World. Persian Histories of the Mongol Dynasties, vol. III: Rashiduddin Fazlullah, Londres, I. B. Tauris, 2012, p. 222, modifiée. В русском переводе это место передано иначе: Рашид ад-Дин. Сборник летописей / Пер. Л. А. Хетагурова. Т. 2. — М.; Л.: АН СССР, 1952. С. 20.

100

Histoire secrète, § 275, The Secret History of the Mongols, op. cit., vol. I, p. 206.

101

Thomas T. Allsen, «Spiritual Geography and Political Legitimacy in the Eastern Steppes», dans H. J. Claessen et J. G. Oosten (dir.), Ideology and the Formation of Early States, Leyde, Brill, 1996, p. 117.

102

Цит. по: Peter Jackson, The Mongols and the West, 1221–1410, Harlow, Londres, New York, Pearson Longman, 2005, p. 60.

103

Rashīd ad-Dīn, Jāmi‘at-tavārīkh, dans Classical Writings of the Medieval Islamic World. Persian Histories of the Mongol Dynasties, vol. III, op. cit., p. 63. Перевод цит. по: Рашид ад-Дин. Сборник летописей / Пер. Л. А. Хетагурова. Т. 1. Кн. 1. — М.; Л.: АН СССР, 1952. С. 168.

104

‘Alā ad-Dīn ‘A tā Malik Juvaynī, Tārīkh-i jahāngushā; trad. J. A. Boyle, History of the World Conqueror, 2 vol., Cambridge (Mass.), Harvard University Press, 1958, vol. I, p. 145. Перевод цит. по: Джувейни А. Чингисхан. История завоевателя мира / Пер. Е. Е. Харитоновой. — М.: Магистр-Пресс, 2004. С. 98.

105

Alā ad-Dīn ‘A tā Malik Juvaynī, Tārīkh-i jahāngushā; trad. J. A. Boyle, History of the World Conqueror, 2 vol., Cambridge (Mass.), Harvard University Press, 1958, vol. I, p. 145. Перевод цит. по: Джувейни А. Чингисхан. История завоевателя мира / Пер. Е. Е. Харитоновой. — М.: Магистр-Пресс, 2004. С. 37.

106

Guillaume de Rubrouck, Itinerarium; trad. C.-C. et R. Kappler, Voyage dans l’empire Mongol, Paris, Imprimerie nationale, 1993, p. 114. (Рубрук Г. Путешествия в восточные страны / Пер. А. И. Малеина. — М.: Мысль, 1997. С. 115.)

107

T. T. Allsen, «Spiritual Geography and Political Legitimacy in the Eastern Steppes», art. cité, pp. 121–131.

108

Juvaynī, Tārīkh-i jahāngushā, dans History of the World Conqueror, op. cit., vol. I, pp. 100–123. Перевод цит. по: Джувейни А. Чингисхан. История завоевателя мира / Пер. Е. Е. Харитоновой. — М.: Магистр-Пресс, 2004. С. 80–81. P. Jackson, The Mongols and the Islamic World, op. cit., pp. 84–89.

109

Christopher P. Atwood, Encyclopedia of Mongolia and the Mongol Empire, New York, Facts on File, 2004, p. 139.

110

G. Aknerci, «History of the Nation of the Archers (The Mongols), by Grigor of Akanc», art. cité, p. 325; Song Lian, Yuanshi, Pékin, Zhonghua shuju, 1976, vol. VIII, p. 2508.

111

Juvaynī, Tārīkh-i jahāngushā, dans History of the World Conqueror, op. cit., vol. I, p. 30. Перевод цит. по: Джувейни А. Чингисхан. История завоевателя мира / Пер. Е. Е. Харитоновой. — М.: Магистр-Пресс, 2004. С. 23–240.

112

Song Lian, Yuanshi, op. cit., vol. VIII, p. 2508.

113

G. de Rubrouck, Itinerarium; Voyage dans l’Empire mongol, op. cit., p. 79. Перевод цит. по: Рубрук Г. Путешествия в восточные страны / Пер. А. И. Малеина. — М.: Мысль, 1997. С. 92.

114

Thomas T. Allsen, Mongol Imperialism. The Policies of the Grand Qan Möngke in China, Russia, and the Islamic Lands, 1251–1259, Berkeley, Los Angeles, University of California Press, 1987, pp. 190–194.

115

Histoire secrète, § 202, The Secret History of the Mongols, op. cit., vol. I, pp. 133–134.

116

P. B. Golden, An Introduction to the History of the Turkic Peoples, op. cit., p. 65.

117

Histoire secrète, § 221, The Secret History of the Mongols, op. cit., vol. I, p. 151.

118

Rashīd ad-Dīn, Jāmi’ at-tavārīkh, dans Classical Writings of the Medieval Islamic World. Persian Histories of the Mongol Dynasties, vol. III, op. cit., p. 30. (Рашид ад-Дин. Сборник летописей / Пер. Л. А. Хетагурова. Т. 1. Кн. 1. — М.; Л.: АН СССР. 1952. С. 100.)

119

«Хорчины». Порой переводятся как «оруженосцы» или «стрелки». — Прим. пер.

120

T. T. Allsen, Mongol Imperialism, op. cit., pp. 99–100; C. P. Atwood, Encyclopedia of Mongolia and the Mongol Empire, op. cit., p. 297.

121

Histoire secrète, § 192, 229, The Secret History of the Mongols, op. cit., vol. I, pp. 114, 157–158; Song Lian, Yuanshi, op. cit., vol. VIII, pp. 2524–2525.

122

Juvaynī, Tārīkh-i jahāngushā, dans History of the World Conqueror, op. cit., vol. I, pp. 41–42. Перевод цит. по: Джувейни А. Чингисхан. История завоевателя мира / Пер. Е. Е. Харитоновой. — М.: Магистр-Пресс, 2004. С. 30–31.

123

Rashīd ad-Dīn, Jāmi’ at-tavārīkh, dans Classical Writings of the Medieval Islamic World. Persian Histories of the Mongol Dynasties, vol. III, op. cit., pp. 207–214.

124

Juvaynī, Tārīkh-i jahāngushā, dans History of the World Conqueror, op. cit., vol. I, p. 42. Перевод цит. по: Джувейни А. Указ. соч. С. 31.

125

C. P. Atwood, Encyclopedia of Mongolia and the Mongol Empire, op. cit., pp. 426–427.

126

G. de Rubrouck, Itinerarium; Voyage dans l’empire Mongol, op. cit., p. 117. (Рубрук Г. Путешествия в восточные страны / Пер. А. И. Малеина. — М.: Мысль, 1997. С. 92.)

127

Christopher P. Atwood, «Imperial Itinerance and Mobile Pastoralism. The State and Mobility in Medieval Inner Asia», Inner Asia, XVII, 2015.

128

C. P. Atwood, Encyclopedia of Mongolia and the Mongol Empire, op. cit., p. 18; P. Jackson, The Mongols and the Islamic World, op. cit., p. 101–104.

129

Rashīd ad-Dīn, Jāmi’ at-tavārīkh, dans Classical Writings of the Medieval Islamic World. Persian Histories of the Mongol Dynasties, vol. III, op. cit., p. 340. (Рашид ад-Дин. Сборник летописей / Пер. Л. А. Хетагурова. Т. 3. — М.; Л.: АН СССР, 1952. С. 24.)

130

P. Jackson, The Mongols and the Islamic World, op. cit., pp. 108–110, 117–118.

131

Ibid., pp. 107–108.

132

C. P. Atwood, Encyclopedia of Mongolia and the Mongol Empire, op. cit., pp. 339–340, 599–600.

133

Ibid., pp. 21, 464.

134

P. Jackson, The Mongols and the Islamic World, op. cit., pp. 113–116.

135

T. T. Allsen, Mongol Imperialism, op. cit., pp. 116 и далее.

136

C. P. Atwood, Encyclopedia of Mongolia and the Mongol Empire, op. cit., pp. 258–259.

137

Song Lian, Yuanshi, op. cit., vol. XIII, p. 3688.

138

На русский язык переведена другая книга этого автора: Ру Ж.-П. Чингисхан и империя монголов. — М.: АСТ, 2005. 143 с.

139

Здесь и далее вслед за автором мы используем христианское летосчисление. Необходимо отметить, что исламизированные тюрки использовали мусульманский календарь. — Прим. пер.

140

Румский султанат (территория, завоеванная у жителей Восточной Римской империи, т. е. византийцев). Титул султана, означавший «верховную власть, могущество, господство и авторитет», был впервые пожалован аббасидским халифом предводителю турок-сельджуков Тогрул-беку, захватившему Багдад в 1055 г. Таким образом, халиф наделил его светской властью над империей Аббасидов, что также подчеркивал титул «царя [малика] Востока и Запада», а за собой сохранил духовную власть. После 1073 г. правители приграничных территорий поглотили империю.

141

Константинополь был завоеван в 1204 г. во время Четвертого крестового похода.

142

Долина Сёгют сегодня находится в провинции Биледжик к северо-западу от Эскишехира (ныне Дорилея).

143

Возникшие государственные образование известны под названием бейликов. Наиболее значительным среди них был Караман, образованный около 1256 г. неподалеку от Коньи, столицы Румского султаната и имеющий выход к Средиземному морю на юге. К северу от Карамана располагалось небольшое государство Ахи вокруг Анкары; на Черном море — Джандар или Исфендияр (столица — Эфлани, затем Кастамону, наконец, Синоп); к северо-востоку находился Джаник, включавший в себя порт Самсун и Амасью; на востоке — бейлики Эретна (столица — Сивас, затем Кайсери) и Дулкадир (столица — Эльбистан, затем Мараш); на юго-востоке на Средиземноморском побережье располагался Рамазан (столица — Адана); юго-западнее находился Теке, включающий портовую Анталию; к западу от Карамана располагались не имеющие выхода к морю Хамид (столица — Эгридир) и Эшреф (столица — Бейшехир), Гермиян (столица — Кютахья), возникший в 1239–1240 гг.; на Эгейском побережье на юге находился Ментеше (столица — Миляс), севернее — Айдын (столица — Бирги), Сарухан (столица — Маниса), Карасы (столица — Балыкесир, затем Бергама и Чанаккале). Наконец, на северо-западе раскинулся бейлик Османа.

144

Современная Сакарья. — Прим. пер.

145

По-видимому, имеются в виду факихи. — Прим. пер.

146

Существуют четыре основные правоведческие школы (мазхабы), уточнявшие и интерпретировавшие основы мусульманского права (шариат): маликитский мазхаб (представители этой школы предпочитают мединскую традицию хадисам, полагая, что она верно передает практики пророка и его сподвижников), ханафитский мазхаб (более строгая традиция, призывающая к «индивидуальному размышлению»), шафиитский мазхаб (отличается акцентом на логику в рассуждении по аналогии) и ханбалитский мазхаб (традиционалистская тенденция к буквальному прочтению).

147

Староосманский или староанатолийско-тюркский язык принадлежит к огузской группе тюркских языков. — Прим. пер.

148

Медресе или мадраса — исламская школа второй ступени (после начальной). — Прим. пер.

149

Казаскер — верховный судья по военным и религиозным делам. — Прим. пер.

150

Предоставление земель всадникам (сипахам), доходы от которого должны были покрыть расходы на экипировку и содержание отряда солдат.

151

Первый случай упоминания в исторических источниках братоубийства в целях устранения конкурентов в борьбе за престол.

152

«Молниеносный» (Йылдырым). — Прим. пер.

153

Латиняне впервые повстречали турок-сельджуков во время Первого крестового похода и разбили их в битве при Дорилее в 1097 г. Поражение при Никополе открыло европейцам глаза на успехи турок в Европе.

154

Автор допускает неточность, битва на реке Яломице произошла 2 сентября 1442 г. — Прим. пер.

155

«Константинополь» оставался официальным названием столицы Османской империи до конца ее существования. Современное название «Стамбул» — это искаженный вариант греческого словосочетания «εἰς τὴν Πόλιν» («в город»). Мехмеду II приписывают игру слов «Исламбол» («наполненный исламом»).

156

Дворец Топкапы в Стамбуле. — Прим. ред.

157

Кади — мусульманский судья-чиновник, назначаемый правителем и вершащий правосудие на основе шариата. — Прим. пер.

158

Акче или аспр — мелкая серебряная монета. — Прим. пер.

159

Чаще встречается название зеамат. Порой под словом «субашилик» понимается налог, который платился государству, за держание зеамата. — Прим. пер.

160

Зимми в переводе с арабского означает «защищенные» (законом). — Прим. пер.

161

На русский язык переведена другая книга этого автора: Мантран Р. Повседневная жизнь Стамбула в эпоху Сулеймана Великолепного. — М.: Молодая гвардия, 2007. 367 с. (Mantran, Robert, Istanbul au siècle de Soliman le Magnifique, Paris, Hachette, coll. «La vie quotidienne», 1965, nouv. éd., 1990). — Прим. пер.

162

Формат статьи избавляет нас от описания всего многообразия теорий, связанных с периодизацией китайской истории, поэтому мы отсылаем читателя к нескольким работам на эту тему: Jerry H. Bentley, «Cross-Cultural Interaction and Periodization in World History», The American Historical Review, 101–3, 1996, p. 749–770; Jacques Gernet, Le Monde chinois, Paris, Armand Colin, 1972; Helwig Schmidt-Glintzer, Achim Mittag, et Jorn Rusen (éd.), Historical Truth, Historical Criticism, and Ideology: Chinese Historiography and Historical Culture from a New Comparative Perspective, Leyde, Brill, 2005; Harriet T. Zurndorfer, «China and „Modernity“: The Uses of the Study of Chinese History in the Past and the Present», Journal of the Economic and Social History of the Orient, 40–4, 1997, pp. 461–485.

163

Nicola Di Cosmo, «State Formation and Periodization in Inner Asian History», Journal of World History, 10–1, 1999, pp. 1–40.

164

Поздняя Лян (907–923), Поздняя Тан (923–936), Поздняя Цзинь (936–947) Поздняя Хань (947–951/979) и Поздняя Чжоу (951–960).

165

Paul Smith, Taxing Heaven’s Storehouse: Horses, Bureaucrats, and the Destruction of the Sichuan Tea Industry, 1074–1224, Cambridge, MA, Council on East Asian Studies, Harvard University, 1991.

166

Аннам — название, данное китайскими императорами территории современного Северного и частично Центрального Вьетнама, находившейся под их господством в VII–X вв. Позднее в европейской историографии это название длительное время использовалось применительно ко всей территории современного Вьетнама. — Прим. ред.

167

Кантон — романизированное название города Гуанчжоу, столицы Гуандуна. — Прим. пер.

168

В самые благоприятные моменты истории халифатов их владения простирались от Инда до территории современного Туниса и далее до Пиренейского полуострова.

169

Маршруты были поделены на три основных участка: от Красного моря и Персидского залива до Гуджарата и побережья Малабара; от берегов Индии до Индонезийского архипелага; из Юго-Восточной Азии в Восточную.

170

Согласно сохранившимся постановлениям, такое разделение оставалось практически неизменным вплоть до прихода к власти династии Мин и введения даннической системы: Нинбо принимал экспедиции из Японии, Цюаньчжоу, а затем Фучжоу — из Рюкю, Кантон — из стран Юго-Восточной Азии и западных морей.

171

Edwin O. Reischauer, «Notes on T’ang Dynasty Sea Routes», Harvard Journal of Asiatic Studies, 5–2, 1940, pp. 142–164. Историк Наито Торахиро (1866–1934) предполагал, что прямой путь из Юго-Западной Кореи в Чжэцзян мог существовать с VI или даже с V в., а в его основе лежала работорговля, в которой были очень заинтересованы китайцы (Reischauer, p. 146).

172

Подобные постановления существовали при всех китайских династиях.

173

Для получения этой лицензии капитан судна должен был предоставить всю необходимую информацию о членах экипажа, купцах и пассажирах, находящихся на борту, об объеме и характеристиках товара, уплатить предусмотренные взносы и т. д. Этот документ также содержал правила и предполагал наказания за их несоблюдение: лица, путешествующие без разрешения, наказывались каторжными работами сроком на два года; торговцы, отправившиеся в государства Ляо, с которыми конфликтовала императорская династия, наказывались тремя годами каторжных работ и т. д. Также необходимо было иметь поручительство. Подробнее см.: Billy SO, Prosperity, Region, and Institutions in Maritime China. The South Fukien pattern, 946–1368, Cambridge et Londres, Harvard University Asia Center, 2000, pp. 228–229.

174

Подобная ситуация повторилась в XVI в.

175

Kenneth Hall, Maritime Trade and State development in Early Southeast Asia, Honolulu, University of Hawaii Press, 1986; Geoff Wade, «An Early Age of Commerce in Southeast Asia, 900–130 °CE», Journal of Southeast Asian Studies, 40–2, 2009, p. 221–265.

176

См. карту их распределения между 960 и 1078 гг. в: Jacques Dars, La Marine chinoise du Xe siècle au XIVe siècle, Paris, Economica, Études d’Histoire Maritime, 11, 1992, p. 269.

177

Речь идет в первую очередь о Фан Гочжэне (1319/20–1374) и Чжан Шичэне (1321–1367).

178

В Китае c подачи императорского двора коммерческие отношения с другими государствами приняли форму двусторонней торговли в рамках даннической системы. Последние исследования показывают, что эта система была не только символом политического подчинения и синоцентричного миропорядка, но также определяла отношения между правительством и местным населением, живущим по обе стороны границ. Иными словами, она создавала необходимые условия для развития взаимодействия между имперской властью и местными элитами, гарантируя каждой стороне ряд прерогатив (политических, экономических, их совокупность, но прежде всего мир на границах).

179

Чжэн Хэ, выходец из богатой мусульманской юньнаньской семьи, организовал семь экспедиций в южное и западные моря, что повлияло на рост китайского присутствия в азиатской торговле. Его карьера началась в 1382 г., когда войска Мин захватили Юньнань. Он был взят в плен и сделан евнухом, после чего поступил на службу к будущему императору Юнле. Чжэн Хэ сопровождал юного принца во всех его экспедициях, а, когда тот взошел на престол, был щедро вознагражден за свою верность. Император доверил ему руководство флотом, который Чжэн Хэ сначала повел в Юго-Восточную Азию, а во время последних экспедиций даже к восточному побережью Африки. См: Louise Levathes, Les Navigateurs de l’Empire céleste: la otte impériale du Dragon, 1405–1433, Levallois-Perret, Filipacchi, 1994.

180

Gungwu Wang, «Merchants Without Empire: The Hokkien Sojourning Communities», in James D. Tracy (éd.), The Rise of Merchant Empires. Long- Distance Trade in the Early Modern World, 1350–1750, Cambridge, Cambridge University Press, 1990, chap. 13.

181

Термин «неофициальная империя» (или «теневая империя». — Прим. пер.) использовался в связи с интерпретацией британского господства в период 1850 г. — 1860-е гг. через экономический империализм (John Gallagher et Ronald Robinson, «The Imperialism of Free Trade», The Economic History Review, New Series 6–1, 1953, pp. 1–15). Леонард Блюссе понимает под ней адаптацию китайцев к государствам, в которых они существуют, чтобы иметь возможность вести экономическую деятельность или даже подчинять себе местные рынки («Oceanus Resartus» or «Is Chinese Maritime History Coming of Age?», Cross-Currents: East Asian History and Culture, 25, 2017: https://cross-currents.berkeley.edu/sites/default/les/e-journal/articles/blusse.pdf).

182

За исключением тех регионов, где ханьцы были в меньшинстве. Там государство использовало смешанные формы администрирования, привлекая местных чиновников.

183

Ханьцы, использующие диалект хоккиен (цюаньчжанское наречие). — Прим. пер.

184

John W. Chaffee, «Song China and the Multi-state and Commercial World of East Asia», Crossroads — Studies on the History of Exchange Relations in the East Asian World, 1–2, 2010, pp. 33–54.

185

Гао Ци 高岐, Фуцзянь шибо тицзюй сы чжи 福建市舶提擧司志 (Управление морской торговли Фуцзяня, 1555), копия 1939 г. Несмотря на то что источник описывает ситуацию в XVI в., мы думаем, что данная процедура могла использоваться и в предыдущие эпохи.

186

На романские языки славянское слово «царство» в отношении Сербии и Болгарии принято переводить термином «империя». При обратном переводе в большинстве случаев я решил сохранять его для того, чтобы подчеркнуть преемственность по отношению к Византии и проблематизировать семантическое наполнение этого термина в глазах читателя. Слова «царь» и «император» используются мной по такой же логике. — Прим. пер.

187

С перерывом на период византийского владычества в 1018–1185 гг.

188

Исследователи используют термин «протоболгары» для того, чтобы отличать их от болгар после переселения.

189

Ранее они базировались в регионе, ограниченном реками Кубанью, Днепром, Донцом, а также Черным и Азовским морями.

190

Исследователи используют слово «хан» для обозначения титула болгарских правителей до христианизации. Однако в источниках нет ясности относительно титулатуры болгарского правителя до правления хана Омуртага в IX в. В этой статье мы будем пользоваться общепринятой терминологией.

191

Некоторые историки не исключают того, что государство болгар с административной структурой и всем тем, что из нее вытекает, появилось на северном побережье Черного моря и восточном побережье Азовского моря раньше этой даты, но за неимением источников это предположение остается лишь гипотезой.

192

Шелковый мешочек багряного цвета, наполненный прахом, использовался во время коронаций византийских императоров. Он должен был напоминать новому василевсу, что тот был всего лишь человеком, которому, подобно всем живым существам, суждено однажды снова стать прахом.

193

От греч. ἐπιρριπτάριον — вид церковного облачения.

194

Обычно такие соглашения подписывались на 30 лет, но этот Вечный мир продлился 40 лет.

195

Эта церковь была построена неподалеку от источника, где, по легенде, начиная с V в. Богородица творила чудеса. Церковь находилась за городскими укреплениями к западу от города, недалеко от Силиврийских ворот.

196

Болгарский монах-аскет Иоанн Рыльский жил в IX в. Он стоял у истоков монашества в Болгарии. Около пещеры, где он жил, вырос Рыльский монастырь — священное сокровище, которое, несмотря на все перипетии истории, хранит основы болгарской культуры. Культ святого распространялся на протяжении всего Средневековья и сыграл важную роль для болгарского государства.

197

Исихазм — мистическое учение аскетического толка, согласно которому в ходе созерцательной молитвы человек может достичь единения с Господом и увидеть Его Божественный свет. Учение появилось в конце V в., но распространилось в Восточной Европе в XIV в. как ответ на секуляризацию Церкви. Исихастское учение поощряло деятельность, связанную с воспитанием ума, такую как письмо, чтение и перевод. В Болгарии после официального признания и принятия двором царя Ивана Александра исихазм стал важным источником вдохновения для деятелей культуры.

198

В болгарском переводе «Хроники» Константина Манасси, сделанном для царя Ивана Александра, говорится: «Вот что приключилось со старым Римом, наш же новый Царьград [Тырново] растет и мужает, крепнет и молодеет. Пусть растет он вечно, о царь, над всеми царствующий» (Родник златоструйный. Памятники болгарской литературы IX–XVIII вв. / Пер. Д. Полывянного. — М.: Художественная литература, 1990). Концепция «Нового Царьграда» легла в основу идеи о «третьем Риме», получившей популярность на Руси в XV в.

199

На романские языки славянское слово «царство» в отношении Сербии и Болгарии принято переводить термином «империя». При обратном переводе в большинстве случаев я решил сохранять его для того, чтобы подчеркнуть преемственность по отношению к Византии и проблематизировать семантическое наполнение этого термина в глазах читателя. Слова «царь» и «император» используются мной по такой же логике. — Прим. пер.

200

Имеется в виду Стефан Первовенчанный (1166–1226), сын Стефана Немани. — Прим. пер.

201

Неродимле и Сврчин — средневековые дворцовые комплексы династии Неманичей, находились в окрестностях современного города Урошевац в Косово. — Прим. пер.

202

От греч. πρῶτος — первый. — Прим. пер.

203

От греч. Χρυσόβουλλον — Золотая булла. — Прим. пер.

204

Формула допускает многочисленные вариации. — Прим. пер.

205

В сербской и русской традициях известен как «Законник» Стефана Душана или «Душанов законник». С текстом в русском переводе можно познакомиться по: Законник Стефана Душана / Пер. Ф. Ф. Зигеля. Статья 174. — СПб., 1872. 150 с. — Прим. пер.

206

Дата приведена по старому стилю (юлианскому календарю), который используется Сербской православной церковью. По новому стилю битва на Косовом поле состоялась 15 июня. — Прим. пер.

207

Российскому читателю Стефан Малый скорее известен под именем Лжепетра Федоровича. — Прим. пер.

208

Данилов сборник, или «Жития королей и архиепископов сербских», является одним из важнейших источников по истории средневековой Сербии. Сборник содержит единственное жизнеописание короля Стефана, с самого начала прославляющее государя: «Он приобрел имя великое и славное, превзойдя императоров прошлого, отцов и предков». Писать о том, что отпрыск рода Неманичей превосходил своих предков, речь о которых идет в том же сборнике, было смелым решением. Однако жизнеописание обрывается незадолго до начала имперского периода. Важно отметить, что Душан так и остался одним из немногих неканонизированных Неманичей.

209

Негош Петр. Горный венец / Пер. М. Зенкевича. — М.: Госполитиздат, 1955. С. 35. — Прим. пер.

210

Никифоров К. В. «Начертание» Илии Гарашанина и внешняя политика Сербии в 1842–1853 гг. Ин-т славяноведения РАН. — М.: Индрик, 2015. С. 237. — Прим. пер.

211

Пандан — (фр. рendant) — (устар.). Предмет, парный с другим, схожий с ним в каком-нибудь отношении, также эквивалент; вещи или понятия, дополняющие друг друга и создающие симметричное или гармоничное целое. — Прим. ред.

212

30 апреля 2019 г. император Акихито отрекся от престола, так что 1 мая 2019 г. с воцарением Нарухито началась новая эра Рэйва. — Прим. пер.

213

Восточноазиатский вариант геомантии больше известен под названием «фэн-шуй». — Прим. пер.

214

Об этой сложности Мария Ростворовски упоминает в предисловии к своей книге «История государства инков» (Rostworowski de Diez Canseco M. History of the Inca Realm,Cambridge University Press, 1999).

215

У историков нет единодушного мнения по этому поводу. Кристиан Дювержер считает, что этноним «мешика» появился после того, как ацтеки обосновались на берегах озера Тескоко: Christian Duverger, L’Origine des Aztèques (Paris, Seuil, 1983), pp. 117–119.

216

Вальдивия существовала на побережье современного Эквадора (Санта-Элена и бассейн р. Гуаяс) в 4400–1450 гг. до н. э.

217

О металлургии, сплавах и торговле см. в: Dorothy Hosler, «Ancient West Mexican Metallurgy: South and Central American Origins and West Mexican Transformations», American Anthropologist, New Series, vol. 90, no. 4, décembre 1988, pp. 832–855.

218

Таково было общепринятое мнение в 1960-е гг., что отразилось в путеводителях по Теотиуакану. Даже такие авторитетные авторы, как Альфредо Лопес Остин и Леонардо Лопес Лухан (Alfredo López Austin et Leonardo López Luján, El pasado indígena Mexico, FCE, 1996, p. 114), считают, что изображения воинов не так значимы, как иконография плодородия. Несмотря на то что сейчас существование человеческих жертвоприношений доказано археологией, следует отметить, что жители Теотиуакана, в отличие от других этнических групп (ольмеков, майя, миштеков, мешика), никогда не изображали воинов, держащих пленных за волосы.

219

Karl Taube, «The Turquoise Hearth: Fire, Self-Sacri ce and the Central Mexican Cult of War», dans David Carrasco et Lindsay Jones, Mesoamerica’s Classic Heritage from Teotihuacan to the Aztecs, Boulder, University Press of Colorado, 2000, pp. 161–167.

220

Ibid., p. 311.

221

Alfredo López Austin et Leonardo López Luján, «The Myth and Reality of Zuyuá: The Feathered Serpent and Mesoamerican Transformations from the Classic to the Postclassic», dans D. Carrasco et L. Jones, Mesoamerica’s Classic Heritage from Teotihuacan to the Aztecs, op. cit.

222

Ross Hassig, Aztec Warfare. Imperial Expansion and Political Control, Norman, University of Oklahoma Press, 1995, pp. 145–156. Ключевые работы о войнах мешика можно найти в этом классическом издании.

223

Mary Hodge, «Political Organization of the Central Provinces», в книге: Frances F. Berdan et al, Aztec Imperial Strategies, Washington, Dumbarton Oaks Research Library and Collection, 1996, pp. 31–34.

224

A. López Austin et L. López Luján, El pasado indígena, op. cit., pp. 190–198.

225

Richard Blanton, «The Basin of Mexico Market System and the Growth of Empire», в книге: Frances F. Berdan et al, Aztec Imperial Strategies, Washington, Dumbarton Oaks Research Library and Collection, 1996, pp. 14, 47.

226

В Андах существовала дуалистическая система, где одна часть зависела от другой, но в то же время дополняла первую: верхняя («Ханан») и нижняя («Хурин»). Эта система имела ритуальное значение и регулировала родственные связи.

227

Brian Bauer et Alan Covey, «Processes of State Formation in the Inca Heartland (Cuzco, Peru)», American Anthropologist, New Series, vol. 104, no. 3, septembre 2002, pp. 846–864.

228

Источники говорят о «сестре», однако эта категория может иметь «классификационное» значение в древних системах родства, обозначая женщин, которые имели одинаковое положение в структуре по отношению к мужчине, какими, например, были единокровная сестра и дочь сестры матери, то есть двоюродная сестра по материнской линии.

229

По всей видимости, власть государя имела два аспекта, будучи разделенной между главнокомандующим армией и верховным жрецом.

230

Инка Гарсиласо де ла Вега написал «Подлинные комментарии» (Comentarios Reales) в 1609 г. Будучи человеком Возрождения, увлеченным неоплатоническими идеями, он наделил своих предков по материнской линии идеализированными чертами, что оказало большое влияние на войну за независимость Перу и ряд событий в XX в. Об этом авторе, а также философском и политическом значении его идей см.: Carmen Bernand, Un Inca platonicien. Garcilaso de la Vega, 1539–1616, Paris, Fayard, 2006.

231

Gerald Taylor, Ritos y tradiciones de Huarochiri del siglo XVII, Lima, IEP et IFEA, 1987, p. 27.

232

Pedro Cieza de León, CR, chap. XXII, pp. 171–173.

233

John Murra, «El „control vertical“ de un máximo de pisos ecológicos en la economía de las sociedades andina», dans Visita de la Provincia de León de Huánuco en 1562, Huánuco, Universidad Nacional Hermilio Valdizán, 1972, p. 429.

234

Как показывают уникальные источники «La Visita de Huánuco» и «La Visita de Chucuito» данная система продолжала существовать в XVI в., несмотря на демографический спад и последствия Испанского завоевания. Эти документы содержат подробное описание каждого двора (имена, родственные связи, даннические обязательства, происхождение).

235

Об этих событиях см.: Carmen Bernand, Un Inca platonicien. Garcilaso de la Vega, 1539–1616, op. cit., и Carmen Bernand et Serge Gruzinski, Paris, Fayard, I, 1991.

236

На русский язык переведена другая книга этого автора: Дюверже К. Кортес. — М.: Молодая гвардия, 2005. 290 с. (Duverger, Christian, Cortes, Fayard, 2001.)

237

Термин «франки» используют по той причине, что большинство крестоносцев были родом из Франции. Термин «латиняне», в свою очередь, позволяет включить в число захватчиков венецианцев.

238

Benjamin Hendrickx, «The Main Problems of the History of the Latin Empire of Constantinople (1204–1261)», Revue belge de philologie et d’histoire, 52/4, 1974, pp. 790, 794.

239

Глава городской администрации в средневековой Италии. — Прим. пер.

240

David Jacoby, «From Byzantium to Latin Romania: Continuity and Change», dans Mediterranean Historical Review 4/1, 1989, pp. 32–34.

241

Проскинеза (греч.: προσκύνησις) — церемониальный поклон до земли, форма приветствия императора. — Прим. ред.

242

Протовестиарий (от греч.: πρωτοβεστιάριος, «первый вестиарий») — начальник императорской гардеробной, церемониймейстер; до XIII в. эту должность исполняли евнухи. — Прим. ред.

243

Багрянородный, или Порфирородный (греч.: Πορφυρογέννητος), — эпитет, употреблявшийся в отношении детей византийского императора, рожденных во время его правления (в отличие от детей, родившихся до вступления отца на императорский престол). — Прим. ред.

244

Архóнт (др. — греч.: ἄρχοντος — начальник, правитель, глава; от др. — греч. ἄρχη — начало, власть) — высшее должностное лицо в древнегреческих полисах (городах-государствах). В Византийской империи этот титул носили высокопоставленные вельможи. — Прим. ред.

245

Генрих на какое-то время возобновил византийскую традицию и именовал себя «императором ромеев».

246

Jean Longnon, L’Empire latin de Constantinople et la principauté de Morée, Paris, Payot, 1949, p. 64.

247

Michel Balard, «L’historiographie occidentale de la quatrième croisade», dans Angeliki E. Laiou (éd.), Urbs capta. La IVe croisade et ses conséquences, Paris, Lethielleux, 2005, p. 169.

248

«Никто не глуп настолько, чтоб не видеть: Когда утрачен будет наш Константинополь, То предстоит и княжеству Морее Подвергнуться столь сильному удару, Который поразит святую нашу Церковь, Что тело не просуществует долго, Раз у него разбита голова». Перевод фрагмента «Жалобной песни о Константинополе» Рутбёфа взят из книги: Успенский Ф. И. История Византийской империи. — М.: Мысль, 1997.

249

Monumenta Germaniae Historica (в дальнейшем MGH), SrG in us. schol., vol. 65, pp. 126 et 172.

250

В русском языке термин «Германская империя» обозначает период в истории немецкого государства, продлившийся с 1871 по 1918 г. Применительно к обсуждаемому периоду используются термины «Германское королевство» и «Священная Римская империя», однако в переводе я следую авторской терминологии. — Прим. пер.

251

В русском языке к этой цепочке добавляется слово «царство», которое, с одной стороны, синонимично слову regnum, но с другой — может служить переводом термина imperium. — Прим. пер.

252

На французский язык термин Heiliges Römisches Reich переводится как Saint-Empire romain. — Прим. пер.

253

Бургундское королевство иначе называлось Арелатским по латинскому названию своей столицы Арль. — Прим. пер.

254

«Фридрих II, император римлян, извечный цезарь и август италийский, сицилийский, иерусалимский, арелатский, благочестивый победитель и триумфатор». — Прим. пер.

255

MGH, Constitutiones, I, no. 230, p. 325.

256

Ibid., 4.1, no. 323 (18 septembre 1309), p. 282. «Римской король» (нем.). — Прим. пер.

257

«Священная Римская империя германской нации» (лат.). — Прим. пер.

258

«Божественная сила, от которой происходит всякая власть на небе и на земле, назначила меня своим Христом в управлении королевством и империей». (MGH, Constitutiones, I, no. 165, pp. 231, 1157.)

259

Reichsapfel («Яблоко империи»). — Прим. пер.

260

«Христос побеждает — Христос правит — Христос повелевает». — Прим. пер.

261

Под князьями мы понимаем самых влиятельных и богатых аристократов: примерно 100 клириков (архиепископов, епископов, настоятелей и настоятельниц великих монастырей) и около 20 мирян.

262

Новый король немедленно вступал в права короля Арелата и Италии. Он мог заново короноваться в этих землях, но необходимости в этом не было (после Фридриха Барбароссы лишь Карл IV короновался государем Арелатского королевства в 1365 г.).

263

Конраду II в 1037 г. удалось обойти крупных итальянских феодалов и заключить союз с их вассалами, гарантировав наследственный статус их фьефов. Однако в Германии это было невозможно.

264

MGH, Constitutiones, V, no. 909 et 910, pp. 723–754.

265

Фридрих Барбаросса якобы говорил: «Я законный владелец этого города… наши Божественные императоры Карл и Оттон захватили его и включили во франкские земли; они получили его не в дар, а завоевали благодаря собственной доблести». (Otton de Freising, Gesta Friderici, MGH, SrG in us. schol., vol. 46, livre II, chap. 30, pp. 136–138.)

266

MGH, SrG in us. schol., vol. 61, chap. 6, p. 28. Речь идет о «Жизни» Конрада II. — Прим. пер.

267

Лотарингское наречие. — Прим. пер.

268

Robert Folz, L’Idée d’empire en Occident, Paris, Aubier, 1953, p. 147.

269

Современный город Агно во Франции. — Прим. пер.

270

AEIOU = «Alles Erdreich ist Oesterreich untertan» или «Austriae est imperare orbi universo» («Вся земля в подчинении Австрии» или «Австрии суждено править миром»).

271

Папские легаты упомянули это на сейме в Безансоне в 1157 г. Князья посчитали, что речь идет о «феоде», и едва не растерзали их.

272

«Немецкие земли». — Прим. пер.

273

Собственная земля. — Прим. пер.

274

Francis Rapp, Le Saint Empire romain germanique, Paris, Tallandier, 2000, p. 104.

275

Charles Homer Haskins, The Norman in European History, Boston et New York, Houghton Mif in Company, 1915, chap. 4, pp. 85–114. «Это была империя в более широком и менее строгом смысле этого слова. Речь идет о многосоставном государстве, большем, чем простое королевство, и имперским по своему размаху, но не по организации» (p. 87).

276

Pierre Andrieu-Guitrancourt, Histoire de l’Empire normand et de sa civilisation, Paris, Payot, 1952, p. 281.

277

John Le Patourel, The Norman Empire, Oxford, Clarendon Press, 1976.

278

Charles Warren Hollister, «Normandy, France and the Anglo-Norman regnum», Speculum, 51, 1976, pp. 202–242 (rééd. dans id., Monarchy, Magnates and Institutions in the Anglo-Norman World, Londres, Hambledon Press, 1986, pp. 17–57).

279

James Clarke Holt, Colonial England: 1066–1215, Londres, The Hambledon Press, 1997, pp. 1–24.

280

Brian Golding, Conquest and Colonisation: the Normans in Britain, 1066–1100, Basingstoke, Londres, Macmillan Press, 1994, p. 179.

281

Marjorie Chibnall, The Debate on the Norman Conquest, Manchester et New York, Manchester University Press, 1999, p. 116.

282

David Bates, «Normandy and England after 1066», English Historical Review, 104, 1989, pp. 851–880; Judith Green, «Unity and Disunity in the Anglo-Norman State», Historical Research, 62, 1989, pp. 114–134; David Crouch, «Normans and Anglo-Normans: a Divided Aristocracy?», dans David Bates et Anne Curry (éd.), England and Normandy in the Middle Ages, Londres, Rio Grande, The Hambledon Press, 1994, pp. 51–67.

283

Francis James West, «The Colonial History of the Norman Conquest?», History. The Journal of the Historical Association, vol. 84, 1999, pp. 219–236; M. Chibnall, The Debate on the Norman Conquest, op. cit., p. 115.

284

M. Chibnall, The Debate on the Norman Conquest, op. cit., chap. 8, «The later twentieth century: empire and colonisation?», pp. 115–124; David Bates, «Introduction. La Normandie et l’Angleterre de 900 à 1204», dans Pierre Bouet et Véronique Gazeau (éd.), La Normandie et l’Angleterre au Moyen Âge. Actes du colloque de Cerisy-la-Salle, 4–7 octobre 2001, Caen, Publications du CRAHM, 2003, pp. 9–20.

285

См. также: Russo Luigi, «The Norman Empire nella medievistica del XX secolo: una de nizione problematica», Schede Medievali, 54, 2016, pp. 159–173; Bates David, The Normans and Empire, Oxford, Oxford University Press, 2013; Madeline Fanny, Les Plantagenêts et leur empire. Construire un territoire politique, Rennes, PUR, 2014.

286

См. проект: «Imperialiter. Le gouvernement et la gloire de l’Empire à l’échelle des royaumes chrétiens» porté par Annick Peters-Curstot, Fulvio Delle Donne et Yann Lignereux, École française de Rome et Casa de Velázquez (http://www.resefe.fr/node/148).

287

О периоде правления Плантагенетов см.: Martin Aurell, L’Empire des Plantagenêt, 1154–1224, Paris, Perrin, coll. «Tempus», 2004, pp. 9–20. Voir également la contribution de Maïté Billoré dans ce volume.

288

J. Le Patourel, The Norman Empire, op. cit., p. 354, et plus globalement le chap. 9, «Intimations of Empire», pp. 318–354.

289

Reginald Allen Brown, Les Normands. De la conquête de l’Angleterre à la première croisade, Paris, Errance, 1986, p. 9.

290

Pierre Boilley et Antoine Marès, «Empires. Introduction», Monde(s), 2012/2 (no. 2), pp. 7–25.

291

M. Aurell, L’Empire des Plantagenêt, op. cit., p. 11. Приведенные в этой работе характеристики включают «единовластие, ношение верховным правителем титула, говорящего о его власти над всеми государствами, разнородность населения этих территорий, подчинение их одному народу-завоевателю, занимающему среди остальных господствующее положение, географическое расположение на значительной части одного континента или на нескольких континентах, продолжительность существования…». Stefan Burkhardt («Sicily’s Imperial Heritage», dans Stefan Burkhardt et Thomas Foerster [éd.], Norman Tradition and Transcultural Heritage: Exchange of Cultures in the «Norman» Peripheries of Medieval Europe, Londres, Routledge, 2016, pp. 149–160, aux pp. 150–151) part des attributs dé nis par Hans-Heinrich Nolte (Imperien. Eine vergleichende Studie, Schwalbach, Wochenschau Verlag, 2008, p. 14): «Иерархическая система, управляемая монархом, тесное сотрудничество между Церковью и Короной, развитая бюрократия, все больше опирающаяся на письменное делопроизводство, централизация налоговой системы, этническое разнообразие провинций и слабое участие подданных в политической жизни, кроме того, большая протяженность империи, связанная с ее универсалистскими притязаниями и разнообразием форм правления (прямое управление и более косвенные формы контроля)».

292

David Bates, The Normans and Empire, Oxford, Oxford University Press, 2013, pp. 7–8.

293

Ralph Henry Carless Davis, The Normans and Their Myth, Londres, Thames & Hudson, 1976; Graham A. Loud, «The Gens Normannorum — Myth or Reality?», Anglo-Norman Studies, vol. 4, 1982, pp. 104–116, 204–209.

294

R. Allen Brown, Les Normands. De la conquête de l’Angleterre à la première croisade, op. cit., pp. 121–123; D. Bates, The Normans and Empire, op. cit., p. 107; ibid., p. 185. Автор отвергает определение «англо-нормандский», с одной стороны, потому, что значительная часть элит, сложившихся в Англии, имели континентальное происхождение, при этом не исключительно нормандское, а с другой стороны, потому, что считает: «имперскую» идентичность этих элит нельзя свести лишь к их принадлежности к двум этническим группам.

295

Robert Rees Davies, The First English Empire: Power and Identities in the British Isles 1093–1343, Oxford, Oxford University Press, 2005.

296

C. H. Haskins, The Norman in European History, op. cit., p. 51.

297

Frank Stenton, Anglo-Saxon England, 3e éd., Oxford, Clarendon Press, 1971, p. 678. Dans le registre de la «liation», cf. P. Andrieu-Guitrancourt, Histoire de l’Empire normand et de sa civilisation, op. cit., p. 281: «Несмотря на то что потомки скандинавов создали огромную империю и поддерживали в ней порядок и процветание, они воздерживались от того, чтобы навязывать подданным единое законодательство, и не считали, что сами должны подчиняться жестким правилам».

298

J. Le Patourel, The Norman Empire, op. cit., p. 27: «С начала X в. до 1066 г. и позже процесс нормандских завоеваний, установления своего господства и колонизации был постоянным и непрерывным, хотя активность его могла меняться в зависимости от обстоятельств…»

299

D. Bates, The Normans and Empire, op. cit., chap. 3, pp. 64–92; id., William the Conqueror, New Haven-Londres, Yale University Press, 2016, pp. 490–507.

300

D. Bates, William the Conqueror, op. cit., pp. 496–497; id., The Normans and Empire, op. cit., p. 82.

301

J. Le Patourel, The Norman Empire, op. cit., p. 113; C. W. Hollister, «Normandy, France and the Anglo-Norman regnum», art. cité, pp. 50–56.

302

Lucien Musset, «Quelques problèmes posés par l’annexion de la Normandie au domaine royal français», dans La France de Philippe Auguste. Le temps des mutations. Actes du colloque international organisé par le CNRS (Paris, 29 septembre — 4 octobre 1980), Robert-Henri Bautier (éd.), Paris, Éditions du CNRS, 1982, pp. 291–307, aux pp. 293–294.

303

D. Bates, «Introduction. La Normandie et l’Angleterre de 900 à 1204», dans P. Bouet et V. Gazeau (éd.), La Normandie et l’Angleterre au Moyen Âge, op. cit., p. 15.

304

D. Bates, The Normans and Empire, op. cit., p. 176.

305

D. Bates, William the Conqueror, op. cit., pp. 236, 313–321.

306

D. Bates, The Normans and Empire, op. cit., pp. 35, 81–82, 93.

307

Judith Green, Forging the Kingdom. Power in English Society, 973–1189, Cambridge, Cambridge University Press, 2017, p. 64; Mark Hagger, Norman Rule in Normandy, 911–1144, Woodbridge, The Boydell Press, 2017, pp. 609 et suiv.

308

Grégory Combalbert, «La diplomatique épiscopale en Angleterre et en Normandie au XIIe siècle. Essai d’approche comparative», dans David Bates et Pierre Bauduin (éd.), 911–2011. Penser les mondes normands médiévaux. Actes du colloque de Caen et Cerisy-la-Salle (29 septembre — 2 octobre 2011), Caen, Presses universitaires de Caen, 2016, pp. 373–404.

309

D. Bates, The Normans and Empire, op. cit., pp. 9, 157–159; Robert Liddiard, «The landscape of Anglo-Norman England: Chronology and Cultural Transmission», dans David Bates, Edoardo D’Angelo et Elisabeth van Houts, People, Texts and Artefacts: Cultural Transmission in the Medieval Norman Worlds, Londres, Institute of Historical Research, School of Advanced Study, University of London, 2018, pp. 105–125.

310

Judith Green, Henry I, King of England and Duke of Normandy, Cambridge, Cambridge University Press, 2006, p. 182; id., Forging the Kingdom. Power in English Society, 973–1189, op. cit., 2017, pp. 96–97.

311

Mark Hagger, «Le gouvernement in absentia: la Normandie sous Henri Beauclerc, 1106–1135», dans D. Bates et P. Bauduin (éd.), 911–2011. Penser les mondes normands médiévaux, op. cit., pp. 429–441, где отрицается существование вице-королей, в том числе, по-видимому, и в Англии; M. Hagger, Norman Rule in Normandy, 911–1144, op. cit., 2017, pp. 338–362.

312

Laurence Jean-Marie, «Une aristocratie de la mer? L’exemple de la famille anglo-normande des Vituli (XIIe—XIIIe siècles)», dans D. Bates et P. Bauduin (éd.), 911–2011. Penser les mondes normands médiévaux, op. cit., pp. 475–492, aux pp. 476–477.

313

Keith Stringer, «Aspects of the Norman Diaspora in Northern England and Southern Scotland», dans Keith Stringer et Andrew Jotischky (éd.), Norman Expansion: Connections, Continuities and Contrasts, Londres, Routledge, 2016, pp. 10–47; D. Bates, The Normans and Empire, op. cit., p. 77.

314

Adam de Brême, Gesta Hammaburgensis ecclesiae ponti cum, MGH, Scriptores rerum Germanicarum in usum scholarum, 2, IV, 31, scholie 143, Hanovre-Leipzig, Hahn, 1917, p. 263 (trad. fr. Jean-Baptiste Brunet-Jailly, Histoire des archevêques de Hambourg, avec une description des îles du Nord, Paris, Gallimard, 1998, p. 219).

315

Introductio monachorum, I, 1, dans Chroniques latines du Mont-Saint-Michel, IXe—XIIe siècle, Les manuscrits du Mont-Saint-Michel: textes fondateurs, 1, éd. Pierre Bouet et Olivier Desbordes, Caen-Avranches, Presses universitaires de Caen et Scriptorial, 2009, pp. 202–203.

316

Benjamin Pohl, Dudo of Saint-Quentin’s Historia Normannorum: Tradition, Innovation and Memory, Woodbridge, Boydell Press, 2015, pp. 106–107, 124–136, 222–223, 252, 256.

317

Ibid., pp. 216 et suiv.; Elisabeth van Houts, «Rouen as another Rome», dans Leonie V. Hicks et Elma Brenner (éd.), Society and Culture in Medieval Rouen, 911–1300, Turnhout, Brepols, 2013, pp. 101–124, en particulier pp. 114–115.

318

J. Green, Forging the Kingdom. Power in English Society, 973–1189, op. cit., pp. 53–54; Arnaud Lestremau, «Basileus Anglorum. La prétention impériale dans les titulatures royales à la n de la période anglo-saxonne», Médiévales, 75, automne 2018, p. 197–226.

319

Eric Fernie, The Architecture of Norman England, Oxford, Oxford University Press, 2004, p. 16: «Таким образом, англосаксонскую архитектуру середины XI в. можно описать скорее как оттонскую, чем каролингскую или французскую, если только она не создавалась руками коренного населения».

320

Timothy Bolton, The Empire of Cnut the Great. Conquest and the Consolidation of Power in Northern Europe in the Early Eleventh Century, Leyde-Boston (Mass.), Brill, 2009, pp. 289–307, 320.

321

D. Bates, The Normans and Empire, op. cit., p. 23; D. Bates, William the Conqueror, op. cit., 2016, p. 293.

322

D. Bates, The Normans and Empire, op. cit., pp. 272–274, 477, 491, 524.

323

D. Bates, William, op. cit., 2016, p. 492.

324

Wendy Marie Hoofnagle, The Continuity of the Conquest. Charlemagne and Anglo-Norman Imperialism, Philadelphie, The Pennsylvania State University Press, 2016.

325

Mireille Chazan, «La représentation de l’Empire chez Hugues de Fleury, Orderic Vital et Robert de Torigni», dans Pierre Bauduin et Marie-Agnès Lucas-Avenel (éd.), L’Historiographie médiévale normande et ses sources antiques, Xe—XIIe siècle, Caen, Presses universitaires de Caen, 2014, pp. 171–190.

326

D. Bates, The Normans and Empire, op. cit., pp. 54–55.

327

E. Fernie, The Architecture of Norman England, op. cit., pp. 33, 120–121; Eric Fernie, «De la Normandie aux États latins d’Orient: l’architecture normande ou l’architecture des Normands?», dans D. Bates et P. Bauduin (éd.), 911–2011. Penser les mondes normands médiévaux, op. cit., pp. 309–324, aux pp. 313–316.

328

Fanny Madeline, «Monumentalité et imaginaire impérial de l’architecture normande en Angleterre après 1066», dans Pierre Bauduin, Grégory Combalbert, Adrien Dubois, Bernard Garnier et Christophe Maneuvrier (éd.), Sur les pas de Lanfranc, du Bec à Caen. Recueil d’études en hommage à Véronique Gazeau, Caen, Cahiers des Annales de Normandie, no. 37, 2018, pp. 343–354.

329

Annliese Nef, «Dire la conquête et la souveraineté des Hauteville en arabe (jusqu’au milieu du XIIIe siècle)», Tabularia. Sources écrites des mondes normands médiévaux, no. 15, 5 mai 2015, pp. 1–15 (p. 10 pour la citation); URL: http://tabularia.revues.org/2139; DOI:10.4000/tabularia.2139.

330

Raoul Fitz Nigel, Dialogus de Scaccario. The Course of the Exchequer, éd. C. Johnson, Londres, 1983, pp. 27–28.

331

Генрих II был сыном Матильды Английской, вдовы германского императора Генриха V (ум. 1125).

332

Оба термина акцентируют внимание на ключевом факторе этого территориального образования — династическом аспекте.

333

Об этой дискуссии см.: Martin Aurell, L’Empire des Plantagenêt, 1154–1224, Paris, Perrin, 2003, pp. 9–12.

334

James Clarke Holt, «The End of the Anglo-Norman Realm», Proceeding of the British Academy, 61, 1975, pp. 223–265, rééd. Magna Carta and Medieval Government, Londres, Hambledon Press, 1985, ici p. 40; John Le Patourel, «The Plantagenet Dominion», History, 50, janvier 1965, pp. 289–308, rééd. dans Feudal Empire, Norman and Plantagenet, Londres, Hambledon Press, 1984, chap. VIII; Wilfrid L. Warren, Henry II, Londres, Eyre Methuen, 1973, p. 561; Robert-Henri Bautier, «„Empire Plantagenêt“ ou „Espace Plantagenêt“? Y eut-il une civilisation du monde Plantagenêt?», Cahiers de civilisation médiévale [ensuite CCM], 29, 1986, pp. 139–147.

335

John Gillingham, The Angevin Empire, Londres, Arnold, 1984, p. 3; M. Aurell, L’Empire des Plantagenêt, 1154–1224, op. cit.; Fanny Madeline, Les Plantagenêts et leur empire. Construire un territoire politique, Rennes, PUR, 2014.

336

По этому вопросу в историографии также идут дискуссии. Вопреки классической идее о единстве (Charles Warren Hollister, «Normandy, France and the Anglo-norman regnum», Speculum, 51, 1976, pp. 202–242, или John Le Patourel, The Norman Empire, Oxford, Clarendon Press, 1976), недавно возникло направление, подчеркивающее различия между составными частями: David Bates, «Normandy and England after 1066», English Historical Review, 104, 1989, pp. 851–876; Judith Green, «Unity and Disunity in the Anglo-norman State», Historical Research, 63, 1989, pp. 115–134; David Crouch, «Normans and Anglo-Normans: a Divided Aristocracy?», dans David Bates et Anne Curry (éd.), England and Normandy in the Middle Ages, Londres, Rio Grande, The Hambledon Press, 1994, pp. 51–67.

337

Blanche Nef. — Прим. пер.

338

В условиях гражданской войны Жоффруа Красивый уступил все свои владения Генриху с условием, что Анжу в дальнейшем перейдет его брату Жоффруа, чего так никогда и не произошло. Guillaume de Neubourg, Historia Rerum Anglicarum, dans Chronicle of the Reigns of Stephen, Henry II and Richard I, vol. I, éd. R. Howlett, Londres, 1884, pp. 112–114.

339

Judith A. Everard, Brittany and the Angevins: Province and Empire (1158–1203), Cambridge, Cambridge University Press, 2000.

340

Robin Frame, The Political Development of the British Isles, 1100–1400, Oxford, Clarendon Press, 1990.

341

Территориальная единица на границе того или иного государства. — Прим. пер.

342

Marie Therese Flanagan, Irish Society, Anglo-Norman Settlers, Angevin Kingship. Interactions in Ireland in the Late 12th Century, Oxford, Clarendon Press, 1983.

343

Parage (устар. «род», «происхождение») — система, при которой лен делился между наследниками, но землевладельцем становился старший в роду. — Прим. пер.

344

Giraud de Barri, De principis instructione Liber, Giraldi Cambrensis Opera, éd. G. F. Warner, vol. 8, Londres, 1891, p. 214.

345

Подробный разбор его перемещений см.: J. A. Everard dans l’introduction des Acta Plantagenets (http://www.britac.ac.uk/arp/acta.cfm) et les cartes réalisées par F. Madeline, Les Plantagenêts et leur empire, op. cit., pp. 271–273.

346

Pierre de Blois, lettre 14, P. L. 207, col. 44.

347

Свита Эллекена — то же самое, что Дикая Охота. Имя Эллекен могло происходить от имени очень древнего бретонского короля Херлы (Hellequin). — Прим. ред.

348

Laurence Harf-Lancner, «L’enfer de la cour: la cour d’Henri II Plantagenêt et la Mesnie Hellequin», dans Philippe Contamine (dir.), L’État et les aristocraties, France, Angleterre, Écosse, XIIe—XVIIe siècle, Paris, Presses de l’École normale supérieure, 1989, pp. 27–50.

349

Gautier Map, De nugis curialium, éd. C. N. L. Brooke et R. A. B. Mynors, Oxford, Clarendon Press, 1983, I, 11.

350

Казначейство. — Прим. пер.

351

Charles Coulson, «Structural Symbolism in Medieval Castle Architecture», Journal of the British Archeological Association, 132, 1979, pp. 72–90.

352

F. Madeline, Les Plantagenêts et leur empire, op. cit., p. 311; Marie-Pierre Baudry, Les Forti cations des Plantagenêts en Poitou, 1154–1242, Paris, Éditions du CTHS, 2001.

353

Guillaume Le Breton, Philippide, Œuvres de Rigord et de Guillaume le Breton, éd. H.-F. Delaborde, Paris, 1885, VII, v. 41–42.

354

Robert de Torigny, Chronica, éd. R. Howlett, Londres, 1889, p. 277.

355

Historia Gaufredi ducis Normannorum et comitis Andegavorum, Chroniques des comtes d’Anjou et des seigneurs d’Amboise, éd. R. Poupardin et L. Halphen, Paris, Picard, 1913, p. 224.

356

Первый документ касается частного права и запрещает кредиторам изымать имущество у арендаторов (tenants) их должников, если только они не являются поручителями. Второй документ представляет собой добавления к списку обязанностей вассалов и коммун; положение уточняет характер военного снаряжения подданных на службе у правителя в соответствии с социальным статусом и уровнем достатка.

357

Ассиза посвящена наследованию рыцарских фьефов в Бретани. Издание см. в: J. A. Everard, Brittany and the Angevins: Province and Empire (1158–1203), op. cit., appendice 1, pp. 182–203. Второй документ говорит о том, что герцогская власть служит гарантом мира в регионе. Единственная копия этого источника сохранилась в составе картулярия из церкви Сен-Сёрен в Бордо, составленного в середине XIII в. (Frédéric Boutoulle, Le Duc et la Société. Pouvoirs et groupes sociaux dans la Gascogne bordelaise au XIIe siècle, Bordeaux, Ausonius, 2007, pp. 254–256.)

358

J. Gillingham, The Angevin Empire, op. cit., p. 81.

359

Jean-Justin Monlezun, Histoire de la Gascogne, Auch, J. A. Portes, 1846–1849, vol. 2, pp. 220–221.

360

Claude Gauvard, «De la requête à l’enquête. Réponse rhétorique ou réalité politique? Le cas du royaume de France à la fin du Moyen Âge», L’Enquête au Moyen Âge, Rome, École française de Rome, 2008, pp. 429–458.

361

Marie Dejoux, Les Enquêtes de Saint Louis. Gouverner et sauver son âme, Paris, PUF, 2014, p. 205.

362

Jean de Salisbury, Policraticus, éd. et trad. Cary J. Nederman, Cambridge, Cambridge University Press, 2009 [1990], V, chap. 11, p. 91. О них см.: Frédérique Lachaud, L’Éthique du pouvoir au Moyen Âge. L’office dans la culture politique (Angleterre, vers 1150–1330), Paris, Classiques Garnier, 2010.

363

Ralph V. Turner, Men Raised from the Dust. Administrative Service and Upward Mobility in Angevin England, Philadelphie, University of Pennsylvania Press, 1988.

364

Maïté Billoré, De gré ou de force. L’aristocratie normande et ses ducs (1150–1259), Rennes, PUR, 2014.

365

Одна из «переписей» содержит список наследников и наследниц на выданье: Rotuli de dominabus et pueris et puellis de XII comitatibus (1185), éd. J. H. Round, Londres, Pipe Roll Society, 1913.

366

«Droit de relief» — побор, взимавшийся сеньором с вассала при наследовании фьефа. — Прим. пер.

367

Raoul Fitz Nigel, Dialogus de Scaccario. The Course of the Exchequer, op. cit., p. 75.

368

Ibid., pp. 76–77.

369

Wace, Roman de Rou, éd. A. J. Holden, Paris, Picard, 1970. Первым произведением «бретонского цикла» («Matière de Bretagne») принято считать «Историю королей Британии» Гальфрида Монмутского: Geoffroy de Monmouth, Historia regum Britaniae, éd. N. Wright, Cambridge, D. S. Brewer, 1991.

370

Amaury Chauou, L’Idéologie plantagenêt: royauté arthurienne et monarchie politique dans l’espace plantagenêt, XIIe—XIIIe siècles, Rennes, PUR, 2001.

371

Jacques Boussard, Le Gouvernement d’Henri II Plantagenêt, Paris, Librairie d’Argences, 1961, p. 546.

372

Monique O’Connell et Benjamin Arbel, dans Gherardo Ortali, Oliver J. Schmitt et Ermanno Orlando (éd.), Il Commonwealth veneziano tra 1204 e la fine della Repubblica. Identità e peculiarità, Venise, Istituto Veneto di Scienze, Lettere e Arti, 2015, p. 56.

373

Здесь и далее вслед за автором мы будем использовать итальянские названия городов и островов на Адриатическом побережье и в Балканском регионе. Далее мы приводим список современных названий. Албания: Валона — Влёра, Дривасто — Дришт, Дураццо — Дуррес, Кроя — Круя, Алессио — Лежа, Скутари — Шкодер; Греция: Лепанто — Навпакт, Наварино — Пилос, Науплио — Нафплион, Стампалия — Астипалея, Чериго — Китира; Хорватия: Арбе — Раб, Брацца — Брач, Зара — Задар, Курцола — Корчула, Лезина — Хвар, Нона — Нин, Оссеро — Осор, Паго — Паг, Рагуза — Дубровник, Себенико — Шибенек, Спалато — Сплит, Трау — Трогир; Черногория: Антибари — Бар, Дульчиньо — Улцинь, Каттаро — Котор. — Прим. пер.

374

Рагузский язык. — Прим. пер.

375

Charles Yriarte, La Dalmatie, récit d’un voyage publié dans la revue Le Tour du monde, le journal des voyages, repris dans Les Bords de l’Adriatique et le Monténégro, Paris, Hachette, 1878.

376

Claudio Magris, Utopies et désenchantement, Paris, L’Arpenteur, 1999, p. 44.

377

Paul Garde, Le Discours balkanique, Paris, Fayard, 2005.

378

Например: Pierre Cabanes (dir.), Histoire de l’Adriatique, Paris, Seuil, 2001; Olivier Chaline, La Mer vénitienne, Paris, Bibliothèque nationale, 2010.

379

Jane Burbank et Frederick Cooper, Empires in World History, Power and the Politics of Difference, Princeton, Princeton University Press, 2014, traduit en français avec un titre étonnant: Empires. De la Chine ancienne à no. jours, Paris, Payot, 2011; Nicholas Purcell, Peregrine Horden, The Corrupting Sea, a Study of Mediterranean History, Oxford, Blackwell, 2000. На русский язык переведена первая глава книги: Бурбанк Д., Купер Ф. Траектории империи // Мифы и заблуждения в изучении империи и национализма. — М.: Новое издательство, 2010. С. 325–362.

380

Народ (лат.). Важно отметить, что в Средние века это понятие не соотносилось с этнической принадлежностью того или иного сообщества. — Прим. пер.

381

См. подробнее об этом в первой главе. В данном случае понятие imperium близко по значению словосочетанию «имманентная власть». — Прим. пер.

382

Bernard Doumerc, Venise et son empire en Méditerranée, Paris, Ellipses, 2012; Gilles Bertrand, «L’empire comme idée ou comme pratique? Sur la domination vénitienne à l’époque de la sérénissime république», dans Thierry Menissier, L’Idée d’empire dans la pensée politique, historique, juridique et philosophique, Paris, L’Harmattan / Université Pierre-Mendès-France Grenoble 2, 2006, pp. 131–142.

383

«Здесь обитают львы» (лат.). — Так на средневековых символических картах (mappae mundi) обозначались неведомые территории. — Прим. пер.

384

G. Bertrand, «L’empire comme idée ou comme pratique? Sur la domination vénitienne à l’époque de la sérénissime république», art. cité.

385

David Jacoby, «Il commonwealth veneziano sul mari verso il Levante», dans G. Ortali, O. J. Schmitt et E. Orlando (éd.), Il Commonwealth veneziano tra 1204 e la ne della Repubblica. Identità e peculiarità, op. cit., pp. 73–107.

386

Jane Burbank et Frederick Cooper, Empires in World History, Power and the Politics of Difference, op. cit., p. 27.

387

В русской традиции существует термин «терраферма», обозначающий материковые владения Венецианской республики. — Прим. пер.

388

Венетийские пакты (ит.). — Прим. пер.

389

B. Doumerc, Venise et son empire en Méditerranée, op. cit., p. 78.

390

В противопоставлении мифа (mito) и антимифа (antimito) автор обращается к статье: Sante Graciotti (éd.), Mito e antimito di Venezia nel bacino adriatico (secolo XV–XIX), Rome, Fondazione Giorgio Cini, 2001.

391

Автор цитирует по: Nenad Fejić, «Dubrovčanin Benko Kotruljević pred sudom Kraljice Marije Aragonske u Barceloni», Istorijski Časopis, 29–30, 1982–1983, pp. 77–84.

392

David Jacoby, «Venetian Commercial Expansion in the Eastern Mediterranean (8–11 centuries)», dans M. M. Mango (éd.), Byzantium Trade (4th–12th centuries). Regional and International exchange, Oxford, Farnam, 2004, pp. 371–391.

393

I. Jurić, La Dalmatie, la Croatie méridionale, Zagreb, 1998, p. 180.

394

Глава исполнительной власти в Рагузе. — Прим. пер.

395

Пентаполем (Пятиградьем) называлось Византийское герцогство (ducatus), включавшее в себя Анкону, Фано, Пезаро, Римини и Сенигаллию. — Прим. пер.

396

Alain Ducellier, «Romania, Greece and the Aegean Sea. Terminology of the 15th Century», dans The Aegean through the Centuries, History and Civilisation, Aegean Foundation, 1987, pp. 297–314.

397

Robert Fossier (dir.), Le Moyen Âge (3 vol.), vol. 2, L’Éveil de l’Europe (950–1250), Paris, Armand Colin, 1983.

398

«Святой вход» (вен.) — день, когда венецианцы вновь заняли город, стал важным коммунальным праздником в последующие столетия. — Прим. пер.

399

Henri Bresc, «Le caricatore méditerranéen, fragment d’un espace maritime éclaté (XIe—XVe siècle)», dans Ghislaine Fabre, Daniel Le Blévec et Denis Menjot (dir.), Les Ports et la navigation en Méditerranée au Moyen Âge, actes du colloque de Lattes, 12–14 novembre 2004, Association pour la connaissance du patrimoine en Languedoc Roussillon, 2006, pp. 145–156.

400

Athanase Gegaj, L’Albanie et l’invasion turque au XVe siècle, Paris, Paul Geuthner, 1937, p. 142.

401

«Наш залив, наша земля» (вен.). Адриатическое море в Средние века нередко называли заливом. — Прим. пер.

402

Ermanno Orlando, Gli accordi con Curzola (1352–1421), Rome, Viella, Pacta veneta, 9, 2002.

403

Desanka Kovasević-Kojić, «Les métaux précieux de Serbie et le marché européen (XIVe—XVe siècles)», Recueil des travaux de l’institut d’études byzantines, XLI, 204, Belgrade, pp. 190–203; id., «Account Books of Caboga (Kabužić) Brothers (1426–1433)», dans S. Ćirković et B. Ferjančić (éd.), Spomenik, CXXXVII, Belgrade, 1999.

404

«Мир тебе, Марк» (лат.). Лев Cвятого Марка обычно изображался с раскрытой книгой, на страницах которой было написано: «Pax tibi, Marce, evangelista meus». — Прим. пер.

405

Josip Kolanović, Šibenik u kasnome srednjem vijeku [Sibenik au bas Moyen Âge], Zagreb, Skolska Knjiga, 1995, p. 24.

406

Под «битвой народов» здесь подразумевается османское завоевание Юго-Восточной Европы. — Прим. пер.

407

Эпическая поэма, повествующая об османских завоеваниях на Балканах и подвигах Али-бея Михалоглу. — Прим. пер.

408

Monique O’Connell, Men of Empire. Power and Negociation in Venice’s Maritime State, Baltimore, Johns Hopkins University Press, 2009, p. 32.

409

Alain Ducellier, «Spostamenti individuali e di massa dall’Europa orientale verso l’Italia alle ne del Medioevo: il caso dei popoli balcanici», dans Spazi, tempi, misure e percorsi nell’Europa del bassomedioevo, actes du colloque de Todi, 8–11 octobre 1995, Spolete, Centro Italiani di Studi sull’alto medioevo, 1996, pp. 371–400; Alain Ducellier, Bernard Doumerc, Brünehilde Imhaus et Jean de Miceli, Les Chemins de l’exil. Bouleversements de l’Est européen et migrations vers l’ouest à la fin du Moyen Âge, Paris, Armand Colin, 1992.

410

Изначально «Христовыми воителями» (Athleta Christi) называли раннехристианских мучеников, но в XV в. этот «титул» начал присваиваться военачальникам, защищавшим христианство. — Прим. пер.

411

George Cœdès, Les États hindouisés d’Indochine et d’Indonésie, Paris, de Boccard, 1964; Pierre-Yves Manguin, «De la „Grande Inde“ à l’Asie du Sud-Est: la contribution de l’archéologie», Comptes rendus des séances de l’Académie des inscriptions et belles-lettres, 144 (4), 2000, pp. 1485–1492.

412

Bérénice Bellina (éd.), Khao Sam Kaeo: An Early Port-City between the Indian Ocean and the South China Sea, Paris, École française d’Extrême-Orient, 2017; Peter Bellwood et Ian C. Glover (éd.), Southeast Asia: from Prehistory to History, Londres, Routledge-Curzon, 2004; Ian C. Glover, Early Trade between India and Southeast Asia: A Link in the Development of a World Trading System, Hull, University of Hull, Centre for Southeast Asian Studies, 1990; P.-Y. Manguin, «The Archaeology of the Early Maritime Polities of Southeast Asia», dans P. Bellwood et I. C. Glover (éd.), Southeast Asia: from Prehistory to History, op. cit, pp. 282–313.

413

Термин, принятый в европейской науке для обозначения религиозной системы Древней Индии, сменившей ведизм и предшествующей современному индуизму. — Прим. пер.

414

Johannes G. de Casparis, India and Maritime South East Asia: A Lasting Relationship, Kuala Lumpur, University of Malaya, 1983; Oliver W. Wolters, History, Culture, and Region in Southeast Asian Perspectives, Ithaca, Singapour, Cornell University, Institute of Southeast Asian Studies, 1999; Pierre-Yves Manguin, «The Amorphous Nature of Coastal Polities in Insular Southeast Asia: Restricted Centres, Extended Peripheries», Moussons, 5, 2002, pp. 73–99, et «Southeast Sumatra in Protohistoric and Srivijaya Times: Upstream-Downstream Relations and the Settlement of the Peneplain», dans Dominik Bonatz, John Miksic, J. David Neidel et alii (éd.), From Distant Tales: Archaeology and Ethnohistory in the Highlands of Sumatra, Cambridge, Cambridge Scholars Publishing, 2009, pp. 434–484; Hermann Kulke, «The Concept of Cultural Convergence Revisited: Re ections on India’s Early In uence in Southeast Asia», dans Upinder Singh et Parul Pandya Dhar (éd.), Asian Encounters: Exploring Connected Histories, New Delhi, Oxford University Press, 2014, pp. 1–19; Amara Srisuchat (éd.), Śrīvijaya in Suvaradvīpa, Bangkok, Department of Fine Arts, 2014.

415

Agustijanto Indradjaya, «The Pre-Srivijaya Period on the Eastern Coast of Sumatra: Preliminary Research at the Air Sugihan Site», dans Mai Lin Tjoa-Bonatz, Andreas Reinecke et Dominik Bonatz (éd.), Connecting Empires and States, Singapour, National University Press, 2012, pp. 32–42; Lucas P. Koestoro, Pierre-Yves Manguin et Soeroso, «Kota Kapur (Bangka, Indonesia): a Pre-Sriwijayan Site Reascertained», dans Pierre-Yves Manguin (éd.), Southeast Asian Archaeology 1994, Hull, University of Hull, Centre of Southeast Asian Studies, vol. 2, 1998, pp. 61–81; P.-Y. Manguin, «The Archaeology of the Early Maritime Polities of Southeast Asia», dans P. Bellwood et I. C. Glover (éd.), Southeast Asia: from Prehistory to History, op. cit., pp. 282–313, et «At the Origins of Sriwijaya: The Emergence of State and City in Southeast Sumatra», dans Karashima Noboru et Hirosue Masashi (éd.), State Formation and Social Integration in Pre-Modern South and Southeast Asia, Tokyo, Toyo Bunko, 2017, pp. 89–114.

416

Oliver W. Wolters, Early Indonesian Commerce: A Study of the Origins of Sri Vijaya, Ithaca, Cornell University Press, 1967.

417

Pierre-Yves Manguin, «Southeast Asian Shipping in the Indian Ocean during the 1st millennium AD», dans Himanshu Prabha Ray et Jean-François Salles (éd.), Tradition and Archaeology. Early Maritime Contacts in the Indian Ocean, Lyon, New Delhi, Maison de l’Orient méditerranéen, Manohar, 1996, pp. 181–198.

418

O. W. Wolters, Early Indonesian Commerce: A Study of the Origins of Sri Vijaya, op. cit.; P.-Y. Manguin, «At the Origins of Sriwijaya: the Emergence of State and City in Southeast Sumatra», dans K. Noboru et H. Masashi (éd.), State Formation and Social Integration in Pre-Modern South and Southeast Asia, op. cit., pp. 89–114.

419

G. Cœdès, Les États hindouisés d’Indochine et d’Indonésie, op. cit.

420

Oliver W. Wolters, «Studying Srivijaya», Journal of the Malayan Branch, Royal Asiatic Society, 52 (2), 1979, pp. 1–32.

421

Muriel Charras, «Feeding an Ancient Harbour-City: Sago and Rice in the Palembang hinterland», Bulletin de l’École française d’Extrême-Orient, 102, 2016, pp. 97–124.

422

Pierre-Yves Manguin, «Palembang and Sriwijaya: An Early Malay Harbour-City Rediscovered», Journal of the Malayan Branch, Royal Asiatic Society, 66 (1), 1993, pp. 23–46; Arlo Griffiths, «Inscriptions of Sumatra: Further Data on the Epigraphy of the Musi and Batang Hari Rivers Basins», Archipel, 81, 2011, pp. 139–175.

423

Hermann Kulke, «„Kadatuan Srivijaya“ — Empire or Kraton of Srivijaya? A Reassessment of the Epigraphical Evidence», Bulletin de l’École française d’Extrême-Orient, 80 (1), 1993, pp. 159–180.

424

G. Cœdès, Les États hindouisés d’Indochine et d’Indonésie, op. cit.; H. Kulke, «„Kadatuan Srivijaya“ — Empire or Kraton of Srivijaya? A Reassessment Of The Epigraphical Evidence», art. cité; P.-Y. Manguin, «The Amorphous Nature of Coastal Polities in Insular Southeast Asia: Restricted Centres, Extended Peripheries», art. cité, pp. 73–99.

425

P.-Y. Manguin, «Southeast Sumatra in Protohistoric and Srivijaya Times: Upstream-Downstream Relations and the Settlement of the Peneplain», dans D. Bonatz, J. Miksic, J. D. Neidel et alii (éd.), From Distant Tales: Archaeology and Ethnohistory in the Highlands of Sumatra, op. cit., pp. 434–484.

426

P.-Y. Manguin, «Southeast Asian Shipping in the Indian Ocean During the 1st Millennium AD», dans H. P. Ray et J.-F. Salles (éd.), Tradition and Archaeology. Early Maritime Contacts in the Indian Ocean, op. cit., pp. 181–198.

427

P.-Y. Manguin, «The Amorphous Nature of Coastal Polities in Insular Southeast Asia: Restricted Centres, Extended Peripheries», art. cité, et «Southeast Sumatra in Protohistoric and Srivijaya Times: Upstream-Downstream Relations and the Settlement of the Peneplain», dans D. Bonatz, J. Miksic, J. D. Neidel et alii (éd.), From Distant Tales: Archaeology and Ethnohistory in the Highlands of Sumatra, op. cit., pp. 434–484.

428

Michel Jacq-Hergoualc’h, The Malay Peninsula: Crossroads of the Maritime Silk Road (100 BC — 1300 AD), Leyde, Brill, 2002; A. Srisuchat (éd.), Śrīvijaya in Suvaradvīpa, op. cit.

429

Pierre-Yves Manguin, «Les cités-États de l’Asie du Sud-Est côtière: de l’ancienneté et de la permanence des formes urbaines», Bulletin de l’École française d’Extrême-Orient, 87 (1), 2000, pp. 151–182; A. Srisuchat (éd.), Śrīvijaya in Suvaradvīpa, op. cit.

430

P.-Y. Manguin, «Palembang and Sriwijaya: An Early Malay Harbour-City Rediscovered», art. cité.

431

Michael Flecker, The Archaeological Excavation of the 10th Century Intan Shipwreck, Java Sea, Indonesia, Oxford, Archaeopress (British Archaeological Reports, International Series 1047), 2002, et «The Advent of Chinese Sea-Going Shipping: A Look at the Shipwreck Evidence», dans Zheng Peikai, Li Guo et Yin Chuiqi (éd.), Proceedings of the International Conference: Chinese Export Ceramics and Maritime Trade, 12th–15th Centuries, Hong Kong, Zhonghua shu ju, 2005, pp. 143–162; Regina Krahl et alii (éd.), Shipwrecked: Tang Treasures and Monsoon Winds, Washington, Singapour, Smithsonian Institution, National Heritage Board, 2010; Horst Liebner, The Siren of Cirebon: A Tenth-Century Trading Vessel Lost in the Java Sea, thèse de doctorat, The University of Leeds, 2014 (non publié).

432

Claudine Salmon, «Srivijaya, la Chine et les marchands chinois (Xe—XIIe s.). Quelques ré exions sur la société de l’Empire sumatranais», Archipel, 63, 2002, pp. 57–78; Geoff Wade, «Early Muslim Expansion in Southeast Asia from 8th to 15th Centuries», dans David Morgan et Anthony Reid (éd.), New Cambridge History of Islam, vol. 3, The Eastern Islamic World 11th–18th Centuries, Cambridge, Cambridge University Press, 2010, pp. 366–408.

433

Hermann Kulke, «The Naval Expeditions of the Cholas in the Context of Asian history», dans H. Kulke, K. Kesavapany et V. Sekhuja (éd.), Nagapattinam to Suvarnadwipa: Re ections on the Chola Naval Expeditions to Southeast Asia, Singapour, Institute of Southeast Asian Studies, 2009, pp. 1–19; Tansen Sen, «Maritime Interactions Between China and India: Coastal India and the Ascendancy of Chinese Maritime Power in the Indian Ocean», Journal of Central Eurasian Studies, 2, 2011, pp. 41–82.

Content

Империи Средневековья
От Каролингов до Чингизидов

Введение

Могущество и слава

«ИМПЕРИИ-МИРЫ» И «ИМПЕРИИ-УНИВЕРСУМЫ»

1. Империя Каролингов: возрождение Рима? (Мари-Селин Исайя)

2. «Византийская» империя (Николя Дрокур)

3. Империя Аббасидов (Мари-Терез Урвуа)

4. Монгольская империя: государство кочевников (Симон Бержер)

5. Османская империя (ок. 1300–1481) (Жак Павио)

6. Китай в конце VIII — начале XV в.: территориальная консолидация и выход в открытое море (Паола Каланка)

ЗАКРЫТЫЕ И ОГРАНИЧЕННЫЕ ИМПЕРИИ

7. Болгарская империя: историографический вымысел или историческая реальность? (Вера Атанасова)

8. Взлет и падение Сербской империи (Андрей Файгель)

9. Император и модель имперской власти в древней и средневековой Японии (Лоик Казо)

10. Солнечные империи Америки (Кармен Бернан)

11. Латинская империя Константинополя (1204–1261): тень Византии (Флоранс Сансони)

РАСКОЛОТЫЕ ИМПЕРИИ НА РАССЕЯННЫХ ТЕРРИТОРИЯХ

12. Недостроенная империя: Германская империя от Оттона Великого до Максимилиана (Сильвен Гугенхейм)

13. Нормандская империя, империя нормандцев (Пьер Бодуан)

14. Империя Плантагенетов (середина XII — начало XIII в.) (Майте Биллоре)

15. Траектории империи в Адриатике: Венеция в Средние века (IX–XV вв.) (Бернар Думерк)

16. Шривиджая: малайская талассократия (Пьер-Ив Манген)

Информация об авторах

Примечания